Светотени

Сергей Гук

«МЕРТВЫЙ ТРАКТ»

Сообщение с пометкой «молния», полученное редакциями газет, радио, телевидения от информационных агентств ДПА, ЮПИ, Рейтер, Франс Пресс и АП: «Группа вооруженных лиц совершила сегодня, около двенадцати часов дня, захват посольства. Число заложников, оказавшихся в руках террористов, пока неизвестно. Территория посольства блокирована усиленными нарядами полиции. Попытка взять здание штурмом не увенчалась успехом.

По неофициальным данным, захватившие требуют освобождения из тюрьмы четырех сообщников, отбывающих пожизненное заключение за принадлежность к уголовной анархистской организации, незаконное ношение оружия, участие в перестрелках, ограблениях банков, убийствах полицейских.

Террористы требуют от правительства предоставить в распоряжение заключенных специальный самолет и дать им возможность вылететь в любую страну по их выбору. Кроме того, каждому из освобожденных должно быть выдано на руки по 100 тысяч долларов. Комиссару полиции, который руководит операцией, удалось вступить в контакт с террористами по телефону. Результаты переговоров пока неизвестны. Судя по всему, захватившие продолжают настаивать на своих требованиях».

— Через сорок минут — я вас правильно понял? — истекает срок ультиматума, — кричал в трубку шеф столичной полиции. — Каковы ваши соображения? Прежде чем идти на доклад к министру внутренних дел, мне хотелось бы их выслушать.

На другом конце провода — комиссар полиции. Свой ответ он начинает с того, что еще раз энергично отвергает идею взять здание посольства штурмом. На лестнице между первым и вторым этажами находится прочная металлическая решетка — лучшей защиты для террористов и не придумать. Лифты эти бандиты вывели из строя. Его люди пытались оттеснить террористов подальше от решетки, патронов, само собой, не жалели, а потом кто-то из этих типов швырнул гранату, трое полицейских ранены, причем один тяжело. Террористы пригрозили взорвать здание, пришлось отступить.

— У вас что, людей не хватает? — рявкает шеф полиции.

— Людей, положим, достаточно, — звучит в трубке сдержанный голос комиссара, — но следует считаться и с такой возможностью, что при повторной попытке эти фанатики приведут угрозу в исполнение: взорвут здание. Нельзя забывать, что в их руках персонал иностранного посольства, в том числе женщины, — словом, риск не оправдан.

— Кстати, сколько дипломатов захвачено? — еще больше раздражается шеф полиции. — Неужели даже этого нельзя было установить?

«Даже этого!» Попробуй узнай, сколько человек в это злосчастное утро уехали по своим делам и еще не вернулись, сколько в отпусках, в больнице, мало ли где. По оценкам полиции, террористы удерживают больше тридцати человек, возможно, даже сорок. Точно на этот вопрос никто, кроме самих сотрудников посольства, не ответит. Не к террористам же обращаться за справками!

— Хорошо, что конкретно предлагаете вы?

По мнению комиссара, единственная возможность — вступить в новые переговоры с террористами по телефону. Попытаться убедить их повременить с ультиматумом. Заверить, что в ближайшие часы состоится экстренное заседание кабинета министров, где их требования будут внимательно изучены.

— А если они откажутся?

Тогда не остается ничего другого, как подчиниться ультиматуму. Вывести всех полицейских за пределы территории посольства.

Шеф полиции взрывается:

— Только этого не хватало. И так уже пресса визжит на всех углах о нашей беспомощности. Дескать, в нашей полиции засели импотенты, которым больше пристало играть в песочек, а не обезвреживать преступников. Ничего лучшего вам на ум не приходит? Очень жаль. А почему бы, например, не попробовать высадить десант с вертолетов на крышу посольства и оттуда попытаться проникнуть в здание?

Комиссар против. Результат может быть весьма плачевный: гора трупов в качестве трофеев. Но если господин шеф полиции готов пойти на такой риск…

— Готов, готов… — рычит собеседник. — Предложите сами что-нибудь другое, кроме капитуляции перед этими типами. Разумеется, риск того, что все заложники взлетят на воздух, должен быть исключен. Все пока. И думайте же хорошенько, черт вас всех побери, шевелите мозгами, в конце концов, вы лично отвечаете за исход операции. И за безопасность заложников — да, да. Все.

Поговорили. Отвел душу шеф, дай ему бог здоровья. Понять его, впрочем, можно. Сейчас ему самому предстоит тянуться в струнку перед сиятельным министром и глотать оскорбления… интересно, тот так же неизобретательно ругается, как наш?

Комиссар взглянул на часы — 27 минут до истечения срока ультиматума. Если за это время ничего не случится — а что, собственно, может случиться? — то кто-то из этих несчастных заложников очень запросто может отправиться на тот свет. Потом, через следующие три часа, — еще один. И так далее. Если 40 (будем считать по максимуму) помножить на три, получается 120, значит, эти молодчики могут убивать свои жертвы в течение пяти суток. Веселенькая перспектива. Посла они, конечно, приберегут напоследок — это их основной козырь. И главное, ничего нельзя сделать. Вариант с пожарной лестницей испробован — безнадежно. Эти типы тут же открыли пальбу без предупреждения. Добраться бы хоть до второго этажа, но как? Полицейские снайперы давно уже заняли позиции вокруг здания, но на них у комиссара надежды мало. В лучшем случае удастся пристрелить одного, ну даже двух, а дальше? Какой номер выкинут оставшиеся?

— Можно потянуть время, — сказал помощник комиссара.

— Что мы и делаем все это время, — язвит комиссар. — Других идей нет? Что будем делать?

— Ну… там видно будет.

— Дождемся, пока кого-нибудь из заложников пристрелят.

— Я где-то читал, — сказал помощник, — что террористы далеко не всегда приводят свои угрозы в исполнение. Какой-то врач-психолог писал — он этот вопрос специально исследовал… Считается, что шансов всегда примерно пятьдесят на пятьдесят.

— Сюда бы этого теоретика, пусть бы он принимал решения, а не мы. Так, значит, предлагаешь ждать выноса первого трупа?

— А ничего другого нам все равно не остается, господин комиссар. Но вот если мы опять туда сунемся, то трупы будут, это я вам гарантирую. — И в сердцах добавил: — И кто эти проклятые посольства так проектирует — прямо цитадель какая-то, а не здание! Если бы хоть не эта решетка…

— Если бы! — оборвал комиссар. — Как ты думаешь, может, рискнем и попытаемся их выкурить?

— Можно, но если эти типы решили взорвать здание, то помешать мы им и в этом случае не успеем.

— М-да, — сказал комиссар, — думай, что еще можно сделать. В конце концов, если нам не повезет, то не повезет обоим.

«…Именно в нашем свободном демократическом обществе политические экстремисты левого и правого толка имеют возможность обращать блага, гарантируемые конституционными свободами, против самого же общества. Но значит ли это, дамы и господа, что мы должны принести в жертву наши демократические принципы исключительно для того, чтобы положить конец бесчинствам радикальных элементов? Или наше законодательство все же дает достаточно возможностей исполнительной власти, чтобы решительно пресечь террор и насилия, откуда бы они ни исходили? Вот те вопросы, которыми задаются сегодня многие, глядя на эту картину. Дипломатическое представительство дружественной нам страны в самом центре столицы средь бела дня оказалось в руках горстки террористов, которые ни в грош не ставят не только моральные ценности нашего общества, но и человеческие жизни. И те внушительные полицейские силы, которые стянуты к посольству — увы, как всегда, слишком поздно, — демонстрируют в очередной раз редкостное бессилие властей перед разгулом политического террора…»

Министр внутренних дел ткнул в кнопку дистанционного управления и убрал звук. Осталось изображение — телекомментатор с толстым микрофоном в руке, жестикулирующий на фоне полицейских в шлемах, блокировавших здание захваченного террористами посольства. Министр повернулся к человеку, стоявшему у стола, предложил сесть. И когда тот опустился в кресло, спросил коротко:

— Итак?

— Крайне тяжелая ситуация, господин министр. Между первым и вторым этажами здания двойная металлическая решетка. Лестница сверху простреливается насквозь, у этих типов автоматы и гранаты. В общем, все то же самое, как я вам уже докладывал по телефону. Ничего нового.

Министр взглянул на часы.

— Через полчаса истекает срок ультиматума. Ваши действия?

— Наши люди ведут сейчас переговоры с террористами. Стараемся протянуть время.

— Ну а если через полчаса они убьют первого заложника?

Шеф полиции только вздохнул в ответ.

— Почему бы не попытаться отвлечь внимание террористов, имитируя перестрелку, а под шумок высадить десант с вертолета на крышу посольства?

— А если они взорвут здание вместе с заложниками?

— Хорошо, что в таком случае предлагает наша полиция? Что, кроме пассивного бездействия?

— Пообещать террористам, что их требования будут в ближайшее время рассмотрены на специальном заседании кабинета министров. Часть предложений, видимо, можно будет принять сразу, по другим вести переговоры. Дождаться темноты. А там попытаться обезвредить их.

— Вы всерьез верите, что они способны взорвать всех, в том числе и самих себя?

— Такая опасность не исключена, господин министр. Вы разрешите — я сейчас хотел бы лично выехать на место происшествия. Оттуда я буду поддерживать с вами связь по телефону.

— Хорошо, — ответил министр, — поезжайте.

— Хватит трепаться, — прорычал собеседник комиссара на другом конце провода. — Или все «полипы» — все до единого — выметутся из здания, или мы шлепнем кого-нибудь. Ровно через десять минут. Все понятно? — И бросил трубку.

— Решайте, — сказал комиссар, — что будем делать. Времени нет.

Шеф полиции поднял взгляд на лестницу — через эту проклятую решетку, похоже, действительно не пробиться. Да и к самой решетке не проберешься — все простреливается. Он посмотрел на полицейских, толпившихся в вестибюле, — они тоже глядели в его сторону.

— Немедленно, — сказал он, — соедините меня о министром. Никого пока не отводить, ни одного человека, понятно?

Разговор с министром состоялся тут же, прямо с городского телефона дежурного по посольству. Короткий разговор. Шеф полиции повернулся к комиссару:

— Он хочет сам поговорить с террористами. Как это сделать?

— Сейчас, — засуетился дежурный, — сию минуту. — И соединил абонента по коммутатору с приемной посла.

Комиссар закурил. «Тем лучше, — подумал он, — пускай сам попробует».

— Эй! — раздался вдруг голос сверху, из-за решетки. — Внимание, слушайте нас.

Несколько полицейских двинулись было к лестнице — в ответ ударил выстрел, и тот же голос заорал:

— Я сказал слушать, а не двигаться. Всем оставаться на местах!

Пауза. Те, кто ближе к лестнице, могут различить наверху две фигуры: кто-то в маске подталкивает револьвером другого. Остальных не видать, очевидно, залегли за баррикадой из мебели. Человек без маски кричит: «Прошу вас, выведите же наконец полицейских из здания («И не подумаем», — кричит кто-то снизу). Я атташе по культуре, меня хотят расстрелять, спасите!»

Комиссар и шеф полиции переглядываются. Выходит, разговор министра с террористами закончился ничем. Атташе снова уводят. Звонит телефон внутренней связи на столе у дежурного. Комиссар берет трубку:

— Слушаю.

Истерический голос кричит:

— Если через две минуты — вы слышите, ровно через две — «полипы» не уберутся, мы прикончим атташе. Можете передать это вашему министру. И пускай больше не звонит.

— Что будем делать? — спрашивает комиссар.

— У меня, как ни странно, появилась надежда, — говорит шеф полиции, — что до дела не дойдет. Интуиция подсказывает. Уж больно много угроз. Кстати, ультиматум ведь истек?

— Первый — да, но есть второй — тот закончится через две минуты.

— Значит, будет третий, и четвертый, и пятнадцатый, — говорит шеф полиции. — Уж вы мне поверьте. Обычно так и бывает: или они выполняют угрозу сразу, или не выполняют. Как, помните, те, которые захватили самолет…

Вверху звучит выстрел. За ним второй, третий. Решетка сдвигается, и что-то тяжелое падает с лестницы. Это тело мужчины. Решетка захлопывается.

— Чек на три тысячи, — сказал шеф-репортер крупнейшей в стране газеты. — За сведения о террористах. За фамилии и подробности гонорар удваивается. За право сослаться на полицию — возрастает до десяти тысяч. Какой из вариантов больше устраивает?

«Развязный, сукин сын, — подумал офицер по связям с прессой. — Послать бы тебя куда подальше вместе с возомнившей о себе газетенкой. А потом мое начальство тоже послало бы меня — стоит только ее владельцу наябедничать министру». Вслух он сказал:

— Мы сами готовы заплатить тому, кто даст нам хоть какие-то сведения.

На лице у репортеришки скептическая гримаса. И тон все тот же развязный, панибратский:

— Так уж? Не хотите ли вы сказать, будто наша полиция ничего не знает? Честно говоря, мне не хотелось бы огорчать читателей сообщением, будто самые неинформированные люди в стране носят форму стражей порядка.

— Мы не ясновидящие, — раздражается офицер. — В посольство доступа не имеем. Кто захватил заложников, пока можно только гадать.

— За гадание мы тоже платим. Итак, в качестве рабочей версии: кого подозреваете?

— Подозревать можно чертову уйму лиц — что от этого толку? Нужны факты, какие-то зацепки, а их у нас нет.

— Хорошо. — Репортеришка из «самой-самой», видно, решил лезть напролом. — Допустим, эти двести строк надо было бы давать вам. Для экстренного выпуска. Что бы вы сообщили?

— Все, что мне известно: захват заложников, требования террористов…

— А самого главного и нет: кто захватил? Леваки, фашисты, марсиане? Слушайте, неужели вы до сих пор не допросили охрану на входе, неужели они не дали вам описаний этих типов, проникших в посольство? Пари держу, что у вас наверняка уже изготовлены фотороботы, ведь так? Эх, — щелкнул он пальцами, — да за эти снимочки наш босс отвалил бы… страшно сказать сколько. Но это если только сейчас, сию минуту, и только нам.

Офицер рассмеялся.

— Сейчас, — сказал он, — держите карман шире. — И оборвал смех. — Вы уже много лет имеете дело с полицией, механику нашу должны знать — дело такой важности, как захват посольства иностранного государства, давно уже передано в другие руки. И чем канючить у меня здесь, лучше бы ваш босс позвонил министру, если он такой всесильный.

— Послушайте, — настаивал шеф-репортер «самой-самой», — но одну любезность вы все же можете нам оказать: сколько террористов захватило посольство? Пять? Семь? Восемь? — И он достал чек.

— Тотальный запрет на выдачу информации, вы что, не понимаете этого?

— А мне и не нужна официальная информация. Сгодится и неофициальная, строго доверительная, между нами, без ссылок, а? Восемь?

— Семь, черт бы вас подрал, должно быть семь, по нашим данным, и одна из них — женщина. Довольны? Но только попробуйте сослаться на меня — я вас живо притяну в суд за злонамеренную ложь.

— Вас понял. — Репортеришка аккуратно придвинул заполненный чек. — Последний вопрос: правильно ли будет сказать, что захват посольства — дело рук левых экстремистов, что эта акция — часть международного заговора? Скажем так: как предположение, как рабочая гипотеза, а?

— Исключать этого нельзя, как нельзя исключать и другого: с таким же успехом это могут быть и экстремисты из страны, интересы которой представляет захваченное ими посольство.

— Значит, так и напишем: левые экстремисты или подрывные элементы левацкого толка. И еще одно: справедливо ли будет предположить, что преступники, судя по всему, вооружены русскими автоматами?

Офицер усмехнулся:

— Валяйте предполагайте. С моей стороны — во всяком случае, по этому поводу — опровержений не последует.

На три часа дня назначено заседание Большого кризисного штаба: соберутся правительственный кабинет, руководство парламентских фракций, оппозиция. В зале для пресс-конференций журналисты наседали на представителя правительства по связи с прессой. Но ничего интересного из него, как и следовало ожидать, выжать не удалось. Да, премьер дважды совещался с министром внутренних дел, Есть ли уже какой-то план спасения заложников? Да, такой план имеется, и об этом пойдет речь на заседании кризисного штаба. Не исключает ли правительство возможности пойти на уступки террористам? Никаких подробностей он сообщить не уполномочен, преждевременное разглашение информации могло бы только повредить делу. Связывался ли премьер по телефону с правительством страны, чье посольство захвачено террористами? Да, премьер подробно информировал правительство дружественной страны о сложившейся ситуации. Обсуждались ли конкретные меры по спасению персонала посольства? Содержание беседы не может быть предано гласности по тем же соображениям. Намерен ли премьер вступить в личный контакт с террористами? Об этом представителю правительства ничего не известно. Правда ли, что операция по захвату посольства готовилась и планировалась при участии разведывательных служб с Востока? Правительство не располагает никакими достоверными данными на этот счет. Не исключает ли представитель правительства в принципе такого рода участия? В задачу представителя правительства не входит публично обсуждать спекулятивные предположения. Может ли представитель правительства на основе имеющейся информации категорически опровергнуть причастность иностранных держав к захвату посольства? Ни опровергать, ни подтверждать такого рода версии представитель правительства в данный момент не находит возможным. Может ли представитель правительства прокомментировать нападки лидера оппозиции, возложившего вину за происшедшее на премьера и его кабинет, которые своими нерешительными действиями способствовали разгулу левого террора в стране? Представитель правительства считает, что подобного рода утверждения не имеют под собой ни малейшей основы. В настоящее время, перед лицом серьезной кризисной ситуации, главная задача — совместно искать выход, а не пытаться использовать возникшие трудности для дискредитации соперников в глазах избирателей, для сколачивания политического капитала. Такая политика не только наносит ущерб национальным интересам, в конечном итоге она может обернуться против самих же инициаторов.

— …Я считаю, что подобное нетерпимое положение стало возможным в результате попустительства правящих коалиционных партий политическому экстремизму (телекамера показывает крупным планом мясистое лицо лидера оппозиции с капельками пота на лбу). Все мы являемся свидетелями эскалации уличного террора, когда сторонники так называемого движения за мир устраивают погромы и бесчинства. Мы видим, как левые агитаторы безнаказанно растлевают подрастающее поколение в наших школах и университетах. Терпимость к этим врагам конституции возводится чуть ли не в добродетель со стороны лиц, наделенных исполнительной властью. И напротив, любое противодействие со стороны истинных демократов, глубоко озабоченных опасными тенденциями в нашем обществе, клеймится как проявление правого консерватизма, реакционности. Закон молчит, стражи закона бездействуют.

Что ж, сегодня мы воочию видим всходы, которые дал посев идей насилия в нашей стране. Террористы объявили войну свободному демократическому строю. Взрывы бомб, убийства, угоны самолетов, ограбления банков были, как теперь мы все видим, лишь прелюдией. В нескольких сотнях метров от правительственных зданий захвачено дипломатическое представительство. Это сделали те, кого нынешняя коалиция практически брала под защиту, изображая их наивными мечтателями, — не потому ли, что левацкие элементы давно уже свили гнездо внутри самой социал-либеральной коалиции? И я спрашиваю: что еще должны сделать эти «мечтатели», эти «заблудшие дети» общества благосостояния, чтобы закон и порядок наконец вновь восторжествовали в нашей стране?

— Еще один вопрос, господин лидер оппозиции (телекамера переместилась на ведущего интервью). Через четверть часа должно начаться заседание Большого кризисного штаба. Считаете ли вы по-прежнему, что правящие партии должны в одиночку расхлебывать ту кашу, которую они заварили, — извините, но я цитирую ваше же недавнее высказывание, — или перед лицом событий, от исхода которых в конечном итоге зависит престиж нашего государства, вы отложите на время в сторону межпартийные распри и примете участие в поисках выхода? (Телекамера вновь застывает на фигуре лидера оппозиции.)

— Я не раз говорил, — начинает тот, — что оппозиция — не пожарная команда, которую зовут тогда, когда запылает дом. В демократическом обществе оппозиция является той силой, которая, занимая критическую дистанцию, помогает проводить политику, служащую интересам общества. К нам не прислушивались, когда мы предлагали решительные меры по пресечению левого террора. Фактически нас отстранили. Сегодня нас зовут — помочь спасти то, что еще можно спасти. И мы считаем нашим долгом, долгом демократов, не становиться в оппозицию именно сейчас. Одновременно мы ясно и недвусмысленно показываем и будем показывать гражданам те упущения социалистов и либералов, благодаря которым государство находится на грани капитуляции перед левым террором.

— Вы хотите сказать, что наше общество было бы лучше застраховано от подобных преступлений, если бы нынешний политический курс определяла оппозиция?

— Без сомнения. Оппозиция имеет четкую концепцию действий для наведения порядка. Мы хотим сделать все для того, чтобы любой гражданин мог выйти на улицу, не подвергая себя риску стать жертвой очередного акта насилия. Чтобы любая домохозяйка могла ходить в универмаг, не опасаясь, что кому-то — какими бы лозунгами он ни прикрывался — взбредет в голову устроить пожар в этом универмаге. Чтобы ничьи бомбы не рвались больше в кинотеатрах, на вокзалах или стоянках машин. — Смотрит на часы. — А теперь прошу меня извинить, я должен спешить на заседание кризисного штаба.

Полицейские толпились слева от лестницы. Это была «мертвая зона», не простреливаемая террористами, засевшими на втором этаже за прочной двойной металлической решеткой и баррикадой из столов, диванов и кресел. Человек, которого они выбросили на лестницу, лежал без движения. Большое темное пятно расплывалось на ковре возле головы. Стоящим внизу показалось, что лежащий чуть шевельнулся — значит, еще жив?

— Эй вы! — прокричал комиссар. — Дайте нам унести раненого.

— Дерьма вы отсюда унесете полные штаны, — ответили сверху. — Попробуйте только сунуться. Забросаем гранатами.

Полицейские это знали. Когда несчастного атташе — раненого или убитого — сбросили вниз, несколько полицейских метнулись было к лестнице, но тут же загремели выстрелы сверху, пришлось отступить.

— Послушайте, — закричал пожилой полицейский, — люди вы или нет? Ведь человек еще жив, дайте санитарам забрать его.

— Сперва пусть уберутся «полипы», — ответили сверху, — все до единого.

Комиссар оглянулся. Шефа полиции рядом не было: зашел в будку дежурного, выставил всех за дверь, закрылся и разговаривает с кем-то по телефону. Докладывает о происшедшем.

— Сукины дети, — выругался в сердцах пожилой полицейский. — Выродки проклятые. Человек помирает, а им хоть бы что…

— Ох, угостил бы я их сейчас, будь моя воля, — сказал молоденький. — Кровью бы блевали. Противогазов у них нет, взяли бы тепленькими.

— А если взорвут? — спросил третий.

— Тихо! — прикрикнул комиссар.

«Отрабатывали и этот вариант, — думал он, — и отбросили. Да, мы могли бы вывести из строя этих молодчиков, что укрылись за решеткой, в считанные секунды. Но это только тех, кто здесь, останутся и другие, там, внутри здания. Что станет с заложниками, пока мы будем возиться с этой проклятой решеткой и пробиваться наверх? Не найдем ли мы там гору трупов, когда подоспеем? Если вообще уцелеем сами, поскольку эти фанатики могут спокойно поднять на воздух все здание. Первую жертву мы уже имеем, а это значит, что террористы сожгли все мосты к отступлению. Нам сейчас или надо подчиниться ультиматуму, или будут новые жертвы».

Кто-то тронул его за плечо, и комиссар обернулся. Молоденький полицейский жестом показывал ему на шефа полиции, который тем временем закончил разговор по телефону и через окошко делал знак комиссару зайти в комнату дежурного.

— Вот что, — заявил он, — переговорите еще раз с этими ублюдками. Скажите, что мы согласны уйти, но только после того, как они дадут нам возможность забрать раненого и гарантируют, что в течение ближайших часов, до получения ответа правительства на их ультиматум, новых убийств больше не будет. Это наше последнее слово. Давайте связывайтесь с ними быстрее.

— И мы действительно уйдем?

— А что делать? — злобно сказал шеф полиции. — Ждать, пока они укокошат еще кого-нибудь?

«Раньше нужно было слушать, что умные люди говорят», — промелькнуло в голове комиссара, но вслух он ничего не сказал. Он снял трубку телефона внутренней связи и набрал номер приемной посла.

Лишь немногое из того, что делают люди, оседает на архивных полках Истории, все остальное бесследно исчезает в бездонной прорве, именуемой Прошлым.

Прошлое — это трясина, зыбучие пески, куда медленно, но неотвратимо погружается ваше прежнее «я». И если вы только не кинозвезда, не выдающийся преступник, преуспевающий писатель или известный политик, хирург с именем или астронавт, первым высадившийся на Луну, вам нечего рассчитывать на то, что детали вашего прошлого станут со временем экспонатами Истории.

Правда, есть одно место, где ничто не пропадает, где равным вниманием пользуются и студент, и преуспевающий банкир, и безработный, и политик, и кинозвезда. Это — центральная информационная служба полиции, где в колоссальной электронной памяти компьютеров оседают события, о которых вы сами, возможно, успели забыть, заложены сведения, с которыми вы не всегда поделитесь с самым близким другом. Электронный архивариус провалами памяти не страдает, ему известно и чем вы болели, и когда первый раз изменили жене, и сколько денег вы сумели отложить на черный день, и сколько бокалов пива в состоянии выпить за вечер, и какой плакат несли на прошлогодней демонстрации, и какие книжки и газеты почитываете, — словом, о вас известно много, очень много.

О существовании специальной полицейской картотеки мало кто знает, разве что кучка посвященных. И не надо гражданам об этом знать. Пока ты живешь, как все, можешь не беспокоиться — никто тебя без особой нужды трогать не станет. А полезешь на рожон — не взыщи, коль предъявят тебе счетец сразу за все. И тогда если не свободу, то работу и покой определенно потеряешь, и кому ты такой будешь нужен — выброшенный на улицу и с репутацией не чище той тряпки, которой протирают полы?

Так рассуждал шеф отдела по борьбе с террором, ожидая, когда поступят первые сведения из картотеки. Не подвели компьютеры. Из семерых, захвативших посольство, сразу же удалось «вычислить» трех. С большей или меньшей степенью вероятности. Ведь, кроме показаний дежурного по посольству, никаких других данных у полиции нет. Возможно, что оставшаяся четверка, женщина в том числе, из «нового поколения» террористов. Из тех, кто еще не попал в специальную картотеку.

Оставалась, правда, картотека на так называемых «симпатизирующих лиц», но на нее было мало надежды. Вели ее в основном люди из политического отдела полиции (какой умник догадался объединить досье уголовной полиций с досье политического отдела?) и засорили ее порядочно.

Шеф отдела по борьбе с террором натыкался там главным образом на лиц, взять на заметку которых могли только люди с очень странной фантазией. Там можно было встретить девиц, учившихся в одном классе с будущими террористами, и журналистов, пытавшихся в своих статьях проанализировать причины, заставляющие этих юнцов хвататься за бомбу или пистолет, политиков и духовных лиц, призывавших общество искоренить причины, вызывающие рост насилия в стране. Попадались, впрочем, и те, кто когда-то действительно был близок к террористам, предоставлял им убежище например, но таких было немного. Зато писателей, режиссеров, актеров, участников движения за мир, ученых и, само собой разумеется, коммунистов хоть отбавляй. Можно понять, что у господ из политической полиции есть основания брать этих людей на заметку, и пожалуйста, и на здоровье себе, однако при розыске террористов эти данные могли только окончательно все запутать. Но делать нечего: хочешь не хочешь, а придется терять время на то, чтобы прочесывать теперь, как того требует предписание, всю картотеку «симпатизирующих лиц».

И пока люди из «отдела пасьянсов», как за глаза зовут работников картотеки, просеивают весь этот мусор через компьютерное сито, шеф отдела может не спеша еще раз изучить полученные данные. Итак, для начала эти трое.

Первому 25 лет. Сын преуспевающего адвоката. Закончил специальную экономическую школу. Продолжал обучение в университете, правда недолго. Связался со студенческим комитетом, выступающим против жестокого обращения с политзаключенными. Участвовал в захвате пустующих домов. Арестовывался за сопротивление полиции. Судебный процесс за соучастие в неудавшемся ограблении банка. Освобожден за недостаточностью улик. Затем три месяца тюрьмы (условно) за нарушение общественного порядка, во время студенческой демонстрации. Первые контакты с террористами. Разрыв с родителями и уход в подполье. Подозревается в организации нападения на банки, откуда были похищены крупные суммы денег. Подозревается в убийстве полицейского. Подозревается в хищении бланков паспортов, печатей, штемпелей из муниципалитета. В полицейском розыске значится среди лиц о пометкой: вооружен, без колебаний применяет оружие.

Теперь второй. 31 год, сын фабриканта. Участвовал в студенческих беспорядках в семидесятых годах. Организатор нескольких дерзких ограблений. Изобретателен. Есть фото, снятое кинокамерой в банке: угрожая двум заложницам, обезоруживает полицейского и скрывается, сев в ожидавшую его машину. Лишь позднее выяснилось: роль заложниц ловко сыграли его же сообщницы. Он же первый отказался от угона чужих машин и изобрел другой, более эффективный способ.

Газеты забиты объявлениями о продаже подержанных машин. И вот обычно в пятницу к какому-нибудь владельцу автомобиля заявляются покупатели, осматривают предмет купли-продажи и, не торгуясь, выкладывают владельцу требуемую сумму наличными. Юридически оформить сделку в пятницу, в конце дня, немыслимо. Но ведь это можно сделать и на следующей неделе? Логично. Довольный владелец вручает покупателям расписку в получении денег, а вместе с ней и ключи и документы на машину. Дальнейшее его мало интересует: когда придут господа, в ближайший понедельник или через месяц, — это их дело. Он свои деньги получил. А террористы на какое-то время имеют «чистенький» автомобиль, не значащийся ни в каком полицейском розыске. Зарегистрированный на фамилию весьма добропорядочного гражданина. На такой машине ездить не страшно.

Третий… Нет, пожалуй, первый по значимости. Опаснейший преступник, в течение многих лет разыскиваемый Интерполом. Латиноамериканец. В свое время служил в Иностранном легионе. Последние годы колесит по Западной Европе. Участвует в самых опасных операциях, затеваемых террористами. Угон самолета — он. Захват двух посольств — он. Убийство президента крупнейшего банка — он. Взрыв бомбы на вокзале с сотнями жертв — он. Спущенный под откос поезд — все он. Убитые и раненые полицейские, можно сказать, не в счет. Живет по фальшивым документам, кочует себе спокойно из страны в страну. Известен больше, чем знаменитые футболисты. Снимки в газетах, журналах, по телевидению, на полицейских плакатах: широкое, круглое лицо, смугл, темные очки, толстая, приземистая фигура. И неуловим, как призрак. Доподлинно известно, что не признает ни париков, ни косметики. Чудес на свете не бывает, во всяком случае шеф отдела в них не верит, но с этим проклятым круглоголовым получается какая-то совершеннейшая чертовщина. Ну да ладно, в конце концов, это не только его забота, есть кое-кто и повыше, у кого должна болеть голова. Единственная надежда, что, может быть, на этот раз оборотню не удастся выскочить из западни. Если только это он, а не похожий на него.

Так, дальше… Ах да, вот еще, извольте радоваться: какая-то беременная девица среди террористов, просто уму непостижимо. Эта-то откуда взялась? Да полно, не ошибся ли старый хрен привратник, сидя в своей стеклянной будке? Протокол допроса только что доставили. Надо бы самому поговорить с ним: может, сослепу померещилось чего?.. Нет, старику ничего не померещилось.

«У нее был во-от такой живот, — и руками изобразил какой. — Совсем молоденькая еще, да ведь у нынешних все просто — в школах скоро начнут рожать».

Час от часу не легче. Зачем террористам баба на сносях — одна только обуза. Стоп, а вдруг эта дама или девица — обыкновенная посетительница? Пришла по каким-нибудь делам и влипла в историю? Может быть, хотя… да нет, никак не может этого быть. Этот «бдительный страж» (а с другой стороны, чего с него возьмешь!) клянется и божится, что юная особа явилась не одна, а в сопровождении толстого фрайера, похожего на португальца или аргентинца, а может быть, и на испанца (а может, на японца или эскимоса? На японца точно нет, а насчет эскимоса ничего сказать не может, видеть не доводилось). Пенек с глазами, пробковое дерево. Большего от него не добьешься. С тем и пришлось его отпустить.

Впрочем, «пенек с глазами», уж если быть откровенным, оказал неплохую услугу полиции. Ведь он, привратник, натолкнул их на этого иностранца. И описания дал толковые. И тут же, когда ему предъявили с десяток снимков для опознания, не колеблясь, ткнул пальцем в один из них. Только здесь этот тип был снят без темных очков. Показали другой снимок, где он в очках, и дед аж затрясся: точно он, никаких сомнений. Вот, выходит, какая птичка залетела к ним. Поймать такого — не шутка. Есть с чем идти на доклад к начальству — что-то начинает проясняться в этом проклятом деле.

…Подвалили новые данные, еще на несколько десятков человек. А шефу нужны всего четверо. И кто даст гарантию, что та четверка попала в эти тщательно отобранные сначала людьми, а потом уже машинами досье? Но надо смотреть. Так, эти с пометкой «наибольшая степень вероятности», с них и начнем. Бывшие студенты. Студенты ныне здравствующие. Бухгалтерша, тоже, впрочем, бывшая. Многие из них что-то значили в прошлом. Ходили в университеты, на курсы, стучали на машинке, стояли за прилавком, обивали пороги ведомства по трудоустройству, бегали курьерами, служили референтами, а теперь вот числятся в досье уголовного ведомства в разделе «террористы» или «пособники террористов».

Данные из нового раздела — это на тех, кто живет и работает вполне легально, но так или иначе связаны (или были связаны) с террористическим подпольем и в разное время оказывали (или могут оказывать в будущем) помощь преступникам. Уголовным преступникам.

Общий итог неутешителен. Ровно 22 человека, каждый из которых, согласно компьютерному анализу, вполне спокойно может сидеть сейчас в посольстве и держать на мушке несчастных заложников. Из них семь женщин, а нужна одна. Пятнадцать мужчин, а требуется всего три (если, конечно, тех первых трех «вычислили» правильно). Не говоря уже о главном: все эти без малого две дюжины людей, просеянные через плотное сито компьютера, могут иметь к захвату посольства такое же отношение, как лично он, например, к открытию Полинезии. Но, как и всякое дело, это тоже должно быть доведено до конца. Сейчас фотографии подозреваемых увеличат и предъявят на опознание дежурному по посольству. Больше пока ничего сделать нельзя.

Примерно в это же самое время в типографии крупнейшего в стране газетного концерна готовился экстренный выпуск «Иллюстрированной». Еще немного, и свежеотпечатанный тираж будет заброшен во все газетные киоски, на вокзалы, в аэропорты, к уличным торговцам. Огромный, на полполосы, заголовок: «Страну захлестнул левый террор!» Крупный снимок в углу: здание посольства, окруженное полицией. Фотография раненых полицейских. Заголовок поменьше: «Есть ли у правительства план спасения заложников?»

С выходом номера произошла задержка. Только что поступило сообщение: террористы привели свою угрозу в исполнение. Один из заложников или убит, или тяжело ранен. Теперь надо все перекраивать. Дождаться сообщения, кто именно из сотрудников посольства стал первой жертвой. Достать его фото — это обязательно.

Часть набранного материала выброшена, подзаголовок теперь звучал так: «Он истекал кровью, и никто не мог прийти к нему на помощь. Сколько еще жертв нужно правительству, чтобы начать действовать?»

Вторую полосу, экстренного выпуска решено оставить без изменений: «Оружие убийц, в котором они никогда не испытывают недостатка» (на снимке автомат а пистолет). Второй заголовок — идея главного редактора — гласил: «Древо, на котором произрастают идеи насилия». На рисунке — дерево, на толстенном стволе которого художник вывел слово «левые». На плодах начертано: «террор», «убийства», «ограбления», «захват пустующих домов», «демонстрации», «погромы». Несколько «яблок» валялось в стороне, на одном из них можно разобрать надпись «социалисты». Понимай так, что яблоко от яблони недалеко падает и что в самой правящей партии достаточно скрытых леваков. А чтобы намек был понят правильно, несколько ниже следовало разъяснение: «Вот те парламентарии, которые больше всех противились проекту оппозиции о введении эффективных мер против террора». Далее шли фото, размером не больше тех, что клеят на паспорт, с фамилиями, все чин по чину. Короткий, набранный жирным шрифтом текст пояснял, что, если бы в свое время левые элементы в рядах правящей коалиции и сочувствующие им лица не сорвали принятие нового закона, убийцы сегодня не разгуливали бы на свободе, а пребывали там, где им и положено быть, то есть за решеткой.

Поступили сведения о жертве террористов. Это был атташе по культуре. С фотографией пока ничего не получалось. Внутрь здания полиция никого не пускает, забрать тело террористы не позволяют. А время уходит, дальше тянуть с экстренным выпуском нельзя. Решено запускать без фотографии.

Последние корректуры. Через несколько минут мощные типографские машины придут в движение, выстреливая, как из пулемета, первые сотни и тысячи экземпляров, которые без задержки, партиями начнут поступать в розничную продажу. Почти одновременно заработают такие же машины в типографиях концерна, расположенных в других крупных городах страны. «Иллюстрированная» — не знающая себе конкурентов по тиражу газета — первой сообщит читателям сенсационные подробности о захвате посольства. И расскажет «всю правду, чистую правду, ничего, кроме правды» о том, почему страна вынуждена позорно капитулировать перед горсткой политических маньяков и убийц.

И еще одно дело требовалось провести в срочном порядке — организовать опрос общественного мнения, который покажет, как низко пал авторитет правительства в глазах избирателей. Это уже для следующего выпуска.

Лежащий на лестнице застонал. Он был еще жив, в этом теперь не было никаких сомнений. Комиссар бросился к телефону, вновь пытаясь уговорить террористов, чтобы те разрешили забрать раненого, и выслушал в ответ поток отборной брани. Дескать, пусть «полипы» сначала уберутся с территории посольства, и лишь потом им позволят забрать атташе. Полиция уйдет, заверял комиссар, дайте только забрать раненого, человек умирает, дорога каждая секунда. На другом конце повесили трубку.

Звонил шефу полиции — тот уперся как бык: никаких новых поблажек, мы и так достаточно пошли им навстречу, уходить только вместе с раненым. Комиссар настаивал — его одернули: где гарантия, что эти подонки разрешат потом кому-нибудь вернуться в здание посольства? Выставлять себя на посмешище лично он, шеф полиции, не намерен.

Получался заколдованный круг. Комиссар, руководивший операцией, оказался между двух огней. Приказ надо выполнять, но выполнить приказ шефа — значит обречь несчастного атташе на верную смерть. Тогда, махнув рукой на распоряжение сверху, он решил действовать на свой страх и риск. Снова позвонил террористам. Предложил: давайте сделаем так. Я вывожу своих людей, оставляю только двоих с носилками, чтобы забрать раненого. Хорошо, ответили ему, согласны, но с одним условием: эти двое должны раздеться до трусов. Приблизиться к раненому они могут только по нашей команде — сперва мы должны убедиться, что последний «полип» скрылся за воротами. И не вздумайте потом совать нос снова — тут же казним другого заложника без предупреждения.

Комиссар согласен — что ему остается делать? Полицейские выходят из здания, идут к воротам, последним покидает холл комиссар. Остаются двое с носилками и простыней — их одежду и оружие захватили товарищи. Хорошо еще, что на улице не холодно.

Если все пройдет гладко — его счастье. Если же террористы выкинут какой-нибудь очередной номер, например захватят этих двоих как заложников, можно подавать в отставку тут же, не сходя с места. Впрочем, так просто начальство уйти не даст, сперва устроит ему судилище. Лучшего козла отпущения в данной ситуации не найти.

Реанимационная машина у ворот. Снайперы на своих позициях. Толпу репортеров и зевак надо бы оттеснить подальше, и он дает команду. Фотографы защелкали камерами, едва полицейские начали теснить толпу. Какой-то сукин сын с «телевиком» забрался на крышу автобуса и своей «пушкой» расстреливает его, комиссара.

Завтра распишут, что, мол, наша полиция только на то и годна, чтобы демонстрировать силу перед беззащитными людьми. Если бы столько рвения было проявлено в борьбе с терроризмом…

Ну и так далее. Черт с ними. Гораздо хуже, когда тебя обступают репортеры и пристают с вопросами, на которые нечего ответить.

…Сколько же будет тянуться это ожидание? Что они там копаются? В душу начинает закрадываться сомнение пополам со страхом. Но вот, слава богу, показались двое людей почти нагишом, несут на носилках третьего, закрытого простыней. Толпа загудела. Репортеры как одержимые щелкают высоко поднятыми над головами фотокамерами, стрекочут камеры телевидения. Распахнута дверь реанимационной машины, носилки скрываются внутри — сейчас там примется за дело бригада врачей.

Тем временем три патрульные полицейские машины прокладывают путь через толпу, за ними движется реанимационная, замыкает кортеж еще одна машина охраны. Включены сирены. Набирая скорость, машины уносятся в направлении военного госпиталя. Проклятые репортеришки тоже не теряют даром времени — кидаются к автомобилям и несутся вдогонку. Будут торчать там теперь, как грифы. Но это уже не его забота. Комиссар подзывает помощника, чтобы отдать новое распоряжение: перебазироваться в другое место, в соседний домик за изгородью, где резиденция посла. Там есть внутренний телефон, а следовательно, и прямая связь с террористами.

Из рабочего протокола заседания редакции передачи «Лицом к лицу» первой национальной программы телевидения.

Председательствующий. Только что, дамы и господа, нам сообщили из министерства внутренних дел: на наш запрос о проведении съемок в центральной тюрьме, а также серии коротких интервью с заключенными террористами министр ответил категорическим отказом. Мотивирует тем, что с момента захвата посольства все заключенные переведены на усиленный режим охраны и полную изоляцию. Им запрещены не только любые контакты с внешним миром, но и общение друг с другом, никаких совместных прогулок, посещений адвокатов или родственников, никаких газет…

Реплика из зала. Иначе говоря, их засунули в «мертвый тракт».

Председательствующий. Если кое-кому из присутствующих нравится щеголять жаргоном анархистов, лично я не возражаю — лишь бы это со временем не вошло в привычку и не прозвучало бы в один прекрасный день в эфире.

Участник совещания, падавший реплику. Это выражение давно уже не сходит со страниц газет…

Председательствующий. По-видимому, вы хотите сказать, со страниц экстремистской, сочувствующей анархистам прессы.

Подавший реплику. Не только, но суть не в этом. Я сейчас о другом: как только этих субъектов переводят в «мертвый тракт»… да, так вот, когда их изолируют, левые и все сочувствующие поднимают страшный визг об истязаниях, даже пытках, о нечеловеческих условиях, в которых содержатся заключенные, о нарушении прав человека, и все это подхватывается за границей… Я что хочу сказать: мне кажется, стоило бы убедить министра внутренних дел, что в его же интересах, если мы сделаем короткий телерепортаж и тем самым развеем легенды о «камере пыток», которые бытуют у обывателей в результате распространения нелепых слухов и полного отсутствия достоверной информации.

Председательствующий. Боюсь, что вопрос не подлежит дискуссии. Еще никому из журналистов не удавалось получить разрешение посетить… хм, официально он называется тюремный флигель, так, кажется. А в создавшейся ситуации это исключено.

Второй участник совещания. Любой прецедент когда-нибудь да создается. Я тоже не вижу причин, почему министерство внутренних дел не может сделать исключения для нашей программы. В конце концов, мы могли бы обговорить с ними весь сценарий от и до. Здесь я полностью согласен с моим коллегой, господин председательствующий. Прозвучало бы неплохо! «Мертвый тракт» — гибель еще одной легенды».

Третий участник. Будем реалистами: никто такого разрешения, тем более сейчас, нам не даст. Да и чего мы, собственно, добьемся, даже если его получим? Каждому и так ясно, что тюрьма — это тюрьма, и ни в одной стране мира вы не найдете мест заключения с курортными условиями. Можно снять одну пустующую одиночку, любую, не обязательно в центральной тюрьме, — раз, сделать несколько коротких интервью с тюремным персоналом об условиях содержания в наших тюрьмах — два и, наконец, дать фотографии террористов, освобождения которых добиваются эти типы, захватившие посольство, — три. Этого было бы вполне достаточно.

Председательствующий. Будем считать обмен мнениями законченным. В нашу сегодняшнюю передачу включаем предварительно следующие сюжеты: захват посольства, последние новости из кабинета министров, включая решения кризисного штаба, если таковые будут, затем пойдет интервью с лидером оппозиции — оно у нас большое?

Четвертый участник. Минут на семь, максимум восемь.

Председательствующий. Хорошо, включим еще раз полностью. Дальше что? Да, опрос общественного мнения готов?

Пятый участник. Будет через час-полтора. Я послал две съемочные группы.

Председательствующий. Пустим не все, а только наиболее интересные ответы. И наконец, заключенные террористы. Сделаем, я думаю, так: снимем общий вид тюрьмы — на это специального разрешения не требуется. Потом пустим фотографии всех террористов, которых хотят освободить. И еще дадим фото их жертв — убитых полицейских, пожар кинотеатра… посмотрите, что есть еще интересного в архиве на эту тему. Но особо не увлекайтесь: три-четыре минуты максимум и еще… прошу прощения (читает принесенный ему текст телекса). Господа, в военном госпитале только что скончался атташе по культуре. Думаю, что сегодня раздел о захвате посольства будет у нас самым сложным — придется ловить новости до самой последней минуты.

Когда-то же должен был наступить хоть какой-то просвет в этой окаянной истории, и, кажется, он наступил. Террористы отпустили женщину из числа заложников, вручив ей письменный ультиматум правительству. Она сидела перед комиссаром, то, всхлипывая, подносила руки к вискам, то начинала вдруг бессмысленно улыбаться. Заурядная психическая реакция на только что пережитую опасность. Еще несколько минут назад она была среди тех, кто мысленно прощался с жизнью. В любой момент каждого из них могли отделить от остальных, подобно тому, как мясник на бойне уводит очередную овцу, и прикончить. После никто из заложников не мог думать ни о чем другом, кроме: кто следующий? И со страхом смотрел, когда в комнату входил кто-нибудь из террористов. И вздыхал с облегчением: слава богу, никого не уводит. И тут же холодел: но ведь обязательно наступит эта минута. И когда террорист в маске вошел в комнату и приказал ей подняться и следовать за ним, одна лишь мысль пульсировала в голове: вот, значит, как придется уходить из жизни, и последнее живое существо, которое она видит, будет этот убийца в маске.

Ее привели в комнату, навстречу поднялся другой тип, на лице тот же отвратительный черный чулок с прорезью для глаз и рта, как у палача, попросил ее присесть, осведомился, не могла бы она напечатать для них кое-что. И только тогда до нее дошло, что убивать ее пока не собираются, а может, и вообще не убьют, и она засуетилась, сказала, да, конечно, она готова напечатать для них все, что угодно. Заправила в машинку бумагу — руки плохо слушались, потом второй в маске стал диктовать, временами спрашивая, не слишком ли быстро он диктует, она отвечала, нет, не беспокойтесь, от волнения наделала кучу ошибок, со страхом поглядела на диктовавшего, не разозлился ли он, робко попросила разрешения переписать заново, он кивнул.

Она старалась печатать как можно внимательнее, но все равно ошиблась в трех местах и сделала паузу, исправляя опечатки. Террорист терпеливо ждал. И где-то побочно мозг фиксировал: она печатает смертный приговор — себе и товарищам.

— «Правительству… — доносился спокойный голос террориста. — Абзац. Сегодня, в 11.30, мы захватили посольство и взяли в плен 36 сотрудников, включая посла, с целью освободить томящихся в центральной тюрьме четырех политических заключенных. Это…» Далее пошли имена арестованных террористов. Захватившие требовали в течение шести часов доставить всех четырех в столичный аэропорт, вручить каждому по 100 тысяч долларов и отправить самолетом в одну из стран по их выбору. Перевозка заключенных, посадка в самолет должны транслироваться по национальному телевидению.

Террорист в маске продолжал:

— «Абзац. Если правительство будет затягивать освобождение наших товарищей, мы будем каждые три часа расстреливать по одному заложнику. Попытка взять посольство штурмом автоматически означала бы гибель всех находящихся в этом здании. В случае нападения мы взорвем посольство. Действие ультиматума начинается с момента вручения его представителям полиции».

Он сделал паузу.

— «Абзац. Подпись — Команда имени…» — последовала фамилия террористки, убитой недавно в перестрелке с полицейскими.

— Все, — сказал тип в маске, — вы свое дело сделали, идите и передайте это полиции.

На пороге ее ждал другой террорист, и, когда она, по-прежнему ничего не соображая, направилась было в зал, куда террористы согнали всех заложников, шедший сзади толкнул ее в спину: «Не туда, шагай прямо к лестнице». И снова страх жаром окатил душу — значит, ее все-таки убьют, вот сейчас, на этой лестнице, где убили атташе. Но вышло все по-другому. Баррикаду из мебели разгородили для прохода, решетку сдвинули в сторону, шедший сзади сунул ей листок бумаги в руку, сказал: «Проваливай, передашь это «полипам».

Она спускалась по лестнице, держась за перила, — шаг… другой… здесь еще может достать ее пуля, вот если она дойдет до дверей и скроется за ними, тогда — свобода, жизнь… еще шаг, еще… Оказавшись за дверью, она побежала, навстречу ей кинулись трое полицейских, со всех сторон защелкали фотоаппараты, и объективы стрекочущих теле- и кинокамер провожали ее до дверей, за которыми ждал комиссар.

…Ультиматум отправлен правительству, и комиссар приступил к допросу. Магнитофон включен, но рядом для подстраховки пристроилась еще и стенографистка. Комиссар попросил женщину — она оказалась секретаршей посла — рассказать все по порядку. Как это началось? Она сидела в приемной, разбирала почту, мотом услышала выстрел, за ним другие, и тут же завыли сирены тревоги. Она вскочила, выглянула в окно — ничего. Открыла дверь в коридор — никого. Заглянула в кабинет: «Господин посол, что-то случилось, в здании стрельба». — «Позвоните в охрану и выясните, в чем дело», — недовольно ответил посол. Он не любил, когда его прерывали, — как раз в этот момент он что-то писал.

Она вернулась в приемную, заглянула в список телефонов, нашла нужный номер, сняла трубку, но тут в комнату ворвался долговязый тип в маске, заорал с порога: «Немедленно положи трубку, дура!» И, видя, что она застыла с трубкой в руках, выстрелил в телефон, но, по счастью, не попал. «Ложись, — заорал он, — лицом вниз, руки на голову, живо!» — и снова выругался. Она подчинилась. Из коридора доносились выстрелы, крики: «Выходи, свинья, пошевеливайся, если не хочешь схлопотать пулю в живот». Рядом с кабинетом посла был большой зал для приемов, судя по всему, нападавшие сгоняли туда захваченных в плен сотрудников посольства. Дошел и до нее черед: «А ну вставай, — снова заорал долговязый, — шевелись, чего разлеглась?» — и пнул ногой.

Все происходило как в дурном сне. Она поднялась, со страхом глядя на верзилу, и в этот момент открылась дверь в кабинет посла, и он сам показался на пороге, сказал спокойно: «Кажется, вы забыли меня. Я — посол». Секундное замешательство у террориста сменилось вспышкой ярости. «А ну, — заорал он, размахивая пистолетом, — двигай вперед, да пошевеливайся», — и грязно выругался.

Всех сотрудников уже согнали в зал для приемов. Они лежали ничком на полу, и, когда долговязый ввел их, какая-то девица в джинсовом костюме, в маске, с автоматом в руках сделала «приглашающий» жест: «Присоединяйтесь, быстро, лицом вниз, руки за голову».

— Беременная? — быстро спросил комиссар.

— Да нет, — в голосе женщины удивление. — Наоборот, тощая, вроде подростка.

Что же, выходит, померещилось старцу? А ведь так уверенно утверждал, даже руками изображал, какой у посетительницы был живот. Кому теперь верить? (Привратнику ничего не померещилось: с животиком заявилась девица в посольство. И секретарша говорила правду: не было никакой беременной среди террористов. Животик был поддельным: подушка под пояс — и все дела. Этот трюк Мулат подсказал: к беременной будет меньше подозрений. И пялиться будут больше на живот, а не на лицо, глядишь — потом и примет настоящих дать не смогут. Прав он оказался.)

Что было дальше? Страх понемногу проходил, зато начались физические мучения. Все тело затекло, и при малейшем движении следовал окрик девицы в джинсовом костюме с вышитыми цветочками. Одному стало плохо с сердцем, он застонал, попросил дать ему возможность подняться, принять лекарство — девица заорала, что, если он только попробует встать, никакие лекарства ему больше не понадобятся. И выстрелила в потолок для острастки.

На выстрел примчались двое в масках. Узнав, в чем дело, один довольно заржал, второй подошел к сердечнику, спросил, где его лекарство, сходил, принес и даже не забыл дать запить. Этот — секретарша прозвала его про себя «вежливый» — был единственный, кто не ругался, не орал, не бил заложников. Обошел всех, спросил, не нужно ли кому чего, сходил еще раз за водой, а когда у одного из лежавших начались судороги, помог ему встать и прогуляться по комнате. Нескольких человек сопроводил в туалет. («Не Философ, а сестричка милосердия», — фыркнула девица.) Кто-то, осмелев, попросил закурить — вежливый не отказал и даже сам поднес зажигалку.

Потом он ушел, и эта омерзительная тварь в джинсовом костюме снова разоралась, потребовала, чтобы никто не шевелился, раза два прошлась вдоль шеренги лежащих, поигрывая автоматом, — совсем как надзирательница в концлагере, — кого-то ткнула ногой, потом уселась в кресло, автомат на коленях, время от времени отпускала замечания: «Лежать смирно, свиньи!»

Они слышали потом перестрелку внизу, ждали, что полиция ворвется в здание, и боялись этого. Шансов на то, чтобы уцелеть во время штурма, у них не было. Незадолго до этого трое в масках притащили в зал какие-то свертки, провода, плоскогубцы и долго возились в углу. Скосив глаза, женщина увидела на столе объемистый котелок, заметила, как один из террористов (на его лице в отличие от других не чулок с прорезью, а что-то вроде карнавальной маски, и, когда он насвистывает или ухмыляется, видно, что во рту у него не хватает двух зубов) доставал из котелка темные продолговатые брикеты, брал плоскогубцы и проволоку и начинал что-то крутить и привинчивать.

Перехватив взгляд секретарши, щербатый ощерился еще больше: «Смотри, смотри, — сказал он, — и остальные тоже могут полюбоваться. Знаете, что это? Нет? Так знайте: одной такой штуки хватит, чтобы всех вас на куски разнесло, а тут у нас их вон сколько — целых двадцать. Вот пусть только кто попробует тронуть проводок — и все вы полетите высоко-высоко, почище астронавтов». — И громко захохотал над собственной «остротой».

Спасение могло прийти теперь только от правительства, если оно согласится выполнить условия этих буйнопомешанных. Но шансов на такой исход было немного. Оставалось еще уповать на чудо, но на него шансов было еще меньше. Особенно после того, как в зал вошли трое, увели беднягу атташе, а через несколько минут все услышали выстрелы. И мерзкая девица прокомментировала: «Все, одному крышка». И когда пришли за ней, секретарша была уверена: настала ее очередь. Но случилось неожиданное: то чудо, в которое ни она, да и никто другой не верил.

— Скажите, — спросил комиссар, — сколько заложников они захватили? Точно ли тридцать шесть, как они пишут?

Этого секретарша не знала. Хотя вполне может быть. Тогда другой вопрос: а сколько террористов в посольстве? Лично она видела пятерых, но, наверное, есть и еще, но точно она тоже не знает. Да, вот что: один из них ранен. Комиссар напрягся: ка́к ранен? Кем? Да, ранен в перестрелке с вашими полицейскими. Это она слышала своими собственными ушами. Дело было так. В комнату зашел террорист, тот самый длинный грубиян, спросил, кто здесь врач, забрал его с собой и увел. Когда они возвращались, она услышала, как врач убеждал Длинного: «Его нужно срочно в больницу, на операцию, пулевое ранение в живот — я ничего не могу для него сделать». — «Заткни свою вонючую пасть, — посоветовал этот хам, который, видимо, без ругани не мог и двух слов связать, — без советов обойдемся». Сдал врача под охрану девице и ушел.

«Вот оно как, — думал про себя комиссар, — это здорово, на одного меньше. Это просто прекрасно. Прекрасно, да не очень, — тут же мелькнула другая мысль. — Все равно их должно остаться шестеро, и этого вполне достаточно, чтобы устроить кровавую бойню. Ну почему, почему все это не случилось месяцем раньше, когда он, комиссар, был в отпуске?»

Он выглянул в окно. За полицейским оцеплением бесновались сбившиеся в кучу репортеры. Ждут, как свора, когда им швырнут их кость — выдадут на растерзание эту несчастную секретаршу.

— Послушайте, — обратился к ней комиссар, — эта пишущая братия, как вы понимаете, разорвет меня на клочки, если я лишу их возможности снять вас и задать вам несколько идиотских вопросов. Вы как, в состоянии все это выдержать?

Женщина замахала руками:

— Если можно, господин комиссар… умоляю, у меня нет никаких сил, пожалуйста, сделайте так, чтобы меня оставили в покое. Завтра — пожалуйста, но только не сегодня, не сейчас.

— Я вас понимаю, — ответил комиссар, — но и злить их тоже нельзя, иначе они такое понапишут… Давайте так: я разрешу им сделать несколько снимков, а на вопросы ответит наш офицер по контактам с прессой. Объясним это тем, что в интересах операции мы пока не можем предать гласности некоторые подробности. Идет?

Она устало кивнула:

— Делайте, как считаете нужным.

Комиссар обернулся к помощнику:

— Организуйте-ка по одному фотографу от каждого агентства, пропустите операторов телевидения — и ни одного человека больше, вы меня поняли? Проверяйте по удостоверениям. Несколько снимков, и вышвырните их сразу же вон. Объявите им, что интересующие их сведения они могут получить через час в комиссариате — мы устроим для них специальную пресс-конференцию.

В приемной столичного военного госпиталя репортеры обступили судебно-медицинского эксперта, проводившего вскрытие тела убитого террористами атташе посольства.

— Из какого оружия его застрелили? — допытывался репортер провинциальной газеты.

— Вопрос не по моей части. Баллистической экспертизой у нас занимаются господа из федерального уголовного ведомства. Но и они, я думаю, вам сейчас ничего не ответят, пока не заберут оружие у преступников. А те парни, как я слышал, пока что не очень спешат расстаться с ним.

— Скажите, а мог бы атташе выжить, если бы помощь была оказана сразу же после ранения? — Это представитель «Иллюстрированной».

— Пусть вам на это ответят врачи из реанимационной. Мое дело — трупы.

— И все же, как вы считаете, шанс у него был?

— Шанс есть всегда, пока человек не испустил дух.

— Но ведь вы же не станете отрицать, что если бы атташе не провалялся столько времени на лестнице, а сразу бы попал на операционный стол, то шансов остаться в живых у него было бы куда больше?

— Конечно, больше, это ясно и не врачу. Но только в своих «если бы» да «что было бы» не забывайте, что ранения были смертельные. И чем бы закончилось дело — зависело бы от многих вещей, например от того, выдержало бы его сердечко такие передряги или нет.

— С какого расстояния был произведен выстрел? — подал голос репортер радио.

— Метров с двух-трех, не больше. Стреляли в спину.

— Сколько всего было выстрелов?

— Выстрелов — не знаю, пулевых ранений — три. И все три серьезные.

— Он что же, стоял и ждал, когда из него сделают решето?

— Зачем же? Он мог упасть после первой пули, а в лежачего палить еще удобнее.

Журналисты переглянулись, некоторые из них выключили диктофоны и заторопились к выходу. Видимо, для очередного сообщения материала было достаточно.

В это же время главный врач госпиталя разговаривал с кем-то по телефону. Говорил больше его невидимый собеседник, главврач отделывался междометиями или короткими фразами: «Да, да, я понимаю», «Сожалею, но не могу», «У меня строжайшие предписания», «Поймите, дело не во мне…» Тому, кто звонил, судя по всему, добиться ничего не удалось, и главврач с облегчением положил трубку, радуясь, что неприятный для него разговор позади.

Он углубился в какие-то бумаги, но долго заниматься этим ему не пришлось, потому что снова позвонили. Лицо главврача омрачилось еще больше, он мялся, бормотал, раздражался: «Да, все понимаю, но как же… Снимали бы его по дороге… Будут похороны, вот пускай тогда… Ну если приказ, тогда не понимаю, зачем со мной вообще разговаривать. Пусть приходят и фотографируют хоть всю мертвецкую… Я не обижаюсь, но только так не делается. У нас военный госпиталь, а не проходной двор. Тем более эта бульварная газетенка… Ну хорошо, хорошо, я же сказал — пусть приходят».

После этого главврач вызвал секретаршу и сказал ей: «Эти падальщики из «Иллюстрированной» добились своего. Мне звонили из министерства обороны, на очень высоком уровне, приказали, ничего не могу сделать. Передайте мое распоряжение: пропустить в морг одного фоторепортера, разрешить ему сделать два-три снимка умершего атташе, но ни на какие вопросы не отвечать и выставить за дверь сразу же, как отщелкает. Пусть накроют труп простыней, оставят одно лицо. Больше по этому вопросу меня не беспокоить». — «Репортеры из «Иллюстрированной» там, внизу, хотели бы побеседовать с вами», — осторожно сказала секретарша. «Передайте, чтобы убирались вон. Эти типы вообразили, что если их хозяин скупил половину газет в стране и держит в страхе министров, то и у меня они могут хозяйничать, как у себя дома, — ну нет, передайте им, что, если они вздумают пробиваться ко мне или подкарауливать у входа, я прикажу запереть их в отделение для буйнопомешанных. Так и скажите. — И когда секретарша двинулась к дверям, сказал вслух: — Мерзко». — «Вы о чем?» — спросила та. «Да вот подумал: жил себе человек, и вдруг на тебе: какой-то гаденыш берет и убивает его, безоружного, в спину».

«Гаденыш», которого в группе звали не иначе как Малахольный (у каждого была своя кличка), сидел в это время в комнате — третьей по счету от приемной посла. Он был не один: на диване лежал раненый террорист, получивший пулю в живот во время перестрелки с полицией. Час назад приходил Длинный, привел с собой посольского врача, тот сделал раненому укол, сказав, чтобы его срочно отправили в больницу. «Снимите хоть эту тряпку с его лица, — сказал врач с отвращением, — ему же и без того дышать трудно». — «Командовать будешь у своей бабушки», — мрачно ответил Длинный и подтолкнул врача к выходу.

Раненый задремал, Малахольный пристроился в кресле. Плотные портьеры были наглухо задернуты, в комнате горела настольная лампа. Малахольный был самым молодым в группе, ему еще не исполнилось двадцати. Сегодня он впервые убил человека.

«Я обещал тебе боевое крещение, и ты его получил», — сказал ему Длинный. Этот верзила, да еще девица в джинсовом костюме были единственными, кого он хорошо знал. С остальными он встретился уже здесь, в здании посольства. О том, что им предстоит захватить посольство, он тоже узнал только сегодня, когда они вдвоем — он и верзила — встретились, как было условлено, на остановке и поехали почему-то на автобусе, а не на машине, как обычно. «Чтобы не оставлять следов», — объяснил Длинный. Вышли за квартал до посольства. Длинный предложил прогуляться, благо время еще было. Малахольному захотелось зайти куда-нибудь выпить кофе. Длинный мрачно осведомился, не хочет ли он еще чего-нибудь, например по морде? Настроение у него на этот счет подходящее.

К подобным выходкам Малахольный привык. Вначале удивлялся про себя, возмущался, когда его окружение (и главное, кто? — свои же друзья!) позволяло себе выражения, которые не часто услышишь в какой-нибудь зачуханной пивной. Причем девицы не только не возмущались, но не отставали от парней. Похоже, что сквернословие превратилось у большинства в привычку. Говорят, что пошло это от главаря — того, кто уже в течение многих лет сидел по приговору суда в центральной тюрьме и кого они взялись освободить, а с ним и его спутников, — первое поколение террористов, для многих из их группы это почти история, легенда.

У дверей посольства Длинный позвонил. Прожужжал зуммер, и они вошли. Длинный подошел к окошку, за которым сидел старикашка-дежурный, на столике перед ним были чашка кофе и два бутерброда. «Сейчас начнется», — подумал Малахольный. Сумка с оружием оттягивала плечо, старикан наверняка все видит, а как посмотрит на документы — у обоих «липа», — вмиг поднимет тревогу, вызовет полицию. Но дед документы спрашивать не стал, а только поинтересовался, по какому делу пришли господа. Верзила пояснил: студенты, собираемся посетить вашу страну, пришли уточнить кое-какие вопросы, выяснить формальности. Старикан кивнул и начал объяснять: консульство на втором этаже, а советник по культуре — на третьем. Но сначала нужно обязательно подняться в консульский отдел, заполнить анкеты, а там уж скажут что и как. И нажал кнопку. Снова загудел зуммер, Длинный толкнул дверь — путь свободен. А старикан вышел из-за своей конторки и все продолжал объяснять: как подниметесь на лифте, то будет третья дверь слева. «Мы по лестнице», — буркнул верзила. «Тогда до конца по коридору и предпоследняя дверь налево».

Спокойно, убеждал себя Малахольный, все идет великолепно, по плану, и дальше должно быть так же. Они поднялись по лестнице, вступили в коридор, навстречу им поднялся человек, сидевший на стуле для посетителей. «Все в сборе?» — тихо спросил Длинный. «Все». — «И Мулат?» — «Тоже, он наверху. Можем начинать».

Длинный достал из кармана маску, надел ее, то же сделал и Малахольный. «За мной», — скомандовал верзила и завернул в какую-то комнату. Там он ткнул в опешившего служащего автоматом, обыскал карманы, вытащил связку ключей, велел пленнику лечь на пол, а Малахольному зайти за дверь и охранять его. «Если кто войдет, укладывай тут же, рядком», — напутствовал он, уходя.

И точно, дальше началась потеха… Сначала две женщины, заглянув в комнату, вскрикнули испуганно: «Боже, кому-то плохо!» Одна, видимо, хотела броситься звать на помощь, но Малахольный выступил из-за двери, автомат наперевес, скомандовал: «Тихо, ложись!» Женщины подчинились, и Малахольный снова занял пост за дверью. Еще один служащий, заметив сквозь полуоткрытую дверь лежащих на полу людей, шагнул через порог с возгласом: «Эй, что здесь происходит?» — и тут же умолк, увидев направленный на него автомат. Этот тоже улегся без сопротивления. А потом загремели выстрелы наверху, завыла сирена тревоги, мимо пробежала девица, крикнув: «Веди их на четвертый этаж, по лестнице, живо». И он поднял свое маленькое послушное стадо и погнал впереди себя, радуясь, что все идет как по маслу, и внутренне трепеща, как бы вдруг чего не сорвалось.

На четвертом этаже он застал такую картину: двое в масках распахивали двери, беспорядочно стреляли в воздух, выгоняли из комнат перепуганных людей, орали: «Живо, свиньи!», «А ну выходите, свиньи!», «Пошевеливайтесь, иначе пристрелим на месте». Пленников ставили лицом к стене в коридоре, обыскивали их, потом передавали под охрану девице, сгоняя в большую комнату, видимо конференц-зал, укладывали на пол, лицом вниз, и бежали дальше.

«Обыщи туалеты», — приказал Малахольному какой-то круглолицый, говоривший с заметным акцентом. Тот кинулся исполнять. Подражая другим, ударом ноги распахивал двери, орал: «Выходи, кто есть», никого не обнаружил и вернулся назад. «А женские пусть она осмотрит, — буркнул он, указывая на девицу. — А я могу пока за нее покараулить». Плечистый с круглым лицом некоторое время смотрел на него, не говоря ни слова, потом медленно спросил: «Ты что, никак девочек еще стесняешься? А ну пошел быстро, кому говорю!» И он поплелся, моля бога, чтобы там никого не оказалось, но напрасно: в одной из кабин заперлась женщина, рассчитывавшая, видимо, остаться незамеченной, и Малахольный велел ей выйти и отконвоировал в зал, где был встречен вопросом нахальной девицы: «Что так долго возился, а, тихоня?»

Затем они бросились стаскивать столы, стулья, диваны к металлической решетке, на втором этаже, сделали из них баррикаду, и вовремя: внизу появилась полиция, и началась перестрелка, которая быстро стихла после того, как плечистый швырнул вниз гранату. И тут выяснилось, что один ранен, Малахольному велели помочь отвести его в комнату и сидеть при нем. Вскоре пришел Длинный и вызвал его в коридор, сказав: «Я обещал тебе боевое крещение, и оно сейчас будет. Пошли». И там, у баррикады, ему велели выстрелить в спину человеку — «привести приговор в исполнение», как сказали ему. Человеку на вид было за пятьдесят, может быть, и больше, Малахольный видел его шею, черные сальные волосы и крупные капли пота, сползавшие за ворот рубашки. Он представил себе, какой страх, да и не страх даже, а животный ужас должно испытывать сейчас живое существо, знающее, что вот-вот, сию минуту, его лишат жизни, — и выстрелил. Человек дернулся всем телом и рухнул на пол. «Плохо, — сказал Длинный, — он еще жив. Прикончи его». И Малахольный вновь послушно поднял пистолет и начал стрелять в лежавшего. После второго выстрела пистолет щелкнул — кончилась обойма. «Разгородить проход, его надо выбросить вниз», — распорядился плечистый со смуглым лицом, которого спутники называли Мулатом.

Дальнейшего Малахольный не видел, он кинулся в туалет, и едва успел содрать маску, как его начало рвать. Лишь одна мысль билась в голове: «Вот теперь мне действительно крышка, теперь мне грозит пожизненное заключение, и ничто на свете не поможет мне, за перестрелку можно было отделаться несколькими годами, а теперь всё, убивал один, без сообщников, и это станет известно». Потом он умылся холодной водой и подумал: «Лучше, если меня пристрелят полицейские, чем гнить в тюрьме заживо». А может быть, удастся вырваться отсюда, улететь за границу, тогда он никогда больше не вернется на родину, это все же лучше, чем смерть или тюрьма. И от этой мысли он немного успокоился.

Во второй половине дня типографии крупнейшего в стране газетного концерна выбрасывали очередной экстренный выпуск «Иллюстрированной». «Данные опроса общественного мнения» — было отбито линейкой, и ниже, набранный более крупным жирным шрифтом, размещался заголовок: «Две трети наших граждан считают: правительство социалистов и либералов должно уйти!»

Это были данные «представительного» опроса общественного мнения, блицопроса, организованного «Иллюстрированной». Двум тысячам человек в различных городах страны был задан вопрос: «Нормально ли, что наше правовое государство вынуждено пасовать перед горсткой бандитов, пытающихся ввергнуть страну в хаос и анархию?» Второй вопрос звучал так: «Если нет, то может ли правительство делать вид, что оно не причастно к разгулу кровавого террора?» И наконец, третий: «Если нет, то не честнее ли людям, не сумевшим в течение многих лет покончить с терроризмом, которому они сами же попустительствовали, уступить место другим?» 1368 из 2000 опрошенных на последний вопрос ответили «да».

В подверстку шло интервью с лидером консервативной оппозиции. Называлось оно «Упущенные шансы». Как всегда, его суждения были резкими и категоричными. Когда нужно было действовать, они, эти столичные либералы, рассусоливали. Сейчас надо спасать то, что еще можно спасти. Лично он, оппозиционный лидер, считает, что в числе наиболее неотложных мер надлежит ввести смертную казнь для «уголовников от политики». Второе — нужно предоставить как можно более широкие права полиции и органам правосудия. «В случае опасности вопрос о жизни или смерти полицейского решается в сотые доли секунды, поэтому нельзя требовать от полицейского, чтобы он вначале долго соображал, как ему предписывает поступить в данной ситуации сложная служебная инструкция. Правительству должно быть ясно, что полицейский должен уметь вовремя стрелять и попадать в цель. Если для этого необходимо изменить законы, то законы надо менять. И если даже потребуется изменить конституцию, значит, конституцию надо менять без колебаний». И наконец, третье, чего требовал лидер, — ограничить возможности для безответственных лиц открыто пропагандировать насилие, высказывать симпатии к террористам, злоупотребляя свободой слова и печати.

Завершал серию третий «убойный» материал: «Наконец-то все встало на свои места: нити террора тянутся на Восток». Автор статьи, шеф одного из департаментов политической полиции, заявлял: лично у него нет никаких сомнений в том, что деятельность террористических группировок финансируется, поддерживается, направляется «секретными службами с Востока». Оттуда же поступает и оружие.

Экстренный выпуск «Иллюстрированной» поспел аккуратно к началу внеочередной пресс-конференции, которую проводил представитель правительства по связи с прессой. Люди с фото- и телекамерами, диктофонами и блокнотами, плотно набившиеся в прокуренный зал, слушали вступительное слово представителя правительства, лаконично информировавшего о ситуации, возникшей в связи с захватом посольства, и о действиях Большого кризисного штаба. Каждый из присутствовавших нетерпеливо ждал конца, рвался выскочить с вопросом. И как только раздалась обычная фраза: «Прошу вас, дамы и господа, задавать вопросы», руки взметнулись вверх, как будто в зале проводилось голосование. Повезло тем, кто сидел в первых рядах. Остальные, поутихнув, слушали вопрос корреспондента первой национальной программы телевидения: что думает представитель правительства о недавних высказываниях лидера консервативной оппозиции и что он может ответить на предъявленные обвинения?

Представитель правительства, смуглый, сухощавый — ему далеко за сорок, но выглядит он значительно моложе, — был человеком находчивым, за словом в карман не лез. Сейчас он отвечал медленно, тщательно взвешивая каждое слово: по его мнению, обвинения лидера оппозиции лишены всякого основания. Никогда еще за всю историю страны не было сделано так много для расширения и укрепления сил безопасности, составной частью которых является полицейский аппарат. Никогда еще не выделялось столько средств, сколько их выделяется сейчас для борьбы с преступностью, никогда полицейский аппарат не был столь большим, как во времена правления социал-либеральной коалиции. Если бы консервативная оппозиция, в свое время находившаяся у власти, сделала хотя бы десятую долю того, что делает нынешнее правительство, возможно, сейчас стране не пришлось бы переживать те прискорбные события, которые происходят на наших глазах.

Выкрик с места.

— То, что вы сейчас сказали, — это мнение представителя правительства или всего кабинета министров в целом?

— Ни один представитель правительства, насколько вам должно быть известно, еще ни разу не выступал на пресс-конференциях как частное лицо.

— Можно ли ожидать заявления премьера по этому вопросу?

— Премьер не выразил желания пускаться в бессмысленную полемику с кем бы то ни было именно сейчас, когда сложившаяся ситуация требует предельной концентрации сил с его стороны. Но я полагаю, что в надлежащий момент он, как глава правительства и лидер своей партии, изложит ясную и недвусмысленную позицию по поводу основных направлений социал-либеральной политики по вопросам безопасности.

Вскакивают сразу трое. Представитель правительства просит господ соблюдать очередность, и после короткой перепалки вопрос задает корреспондент общерегиональной консервативной газеты:

— Вам, должно быть, известно выступление шефа департамента политической полиции (поднимает экстренный выпуск «Иллюстрированной»). Какими данными располагает правительство по поводу причастности восточных секретных служб к деятельности террористов и почему эти данные до сих пор держались в тайне?

Представитель правительства.

— Могу вас заверить, что никто в кабинете не располагает достоверными данными, которые могли бы подтвердить участие иностранных разведывательных служб в финансировании или иной форме поддержки террористов.

— Иными словами, — вскакивает все тот же корреспондент, — вы хотите сказать, что контрразведка не информирует правительство или, если вам угодно, еще не проинформировала о фактах, которые находит возможным предавать гласности один из ее ответственных сотрудников?

— Ну, если вы внимательно читали его выступление, то не могли не заметить, что речь идет не о конкретных фактах, а скорее о предположениях. Это первое. И второе: правительство, безусловно, в курсе всех дел, связанных с работой наших служб безопасности. Я предвижу ваш очередной вопрос: как случилось, что руководящий сотрудник контрразведки выступает с публичными утверждениями, которые правительство… ну скажем так, не разделяет? Этот вопрос станет предметом серьезного разбирательства в самое ближайшее время. Кабинет поручил министру внутренних дел затребовать подробный отчет у шефа контрразведки. Но могу сказать заранее, что, скорее всего, речь идет о личном мнении этого господина, позволяющего себе сомнительные высказывания перед падкой на сенсации прессой. Ибо ни шеф контрразведки, ни тем более министр внутренних дел не уполномочивали его выступать с заявлениями. Кто следующий? Пожалуйста.

Обозреватель иллюстрированного еженедельника.

— Прошу извинить меня заранее, если я сейчас задам один не совсем деликатный вопрос…

Представитель правительства.

— Думаю, вы не станете утверждать, будто до вас я отвечал на исключительно деликатные вопросы (смех в зале). Прошу прощения, что перебил, продолжайте.

Обозреватель.

— Да, так вот. Получается интересная ситуация. Ответственный представитель контрразведки делает заявление, которое представитель правительства тут же дезавуирует. У любого читателя, я думаю, не может не возникнуть вопрос: что же происходит в наших институтах власти? (Шум в зале, представитель правительства пытается что-то сказать.) Подождите, я не закончил. У меня есть еще один вопрос: не случайно ли, что с этими необоснованными, как вы сами заявили, высказываниями выступает человек, который, как всем хорошо известно, является доверенным лицом оппозиции? Не есть ли это попытка поставить вас в еще более затруднительное положение накануне выборов?

Представитель правительства.

— Мне не хотелось бы сейчас отвлекаться от основной темы, ради которой мы все здесь собрались, и подливать масла в огонь межпартийной полемики. Могу добавить, что пока мы еще не получили объяснения от шефа контрразведки, и до этих пор любое официальное заявление с моей стороны может вызвать ненужные кривотолки, которые вряд ли помогут установлению истины. А теперь, если вопросов больше нет (выкрики: «Есть!»), я благодарю вас за удовольствие побеседовать с вами…

Видимо, уколы, сделанные посольским врачом, подействовали. Философ — такова была кличка раненого — впал в забытье. Заглянул Длинный, и Мулат тоже наведался. Этот забрал документы и оружие раненого. Уходя, поманил за собой Малахольного, приказал: «В случае чего… если вдруг «полипы» нагрянут, — заглянул в непонимающие глаза, — или если нас повезут к самолету, а ему станет хуже, ты пристрелишь его». — «Почему опять я? — вырвалось у Малахольного, — И почему его надо убивать?» — «Диалектика нашей борьбы, — важно ответил Мулат. — Мы не имеем права ставить под удар всю операцию ради одного человека. Если он сможет двигаться сам, он полетит с нами. Если нет, ему придется умереть. Если ты слаб, это сделает кто-то другой. Но тогда ты зря связался с нами. Может быть, тебе не успели объяснить, что наша борьба — это жертвы. Они нужны, чтобы победить. Если ты этого не понимаешь, тебе нечего здесь делать. — Внезапно он смягчился: — Пойдем выпьем кофе. Я расскажу тебе кое-что». Они пришли в приемную посла. Террорист, отзывавшийся на кличку Стратег, спал, уткнувшись лицом в спинку дивана. Длинный и Щербатый сидели у стола, о чем-то негромко разговаривая. «Кофе еще есть?» — спросил Мулат. Щербатый ткнул пальцем через плечо: «Осталось немного, только подогреть надо». Мулат подошел к кофеварке, щелкнул выключателем, повернулся к холодильнику, открыл, достал какую-то бутылку. «А как насчет чего покрепче?» — спросил он Малахольного. Тот кивнул. Мулат достал из шкафчика рюмки, наполнил их, разлил по чашечкам кофе, они выпили, и Малахольный стал слушать.

О том, как Мулат, а с ним еще четверо захватили самолет с пассажирами — человек 120 на борту было, не меньше, — потребовав от правительства страны, которой принадлежал угнанный самолет, освободить из тюрьмы четырех заключенных. В случае отказа они грозили уничтожить заложников.

Пока все это доводили до сведения того правительства, которое все еще чесалось, не зная, на что решиться, случилось непредвиденное. С одним из товарищей Мулата приключилась истерика: швырнул оружие — не могу, мол, больше, мы не убийцы, с женщинами и детьми я не договаривался воевать. Этот тип не успел закончить, о чем он там еще не договаривался, как Мулат разрядил в него пистолетную обойму. Пришлось это сделать, ибо нет ничего хуже трусов и предателей в собственных рядах.

После этого правительство быстренько согласилось отпустить заключенных. Поняли, что не на тех нарвались, что здесь слюнтяйничать не будут. Узников выпустили, после чего Мулат и его дружки вылетели в заранее намеченное местечко, куда можно было посадить самолет. Там их уже ждали с новыми документами и вывезли морем — подальше от той страны, где они приземлились.

Малахольный по газетам помнил эту историю.

— Я тебе к чему все это рассказываю, — продолжал Мулат, — могло ведь все повернуться по-другому. Допустим, дали бы мы слабину — и что бы вышло? Те четверо так бы и остались гнить в тюрьме, и мы бы сложили головы. А тут мы потеряли одного, зато приобрели новых борцов, вдобавок заслужили репутацию людей, которые не остановятся ни перед чем, если дело требует. Вот так-то.

— Послушай, — подал голос Длинный (он и его товарищ, оказывается, тоже слушали Мулата), — а кого мы следующего шлепнем, может, бабу?

— Решим, — ответил тот, — сколько их у нас?

— Человек восемь наберется.

— Напрасно отпустили эту, — подал голос Щербатый.

— А ультиматум кто бы понес? — спросил Длинный.

— Можно было продиктовать по телефону. Она бы и сделала. Икала бы от страха и сморкалась в платок. Очень бы эффектно все получилось.

— На «полипов» это не действует, — сказал Длинный и потянулся.

— А когда истекает срок очередного ультиматума? — спросил Малахольный. Выпитая рюмка подействовала успокаивающе, одна лишь мысль сверлила: неужели следующего опять поручат убивать ему?

Длинный хмыкнул:

— Через час с небольшим. Что, опять в штаны наложил?

— Оставь его, — вступился Мулат, — он свое дело сделал.

— Ага, сделал, а руки так ходуном ходили, что я боялся, как бы он кого из нас не ухлопал ненароком.

— Ну ладно, кончай ты, в самом деле, — не выдержал и Щербатый, — отвяжись от человека. Ему и так не по себе.

Дальше Малахольный слушать не стал, он поднялся и вышел из приемной.

Принято, говорят, сжигать мосты перед решающим событием в жизни. Тот, кого главврач военного госпиталя в сердцах назвал гаденышем, а новые товарищи с легкой руки Длинного звали Малахольным, вечером накануне операции жег дневник. Малахольный — прозвище обидное, но обижаться не приходилось: никто в этой среде никогда ни к кому по имени не обращался, у каждого была своя кличка, другое дело, не такая обидная, как у него, но была у каждого. И что самое главное — никто ведь его на аркане к этим людям не тащил, сам пришел.

А раз так, то сиди и не мычи, принимай чужие правила игры, как втолковывал ему Длинный с первых же дней. Да, так бывает всегда, когда ты набиваешься в приятели, а с тобой не очень-то хотят знаться, не гонят, но принимают как бы из милости. Это еще полбеды: со временем можно утвердиться и завоевать свое место, но худо, если ты слаб. Если с раннего детства не в состоянии постоять за себя. И потому все время ищешь, на кого опереться. И не всегда это бывают приятные тебе люди, тут уж не до выбора, главное — почувствовать в себе некоторую уверенность, пусть даже за чужой счет.

Первым надежным убежищем для Малахольного оказалась группа городских футбольных болельщиков, фанатиков местного клуба первой лиги. Чтобы быть с ними вместе, нужно было заиметь мотоцикл, и не какой-нибудь там задрипанный, а тяжелое, шестицилиндровое, ревущее и рвущееся из рук чудовище, которое играючи снимается с места и обгоняет любой «мерседес», не говоря уже о машинах классом ниже. Чтобы заполучить такой, пришлось неделю обрабатывать мать, которая сначала и слышать не хотела ни о каких мотоциклах и сдалась только после угрозы сына уйти из дома, подкрепленной обещанием ездить архиосторожно и аккуратно.

Потом, помнится, потребовались новые сумасшедшие расходы — на черный кожаный, в обтяжку, костюм, без которого никак нельзя было являться на сборища. Ибо все его новые приятели ходили в блестящих обтягивающих куртках и штанах, разукрашенные значками, эмблемами, этикетками, надписями, крестами.

Должно быть, со стороны они выглядели здорово. И страх к себе тоже внушали. А это самое главное, ибо на уважение можно и наплевать. Когда их компания с гоготом и улюлюканьем вваливалась на стадион, не то что кто из публики — полицейские и те обычно никогда к ним не приставали. Небезопасно: ребята, как правило, нехиленькие, к тому же подогретые пивом и предстоящим матчем. И не дай бог если их команда проигрывала…

Десятки глоток орали, требуя линчевать судью, в выражениях не стеснялись. Помнится, какой-то тип, сидевший внизу, обернулся, глянул неодобрительно и что-то попытался вякнуть. Пришлось сделать ему внушение, после которого его вынесли на носилках, поскольку пивная бутылка может причинить человеку массу неприятностей, особенно когда попадает точно в голову.

После игры садились на мотоциклы и во весь опор неслись на вокзал, поджидали болельщиков из чужого города, имевших неосторожность приехать к ним в количестве, явно недостаточном для того, чтобы суметь постоять за себя. На следующий день не без удовольствия читали в местной газете о «бесчинствах хулиганствующих рокеров» и о «бездействующей полиции» (что правда, то правда: «полипы» не спешили разнимать дерущихся, подъезжали, когда все было кончено) — читали и предавались воспоминаниям: «Ты видел, как я его, гада, приложил?»

Конец наступил ошеломляюще неожиданно. Пришлось однажды поехать на футбольный матч в соседний город. Не хотелось Малахольному появляться на «вражеской» территории, но куда деваться? Отколешься ото всех — испытаешь на себе закон волчьей стаи. Как он молил бога, чтобы обошлось, но не тут-то было. Когда игра закончилась и народ валил со стадиона, у выхода поджидали теперь уже их, и Малахольный предусмотрительно отстал от своих приятелей, снял на ходу и спрятал свой шарф с цветами любимой команды и бочком, бочком… что называется, с позором бежал с поля боя. А на следующий день — и из города, где родился и вырос. Ибо оставаться в нем после случившегося было невозможно. К тому же и мать давно зудила, чтобы он завязывал со своими дружками, с которыми недолго и до тюрьмы, и ехал бы учиться в университет.

Вот с этой университетской поры и начинаются его записки (дневником это никак не назовешь). Первая демонстрация, в которой он участвовал, по какому поводу — убей, не помнит, почему-то не записал. Но само шествие запомнил хорошо: когда толпа подходила к центральной площади, неожиданно завыли полицейские сирены, и зеленые, закованные в тяжелую броню машины на полном ходу понеслись на кричавшую и распадавшуюся на глазах людскую массу. Тогда был задавлен один студент, а еще две сотни других арестованы «за сопротивление полиции».

Так, это в огонь, смотрим дальше: ага, в университете создан «Комитет в поддержку заключенных». Все правильно, он дважды вносил пожертвования в фонд комитета, несколько раз помогал писать листовки… конечно, ей помогал — единственной в его жизни женщине, которая отнеслась к нему по-человечески. Ибо и в школе, и и компании рокеров эту свою ущербность он ощущал постоянно. У сверстников были подружки — у него нет. Не получалось, а почему — трудно объяснить. И он побаивался девчонок, и они к нему относились… не то что враждебно, но как-то отчужденно. Однажды он сам слышал, как одна из его несостоявшихся пассий говорила подружке: «Понимаешь, чего-то в нем не хватает — не могу тебе объяснить чего, но чувствую. Это как у кошек — я где-то читала, — они сразу чувствуют, если кот кастрирован, и забивают его до смерти».

Та, из университета, с которой он стал сочинять листовки, освободила его от комплекса, и сделала это легко и непринужденно, как смахивают с лица паутину. Она вообще была человеком очень решительным во всех ситуациях — и тогда, когда с трибуны, в переполненном актовом зале, кричала ректору: «Убирайся, тебя все ненавидят!», и когда подбивала жильцов дома, которым грозило выселение за хроническую задолженность по квартплате, не поддаваться угрозам домовладельца и не трогаться с мест (уговорить-то людей она уговорила, ей вообще был присущ дар внушения, но дело кончилось плачевно — сорванные с петель двери, детский плач и крики взрослых, закрывающихся руками от ударов полицейских дубинок, выброшенный на улицу бедняцкий скарб… и на этом фоне она, подбившая людей на сопротивление, трясущаяся от стыда и ненависти, бессильная помочь им); и когда, наконец, пыталась скрыться, невзирая на окрики «стой», а потом лежала, истекая кровью, под синими бликами полицейских мигалок на каком-то заброшенном пустыре, у кирпичной стены, с сумкой, набитой взрывчаткой…

Видимо, к этому периоду его переживаний относится такая запись: «Как тошно и противно всю жизнь быть слабым. Но почему я должен мучиться и страдать из-за этого? Разве я умолял кого-то произвести меня на свет? Меня ведь никто не спрашивал, хочу я того или нет. Меня грубо вытолкнули, как швыряют на арену дрессированную собачонку под гогот зрительного зала. За что? А главное, что делать? Уйти бы туда, откуда пришел, и если уж возродиться, то кем-нибудь вроде Мухаммеда Али или Алена Делона. Страшно жить… но еще страшнее лишить себя жизни».

Дальше записи становились короче: «Прекрасный осенний день. Ездил в… (Эх, была бы жива она!)». Да, первое его задание. Подружка убитой как-то познакомила его с Длинным, и тот предложил Малахольному работать с ним. Убеждал: чем зря коптить небо, лучше хоть что-то делать. Обещал: наступит день, и мы доберемся до этих свиней в униформе и кое до кого повыше. А пока — испытательный срок. Выполнять разовые задания. Например, поехать в другой город, подыскать подходящую квартиру, снять ее, заплатить за полгода вперед, набить холодильник продуктами, вернуться, передать ключи Длинному. Или взять напрокат машину по своим чистым документам и снова передать ее Длинному. Получить чемодан из камеры хранения. Отвезти другом чемодан в соседний город, отдать на вокзале в условленном мосте человеку, который назовет пароль. Сидеть целый день в чьей-то чужой квартире у телефона в ожидании звонка, чтобы передать звонившему информацию. Встретить человека в аэропорту.

И нападение на сберкассу… Но это уже совсем другой период его жизни, когда ему пришлось по совету Длинного расстаться не только с университетом, но и выйти из организации помощи заключенным (уж больно повышенный интерес стали проявлять к ней «полипы», особенно после гибели его подруги — подождите, сволочи, подождите!) и перейти на нелегальное положение (жить он продолжал по своим документам, но из города пришлось уехать, залечь на дно в конспиративной квартире и особо нигде не маячить; а вскоре и документы надо было раздобывать новые, и Длинный однажды вручил ему «липу», надо сказать, первоклассно сработанную).

Мечта его, можно сказать, начала сбываться.

Он хорошо помнит первое ограбление… А здесь, в посольстве, и первое убийство. В окружении плотного заслона полицейских, с минимальными шансами выбраться на свободу. Если бы случилось чудо, промелькнуло в голове у Малахольного, — оказаться бы сейчас, скажем, позади всей толпы зевак, собравшихся у посольства, сделать вид, будто ты давно стоишь и глазеешь вместе с другими, и наконец тебе это надоело, ты поворачиваешься и идешь прочь, и ни одна собака, ни один «полип» не прицепятся к тебе, в голову просто не придет, а для тебя главное — подальше отсюда… Опять сбежать? И так всю жизнь? Хорошо таким, как Длинный, — ничего не боится, ни тюрьмы, ни «полипов», ни самого черта.

— Зря ты его так, — повторил Щербатый.

— Да ладно, перебьется, — отмахнулся Длинный. — Ты лучше скажи, что будем делать, когда стемнеет?

— Все то же самое, что и сейчас, — ответил вместо него Мулат. Он развалился на диване, курил, стряхивая пепел на ковер, и что-то обдумывал.

— Как бы «полипы» не попытались втихаря высадить десант на крышу с вертолетов — тогда нам каюк.

— Им тоже — у нас взрывчатка.

— Это если успеем.

— Я успею, не беспокойся, — сказал Мулат. — Но вообще-то надо для верности послать им второй ультиматум — чтобы не вздумали соваться.

— Слушай, ты говорил что-то насчет наружной сигнализации или это все треп? — спросил Длинный.

— Зачем же? Схема есть, пойдем включим.

Мулат поднялся, подошел к Длинному и, положив руку на плечо ему, вывел за собой в коридор. Длинный руку стряхнул, отстранился.

— С тобой рядом стоять — противогаз надо иметь, — сказал он. — Воняет от тебя духами, как от бабы.

— Это хороший арабский одеколон, — сдержанно объяснил Мулат, — всякий уважающий себя мужчина должен следить за своей личной гигиеной.

— Какая там гигиена, — сплюнул Длинный, — надушился, как педик. А может, ты и правда один из них? Вон, смотри, даже на щеках пудра — ну вылитый педик.

Мулат ничего не ответил, он молча смотрел на Длинного, и нехорошим был взгляд.

— Чего? — ухмыльнулся Длинный. — Никак заело?

— Напрасно ты оскорбляешь меня, — медленно сказал Мулат, — я приношу своим врагам несчастье.

— Ладно, ладно, — ответил Длинный, — это ты нашего сосунка запугивай, на него, может, и подействует, но не на меня, понял?

— Смотри не пожалей потом, — сказал Мулат.

— Катись ты, черномазый, знаешь куда? — заорал вдруг Длинный. — Выискался тут командир — мешок с дерьмом. Чего ты из себя корчишь?

— Я тебя предупредил, — медленно сказал Мулат, — смотри не пожалей.

— «Пожалей»! Смотри, как бы сам не пожалел, — кипятился Длинный. — Знаю я тебя: пристрелить безоружного или важничать перед заложниками — вот тут ты герой…

— Заткнись, верблюд! — заорал и Мулат. — Командую я, а не ты — вот потому тебя и корежит. И если будешь мешать, застрелю как собаку. Или любой другой член команды по моему приказу. За неповиновение во время операции — смерть.

— Эй, хватит вам орать, — к ссорящимся подошла девица. — Лучше иди к заложникам, — обратилась она к Мулату. — Посол хочет говорить с тобой.

— Со мной? О чем?

— Он не сказал, что лично с тобой, — он хочет говорить со старшим.

Длинный хмыкнул и сплюнул на пол.

— Хорошо, — сказал Мулат, — сейчас иду. А ты, — он обратился к Длинному, — займись, будь добр, сигнализацией. Вот схема.

— Иди, иди, — процедил вдогонку Длинный.

Мулат ничего не ответил — то ли действительно не расслышал, то ли решил промолчать.

В зале, где лежали заложники, навстречу ему поднялся со стула Малахольный:

— Посол хочет…

— Знаю, — оборвал его Мулат, — где он?

— Вон там, в середине, между женщиной и тем очкастым.

— Развяжи его.

Посол с трудом встал на ноги — Малахольному пришлось поддержать его. Мулат сделал послу знак следовать за ним, и они вышли из зала. Обратно вернулись минут через пятнадцать, после чего Мулат распорядился всех развязать, разрешить короткую разминку и группами по два-три человека, не больше, конвоировать в туалет. Желающим пить — принести воду. После чего связать всех снова. Впрочем, они могут себе принести большой ковер, не так жестко будет валяться на паркете. Раздача еды вечером, благо в посольских холодильниках запасы хорошие. Во время отдыха врач может осмотреть тех, у кого есть жалобы, дать лекарства.

Из зала Мулат направился в приемную посла, убедился, что наружные телекамеры работают исправно и все, что происходит вокруг, великолепно видно на экранах. Мышь не проскочит незамеченной.

— А как стемнеет, включим прожекторы, — сказал он.

— Чего от тебя хотел посол? — поинтересовался Щербатый.

— Да сущий пустяк. Мы прикрываем лавочку, а он взамен гарантирует выкуп в три миллиона долларов и обеспечивает вылет в любую страну по нашему желанию. Если мы «за», то он свяжется со своим президентом, тот нажмет на правительство, и дело в шляпе.

— Ты сказал «гарантирует». Какие же это гарантии?

— Он полетит вместе с нами до места назначения.

Наступила пауза. Потом Щербатый снова спросил:

— А как насчет наших в тюрьме?

— Это — нет, это придется забыть, насчет них он не согласен ни в какую. Это, говорит, вне компетенции иностранного посольства. То есть нам предлагают получить денежки и смыться.

— И что же, простят казненного?

— Говорит, что да, если мы никого больше не убьем. А ультиматум наш истекает, — Мулат взглянул на часы, — через час десять, не так ли?

Все поглядели на большие настенные часы, все, кроме Длинного, — тот развалился в кресле, делая вид, что происходящее его совершенно не интересует.

— И через час десять минут мы снова… — начал было Малахольный, обращаясь к Мулату.

— Разумеется, — ответил за него Щербатый, — мы просто обязаны это сделать, иначе кто же будет принимать наши требования всерьез?

В это время на столе пискнуло, замигал огонек на плоском телефонном аппарате с множеством кнопок и репродуктором — в случае необходимости окружающие могли слышать, что говорят на другом конце провода.

— Будь добр, возьми трубку, — вежливо сказал Мулат Длинному.

Этому звонку предшествовало очередное заседание правительственного кризисного штаба. Большинство было за то, чтобы отклонить требования террористов. Меньшинство возражало: нельзя, просто преступно играть жизнями десятков заложников. Тем более что речь идет о посольстве союзного государства.

Лидер оппозиции настаивал на решительных мерах: срочно стянуть спецподразделения по борьбе с терроризмом (для чего их держим, не для парадов же?) и брать посольство штурмом. Против этого выступил министр внутренних дел: захватить здание само по себе не представляло бы труда, но успеть предотвратить взрыв невозможно. Сомнительно, качал головой лидер оппозиции, чтобы эти типы принесли в жертву самих себя. Министр возразил, что, судя по тому, как террористы привели свою угрозу в действие, расстреляв заложника, риск, что они могут взорвать здание, немал. К тому же им вовсе не обязательно гибнуть вместе со всеми — здание велико, есть где укрыться. Смертная казнь им не грозит, максимум — пожизненное заключение.

Потом взял слово премьер и проинформировал собравшихся о содержании телефонного разговора, который он имел с главой союзного государства, чье посольство захвачено террористами. Оба сошлись на том, что если нет возможности освободить заложников молниеносным ошеломляющим ударом, то нужно вести переговоры с террористами, дать согласие выполнить часть их требований — лишь бы избежать дальнейшего кровопролития. Об освобождении заключенных из тюрьмы не может быть и речи: это создаст опасный прецедент на будущее, у террористов появится дополнительный стимул продолжать охоту на людей.

В зале наступает оживление. Всех интересует, что имеется в виду под «частичными требованиями». Премьер поясняет: разрешить террористам, захватившим посольство, беспрепятственно вылететь в одну из стран по их выбору. Громко хмыкает со своего места лидер оппозиции: «Гениальное решение. Они ухлопали человека, а мы их за это на свободу. Может, еще и денег дадим на дорогу?»

«Да, — отвечает премьер, — возможно, придется пойти и на то, чтобы заплатить выкуп… Или господину оппозиционеру жизнь человека ничего не стоит?»

«По мне, так лучше перестрелять всех террористов при посадке в самолет, — кричит лидер, — или у нас уже нет снайперов?»

Ему снова возражает министр внутренних дел: «Мы имеем дело не с дилетантами. Если они и согласятся лететь, то непременно возьмут с собой заложников, и уж как пить дать — посла: пойдут общей толпой, так что стрельба будет опасна, прецеденты есть. К тому же наверняка они захватят с собой взрывчатку».

«В конце концов, детали операции — дело не оппозиции, а правительства, — бурчит лидер. — По мне, так можете им и цветочки на дорогу преподнести — ваше дело».

Премьер предлагает прекратить перепалку и обсудить конкретные условия, на которых правительство может начать переговоры с террористами. Во-первых, гарантия неприкосновенности оставшихся в живых сотрудников посольства…

Министр внутренних дел вносит предложение вести переговоры с террористами лишь после того, как будет получено неопровержимое доказательство, что все заложники живы. Подтвердить это должен по телефону лично посол тому сотруднику МИДа, который знает его и его голос. Создать комиссию по выработке условий, на которых правительство согласно отпустить террористов.

«Далеко они не уйдут, — обращается он к лидеру оппозиции, — поставим на ноги Интерпол, перехватим всех».

Предложение принимается…

— Старый мошенник, — улыбается премьер, обращаясь к лидеру оппозиции, когда они остаются вдвоем. — Признавайся, небось сам все и подстроил — аккурат перед выборами.

Мало кто знает, что между собой, без посторонних, они на «ты». И что отношения между ними — ну не то чтобы дружеские, но взаимоуважительные. Это во время парламентских дебатов они могут публично пикироваться между собой, упражняться в ядовитых выпадах друг против друга. Со стороны кажется, что нет злейших противников, чем они. В этом, во всяком случае, убеждены непосвященные, а эти непосвященные — практически все население страны. И только узкий круг людей знает, что все это — театр, игра на публику, неизбежная составная часть «парламентской демократии».

— Ничего-то от тебя не скроешь, — расплывается в улыбке лидер консервативной оппозиции, хитрые, заплывшие глазки его превращаются в узкие щелочки.

— А что, я бы не особенно удивился, если бы узнал, что твои люди из политической полиции этот захват и организовали.

— Твои люди, — поправляет лидер. — Премьер-то у нас пока ты, значит, и люди в полиции тоже твои — тебе подчиняются, а не мне.

— Рассказывай. Насажал повсюду своих…

— Почему же не уберешь?

— Давно бы сделал, только ведь знаю, что ты и твои бузотеры поднимете такую бучу: на всех перекрестках будете кричать, что рост преступности — это результат безответственной политики нынешнего правительства, которое из своекорыстных партийных интересов обескровило полицейский аппарат, заменив опытных, годами проверенных профессионалов на дилетантов. Подорвешь к нам остатки доверия.

— Само собой. А ты что хотел?

— Представляешь, как нелегко быть премьером в этой стране?

— Скоро станет легче, — утешает собеседник, — вот перейдешь в оппозицию, так сразу и полегчает: спокойная жизнь, ни за что не отвечаешь, только всех критикуешь, набираешь очки у избирателей.

— Чего же ты тогда так рвешься к власти с такого тепленького местечка? — интересуется премьер.

— Надоело. Третий срок подряд в оппозиции, все одно и то же.

— Алло, это посольство? — Голос в трубке звучал спокойно и размеренно. — У аппарата представитель министерства иностранных дел. Имею важное сообщение от правительства. Пригласите к телефону… ну, кто там у вас старший.

— Сейчас, — процедил Длинный и, ухмыляясь, протянул трубку Мулату. — С командиром хотят разговаривать.

— Кто?

— Какая-то шишка из министерства иностранных дел. Да бери же трубку, долго я ее буду держать?

— Я не подойду, — твердо ответил Мулат, — мне нельзя, они по акценту сразу поймут, что я иностранец. Поговори, пожалуйста, сам, — попросил он Длинного подчеркнуто вежливо, — спроси, что им надо, узнай их телефон, мы перезвоним потом сами.

Длинный опять ухмыльнулся, сказал в трубку:

— Мы слушаем внимательно. — И нажал на кнопку, включающую громкоговоритель. Теперь все сидящие могли слышать, что говорил представитель МИДа.

— Правительство готово обсудить ваш ультиматум и выполнить часть требований, но при одном обязательном условии: нам нужны неопровержимые доказательства, что все оставшиеся в ваших руках заложники живы, что им не причинено никакого вреда и что с ними хорошо обращаются. Без этого никаких переговоров с вами никто вести не будет.

— Это как понять — доказательства? Комиссию Красного Креста, что ли, хотите сюда прислать? Так катитесь вы тогда…

— Нет, не комиссию, — перебил представитель МИДа. Рядом с ним стоял портативный магнитофон — весь разговор записывался на пленку. — Достаточно будет, если вы пригласите к телефону посла и он сам, лично, ответит на мои вопросы. И учтите: я прекрасно знаю его голос. Так что не пытайтесь подсунуть вместо него кого-то другого.

Мулат сделал знак Длинному — заканчивай, мол.

— Ладно, — сказал Длинный, — посмотрим. Мы перезвоним сами — давайте ваш телефон, и чтобы можно было звонить напрямую, без всяких там секретарш.

— Хорошо, — ответил представитель МИДа, — записывайте…

Длинный записал номер телефона и хотел было положить трубку.

— Одну минутку, — остановил его невидимый собеседник. — Самое важное и последнее: срок действия любых ваших ультиматумов с этой минуты, естественно, отменяется автоматически. Вы меня поняли? Еще одно убийство, и не рассчитывайте тогда ни на какие переговоры. У вас остался единственный шанс.

— Поучи свою бабушку… — привычно начал Длинный, но Мулат замахал руками — клади трубку. «Мы обсудим», — прошипел он суфлерским шепотом.

— Короче, мы все обмозгуем и тогда сообщим свое решение, — грубо сказал Длинный.

— С учетом сказанного, — быстро добавил представитель МИДа. — Это условие правительства, при котором оно согласно вести с вами…

Длинный швырнул трубку.

— Ну, — спросил он, обводя глазами собравшихся, — что теперь будем делать, собратья по борьбе?

Паршивым было в последние недели настроение у Длинного. Всегда так в жизни: стоит хоть раз чему-то не заладиться, как дальше все обязательно пойдет вкривь и вкось. Ведь это надо же, такой срыв… при одном только воспоминании Длинному хотелось свернуть кому-нибудь морду от злости. Лучший член его группы, надежный, спокойный парень, в армии отслужил, с оружием умеет обращаться, не чета этим полудуркам вроде Малахольного, да что там оружие — бомбы сам умел мастерить и знал, как часовой механизм вмонтировать. Золотые руки, десяток бы таких, как он, — каких дел можно было бы наворочать, сам вожак скорчился бы от зависти в своей одиночке. Так нет же, угораздило этого дурня попасть в лапы к «полипам», да еще так по-идиотски.

Ночью после какой-то попойки возвращался домой на машине с девкой, начал тискать ее, забыл обо всем, а главное, о том, что автомобиль давно уже уткнулся носом в перекресток, у самого светофора. Ну и дождался, пока не подкатили «полипы» на патрульной машине, подошли, открыли дверцу, потребовали документы. И все бы ничего, отделался бы штрафом, и делу конец, но сорвался парень: вместо того чтобы спокойно достать документы, он при виде полиции дал по газам и попытался смыться (что-то стали нервы сдавать у ребят). Да попробуй удери в опустевшем ночном городе. «Полипы» по рации вызвали подкрепление, сцапали как миленьких (девка была тоже своя, из группы). Раз удирали, значит, дело нечисто, младенцу ясно, и «полипы» по своей картотеке быстро раскопали, что за пташки (оба числились в розыске) залетели к ним в сеть, и через день все газеты потешались над этой историей. Позор.

Но, кроме позора, есть вещи и похуже. Без этого парня группа осталась как без рук. Кто будет мастерить бомбы? А без них нечего и думать идти на захват посольства. Да и с оружием жидковато: четыре пистолета на всю группу — несерьезно. А тот мог достать. И надо же — из-за такой дурацкой выходки рушится все.

Вот тогда от безвыходности положения пришла идея обратиться за помощью к Мулату, с которым Длинный был когда-то знаком. Разыскать Мулата непросто, потому что никогда не известно, где он в данный момент обретается, — Мулат терпеть не мог долго засиживаться на одном месте. Да и понятно: личностью он к тому времени стал приметной, пресса писала о нем как о «террористе номер один». Для того чтобы выйти на контакт, Длинному пришлось послать человека с чистыми документами в соседнюю страну, где тот должен был найти дом и квартиру по условленному адресу и бросить открытку в почтовый ящик. Через две недели Мулат мог появиться в условленном месте. Не явится — прийти через три дня. Если опять нет — снова через три. И так далее.

К счастью, Мулат ждать себя не заставил, явился в первый же обусловленный день. Они сели в машину Длинного, немного покатались по улицам, потом рванули за город, остановились у небольшого сельского ресторанчика, где днем, кроме хозяина и двух-трех местных забулдыг-пенсионеров, никто не бывает (и, следовательно, хвост, если он есть, в таком месте обнаружит и дефективный), заказали обед и не спеша все обговорили.

Мулат к идее захвата посольства отнесся вначале без энтузиазма. Сложно, мороки много, да и уровень заложников не тот, чтобы правительство согласилось обменять их на арестованных. Лучше, считал он, захватить какую-нибудь известную личность — того же лидера оппозиции, например. А отчего бы тогда не премьера, или папу римского, или самого американского президента? — огрызался Длинный (не терпел он, когда кто-то со стороны начинал поучать его, тебя ведь позвали, чтобы помочь достать оружие и взрывчатку, можешь — сделай, нет — иди куда подальше и не корчи из себя умника. Но в данном случае ситуация была аховая, и, если Мулат откажет, придется переносить операцию с весны на осень, а там вдруг посол уедет, опять жди; короче, надо договариваться).

И Длинный стал выкладывать свои аргументы: во-первых, до лидера, не говоря уж о министрах, добраться непросто — охраняют их крепко, а во-вторых, иметь десятки заложников вместо одного всегда лучше: когда их много, можно пристрелить нескольких для острастки и вынудить правительство подчиниться ультиматуму, чтобы предотвратить массовое истребление. А с одним как ты докажешь серьезность своих намерений, если убить его нельзя?

В конце концов Мулат с доводами согласился, но зато разнес в пух и прах план операции. Здесь Длинный был вынужден признать, что собеседник кое в чем разбирается. Правильно, схемы здания посольства нет, а без нее нападавшие будут действовать вслепую. Идти на такое дело, не выяснив предварительно обстановки, — чистейший авантюризм.

Тут Длинный пал духом, потому что прекрасно понимал, что такая задача ему не по плечу. И так его люди рисковали привлечь к себе внимание охраны, часами ошиваясь у посольства. Но как раздобыть план, он решительно себе не представлял. Тогда Мулат сказал ему, что такие дела с кондачка не делаются, и вызвался оказать необходимую помощь — достать автоматы, гранаты, взрывчатку. И даже, если нужно, пойти во главе группы на захват посольства (в этом случае всю подготовку, включая план помещения посольства, охраны, сигнализации и прочего, он, естественно, взял бы на себя, ибо дело освобождения дружков из тюрем — дело общее). Но, разумеется, он себя не навязывает. Оружием в любом случае постарается помочь, но тогда раздобывать план и все прочее им придется самим. И дело тут не в ложных амбициях, просто Мулат займется тогда другим делом.

И Длинному, как ни противно было, пришлось соглашаться. Он попытался было выговорить для себя особые условия (командовать во время операции они будут оба), но Мулат был тверд: в бою бывает только один командир. И Длинному опять пришлось уступить, согласиться на вторую роль при этом толстомордом. Унизительно, но ничего не поделаешь, недолго это будет продолжаться, можно и потерпеть.

На обратном пути в машине обговорили кое-какие детали. Мулат велел готовить конспиративную квартиру для хранения оружия, боеприпасов, взрывчатки. В детали не вдавался, но объяснил, что «есть один знакомый дипломат», который и перевезет весь этот груз через границу. Длинному останется только обеспечить доставку оружия из автоматических камер хранения на квартиру.

Разумеется, понадобятся деньги, расходы предстоят немалые — и на закупку оружия, и на его доставку. У Длинного кое-что водилось (полгода назад они взяли сберкассу), но и Мулат, как выяснилось, тоже явился не с пустыми руками. У него, объяснил Мулат, есть свой способ добычи денег.

На вокзале в ожидании поезда снова обговорили последние подробности. Мулат заверил, что оружие и взрывчатка будут доставлены «через знакомого дипломата». Через другого «знакомого дипломата» (Длинный едва удержался, чтобы не съязвить: когда это Мулат успел обзавестись приятелями в дипломатических кругах, которые вдобавок готовы из-за него идти на преступление) Он надеется раздобыть план посольства, схему охраны и сигнализации, узнать, у кого хранятся ключи от металлической решетки.

Ему же, Длинному, в оставшееся время поручается подобрать надежных ребят — человек пять-шесть, не меньше, но и больше тоже не надо. Таких, которые готовы идти на смерть, которые не струсят и не предадут. Предупредить: за любое колебание, отступничество, невыполнение приказа — расстрел на месте. Высшая власть — командир. Погибнет он — его место займет Длинный, который в свою очередь должен наметить замену себе, мало ли что может случиться. О цели и объекте операции объявить в последнюю минуту, когда все соберутся, получат оружие и инструкции, — мера предосторожности на тот случай, если в команде вдруг окажется «подсадная утка», — предупредить провокатор никого не успеет.

Вторая их встреча произошла две недели спустя, в дешевеньком кинотеатре, где без остановки крутили порнофильмы. В зале, провонявшем, как нечищеная привокзальная урна, народу в это время суток было не больше, чем в приемной благотворительного общества по сбору добровольных пожертвований. Длинному место встречи не понравилось (в последнее время полиция регулярно устраивала налеты на эти «клоповники» — отлавливали наркоманов, которые покупали билет, чтобы в темноте без помех колоть себе вены), но спорить по телефону не стал.

При встрече Мулат рассказал (говорили шепотом), что все пока идет без срывов: схему сигнализации посольства он раздобыл, у кого ключи от решетки и распределительных щитов — тоже знает. Оружие и боеприпасы скоро прибудут. Длинному нужно будет заготовить побольше масок — пригодятся. И Длинный со всеми этими доводами не мог не согласиться.

Помнится, поразила его тогда легкость и быстрота, с какой Мулату удалось все провернуть. Прямо какое-то восточное чародейство. Хотя, если разобраться, ничего сверхъестественного здесь нет: за все услуги приходилось расплачиваться увесистой монетой (Длинный был вынужден опустошить подпольную кассу), но, если дело выгорит, все расходы окупятся с лихвой, если нет, никакие монеты им долго не понадобятся, а может статься, и никогда больше.

Длинный никому не признался бы, что одной из причин, заставивших его пойти на чужие условия, была суеверная убежденность в успехе дела, если с ними будет Мулат. Ибо тот был необыкновенно удачлив. Он ухитрялся вылезать сухим из воды в самых дохлых ситуациях, оставаться целым и невредимым там, где другие двадцать раз сложили бы голову или попали за решетку…

Раненый выплыл из забытья — уколы, сделанные посольским врачом, перестали действовать — и застонал. Пылала голова, мучила жажда, но сильнейшие мучения причиняла боль от раны. Боль была непереносимой — будто кто-то копался раскаленными клещами в животе и время от времени что-то тянул из живого. Господи, до чего нелепо устроен человек, думал он, зачем ему эти проклятые нервы? Да, все понятно, сигнальная система, сторожа, будь они неладны, предупреждают, что в организме что-то разладилось, но, по нему, лучше было бы не иметь их совсем, вытянуть бы их все до единого, как сгнившие зубы, и как бы тогда полегчало… почему же никто не идет на помощь? Надо застонать еще громче, закричать, пусть хоть кто-нибудь зайдет, надо ведь что-то делать.

Дверь открылась, вошла девица в джинсах.

— Что, Философ, совсем хреново? — Она вздохнула. — Ладно, полежи, сейчас приведу лекаря.

— Дай мне мою куртку, — застонал он. Боль раздирала все внутренности, терпеть ее не было никаких сил.

— Зачем?

— Дай, тебе говорят! — закричал он плачущим голосом. Он-то знал зачем. В куртке его пистолет, поднести к башке — и все кончится, никаких болей, покой. Лучше так, чем извиваться, как раздавленный червяк.

Девица пожала плечами:

— На, бери.

Куртка оказалась легкой, пистолета в ней не было.

— Кто забрал мои вещи? — закричал раненый.

— Пойду позову командира, — решила девица и вышла.

Мулат явился быстро, вместе с Щербатым.

— Что, совсем худо? — спросил он. И обернулся к Щербатому: — Тащи сюда врача, быстро.

Тот кивнул и ушел.

— Слушай, будь человеком, пусть он мне сделает укол, чтобы заснуть и больше не просыпаться. Или пристрели меня сам, не могу так больше…

— Потерпи еще немного, — ответил Мулат, — скоро мы переведем тебя в госпиталь, тебя спасут.

— Не хочу никаких госпиталей… Пить дайте.

В комнату вошел врач, положил ладонь на голову раненого, закатал рукав рубашки, сделал укол. Философ начал затихать. Все трое вышли в коридор.

— Не понимаю я вас, — сказал врач, — люди вы или изверги? Своего же товарища обрекать на такие мучения. Его же срочно нужно в операционную, неужели не ясно?

— Не переживайте, доктор, — ответил Мулат. — Вы только представьте себе, скольким миллионам людей в этом мире еще хуже — подыхают в корчах от голода и болезней, а вы — «в операционную».

Доктор, седенький, с большими печальными глазами, только покачал головой.

— Мальчишки, — сказал он, — нахватались чужих слов, играете человеческими жизнями… Не клевал вас, видно, самих жареный петух… эх…

— Хватит причитать, — сказал Мулат. — Мы не бабы, и каждый из нас рискует жизнью, неизвестно, что с нами будет через пару часов. Вам этого никогда не понять. Так что идите-ка лучше на свое место. Будет нужно, мы снова позовем вас.

Доктор все качал головой.

— Ему эти уколы как мертвому припарки. Его нужно срочно госпитализировать…

— Слышали уже, — оборвал Мулат. — Вы лучше скажите, пить ему можно давать?

— Ни в коем случае. Смачивайте губы ваткой, рот и гортань можно полоскать, но только не пить.

— Понятно, — кивнул Мулат и ушел в приемную. Щербатый повел врача в зал, к остальным заложникам.

Философу здорово полегчало, растворились и ушли куда-то боли — эх, всегда бы так. Но долго так не будет, он это знал, даже если бы удалось извлечь пулю и залечить рану, — его уже ничто не спасет. С последней стадией рака желудка не выживают. Потому-то он и согласился участвовать в этой дурацкой авантюре: все равно конец, так или этак. А здесь его могли убить. Или, если бы все закончилось благополучно, можно было застрелиться самому. И надо же такому случиться — получить пулю в живот. К одной боли добавить вторую — вот уж кому не повезет…

Единственный человек, кого он хорошо знал в группе, был Щербатый. Странный парень, мозги у него, видно, всегда были немного набекрень. Вечно, сколько он его знал, откалывал на потеху всему университету какие-нибудь клоунские номера. За одну из своих выходок угодил под суд, после чего, по-видимому, окончательно свихнулся, но теперь уже на почве теории «городской войны». Верил, что им удастся когда-нибудь расшатать гнилые подпорки, на которых держится «это государство», расшевелить «спящие массы» и свалить «капитализм».

Наступило время, когда однажды вечером Щербатый явился к Философу и попросил разрешения пожить у него. Философ снимал однокомнатную квартиру недалеко от центра, в старом доме — имея папу, доходы которого приближаются к семизначному числу, можно себе и такое позволить. Равно как и переходить с факультета на факультет — в то время он забросил философский и учился на историческом. Щербатого искала полиция, ему нужно было где-то отсидеться, пока дружки не обеспечат его новыми документами. Днем Философ уходил на занятия, а вечером, поужинав вдвоем, они отводили душу в спорах.

— Ты посмотри, — убеждал своего друга Философ, — что натворили твои предшественники, которых вы хотите освободить из тюрьмы. Несколько убийств, ограблений банков, взрывов. А что все это дало? Вы боретесь с гидрой: отсекаете ей голову, а на ее месте вырастают две. Вы дали повод властям раздуть полицейский аппарат, понастроить новых тюрем, а какая кампания по дискредитации левых поднята в стране… На них клевещут, объявляют духовными пособниками терроризма. Ей-богу, на месте нашего лидера оппозиции я бы вам памятник отлил из чистого золота. Лучшего повода для закручивания гаек не придумаешь.

— Твоя беда в том, — возражал ему Щербатый, — что ты не видишь дальше своего носа. Именно этого мы и добиваемся. Чем хуже — тем лучше. Эти правые сами себе роют могилу. Они толкают страну к фашистской диктатуре, и в один прекрасный день вспыхнет возмущение, и их всех попросту сметут, как мусор.

Но самые ожесточенные споры вызывал вопрос о будущем. «Хорошо, — горячился Философ, — допустим на минуту, что вам удастся свернуть шеи толстомясым, уничтожить их репрессивный аппарат — что будет потом?» — «Как — что будет потом? — удивлялся Щербатый. — Общество свободных индивидуумов, без репрессий, без эксплуатации». — «Для этого свободного общества, — возражал ему Философ, — нужны люди с другой психологией. А другую психологию не вколотишь в голову рукояткой пистолета — тут время и терпение нужны. С нынешним человеческим материалом вы ничего не сделаете, потянут они вас назад, к привычным отношениям «мое — твое». — «Не позволим, — весело говорил Щербатый, — это уж дудки». — «Ага, значит, опять репрессии? — наседал Философ. — Те самые, борясь против которых, вы сейчас проливаете кровь?» — «Если понадобится, да, — отвечал Щербатый, — для их же, дураков, пользы». — «Ну да, — язвил Философ, — в рай по принуждению? По принципу: или ты будешь моим братом, или я проломлю тебе череп?» — «Для блага народа оправданны любые средства», — отрезал Щербатый. «Этак вам придется засадить за решетку полстраны», — хмыкал Философ. «Если понадобится, пойдем и на это, — следовал ответ, — но эту проклятую систему выкорчуем с корнем». — «Ничего себе свободное общество», — качал головой Философ. «Перевоспитаем», — твердо говорил Щербатый. — «Миллионы людей?» — «Да хоть десятки миллионов». — «Но это же будет не страна, а концлагерь». — «Ради конечной цели…»

Надо попросить его, думал Философ, плавая в полусонном жарком бреду, дать мне пистолет. Последнюю мою просьбу он просто обязан выполнить. Мать жалко, вспыхивали и гасли в мозгу другие мысли. Отец — он ничего, он человек деловой, у него своя жизнь, а вот мать… Но другого-то выхода все равно нет.

В приемной посла, у включенных мониторов наружного наблюдения, четверо террористов обсуждали создавшееся положение. Мнение о звонке из министерства иностранных дел было единое: трюк с целью протянуть время. Вопрос: зачем? Дождаться темноты и попытаться захватить их врасплох? Или эти типы в правительстве не могут решить, как поступить: принять ультиматум или нет? А может, и то и другое. В любом случае проволочка во времени на пользу правительству, а не им.

Надо думать, что делать. Посла позвать к телефону не проблема, а как быть с ультиматумом? Пожалуй, что время его действия придется продлить. Длинный возражал: добившись одной уступки, правительство, чего доброго, решит, что можно добиться и других. Остальные не поддержали его. В конце концов был принят план: отсрочить исполнение очередного смертного приговора ровно до полуночи. Если к этому времени заключенные из тюрьмы не будут доставлены в аэропорт (их перевозка, прибытие, посадка и отлет должны транслироваться по телевидению), то расстрелять сразу двух, а то и трех заложников. К этому добавлялось новое условие: заключенных должен сопровождать в полете кто-нибудь из правительственного кабинета. Прибытие в пункт назначения в обязательном порядке транслировать по радио, причем бывшим заключенным должна быть дана возможность лично подтвердить по радио, что все в порядке, без обмана. Только после этого начнется эвакуация их группы из посольства, причем они возьмут с собой заложников.

— Это самый главный пункт, — объяснил Мулат.

— Могут перестрелять по дороге, — мрачно сказал Длинный. — Расставят снайперов и пощелкают нас всех, как куропаток.

Но Мулат учел и это: все-таки большой опыт у человека, надо признаться. Все, включая заложников, наденут на лица плотные маски. У каждого в руках будет пистолет — у заложников, само собой, незаряженные. Поди разбери со стороны где кто. План был признан превосходным, после чего привели посла, и он подтвердил по телефону, что новых казней не было и что все сотрудники посольства живы и здоровы. Когда посла увели, Длинный изложил по телефону новый ультиматум.

— Больше отсрочек не будет, — предупредил он. — Ровно в полночь, если наши условия не будут выполнены, мы убиваем сразу трех. И так далее, через каждые два часа.

— Почему через два, а не через три? — поинтересовался представитель МИДа.

— Чтобы наверстать упущенное, — ответил Длинный.

Представитель МИДа пообещал незамедлительно проинформировать правительство.

А в это время Мулат обсуждал план действий на случай попытки взять посольство штурмом. Он достал из большой спортивной сумки черную коробочку. Дистанционное управление, объяснил он. Достаточно перевести вот этот рычажок (он показал его всем), как в зале, где лежат заложники, произойдет взрыв («Пускай тогда соскабливают их со стен по кусочкам»). В случае его, Мулата, гибели командование переходит к Длинному, убьют того — к Щербатому, потом к Стратегу и так далее. Любой из уцелевших обязан привести механизм взрыва в действие. Лежать «адская коробочка» будет здесь — он показал место, положил ее и вышел из приемной. Уходя, слышал, как оставшиеся обсуждают его приказ.

У человека, сидевшего в кресле, белое лицо, рыжая шевелюра и такая же рыжая, клинышком, бородка. На вид не старше сорока, для занимаемого поста молод — выскочка, как за глаза говорят многие. Но он доверенное лицо лидера оппозиции, его протеже. Имея такую поддержку, немудрено и в тридцать сделать карьеру.

Несмотря на жару, на рыжем плотный, синий в полоску костюм, галстук. Как дипломат на приеме. Глаза, не отрываясь, следят за министром внутренних дел, который расхаживает по комнате. Рубашка у министра расстегнута, галстук приспущен, пиджак брошен на кресло. Глаза покрасневшие — где-нибудь наверняка бражничал до первых петухов, отмечает про себя человек в кресле, они там почти все — один хлестче другого. Знали бы избиратели…

Конечно, кое-что изредка просачивается в прессу. Но это когда уже такой скандал, что невозможно замять. Тот же друг и покровитель, лидер оппозиции, будучи за границей, выкинул номер. Устроил грандиозный загул, потом со своим помощником отправился на поиски приключений в какой-то злачный квартал. Ухитрились в конце концов потерять друг друга. А в два часа ночи полиция доставила в участок лидера без документов, с расквашенной мордой. Пока разобрались, кто да что, пока приехали из посольства, дело попало в местные газеты, и наши, особенно левые, подняли злорадный вой, карикатуристы изгалялись, как могли. Ну и что? Пошумели, и все забылось. Другому бы это запросто могло стоить политической карьеры, за меньшие дела люди отправлялись в бессрочную отставку, а этому все нипочем, как с гуся вода. Его помощники состряпали версию нападения и ограбления, по части достоверности она находилась примерно на одном уровне с байками об аистах, которые приносят детей, но была тем не менее принята и парламентом и прессой как официальная. Похихикали в кулуарах, тем дело и кончилось.

А друг его ближайший, депутат парламента, член многих наблюдательных советов крупнейших в стране концернов, — с его оргиями с девками и групповым развратом? А еще один — председатель парламентского комитета по правовым вопросам, взять хотя бы его истории со школьницами? Сколько усилий потребовалось, сколько денег, чтобы замять дело, усмирить разъяренных родителей, заставить молчать, не доводить до суда, до публичного разбирательства и скандала? А уж такие дела, как оформление поездок на Ривьеру своим любовницам, ночные катания в пьяном виде на дорогах в сверкающих лаком лимузинах (дорожная полиция нередко обнаруживала их в кюветах вместе с помятыми пассажирами), взятки от концернов, налоговые махинации — на это уже мало кто обращает внимание. Все берут, все крадут, все пьянствуют и развратничают, и с этим ничего не поделаешь. Все это, само собой, оседает в специальных секретных досье политической полиции — на всякий случай, вдруг потребуется изъять человека из обращения.

Рыжий продолжал разглядывать министра, расхаживающего по кабинету. Должен же он когда-нибудь угомониться и сесть, перестать маячить перед глазами. Вот, притормозил, большие пальцы рук спрятал за брючный пояс и уставился на человека в кресле. Сейчас начнется.

— Можно ли считать, что принятые вами меры действительно обеспечивают тотальную изоляцию заключенных от внешнего мира?

— Именно так, — спокойно ответил собеседник. — Они не получают газет, радио у них нет, отменены все прогулки, они не могут, как раньше, общаться друг с другом. Никаких посещений — ни адвокатов, ни родственников. Никакой переписки. Тюремщикам под угрозой самой суровой кары запрещено разговаривать с заключенными.

— А чем же объясняется в таком случае, — перебил министр, — что, несмотря на изоляцию от внешнего мира, террористы оказались в курсе происходящего? Они знают, что захвачено посольство, они прекрасно, до деталей, информированы о требованиях своих компаньонов к правительству.

— Трудно сейчас дать какой-то однозначный ответ, — сказал человек в кресле. — В конце концов, могло ведь быть и так, что об этой операции их известили заранее, когда они еще общались с родственниками или адвокатами. В том числе и о сроках, и об ультиматуме правительству. Наши меры внезапной изоляции только подтвердили им, что все идет, как задумано.

— Ну, хорошо. — Министр отвел взгляд от шевелюры сидевшего и снова начал, как цапля, расхаживать по комнате. — Вы говорили со всеми четырьмя?

— Да. Весь разговор, естественно, был записан на пленку, запись беседы, — он открыл папку, — я вам оставлю.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся министр. — Доложите главное, а это я потом почитаю.

— Значит, так. — Рыжий положил на стол запись беседы (читать ее министр, конечно, не будет). — Как вы уже знаете, заключенные оказались неплохо осведомленными об операции их сообщников по захвату посольства. На мой вопрос, куда они хотели бы вылететь в случае, если правительство примет ультиматум, каждый назвал Ближний Восток или Африку. Конкретную страну они укажут в пути. Кроме того, они требовали свободы общения друг с другом, да еще чтобы каждому в одиночку поставили телевизор. Грозили объявить голодовку. Спрашивали, когда намечен их вылет — как будто это дело решенное. В общем, все были возбуждены до предела. А их вожак — тот был как помешанный. К нему вызывали тюремного врача — давление у него подскочило, даже сердечко начало покалывать. Пришлось вкатить ему успокаивающий укол. Другие тоже, впрочем, на грани нервного срыва. Заключение врача у меня, если оно вас интересует…

— Нет, благодарю.

— Я только хотел сказать, это мнение тюремного врача, что еще два-три дня таких перегрузок — а они все сейчас как комок нервов, не едят, практически не снят, у девицы сегодня была истерика — и врач просто не ручается за их здоровье…

— То есть?

— Словом, может случиться всякое. Вплоть до… — Рыжий развел руками.

— Точнее, что значит «вплоть до»? — сорвался на крик министр. — Нельзя ли выражаться более четко?

— Ну, мало ли там… руки кто на себя наложит. В принципе врач считает…

— Вы отдаете себе отчет… вы понимаете, что случится, если кто-то из этих психов вдруг выкинет такой номер? Вы подумали о последствиях? Что станет с заложниками?

Человек в кресло молчал. «Побесись, побесись, — думал он про себя. — Вам, политикам, надо, чтобы такие, как мы, делали за вас всю дерьмовую работу и все при этом было чисто и шито-крыто. Вас только одно волнует: не провалиться на очередных выборах. А отдуваться должны мы: если что не так, всегда есть на кого свалить, пройдет благополучно — все лавры заберете себе».

А вслух спросил:

— Что вы предлагаете? Выполнить их требования?

— Не знаю, не знаю, — брезгливо ответил министр. — Придумайте что-нибудь сами. Изоляцию, разумеется, отменять нельзя ни в коем случае. Но вы отвечаете за каждого из них — персонально.

Рыжий поднялся. «Да, — подумал он, — знай ты, как мы их обработали наркотиками, подмешанными в еду, такую истерику бы мне закатил. Тебе хочется, чтобы все проблемы были решены — как, это тебе неважно, ты и слышать об этом не желаешь, для тебя главное — чтобы на твоей чистенькой манишке не осталось ни пятнышка».

— Мы примем все меры, — заверил он. — Все, что только в наших силах.

Девице в джинсах, сидевшей в кресле у входа в зал с автоматом на коленях, показалось, что кто-то из лежавших на полу вдруг заворочался. Она приподнялась — точно, тот лысый толстяк справа кряхтит и извивается как уж, от веревки, что ли, хочет освободиться? (Всех их связали на всякий случай.)

— Эй ты, боров! — крикнула она. — Ты чего это там?

— Я не могу больше, — крикнул толстяк отчаянным голосом. — Затекло все. Развяжите меня, мне плохо.

— Где затекло? — спросила девица, подходя ближе.

— Все, везде… мне плохо, умоляю, развяжите хоть на минуту…

— Здесь, что ли? — спросила участливо девица, отвесив лежащему здоровенный пинок ногой. — А здесь как? — Она пнула его с другой стороны. — Здесь у нас тоже бо-бо? И тут, наверное? Ну тут уж точно затекло, сама вижу, бедненький.

Удары следовали один за другим. И полная тишина в зале, только всхлипы избиваемого.

— Ну как массажик? — спросила она. Ответа не последовало. — Да, чуть не забыла, а морда у тебя еще не затекла, не затекла, я спрашиваю?

Заложник молчал.

— Ну так слушай, лысина, что я тебе скажу. Еще раз попытаешься освободиться…

— Я и не собирался! — крикнул толстяк.

— Заткни пасть, или я размозжу тебе башку. — Она ткнула ногой в лицо лежащему, несильно, но ударила. — Еще раз попробуешь выкинуть такой номер — и ты труп. Ты у меня будешь первый на очереди — это я тебе обещаю.

Она еще немного постояла над толстяком и вернулась на место. Села, достала сигарету, закурила.

Эти гнусные свиньи — о, она-то хорошо их знает. После школы она приехала в город искать работу. У квартирной хозяйки узнала: в соседней аптеке требуются ученицы. Пришла, встретил ее такой же вот боров, вроде этого. Пенсне, лысина, масленые глазки. Принял. На второй день позвал ее к себе на квартиру после работы — семья у него была в отъезде, а жил он тут же, при аптеке. Сначала все ничего: поставил музыку, заставил выпить («за поступление»), а потом набросился на нее. Сильный был боров.

От него она побежала в полицию. До сих пор помнит этих двух ухмыляющихся ублюдков в униформе — глядели на нее глумливо, как на последнюю тварь. «Ах, изнасилование? Бывает, бывает». Заставляли во всех подробностях описать все, как было. Клещами вытягивали — что дальше да что потом. Услышав, как все случилось, заржали ей в лицо. «В квартире-то как оказалась? Сама пошла или он тебя притащил силой? Сама? Ну так впредь не будешь шляться к кому попало». А другой «полип» — тварь! — придвинулся к ней вплотную, принюхался и сказал: «Так я и думал — пьяная. Здорово!» И, обращаясь к первому, заговорил гримасничая: «О’кэй, давай примем у нее заявление, заведем дело. Пиши: в квартиру к этому, как она утверждает, насильнику пришла добровольно, провела там, по собственному заявлению, несколько часов, при этом принимала алкогольные напитки. Явившись в участок, утверждала, будто…» Дальше она слушать из стала, ушла, давясь слезами и хлопнув дверью.

Все они, эти боровы, стоят один другого, куда ни сунься — всюду они, наглые, самодовольные, хорошо одетые, разжиревшие. Разъезжают на дорогих машинах и жрут в самых лучших ресторанах со своими разодетыми в меха холеными бабами. Все свиньи, если даже некоторые из них не успели отрастить брюхо и полысеть. Как тот тип в ведомстве по труду, куда она пришла в поисках работы после случая в аптеке.

Сначала велел заполнить формуляр, потом спросил, что она умеет делать. Хотела бы учиться, получить профессию? Надо ждать, с местами учеников туго. Годами люди ждут. Вон сколько стоит в очереди в коридоре, разве она не видела? И так каждый день. Социальная помощь как неработающей? Тип ухмыльнулся — что ж, будем оформлять. Только это немного, очень немного, пусть она не рассчитывает бездельничать и загребать денежки. Государство не дойная корова. Когда будет пособие? Месяца через два-три, не раньше. Не на что жить? Обращайтесь к родителям, родственникам, это не его забота, быстрее ничего сделать нельзя. И когда она повернулась, собираясь уходить, сказал ей вслед: «Вообще-то женщине заработать деньги пара пустяков, не то что мужчине». Она круто развернулась: «Это как?» — «А так», — расползся он в поганой ухмылке. «Свинья, — сказала она, — грязная, паршивая свинья».

На оставшиеся деньги нужно было искать конуру подешевле. По утрам покупала толстую бульварную газету, забитую объявлениями, и листала раздел о сдаче комнат. Ничего подходящего по цене не было. Наконец однажды наткнулась на то, что нужно, поехала по адресу, позвонила. Вышел какой-то тип, повел показывать комнату, и там снова все началось. Только на этот раз вышло по-другому: ударила его ногой, подхватила сумку и убежала.

Вечером сидела в пивной при вокзале, познакомилась с компанией ровесников, прилично выпили, кто-то спросил, пробовала ли она хоть раз «зелье». Она сказала «нет», и ей дали сигарету — длинную самокрутку, от которой плыло в глазах, а утром подступала тошнота. Но это утром, а тем же вечером она поехала с каким-то типом, который предложил ей ночлег, сказав, что у него две комнаты. Комната оказалась одна, но ей было на все наплевать, и она осталась. А на следующий день он велел ей идти на вокзал, ловить, как он выразился, фрайеров. И жестоко избил, когда она ответила ему: «Поцелуй меня в…»

Возвращаться домой, к матери-пенсионерке, не хотелось, деньги на исходе. Однажды, бродя по городу, увидела на ступеньках собора двух девиц в грязных линялых джинсах, стоптанных сандалиях на босу ногу и каких-то обносках вместо блузок. Рядом с ними — бутыль кока-колы, к которой они по очереди прикладывались. Заметив, что она разглядывает их, одна из девиц сказала: «Эй ты, чего уставилась, присоединяйся, если хочешь». Идти все равно было некуда, и она села. «Деньги у тебя есть?» — спросила другая. Она показала. «Не густо, — сказала девица, — но на сосиски всем хватит». Потом они все вместе ели сосиски, и тогда она спросила новых знакомых, как у них с жильем. «Не волнуйся, — последовал ответ, — и для тебя место найдется».

Так она попала в «коммуну». Человек тридцать парней и девушек. Восемь неубранных комнат с грязными матрацами на полу. Кухня, заваленная немытой посудой. Книги, кипы газет, разбросанные где попало. Большой стол в «гостиной», тоже заваленный грязной посудой. А рядом, у стены, — старый телевизор. Раздавленные окурки. Двое детей, ползающих по этой грязи, — матерью их была одна из «коммунарок». Отца, кажется, при них не было. Присматривали за детьми все, вернее, никто. Питались чем попало. Трое «коммунаров» получали переводы из дома. Пятеро где-то работали. Были еще три студента. Остальные пробавлялись случайными заработками, крали в универмагах, но главным образом жили за счет товарищей.

Многое ей нравилось, но многое поначалу отталкивало. Как это так — залезть без спроса в чужую сумку в поисках зажигалки или пудреницы и заодно прочитать чужое письмо? Или надеть чужую юбку, колготы? Ей объяснили: в «коммуне» нет ни моего, ни твоего. Это новая ячейка будущего общества, где не будет разъедающей души людей частной собственности. Диким показалось и то, что никаких постоянных привязанностей ни у кого в «коммуне» не было, ночью каждый шел спать, с кем хотел. Это тоже объяснялось как прообраз новых будущих отношений — в противоположность насквозь прогнившей и лживой буржуазной морали.

Но особенно утомляли в первое время вечерние посиделки — их называли дискуссиями. Участвовать в них обязаны были все. Происходило это так: после ужина рассаживались на полу в большой комнате, и до глубокой ночи шел нескончаемый треп, как она про себя называла эти дискуссии. Особенно много рассуждали о комплексах, мешающих свободному, раскрепощенному поведению индивидуума. Сводилось все в основном к проблеме секса, при этом каждый по очереди должен был выворачиваться наизнанку, рассказывать о своих «комплексах» и «трудностях», отвечать на любые вопросы. Это называлось «заниматься самоанализом». Ей же этот «самоанализ» напоминал допрос в полицейском участке.

Бывали, впрочем, и интересные вечера. Например, она с детства усвоила, что красть преступно. Однако новые товарищи доказали, что не все так просто и однозначно. Да, нельзя обкрадывать своего брата трудягу, но взять, к примеру, в универмаге то, что тебе требуется для жизни — продукты, мыло, одежду, обувь, — это не воровство, а экспроприация. Ты отчуждаешь у толстосума то, что он награбил путем эксплуатации, следовательно, берешь принадлежащее тебе по праву. Во всех этих теоретических премудростях главными доками были студенты. Они сыпали цитатами из «классиков анархизма». Главное зло, говорили они, — это частная собственность. Когда все будет принадлежать народу — заводы, магазины, дома, земля, продукты, одежда, — исчезнут войны, голод, преступность, эксплуатация, принуждение, репрессии. Ей эти мысли нравились, они были созвучны ее собственному настроению.

То, что капитализм отжил свое и его надо уничтожить, — с этим были согласны-все. Споры — до ожесточения, до крика — начинались, когда заходил вопрос, как это сделать. Меньшинство во главе со студентами было за насильственные действия. Остальные не соглашались: революция у нас? Это безумие. С кем ее делать, с этими сонными обывателями? Да и пролетариат… А что пролетариат? Он неоднороден, есть большая прослойка, десятки миллионов люден, живущих в бедности. Плюс деклассированные элементы — это такая потенциальная взрывная сила, что ой-ой-ой. Нет, ты подожди, ты организуй их сперва… Нет, это ты подожди, действие — лучшая организация. Пример, порыв, увлекающий массы. Мао Цзэдун, например, не занимался теоретическими выкладками: сколько населения на его стороне, а сколько против. Он действовал и победил… Хорошо, а Че Гевара, он тоже действовал… Да, у революции бывают поражения; но есть и другие примеры: Кастро, Хо Ши Мин…

Плавал по комнате табачный дым, из кухни приносился необъятных размеров кофейник, и с разных сторон раздавалось: да нет, у нас не раскачаешь… Еще как раскачаешь… Будем создавать сеть конспиративных квартир, склады с оружием… А где его взять, это оружие?.. Купить, отнять — все создается постепенно. Когда возникнут первые вооруженные ячейки — начнем действовать… Против кого? Полиция и армия раздавят, как червей… Правильно, но зачем же сразу против армии? Начинать надо с малого: с политиков, крупных промышленников, банкиров, чиновников. Возле каждого вооруженного солдата не поставишь, в этом и преимущество городского террориста. Неожиданность. Сегодня удар наносится здесь, завтра в другом месте, где враг и не предполагает… Ну хорошо, прикончишь ты десяток-другой толстосумов, а дальше что?.. Ну, это только начало. А потом, посеять страх и неуверенность в аппарате власти — разве этого мало? Мы будем казнить их одного за другим, мы будем проводить экспроприацию в пользу народа… Что экспроприировать?.. Банки, например… Грабить?.. Отбирать награбленное. Заставлять капиталистов под угрозой того, что вся их вонючая недвижимость взлетит на воздух, строить для рабочих бесплатные детские сады, столовые, квартиры. И они убедятся, что лучше потерять часть, чем целое. А потом народ… А у нас разве потерь не будет?.. Жертвы, конечно, будут, но еще большим будет приток добровольцев. Мы будем плавать среди народа, как рыба в воде, а полиция и армия бессильны против народа… Жди, поднимется тебе народ… Поднимется обязательно. Бомбы, которые мы будем бросать в систему, мы будем бросать в сознание масс — разбудим…

Как-то постепенно ее симпатии переходили на сторону тех, кто призывал хоть что-то делать. Пусть их ждет гибель, но жизнь, которую они ведут, — это тоже не жизнь. Лучше умереть за хорошее дело — за это ведь клали головы куда более выдающиеся люди, чем она.

Однажды к ним нагрянули типы с телевидения, предложили сделать небольшой фильм об их «коммуне». Мнения разделились, но, когда выяснилось, что за это заплатят, и неплохо, все согласились: денег им всегда не хватало. К подъезду подкатила большая студийная машина, в квартиру втащили камеру, юпитеры. Снимали все: и кухню с грязной посудой, и — крупным планом — детей, ползающих по усеянному окурками и объедками полу. Задавали вопросы. Ее спросили, нравится ли ей такая жизнь, и она ответила: «Да уж получше вашей». На вопрос, что же именно ее привлекает, сказала с вызовом: «Свобода, отсутствие лжи и лицемерия, от которого протухло ваше «добропорядочное» общество». Типы уехали, и недели через две «коммунары» смотрели самих себя по телевизору. Ведущий объяснил, что вот, мол, это и есть прообраз общества, которое стремятся насадить левые.

Еще раз к ним наведались журналисты, но теперь уже из толстого иллюстрированного журнала. Предложили сделать о них цветной фоторепортаж. Один из «коммунаров» начал торговаться, типы настаивали на том, чтобы заснять их, помимо всего прочего, голышом. Тогда и гонорар будет выше, намного выше. Сторговались, и потом с гоготом и прибаутками фотографировались на матрацах в чем мать родила. И снова был репортаж о «коммунарах», мечтающих превратить страну во всеобщий бордель.

В один прекрасный день нагрянула полиция, всех увезли в участок, проверили документы, допросили, сняли отпечатки пальцев и через день отпустили. А потом… Это случилось несколько месяцев спустя. Она и еще два студента, бывшие «коммунары», забрали на вокзале в автоматической камере хранения чемодан, с которым и поехали через всю страну на север. Свою поклажу они оставили в холле большого газетного концерна. Через полчаса после их ухода чемоданчик рванул — от «адской машинки» погибли старик портье и двое посетителей. Еще девять человек из обслуживающего персонала были ранены. А виновники случившегося позвонили из автомата в редакцию крупного информационного агентства и сделали краткое заявление, что взрыв — дело рук их организации (накануне после долгих дебатов группу решили назвать «Филиал армии освобождения» — ФАО) и что этим актом они объявляют войну буржуазному строю. Шуму в прессе было много.

В следующий раз она участвовала в ночной операции — заложили бомбу в машину председателя судебной палаты. Устройство надежное: стоит повернуть ключ зажигания — и лети себе в рай. Она сама, правда, эту бомбу в глаза не видела: стояла «на стреме». Утром в машину сел не судья, а его жена. Газеты писали, что собирали ее потом по кусочкам. Славный получился взрыв, жаль только, что сам боров уцелел. (Она ловила себя на том, что у нее все чаще срываются с языка бранные словечки.)

Впрочем, им удалось потом свести счеты с другим типом из юстиции. Пришли к нему в квартиру около полуночи (дело было как раз под Новый год), принесли большую корзину цветов, попытались вытащить его на улицу и увезти в машине, но тот брыкался, отбивался и орал при этом, будто его режут. А жена успела вызвать по телефону полицию — пришлось пристрелить борова и ретироваться.

После этого случая они были вынуждены перейти на нелегальное положение. Их снимки появились в газетах, показывались по телевидению. И на полицейских плакатах тоже были их портреты с указанием вознаграждения — 50 тысяч за каждого, сумма приличная. Лично ей больше всего льстила приписка: «Осторожно! Вооружены и очень опасны». Пришлось менять адреса, внешность, одежду, машины.

А еще они, помнится, брали сберкассу. Она стояла у входа в маске, держала на мушке клиентов, видела, как одной дамочке сделалось дурно — стала сползать по стене, кусая губы…

— Девушка, — ворвался вдруг в ее мысли чей-то голос, — почему вы не разрешите нам повернуться? У нас все затекло…

— В гробу перевернешься, — ответила она и захохотала — сказано было на редкость удачно.

— Эй, чего скуксились? — Это проснулся Стратег. В отличие от других он, как только стихла перестрелка, улегся на диван и все это время спал.

— Тебя только не хватало, — ответил за всех Длинный.

— Хотите, развеселю? — спросил Стратег. — Я тут кое-что придумал.

Все оживились. Этот Стратег был башковитым парнем, мозги у него работали исправно. И к тому же неунывающий — таких в компаниях любят.

— Во сне, что ли? — начал было Щербатый, но Мулат перебил:

— Давай выкладывай.

— Погодите, я сейчас, быстренько, — пообещал Стратег. — Надо тут кое-что проверить.

Поднялся с дивана, с удовольствием потянулся, нацепил маску и, уходя, пообещал:

— Сейчас увидите…

— Это была тогда его идея насчет заложников? — прервав возникшую паузу, спросил Малахольный у Длинного. Тот промолчал.

— Что за история? — спросил Мулат.

— А ты что, не знаешь? — удивился Длинный. И начал рассказывать.

Как всегда, им позарез нужны были деньги. Присмотрели они один банк подходящий, вдали от центра. Стали готовиться, и тут Стратега осенило. Провернули они благодаря ему операцию классно. Денежки забрали, двух заложниц с собой прихватили, и правильно сделали, потому что на выходе чуть не нос к носу столкнулись с «полипом» (второй остался у мотоцикла — видимо, случайно оказались рядом, ни о каком ограблении не подозревали, даже за пистолеты не успели схватиться, а будь настоящая тревога, нагнали бы бронированных машин с автоматчиками, и тогда всем им крышка. А тут всего двое). Заложницы всех и спасли — кто же будет стрелять, коли ты прячешься за спины визжащих от ужаса баб. «Полипы» подрастерялись, тут одного из них пристрелили, второго Стратег разоружил, попрыгали в машину — и ходу.

И еще одну историю поведал Длинный. Как они пытались похитить высокого судейского чина. И опять Стратег подсказал идею: сделать это в новогоднюю ночь, ближе к двенадцати, когда изо всех окон, со всех балконов палят ракетами, как сумасшедшие, грохот такой стоит, что хоть из пулемета строчи — никто не обратит внимания. И точно: когда этого типа пришлось пристрелить (недоглядели, как жена успела вызвать полицию), никто ни выстрелов, ни причитаний этой бабы не услышал.

Проворачивали с ним и другие дела. Ловко он придумал, как выкрасть бланки паспортов, удостоверений вместе с печатями и штампами из муниципалитета…

— Эй, вы, — закричал появившийся в дверях Стратег, в руках он держал папку, — что я говорил? Все, как задумано. Но какой улов — не ожидал.

— Не томи душу, — попросил Щербатый.

И Мулат, поднявшись с кресла, тоже сказал:

— В чем дело, говори.

— Ладно уж, не буду мучить, — свеликодушничал Стратег. Видно было, что его распирало от гордости.

…Идея пришла в голову внезапно. В посольстве наверняка могут храниться бумаги особой важности. Вопрос только, где и как до них добраться.

Пошел он к заложникам, забрал с собой военного атташе, сунул ему в рыло свой девятимиллиметровый, и тот быстренько раскололся: да, есть секретная комната на первом этаже. Ключ от нее у охраны (а ту ищи-свищи: ушла вместе с «полипами»).

Такая досада, хоть плачь. И тут его снова осенило. Постой-ка, голубчик, а у посла свой сейф есть? Натурально. А ключи у кого? У посла? Еще лучше. Пошел к старикашке, вытащил у него из кармана связку ключей, раскупорил сейф, и вот, пожалуйста, любуйтесь.

В папке, которую принес Стратег, лежали два совершенно секретных документа. Из числа тех, после обнародования которых летят правительства, а известнейшие политики спешно разъезжаются по своим особнякам, подают прошения об отставке и пенсии, и желания общаться с прессой у них остается не больше, чем у рыб переселиться на сушу. Первый содержал запись доверительной беседы с лидером оппозиции, информировавшим посла о согласии в случае прихода к власти предоставить территорию под секретные склады с ядерным и химическим оружием союзной державе, интересы которой представляет посол. Более того: в случае военного конфликта оппозиция готова разрешить союзнику использовать территорию ее страны как плацдарм для ядерной войны. Оппозиция предоставляет также «право» союзнику «в случае необходимости» подвергнуть ядерной бомбардировке ее собственные города, «дабы они не попали в руки врага». Обсуждались также вопросы, какую конкретную помощь может ожидать оппозиция от союзника, чтобы свалить нынешнее правительство на предстоящих выборах.

Второй документ был под стать первому: список политиков — членов оппозиционной и правительственных партий, регулярно поставляющих (за деньги, разумеется) секретную информацию посольству.

Стратег торжествующе оглядел собравшихся:

— Ну, что я говорил? Вот это бомба так бомба, почище нашей. Они нас теперь озолотить должны, любые условия без скрипа выполнят, лишь бы бумаги назад заполучить. Ведь стоит нам только разослать копии по всем редакциям…

— Погоди, не мельтеши, — резко прервал Мулат. — Ты молодец, что добыл, но надо теперь хорошенько подумать, как этими документами лучше распорядиться. Главное, не напороть горячки. Не продешевить.

— Не перегнуть палку, — вмешался Щербатый.

— Как это? — спросил Длинный.

— А так. Стоит им узнать, что мы захватили такие бумаженции, живыми нас они отсюда не выпустят. Перестреляют хоть одних, хоть вместе с заложниками. Всеми пожертвуют, но не допустят, чтобы такое всплыло.

— Разглашение опасно для оппозиции, а не для правительства… — начал Стратег.

— А про списки забыл? — перебил Щербатый.

— И вообще одна шайка, — подвел черту Мулат. — Давайте пока повременим, не будем их шантажировать. Все надо делать поэтапно: сначала выберемся на волю, а там уж и поработаем с документами. Мы вне пределов их досягаемости, бумаги в надежном месте, вот тогда можно диктовать условия. Согласны?

— Я бы тоже сейчас не стал вылезать, а помалкивал бы в тряпочку, — сказал Щербатый.

— Согласен, — кивнул Стратег.

Во время всего разговора Малахольный не произнес ни слова: никто его ни о чем не спрашивал, как будто его вообще не было. В дверь заглянула девица:

— Эй, кто меня сменит?

— Давай я пойду, — сказал Щербатый. Натянул на лицо маску, прихватил автомат и, проходя мимо девицы, играючи ухватил ее ниже поясницы. В ответ она ткнула его кулаком в бок и показала язык.

— …удружили, называется. Союзнички, чтоб их… Как дети малые, право слово. Секретнейшие документы хранить не научились, а чуть что, мы же еще оказываемся виноватыми. — Рыжий, тот самый, кого недавно распекал министр внутренних дел, поймал себя на том, что расхаживает по кабинету и переходит на повышенные тона — точь-в-точь как его высокопоставленный шеф. Вот что значит начальническое кресло — всех делает похожими друг на друга. Дает возможность срывать зло на нижестоящих, которые обязаны выслушать все, даже оскорбления. — Наши прежние планы летят теперь ко всем чертям, — продолжал рыжий. Собеседнику его на вид можно было дать лет пятьдесят. Лицо — одно из тех, которые обычно плохо запоминаются с первого раза. Скорее круглое, чем продолговатое, шатен, светлые водянистые глаза, нос небольшой, ни усов, ни бороды, ни шрама, ни родинок — ничего, что может броситься в глаза. Обыкновенная серая личность. Из тех, кто после работы пунктуально возвращается домой, экономит на кино и исправно откладывает на сберкнижку пятую часть своей месячной зарплаты. И вот этот серый, закурив сигарету и подвинув поближе к себе пепельницу, спокойно (так же, как и рыжий у министра) сказал:

— Ну, эти документы им не помогут, а наоборот… Знали бы, дураки, держались бы от них подальше. А теперь они сами не оставляют нам никакого другого выбора…

При этих словах рыжий притормозил и плюхнулся в кресло напротив.

— Какая все-таки жалость, — снова заговорил он. — Ясно, что другого выхода у нас теперь нет… операцию жалко.

— Ну чего там особенно жалеть, эти социалисты и так слетят, — возразил серый, пуская дым в сторону.

— Это еще как сказать, — не согласился рыжий, — в первом варианте успех на выборах был бы у нас в кармане. И имели бы мы с вами в кресле наверху своего человека, а не этого чистоплюя.

— Мне кажется, не стоит переоценивать, — сказал серый. — Ну, допустим, выпустили бы этих четырех уголовников из тюрьмы, улетели бы они за границу. Обратный путь им все равно заказан. Да и… господи! — Серый сплюнул. — Были бы личности, а то так — мелочь, дешевка, таких я вам организую в два счета сколько угодно.

— Это вы знаете, — поднял назидательно палец рыжий. — Знаю я, знает еще десятка три, от силы четыре посвященных. Обыватель же — а о нем сейчас речь — свято убежден с помощью нашей «Иллюстрированной», что эти террористы — исчадие ада и что наше правительство, выпустив их на волю, откроет «ящик Пандоры». Капитуляции перед убийцами нашему премьеру никто бы не простил. Уцелеть, я думаю, у него было бы не больше шансов, чем у гусеницы, попавшей под каток.

— Любой исход не в его пользу, — тихо заметил серый, топча сигарету. — Достаточно того, что он позволил террористам захватить посольство. Посмотрите, какой вой подняла пресса, а то ли еще будет. Нет, вполне достаточно, — повторил он и, сменив тему, спросил: — Вы министра когда будете ставить в известность?

— Министра? — встрепенулся рыжий. — И в мыслях у меня не было ходить к нему за разрешением. Вы что, этих паршивых интеллигентов не знаете? У них один жизненный принцип: делайте, что хотите, чтобы спасти положение, но только чтобы все было шито-крыто, а меня в ваши грязные делишки не вмешивайте. Пройдет хорошо — молодцы, сорвется — тут уж не взыщите: сразу отдаст на расправу — вот, мол, они, подлинные виновники, действовали за моей спиной, превысили полномочия, нарушили законность… слизняк проклятый. — И рыжий пнул кресло.

— На вашем месте, — осторожно заговорил серый, — я бы молился на такого министра, который дает полную свободу рук и ни во что не вмешивается.

— Не рано ли метите на мое место? — поднял брови рыжий и засмеялся. — Шучу. Да, вы правы, конечно, только не забывайте, что в случае чего поддержки от такого тоже не жди.

— Это да, — согласился серый и спросил: — Детали новой операции мне доложить сейчас?

— Какие еще детали? — спросил тот. — Запасной вариант возник не сию минуту, верно? Мы его в свое время обсуждали, и подробно, чего ж мы будем понапрасну терять время, его у нас не так много. Если только что-нибудь новое… возникнет…

— Не возникнет, — последовал ответ.

— Тогда успехов вам, — сказал рыжий. — Полномочия на месте у вас самые широкие. В общем-то сюрпризов быть не должно, главное — позаботиться, чтобы все было чисто, какая-нибудь мелочь может иногда так подвести… В общем, я вам желаю… — Рыжий потряс руку собеседнику: — И сразу же звоните мне. Как условились. Проведите все без сучка без задоринки, тогда всем нам будет хорошо. Не только мне, но и вам тоже — это я обещаю.

— Все понял, — серый поднялся с кресла, — вот только…

— Что еще?

— Агента жалко. Можно сказать, передал нам информацию, и своими же руками… Я несентиментален, но…

— А куда денешься? Пожалуйста, если у вас есть другой план, но такой же надежный, то смелее излагайте, я некровожаден и вовсе не сторонник крайних мер… без нужды.

— Другого плана нет.

— Ну а тогда что говорить без толку? И потом, вы не хуже меня знаете, что такие агенты со временем становятся опасными для нас — как старые, долго пролежавшие в земле мины: никогда не знаешь, когда рванет.

— Тоже верно, — подтвердил серый.

Внушительно выглядело это здание из бетона, окруженное широкой стеной. Издали его вполне можно было принять за одно из тех, где заседают правления крупных концернов, где служащие отсиживают свой рабочий день среди металлических шкафов, телефонов, бумаг на столах и непременных кофеварок; где располагаются лаборатории, компьютерные залы и где люди ходят в одинаковых фирменных халатах.

Однако ничего похожего не было за стенами здания-крепости. Подойдя ближе, можно было увидеть тоненькие ниточки проводов, протянутые по верху стены, полицейские патрули с автоматами и важными откормленными овчарками. Это была тюрьма, построенная три года назад.

Тюрьма, надо сказать, не совсем обычная. Сидело в ней всего четыре человека на верхнем, шестом, этаже, хотя разместить в ней можно было несколько тысяч. Остальные камеры пустовали. На нижнем этаже находилась охрана, зал для судебных заседаний, а перед ним — как телефонные будки — специальные кабины для досмотра тех, кому служебные дела давали право доступа в зал суда или к заключенным.

Обыскивали посетителей основательно: отбирали папки, портфели, сумки, просили вывернуть карманы, изучали содержимое портмоне. Сигареты, спички, зажигалки — в сторону, захочешь курить — пожалуйста, после досмотра можешь подойти к автомату, купить новую пачку, и кури себе на здоровье. Отбирали авторучки — от скромных шариковых до «паркеров» и «монбланов», снимали часы, запонки с рубашек, изымали ключи — от квартир и от машин, а у дам, кроме того, всю косметику, брошки, заколки. Все это складывалось в пластиковый мешок, опечатывалось, человеку вручали номерок — пойдешь обратно, все возвратят в целости-сохранности.

Покончив с обыском, пришедшего приглашали в кабинку, где происходил новый досмотр. Ощупывали, просвечивали, заглядывали в рот, пропускали через электронного контролера. Стоило машине загудеть, как человека возвращали назад, и поиски скрытого металлического предмета (иногда это оказывалась какая-нибудь застежка дамского туалета) возобновлялись.

Только после всех этих «процедур» посетитель мог идти в фойе, где вдоль стен были выстроены автоматы с кофе, бутербродами, бульоном, сигаретами, кока-колой, пивом, сосисками, минеральной водой. Из фойе посетитель попадал в зал, где проходили судебные процессы. Самих обвиняемых он мог видеть через стенку из плексигласа, которой они были отгорожены от зрительного зала. Другая стенка отделяла их от судей и прокурора.

Попасть на шестой этаж, где содержали узников, мог строго ограниченный круг лиц. Журналистов туда, во всяком случае, не пускали. Впрочем, известно было, что каждый заключенный сидит в отдельной камере, на окнах — металлические решетки с такой мелкой ячеей, что не просунешь и сигарету, да какое там сигарету, спичка не пролезет. Круглосуточное наблюдение за узниками вели две телекамеры, установленные в противоположных углах «каменного мешка».

Тюрьма эта обошлась налогоплательщикам в несколько десятков миллионов и использовалась специально для террористов. Для тех, теперь уже легендарных, известных во всей стране, кто объявил «беспощадную войну империализму», успел вдоволь поколесить по стране, сменить десятки конспиративных квартир, подстрелить нескольких полицейских, взорвать пять или шесть «адских устройств», «выпотрошить» содержимое не одного сейфа в сберкассах и маленьких банках, угнать бессчетное количество машин, а потом был схвачен и упрятан за решетку. Сначала их разбросали по разными тюрьмам. Потом свели под одну крышу в здании новой, с иголочки, тюрьмы — электронной Бастилии последней четверти XX века.

Было известно также, что в тюрьме есть специальный флигель, который пресса окрестила «мертвым трактом». Это, попросту говоря, изоляторы-одиночки, а на суконном языке властей — «флигель повышенной безопасности». Туда направляли особо отпетых — тех, кто и в тюрьме плевал на все правила внутреннего распорядка, посылал куда подальше тюремщиков с их распоряжениями и даже устраивал с ними потасовки.

Утверждают, что идея «мертвого тракта» принадлежала какому-то профессору, а может, и не профессору, в общем, ученому человеку, специалисту в области психики. Будто этот дока сделал важное открытие, а именно, что пытка тишиной и одиночеством может в короткий срок полностью расстроить нервную систему субъекта, превратить его в психически неполноценного. Так это или нет, сказать трудно, но известно доподлинно, что «мертвые тракты» сооружены во всех крупных тюрьмах. И еще стало известно, что одна из террористок, просидевшая в «мертвом тракте» неполных пять месяцев, неожиданно «взбесилась», по выражению тюремщиков, и попыталась покончить с собой, для чего бросилась вниз головой с невысокого, ввинченного в бетонный пол стола. Ее отходили, послали на исследование, в ходе которого выяснилось, что держать ее в тюрьме дальше нельзя по причине полного расстройства психики. Женщину поместили в клинику, откуда позднее ее забрали родители. Врачам удалось привести ее в порядок, правда не до конца. Дамочка эта после пребывания в «мертвом тракте» стала панически бояться людей, и потому на улицу она выходить не могла — прогулки заканчивались истерикой или нервным припадком. Но и одиночество тоже действовало на нее угнетающе: она впадала в депрессию, ей начинало мерещиться, будто стены, пол и потолок медленно надвигаются на нее, появлялось ощущение недостатка воздуха, удушья. Но с этим врачи ничего уже поделать не могли.

Может быть, странные аномалии имели какую-то другую причину? Господа из министерства внутренних дел устроили однажды специальную пресс-конференцию, дабы решительно опровергнуть инсинуации симпатизирующих террористам левых, утверждающих, будто в тюрьмах свободного демократического государства пытают людей. Здесь вам не банановая республика, здесь не истязают электротоком, не избивают проволокой, не крошат ребра и вообще никакого физического насилия не применяют. Как насчет наркотиков? По-видимому, задавший этот вопрос и есть один из тех левых, кто любит распускать порочащие нашу демократию слухи и восхвалять идеи насилия…

Услышав в ответ название вполне респектабельной буржуазной газеты, ведущий пресс-конференцию извинился, взял свои слова обратно, не преминув при этом выразить сожаление по поводу того, что дикие сплетни и клевета, распространяемые врагами демократии и конституции, проникли даже в ряды столь уважаемой аудитории.

«Мертвый тракт»? Ничего подобного в тюрьмах нет, есть флигели повышенной безопасности для особо буйных, опасных преступников. В конце концов, тюрьма — это не курорт.

«Пытки тишиной»? Лично он, ведущий, не представляет себе, как и кого можно пытать тишиной («Как раз в наш-то век, если чего не хватает людям, так это тишины»). И от уединения пока еще никто не сходил с ума. Когда ему привели свидетельские показания террористки — жертвы «мертвого тракта», он только развел руками: если мы начнем обращать внимание на то, что говорят психически неполноценные люди… Да, но до тюрьмы-то она была нормальна? Нормальна или нет, никто этого в точности не знает, во всяком случае, нормальные люди террористами не становятся. (Смешок в зале.) А если серьезно, то сам факт помешательства этой дамы во время изоляции — еще не основание для подобных выводов. Сидели и до нее, и никто еще не свихнулся.

Представителя министерства внутренних дел попросили описать, как выглядит «мертвый тракт». Обычная камера-одиночка. Отличается от других только особыми условиями содержания. То есть никаких контактов с окружающим миром, никаких прогулок, никакого общения с кем-либо, никакой переписки, никаких адвокатов. А как насчет медицинского обслуживания? Врач прийти может, если будет необходимость. А правда ли, что в этих одиночках нет окон, круглые сутки горят лампы белого «дневного» света, а стены и потолок выкрашены в белый цвет и не пропускают никаких звуков? Никакие звуки и не должны проникать туда, последовал ответ, изоляция — мера крайняя, вынужденная, но уж коль применяется, так неукоснительно.

Газеты поместили коротенькое сообщение о пресс-конференции: дескать, компетентные представители министерства внутренних дел категорически опровергли слухи о «психопытках» в тюрьмах. На этом все заглохло. Делались попытки «оживить тему», и не раз делались. Созывались другие пресс-конференции. Адвокаты заключенных террористов рассказывали о бесчеловечном, садистском обращении с их подопечными. Нельзя сказать, чтобы на эти пресс-конференции никто из буржуазных журналистов не приходил, являлись, конечно, но как-то уж очень мало их всегда было (от телевидения вообще никто ни разу не наведался), и вели они себя пассивно, слушали, изредка делали пометки в блокнотах, вопросов не задавали, за исключением двух-трех уточняющих. А на следующий день в газетах появлялись короткие стереотипные сообщения: адвокаты, против которых прокуратура выдвигает серьезные обвинения в пособничестве своим подзащитным (в частности, в поддержании связи с оставшимися на свободе сообщниками), вчера на пресс-конференции пытались доказать, будто в наших тюрьмах пытают людей.

Разумеется, ни один из здравомыслящих читателей буржуазных газет этим утверждениям адвокатов (к тому же запятнавших себя пособничеством преступникам — удивительно покладистое все-таки у нас правительство, позволяет этим левым типам делать все, что им заблагорассудится, в то время как истинным патриотам… да что говорить, достаточно поглядеть, кто сейчас у власти: половина, если не больше, сочувствует этой левой мафии) — так вот, никто из добропорядочных граждан такому вздору, естественно, не верил. Самая совершенная парламентская демократия в мире, пойдите поищите, где лучше.

Были и другие материалы, размноженные на гектографе и разосланные по редакциям. И было там, в частности, свидетельское показание одного из террористов, просидевшего в «мертвом тракте» около трех месяцев, но кто поверит таким сомнительным, а главное, пристрастным источникам? Ясно как белый день, что состряпали эти обвинения такие же террористы или сочувствующие им субъекты, которые пока еще разгуливают на свободе.

Была голодная сидячая забастовка. Родители, родственники и друзья заключенных приковали себя цепями к столбам на одной из площадей столицы, расставили транспаранты, раздавали листовки. Но и тут тоже картина ясная: чувства родительские понять можно (хотя раньше нужно было глядеть, не допускать, чтобы родные детки становились бандитами), но какой объективности ждать в этом случае?

И только один раз — это случилось за полгода до захвата посольства — вспыхнул, по-настоящему вспыхнул интерес к «мертвому тракту». В камере-одиночке повесился террорист. (Сделал себе веревку из лоскутов простыни.) Как такое могло случиться при круглосуточном, неусыпном бдении телевизионных камер, почему самоубийцу обнаружили только к утру (смерть, согласно медицинскому заключению, наступила в полночь) — этого понять не мог никто, включая солидные газеты, требовавшие расследования. Разумеется, ни один человек, за исключением все той же кучки оголтелых и сочувствующих террористам личностей, слово «убийство» не произносил, но странностей в этом деле — воля ваша, но как быть с фактами? — было немало. В частности, охрана — она-то что делала всю ночь, в карты резалась или спала непробудным сном? До чего мы докатимся, если даже в тюрьмах у нас нет порядка?

Министерство внутренних дел немедленно создало комиссию. Министерство юстиции со своей стороны тоже создало комиссию, чтобы окончательно установить причину смерти (нашлось-таки немало безответственных лиц, поднявших гвалт по поводу «подозрительно быстрого» вскрытия трупа одним только тюремным врачом, при этом родителям умершего категорически было отказано в требовании, чтобы при этом вскрытии присутствовал врач с их стороны). Так вот, медицинские светила, произведшие повторное вскрытие, хотя и отметили ряд странностей (куда девались, к примеру, некоторые внутренние органы умершего? Никто на этот вопрос ничего не мог ответить), но подтвердить факт насильственной смерти категорически отказались. В то время как другая комиссия никаких преступных действий в поведении тюремных служащих не обнаружила, если не считать, конечно, халатного отношения к своим служебным обязанностям по надзору за узниками. Так и заглохло это дело, как уходят в забвение куда более крупные дела. Убили, к примеру, президента Кеннеди — трагедия, но нельзя же, согласитесь, трубить об этом каждый день. А тут тем более: какой-то заключенный, к тому же опасный для общества преступник.

…Ближе к вечеру того самого дня, когда было захвачено посольство, к начальнику центральной тюрьмы пожаловали гости. Снова господа из министерства внутренних дел. После непродолжительной беседы в кабинете со старшим группы, серой и внешне ничем не приметной личностью, прибывшие вместе с начальником проследовали на шестой этаж. Там, войдя в комнату с мониторами, где располагались надзиратели, начальник тюрьмы объявил, что вся смена переходит в распоряжение господ уполномоченных из министерства, чьи указания надлежит с этой минуты выполнять четко и беспрекословно. Двое из прибывших тотчас же заняли место у поста наблюдения перед мониторами, третий потребовал ключи от камер и, получив их, отдал распоряжение пригласить тюремного врача.

Разговор с врачом был тоже непродолжительным и велся с глазу на глаз в соседней комнате. После беседы врач в сопровождении одного из прибывших куда-то удалился, а господа из министерства расположились на стульях у пульта управления, сказав надзирателям, что те могут поужинать и отдохнуть в соседней комнате — когда потребуется, их позовут. Оставшись одни, визитеры повели себя в достаточной мере странно: ни разговаривать, ни читать газеты, ни тем более играть в карты они не стали, а молча сидели перед мониторами, наблюдая за тем, что происходит в камерах.

Но ничего особо интересного в камерах не происходило, заключенные, кроме вожака, шагавшего взад и вперед по камере, валялись в одежде на койках. Один только раз тишина была нарушена надзирателем, осмелившимся напомнить «гостям», что подошло время ежевечернего обыска; его поблагодарили, но попросили не тревожиться и вернуться на место.

Еще раз пришедшие были побеспокоены тюремным служащим, доложившим, что ужин для заключенных доставлен. На что последовало указание без промедления приступить к раздаче пищи, но в камеры не входить, передать все, что положено, через специальное окошечко, после чего сразу же удалиться. Что и было сделано.

Поев, а вернее, поковырявшись в тарелках и выпив кофе, террористы вяло поплелись к койкам. Даже вожак перестал вышагивать по камере и тоже улегся. Было видно, как один из заключенных взял книгу, но читал он недолго и вскоре уронил ее на пол. Похоже было, что задремали и остальные. Один из сидевших у мониторов посмотрел на часы и переглянулся с остальными.

— Подождем еще пяток минут, — негромко сказал он. — И если уж нет…

В это время изображение на мониторах исчезло, экраны потухли. Срочно вызванный из своего кабинета начальник охраны побежал куда-то названивать. Вернулся он минут через десять, сообщил, что его руководство в курсе дела, сейчас принимаются надлежащие меры, будет срочно выслана бригада ремонтников, но дело грозит затянуться: пока эти спецы приедут, пока проверят всю линию связи… Пришедшие поинтересовались, что в таких случаях требует служебная инструкция. И услышали в ответ: совершать обход камер не реже одного раза в час.

— Ну что ж, — сказал на это представитель министерства, — в таком случае начинайте.

Случается, что у человека сдают нервы — так же внезапно и безо всякой видимой причины, как вдруг отказывают тормоза у летящей на полном ходу машины. С Длинным это случилось поздним майским вечером, когда его автомобиль остановил полицейский патруль. Скорее всего, это была обычная проверка документов, но Длинный ни с того ни с сего вдруг дал по газам, резко вильнул в боковую улочку, потом еще в одну, слыша, как где-то сзади заливаются полицейские сирены. Перед третьей висел знак «тупик», он рванул в следующую, еще более узкую и вдобавок вымощенную булыжником. Машину затрясло, а он не мог оторвать глаз от огромного светлого шара, прыгавшего над темными крышами — ничего подобного ему не доводилось видеть, а может, просто не обращал внимания. И эта картина — полная, без изъяна, луна, прыгающая, как мяч, над черными домами, — так и врезалась в память вместе со страхом. И светом фар встречной машины, скрежетом тормозов, звуками автоматной очереди, когда он в последний момент успел выкатиться на мостовую.

К нему бежали, и один из «полипов» на ходу пустил в него новую очередь. Длинный почувствовал удар в плечо, потом в живот и только позднее сообразил: в плечо ударила пуля, в живот — ботинок подбежавшего полицейского. Он заорал от боли, когда «полипы» рывком подняли его на ноги, защелкнули наручники, а один, видимо тот самый, что расстреливал его, беспомощно валявшегося на земле, все продолжал целить автоматом в живот. Их глаза встретились, и Длинный понял: этот тип с удовольствием прикончил бы его на месте, изрешетил бы, как кусок фанеры, если бы можно это было сделать безнаказанно. И Длинный отвел глаза, так как почувствовал: если он будет продолжать смотреть в глаза «полипу», тот может нажать на спуск.

В тюремном госпитале, а позднее в камере, во время расследования, он строил планы: выйти на свободу, выследить проклятого «полипа», подкараулить где-нибудь вечером, когда тот будет возвращаться от девки или из пивной, и не просто убить, нет, сначала прострелить ему ноги, руки, потом живот, заставить покорчиться от боли, изойти вонючим потным страхом и только после этого размазать его мозги по тротуару.

На допросах он держался своей версии: было темно, полицейских он не распознал, принял за уличных грабителей и потому удирал. Следователь может скептически ухмыляться, сколько ему влезет, но Длинного не собьешь: не видел, и все. Звуков сирены тоже не слышал? Слышал, но почему он должен принимать их на свой счет? Слава богу, он не преступник, законов не нарушал.

При этих словах следователь лыбиться перестал, извлек из стола папку и начал перечислять Длинному все случаи, когда тот конфликтовал с законом. Длинный поразился, как тщательно, по крохам, сшили на него целое дело. Даже угон мотоцикла — это случилось, когда он еще учился в школе, — и тот зафиксирован.

Но в общем-то все его прегрешения были мелковаты, на судебный процесс дело никак не тянуло, и человек, сидящий напротив, тоже, видимо, прекрасно понимал это. Участие в захвате пустующих домов? Ну и что? Нет на это статьи. Оскорбление полицейского служащего? Никто его не оскорблял, нет у того свидетелей, да и если уж на то пошло, то этот тип сам провоцировал обитателей «бесхозного» дома (появлялся, свинья, ни свет ни заря, прохаживался по двору да еще отпускал громко всякие замечания насчет «паразитов» и «немытых длинноволосиков», «по которым плачет тюрьма или рабочий лагерь»; все искал повод, чтобы вызвать наряд полиции и очистить дом; и дождался все-таки своего, гад: лопнуло в один прекрасный день терпение у Длинного и опрокинул он этой мрази ведро воды на голову — то-то была потеха; правда, потом им всем было не до смеху, когда приехавшие «полипы» с хрустом выворачивали двери, выволакивали жильцов из комнат на лестницы, угощали дубинками и коваными сапогами, а потом утрамбовывали в машины, как сельдей в бочку. Привезли в участок, и там впервые у него сняли отпечатки пальцев — как у преступника).

Нарушал закон, запрещающий маскироваться во время демонстраций? А кто докажет? Есть снимки? А где видно, что это он? Экспертиза? Плевать он хотел на такую экспертизу, для суда это все равно не доказательство. Швырял камнями в полицейских во время демонстрации? Клевета, кто подтвердит? Если бы это было так, то почему его не арестовали сразу? Участие в организации помощи политзаключенным? Это официально зарегистрированная организация, действует легально. Ах, вот оно что, несколько человек из числа ее членов стали террористами? А если кто-нибудь в семье господина следователя станет террористом, то что же, по его логике, всю семью записывать в террористы?

Короче, не на того они нарвались. И судья оправдал его «за недостаточностью улик», припаяв, правда, четыре месяца «за нарушение общественного порядка и сопротивление полиции» — те самые четыре месяца, которые он успел отсидеть в предварилке. То на то и вышло.

Всему на свете однажды приходит конец, закончится когда-нибудь и их заточение в этом чертовом посольстве. Или они (вот только как с Философом быть?) очутится на свободе, или… О втором «или» Щербатый предпочитал не думать. Его принцип был прост: придет беда, тогда и горевать будем, а заранее какой смысл травить себе душу?

Щербатым его прозвали давно из-за нехватки трех верхних зубов справа — результат удара хоккейной клюшкой в лицо. Был в его жизни и такой период, давно, правда, еще в школе, когда он всерьез подумывал, не стать ли ему профессиональным хоккеистом, и каждый вечер ходил на тренировки в местный клуб. Вставлять зубы он не стал — считал, что вместе со шрамом это делает его оригинальным, но главная причина была в том, что он панически боялся «зубодеров» — от тоненького визга сверла обмирало сердце и прошибал пот.

Надо будет хорошенько обдумать, чем объяснить свое долгое отсутствие дома, мелькнуло в голове у Щербатого, размышлявшего, в какую страну они полетят и как все будет дальше. Назад сразу не вернешься, на границе их будут ждать с нетерпением. Но и они не дураки. Лично он, Щербатый, раньше чем через полгода в свое родное отечество нос совать не намерен. А там — как знать, может случиться, что добровольный карантин растянется и на год, поживем — увидим. Для жилья надо выбрать забытую богом и людьми страну. Этакий экзотический уголок, где не успели свить гнездо филиалы известнейших фирм с неоновыми, горящими по ночам вывесками всяких «Сименсов», «Филипсов», «Сони»… И где, само собой, нет Интерпола, который в такие страны проникает вслед за концернами, как в прежние времена солдаты шли по следам миссионеров. Поселиться в таком заповедном гогеновском местечке, и можно годик пожить растительной жизнью: удить рыбу, плевать в потолок в какой-нибудь деревянной развалюхе, слушать по транзистору музыку и последние известия, шляться по окрестностям, загорать, свести дружбу с туземцами и временами устраивать себе «разгрузочные дни», то есть напиваться до поросячьего визга. И, разумеется, отсыпаться.

Полиция начнет искать его — это ясно. Кинутся перво-наперво к квартирной хозяйке («Съехал». — «Куда?» — «Не сказал»), навестят его приятелей и знакомых по университету, но и от них ничего не узнают. Преподаватели наверняка вздохнут с облегчением, узнав, что он смылся, потому что крови он им попортил за эти годы немало. Мог, например, сесть за первый стол в аудитории, с сосредоточенно-идиотским выражением лица смотреть в упор на преподавателя и на любую его фразу согласно кивать головой. Самые стойкие, с железными нервами, больше десяти минут не выдерживали, а приятели, набившиеся в комнату, буквально завывали от хохота. Мог позволить себе, напялив на плечи украденную ректорскую мантию, въехать в лекционный зал на трехколесном велосипеде. Неприличными вопросами вгонять в краску женщин-профессоров. В разгар какого-нибудь семинара упасть на пол и притвориться, что потерял сознание. Подбить таких же, как и он сам, отпетых, бойкотировать лекции какого-нибудь чересчур верноподданного профессора. Забросать яйцами и гнилыми помидорами ректора, пытающегося уговорить студентов прекратить бойкот и вернуться к занятиям. И многое другое делал, благодаря чему и прилипла к нему устойчивая репутация клоуна. Был в этом и свой минус, поскольку, где бы он отныне ни появлялся, все ждали, что он на этот раз выкинет, и — реноме есть реноме — приходилось всегда что-нибудь изобретать.

Однажды во время общеуниверситетской забастовки его арестовала полиция: местная прокуратура нашла, что в своих выходках он зашел слишком далеко. А дело было так. Щербатый сочинил листовку, размножил ее на ксероксе и разбросал в университетском вестибюле (внизу листовки, там, где должен значиться «ответственный за выпуск», он вместо своей фамилии поместил фото сидящего на горшке младенца). Если наши обыватели-профессора, писал он, толкуют о духовных и моральных ценностях свободного мира и не находят слов, чтобы осудить преступления империализма во Вьетнаме, Чили, Южной Африке, Сальвадоре или Ливане, где сжигают напалмом убогие крестьянские хижины вместе с женщинами, детьми и стариками, где убивают, пытают и бросают в концлагеря, то неплохо было бы, чтобы краснобаи на себе испытали хотя бы частичку того, что там происходит. Славно было бы, например, если бы в один прекрасный день запылали их дорогие особняки. Или хотя бы кто-то оставил тлеющую сигарету в примерочной кабинке одного из тех дорогих магазинов, где отовариваются эти тузы вместе со своими дорого и модно одетыми женами.

Зал суда был набит студентами, и Щербатый, чувствуя поддержку своих, устроил им неплохой спектакль. На требование судьи подняться с места он ответил, пожав плечами: «Что ж, если это пойдет на пользу судопроизводству…», отчего зал взорвался хохотом. Защищался он остроумно. На обвинение прокурора — подстрекательство к поджогу — ответил, что ни одному нормальному человеку не пришло в голову рассматривать его сатиру как подстрекательство, включая и господина прокурора, который, получив листовку, не побежал ведь поджигать магазины, а сел строчить обвинительное заключение. При этом Щербатый не забывал идиотски ухмыляться и корчить рожи. Выведенный из себя обвинитель потребовал подвергнуть Щербатого психиатрической экспертизе, на что тот немедленно изъявил свое согласие при условии, что и господин прокурор, и господин судья также будут подвергнуты аналогичной экспертизе. После чего председательствующему пришлось удалять публику из зала за нарушение тишины и общественного порядка, а Щербатому вкатили шесть месяцев за неуважение к суду.

В тюрьме он свел знакомство с Длинным, который тоже, как и он, оказался «жертвой классовой юстиции» — термин, модный в те годы среди студенчества. Щербатому к тому времени оставалось сидеть ровно месяц, а у Длинного все было впереди, таскали его на допросы почти ежедневно. Вернувшись, он отводил душу: костерил всех в хвост и в гриву. Парень он был грубоватый, не признавал никаких авторитетов, замысловато ругался, если что было не по нему, не стеснялся и тюремных надзирателей, которых тоже мог при случае послать куда подальше. Никого не боялся.

Расставаясь, они обменялись адресами. Длинный объявился неожиданно и с ходу предложил Щербатому перестать валять дурака, корчить из себя клоуна, а заняться «настоящим делом». И принес ему несколько книжек, среди которых Щербатый выделил для себя «Тотальное сопротивление — руководство для ведения городской партизанской войны» — труд какого-то швейцарского майора — и «Катехизис революционера» русского анархиста Нечаева. У Нечаева Щербатый подчеркнул особо понравившиеся ему мысли, созвучные его собственным взглядам. Революционер презирает всякое доктринерство, писал автор, он знает только одну науку — науку разрушения. Товарищество поэтому не намерено навязывать народу какую бы то ни было организацию сверху. Будущая организация, без сомнения, выработается из народного движения и жизни. Наше дело — страшное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение.

В «Руководстве» швейцарского майора подолгу изучал разделы, как создавать подпольную организацию, совершать диверсионные акты, обеспечивать себя надежным алиби на случай задержания, как избегать уличных облав, создавать тайники с оружием, взрывчаткой.

Щербатому нравилось многое, но кое-что показалось сомнительным. «Вряд ли удастся, — сказал он Длинному, — сокрушить такую махину, убивая политиков и толстосумов. На их место придут новые». — «А ты и не рассчитывай увидеть результаты при жизни, — ответил Длинный. — Мы унавоживаем почву для будущих всходов. А потом, не скажи: если долбать в одну точку, если казнить их одного за другим — страх мы на них нагоним, не сомневайся».

А что, не так уж и не прав Длинный. Вот сейчас перед ним на полу смирненько лежат представители могущественной союзной державы во главе с их послом — люди, которые могут в принципе разорвать дипломатические отношения, объявить войну, установить торговое эмбарго, повлиять на исход выборов в парламент. Вот они, лежат смирненько, стоит захотеть, и любой из них сделает все, что угодно ему, Щербатому, — сплясать рок или умолять свое правительство выполнить их требования. Стоит только навести на любого из них автомат, разочек пальнуть над ухом для острастки, и все сделает как миленький.

— А ну-ка встать! — заорал он вдруг. И, глядя на повернувших к нему головы испуганных людей, повторил: — Кому сказано, встать!

Закряхтели, заохали связанные, неловко поворачиваясь на бок, с трудом вставая на колени, чтобы потом уже оторваться от пола.

— А теперь приседать, всем приседать! — снова закричал Щербатый. — И поживей, чтобы не жаловались потом, что у вас все затекло.

И хохотал, видя, как некоторые, пытаясь присесть, падали, не умея удержать равновесия.

Из сообщений мировых информационных агентств: «Сегодня во второй половине дня федеральная полиция осуществила беспрецедентную по масштабам акцию. В пяти крупнейших городах страны были произведены повальные обыски в домах, где, по предположениям полиции, могли скрываться потенциальные террористы и их сообщники. По предварительным данным, общее число лиц, подвергшихся проверке документов, составило свыше 50 тысяч человек.

Арестовано и временно задержано свыше 300 человек. Согласно заявлению представителя министерства внутренних дел, операция по «прочесыванию» подозрительных домов проведена на основании недавно принятых законов по борьбе с терроризмом. Новое законодательство предоставляет полиции право без санкции прокурора производить обыски квартир и проверку документов у всех подозреваемых в связях с террористами граждан, перлюстрацию их личной корреспонденции, прослушивание телефонных разговоров, а также арест и предварительное заключение сроком до 72 часов».

Из донесения полицейского патруля, участвовавшего в облаве: «…к указанному часу две патрульные и шесть бронированных машин полностью блокировали входы в подъезды. Сама операция прошла без особых инцидентов. Взламывать двери пришлось в семи квартирах. В пяти потому, что их владельцы отсутствовали. В двух других жильцы находились дома, но открыть двери категорически отказались, требуя предъявить ордер. После вынужденного взлома полицейские обнаружили в одной из квартир учительницу, 26 лет, подозреваемую в том, что в свое время она поддерживала дружеские связи с лицом, симпатизирующим террористам. Предъявить документы она отказалась, оказала сопротивление при попытке произвести обыск в квартире, а также личный обыск, укусив при этом за руку полицейского. Учительница подвергнута превентивному аресту на основании статьи… параграфа… законодательства по борьбе с терроризмом. Против нее выдвинуто обвинение в сопротивлении властям и нападении на полицейского.

В другой квартире, на жильцов которой давно поступали сигналы, что они часто и в больших количествах закупают консервы — один из верных признаков, что квартира может служить убежищем для разыскиваемых террористов, — было обнаружено шесть человек: трое мужчин и три женщины. Предъявить документы они также отказались, требовали дать им возможность связаться с адвокатом, но физического сопротивления не оказали и были доставлены в участок для идентификации личности.

Оружия, взрывчатки, фальшивых номеров на автомашины, поддельных документов или незаполненных бланков, а также подрывной левой литературы обнаружено не было. Вся операция по обыску квартир длилась 48 минут».

Из комментария местного радио:

«Разумеется, никто, кроме, может быть, самых оголтелых радикалов, не станет отрицать, что необходимы самые суровые и решительные меры по борьбе с террором. Но то, с чем порой приходится сталкиваться рядовому гражданину, когда наша полиция начинает применять эти законы на практике, не может не вызвать горького разочарования. Какое отношение к террору и террористам имеют, например, пенсионеры, мирно наслаждающиеся послеобеденным сном, чей покой грубо нарушается грохотом кованых ботинок, бесцеремонным обыском? Действительно ли борьбе с терроризмом служат обыски квартир ни в чем не повинных граждан — обыски, более смахивающие на погромы? Не переходит ли полиция в своем ложно понимаемом рвении те границы, где кончается закон и начинается беззаконие?

Думается, что левацкие группировки должны быть чрезвычайно благодарны нашему бравому полицейскому руководству. Ну кто еще даст им в руки такие аргументы, с помощью которых они пытаются убедить общественное мнение в том, будто мы живем не в условиях свободного демократического строя, а в полицейском государстве?»

Из экстренного выпуска «Иллюстрированной». Заголовок: «Подавляющее большинство граждан: нужны еще более суровые меры!» Текст: «Наши корреспонденты провели представительный опрос общественного мнения в двенадцати крупнейших городах страны. Свыше 70 процентов из числа 2 тысяч опрошенных высказались за введение еще более жестких карательных мер, которые позволили бы раз и навсегда покончить с гидрой терроризма. Вот выдержки из некоторых высказываний:

Домохозяйка Л., 51 год: «Я считаю, что правительство слишком уж миндальничает с этими типами. Таким место в тюрьме или в рабочих лагерях. Пожизненно, безо всяких амнистий».

Владелец мясной лавки Т., 48 лет: «Стрелять их всех, как бешеных собак. Если такой тип берет в руки оружие, то надо убивать его на месте, а не снаряжать на его отлов целые отряды и рисковать при этом жизнью полицейских».

Банковский служащий А., 35 лет: «Я думаю, что нам давно пора ввести смертную казнь — это отрезвляюще подействовало бы кое на кого. А вместо этого правительство строит дорогостоящие тюрьмы, создает этим бандитам комфортабельные условия, годами ведет против них судебные процессы. Для таких нужны военные трибуналы, с приведением приговора в действие в 24 часа».

Профессор права Д., 58 лет:. «Я считаю меры, предпринимаемые правительством, малоэффективными уже потому, что оно борется не с причинами, а со следствием зла. Корень же проблемы, по моему мнению, надлежит искать не столько в самих террористах, сколько в их духовных наставниках. До тех пор, пока в наших школах преподают левые учителя, отравляющие своими доктринами юные неокрепшие души, пока в наших вузах подрывные элементы безнаказанно проповедуют идеи насилия и разрушения, ряды безумцев-фанатиков будут постоянно пополняться. Лишь осушив это болото, мы можем покончить с ядовитыми сорняками».

Из запроса правительству депутата парламента К. (независимый, не принадлежит ни к какой фракции):

«1. Почему правительство находит возможным применять на практике тотальные полицейские репрессии, допустимые лишь в условиях чрезвычайного положения или военного времени? Не являются ли действия полиции по повальному обыску квартир прелюдией к новым вторжениям в частную жизнь граждан?

2. Как может правительство оправдывать меры, грубо попирающие основные права граждан, закрепленные в конституции, ссылками на необходимость усиления борьбы против терроризма? Намерено ли правительство провести расследование полицейского произвола, жертвами которого стали тысячи ни в чем не повинных граждан — жертвами в прямом смысле слова, поскольку эти люди понесли не только моральный, но и материальный ущерб?

3. Соответствует ли действительности тот факт, что персональные данные на лиц, попавших в полицейские облавы, заложены в полицейские компьютеры наряду с преступниками? Сколько досье на граждан заведено таким путем?»

Ответ министерства внутренних дел:

«1. Упомянутые меры предприняты в строгом соответствии с серией недавних законов по борьбе с терроризмом, одобренных парламентом.

2. Ни о каком попрании основных прав граждан не может быть и речи, поскольку, как это хорошо известно и самому господину депутату, все законы, прежде чем они поступают на утверждение парламента, проходят проверку в парламентском юридическом подкомитете, который, в частности, рассматривает их с точки зрения совместимости с конституцией страны. Законы о терроризме были приняты с соблюдением всех необходимых процессуально-правовых норм. Они находятся в полном соответствии с конституцией.

Исходя из сказанного, министерство внутренних дел решительно отвергает такие выражения, как «произвол», содержащиеся в запросе. Федеральная полиция действовала в строгом соответствии с законами и служебными предписаниями. Жалобы на незначительный материальный ущерб, причиненный отдельным гражданам в результате их отказа подчиниться полиции, будут рассмотрены в ближайшем будущем. Решения о возможной компенсации будут приниматься в строго индивидуальном порядке.

3. Никаких специальных досье, за исключением регистрации самых общих сведений, полиция не ведет».

Центральная тюрьма, где содержатся заключенные террористы. Время — около полуночи. Из срочного рапорта начальника охраны:

«В 20 часов 15 минут в результате технических неполадок вышла из строя внутренняя телевизионная связь, позволяющая осуществлять круглосуточное наблюдение за заключенными в камерах. Согласно инструкции было принято решение впредь до ликвидации повреждения производить визуальное наблюдение за террористами, совершая обход один раз в час. Последний контрольный обход, во время которого тюремные надзиратели (следуют имена) зафиксировали, что в камерах все благополучно и заключенные находятся на своих местах, а именно: лежат на кроватях в состоянии сна, был произведен в 22 часа. Час спустя трое заключенных были обнаружены в камерах мертвыми, один — при смерти, при этом:

1. Вожак банды (имя), 32 года, лежал на кровати с простреленной головой, рядом с ним был обнаружен пистолет системы «беретта», выстрел из которого послужил причиной смерти. Вследствие высокой степени звукоизоляции камер внутренняя охрана услышать выстрел не могла. Согласно заключению судебно-медицинского эксперта, выстрел произведен с близкого расстояния в затылочную часть черепа. Смерть наступила между 22 и 23 часами. Пистолет «беретта» передан в лабораторию для баллистической экспертизы, а также фиксации отпечатков пальцев. Поскольку повреждений на металлической решетке камеры, а также на дверях и замках не имеется, проникновение посторонних лиц в камеру исключается.

2. Заключенная (имя), 30 лет, подруга вожака, повесилась на самодельной веревке, изготовленной из простыни. Время смерти — примерно то же, что и у вожака, то есть между 22 и 23 часами. Осмотр, произведенный судебно-медицинским экспертом, показал полное отсутствие на теле каких-либо трупных пятен фиолетового цвета, позволяющих сделать вывод о применении к заключенной насилия или повешения ее после предварительного убийства, с целью имитации самоубийства. Против такого предположения свидетельствует также полное отсутствие следов повреждений как на решетке, так и на входной двери.

3. Заключенный (имя), 28 лет, был обнаружен в камере мертвым. Причиной смерти послужила рана от ножа с автоматически выбрасывающимся лезвием. Нож направлен на экспертизу в установленном порядке. Следы повреждений и взломов в камере отсутствуют. Предположительное время смерти — между 22 и 23 часами.

4. Заключенная (имя), 25 лет, была обнаружена лежащей на полу камеры в луже крови. Она вскрыла себе вены осколком стекла. При осмотре врач обнаружил у заключенной слабые признаки жизни, после чего она была срочно переправлена в реанимационное отделение тюремного госпиталя.

Необъяснимым остается факт, как предметы, с помощью которых заключенные совершили коллективное самоубийство, могли оказаться в камерах. При существующей системе контроля полностью исключается возможность того, чтобы кто-то сумел пронести, передать через решетку или каким-либо иным способом указанные выше предметы…»

— А вот это напрасно, — сказал человек с рыжей шевелюрой, читая рапорт, — вот этого писать не следовало. Пресса уцепится за этот пункт, они же страсть как любят всякие таинственные истории и опять начнут строить на наш счет всякие гнусные предположения. Этот последний абзац надо бы как-то подредактировать.

— А может быть, лучше не допустить, чтобы документик стал достоянием прессы? — спросил его собеседник — тот самый серый, что был направлен в тюрьму с группой помощников за несколько часов до предполагаемого самоубийства. — В конце концов, должны же существовать в этой стране хоть какие-то государственные тайны, или все нужно непременно выбалтывать газетчикам?

— Тайны-то, конечно, существуют, — ответил рыжий, — да только в данном случае скрыть от прессы детали происшедшего в тюрьме невозможно. Поэтому лучше бы убрать этот абзац или придумать что-нибудь поскладнее насчет того, откуда взялось оружие в камерах.

— Как тут объяснишь? — спросил серый. — Если только свалить на кого-нибудь из высоких тюремных служащих… Ведь в эту напичканную электроникой тюрьму иголки не пронесешь, а тут целый пистолет. Может, скоро и бомбы начнут носить?

— Да, конечно, — сказал рыжий, — от этого вопроса все равно не отвертеться… Визит наших людей в тюрьме официально зафиксирован?

— Первый, дневной, — да.

— Нет, я имею в виду ваш?

— Ни в коем случае, мы же не новички.

— Тогда все прекрасно, — ответил удовлетворенно рыжий, — тогда, наоборот, пускай все остается. Мы не имеем права пройти мимо такого вопиющего факта. Мы первыми забьем тревогу, пусть займется расследованием какая-нибудь очередная компетентная комиссия. Жаль только, что сорвался первоначальный вариант, Что ни говорите, а для нас было бы куда лучше, если бы эти четверо голубков упорхнули из тюрьмы. Но все равно получилось неплохо. И кому я сейчас не завидую, так это нашему драгоценному премьеру. Лидер оппозиции сотрет его в порошок: даже в тюрьмах нет порядка, чего уж говорить о стране.

— Да, народ они конченый, — подтвердил серый, — с той самой минуты, как позволили этим субчикам захватить посольство — и чье? — Он усмехнулся при этих словах, достал сигарету, с удовольствием закурил. — Хорошо, — продолжал серый мечтательно, — просто классически. К тому же наша «Иллюстрированная» еще поддаст жару, объяснит избирателям что к чему, и тогда этим либералам крышка.

— Остается вторая часть, — с улыбкой напомнил рыжий.

— Ну, это-то как раз самое несложное из всего. Должно пройти гладко. — Серый постучал по столу.

— Осечки быть не может?

— Если только электроника подкачает, — начал было серый.

— Как в тюрьме? — подмигнул рыжий. Оба рассмеялись.

— Да не должна подкачать, — продолжал серый. — А если даже и так, на этот случай у нас в запасе остается спецкоманда. Живым оттуда все равно никто не выйдет, ни одна душа.

— И этот… как его? Вы знаете, о ком речь, его — в первую очередь…

— Обязательно, — подтвердил серый. — Собственно, ради него и посылаем людей.

— Отлично, — одобрил рыжий, — все правильно и, как всегда, разумно. Ювелирная работа. Только вот кто оценит?

— Никто не оценит, — покачал головой серый.

— То-то и обидно, — подытожил собеседник.

Ночь, половина первого, а в зале для пресс-конференций не продохнуть — дым стоит коромыслом. Стол, за которым должен появиться представитель правительства по связи с прессой, заставлен микрофонами крупных, известных во всем мире радио- и телекомпаний. Шумно в зале, и разобрать ничего нельзя: голоса глушат друг друга, сливаются в единый монотонный гул. Мало кто сидит в креслах, хотя все места заняты. Кто-то бросил на спинку плащ или куртку, кто-то оставил на сиденье блокнот или газету, фотоаппарат, «дипломат» или диктофон.

Журналисты сбились группами, шумно спорят. Почти у каждого своя версия, свои соображения, догадки, каждый точно знает, что произойдет дальше. От одной группы доносится:

— …Теперь у правительства только один шанс: немедленно начать штурм посольства. Согнать побольше этих вундеркиндов из спецподразделения по борьбе с терроризмом, забросить десант с вертолетов…

— А ну как террористы взорвут здание…

— Не взорвут, на коллективное самоубийство никто не пойдет.

— А как же те, в тюрьме?

— Ну, те…

Из другой группы слышно:

— Решительно не понимаю, как они теперь выпутаются из этой истории. Освобождать больше некого — теперь заложникам, похоже, каюк.

— Как некого? А самим выбираться надо?

— С пустыми руками? Ради чего тогда все это…

Из третьей:

— Странное самоубийство. Все четверо одновременно, а главное, почему-то в самый кульминационный момент, когда еще ничего не ясно. А вдруг бы правительство приняло ультиматум?

— Не берусь сказать, кому это больше на руку — правительству или террористам?

— Ясное дело — правительству. Теперь ультиматум отпадает автоматически.

— Все правильно, только вот как теперь заложников выручить?

Спорщики горячатся, возбуждены, в каждом сидит чувство сопричастности к происходящему (это мы, группа посвященных, присутствуем при столь неординарном событии, от нас, и только от нас, узнает мир, чем кончится дело!). Все другие происшествия, все трагедии мира — все это сейчас неважно. Неинтересно. Неактуально. Захват посольства для них сейчас самое главное событие в мире, самая большая сенсация.

И вдруг шум утих, запрыгали вспышки блицев, все кинулись рассаживаться по местам: из боковой двери появился и быстро прошел к столу представитель правительства по вопросам прессы и информации. Жарко полыхнули юпитеры, покатились, наезжая на стол, телевизионные камеры, повскакивали с мест те, кто жаждал первым задать вопрос. Представитель правительства жестом попросил тишины.

— Дамы и господа! — Его голос, усиленный динамиками, разнесся по залу. — Сейчас я выступлю с самым коротким заявлением (ропот среди присутствующих)… да, да, и это не моя вина.

Итак, дамы и господа, вы знаете, что произошло в центральной тюрьме, где содержались террористы, освобождения которых добивались лица, захватившие посольство. Самоубийство заключенных создало, как вы сами понимаете, качественно новую ситуацию. В настоящее время представитель министерства иностранных дел ведет переговоры с террористами. По их окончании правительство проинформирует Большой кризисный штаб, который примет какое-то решение. Нашей главной задачей было и остается избежать дальнейшего бессмысленного кровопролития, сохранить жизнь людям, оказавшимся во власти вооруженных фанатиков.

Какие это будут меры, дамы и господа, этого, естественно, сейчас не может сказать никто. Единственное, что я твердо могу пообещать вам, — это незамедлительно проинформировать представителей прессы, как только появятся хотя бы какие-то новости. А сейчас я благодарю всех за внимание.

Выкрики из зала:

— Ответьте хотя бы на один вопрос! Рассматривает ли правительство возможность применения силы для освобождения заложников?

Представитель правительства:

— Еще раз убедительно прошу понять, что любая утечка информации может только повредить заложникам. Уверен, что их безопасность имеет приоритет даже перед законным правом прессы на информацию. Все, дамы и господа! Все!

Проталкиваясь через толпу обступивших его журналистов, представитель правительства скрылся в спасительную дверь. Туда уж газетчикам хода нет, там начинается святая святых — правительственные кабинеты.

— Все, — сказал Мулат. Остальные продолжали смотреть на экран телевизора, словно ожидая, что диктор в последнюю минуту сообщит что-то еще, оставит хоть какую-то надежду. Но тот, зачитав сообщение о коллективом самоубийстве в центральной тюрьме (были показаны снимки всех четырех заключенных, причем о девушке было сказано, что, хотя она и жива, шансы на то, что она перенесет сильную потерю крови, невелики), перешел к заседанию Большого кризисного штаба, а затем и к другим событиям дня.

— Все понятно, — повторил Мулат, — их убили.

— Ясное дело, — подтвердил Щербатый.

Малахольный смотрел поочередно на всех, и больше всего на Мулата, ожидая, что они решат. Его ладони снова вспотели. Теперь, конечно, нечего и думать о том, что удастся вырваться из этой западни. Что с ними будет? Можно, конечно, уйти несолоно хлебавши, при условии, что правительство согласится всех их выпустить в обмен на жизнь пленников. Смешно и жалко они будут выглядеть, если уйдут ни с чем, это понимал и Малахольный, но, с другой стороны, что еще остается делать в такой ситуации? Не пропадать же всем?

— Будем действовать по плану, — сказал Мулат.

— Шпокнем еще одного? — поинтересовался Длинный.

— Одного не имеет смысла, — возразил командир. — Будем взрывать, уничтожим всех вместе с их поганым осиным гнездом. Даже если мы сами погибнем, то проложим дорогу новым борцам. В следующий раз эти слизняки не рискнут прибегать к таким грязным приемам. Конечно, мы попытаемся пробиться, но шансов мало.

— Значит, все-таки будем взрывать? — спросил Щербатый.

Запищала и замигала лампочка на телефонном аппарате. Щербатый снял трубку и одновременно нажал на кнопку динамика.

— Говорит представитель министерства иностранных дел, — раздался знакомый голос. — Имею поручение от правительства сообщить вам следующее. Вы слушаете?

— Да, — ответил Щербатый, — внимательно вас слушаем.

— Поскольку ваш ультиматум потерял силу из-за известных вам обстоятельств…

Длинный при этих словах вырвал трубку из рук Щербатого:

— Гнусные, поганые свиньи! — заорал он. — Думаете, что прикончили наших — и это сойдет вам с рук?

— Это было самоубийство, — раздался твердый голос.

— Попадешь ты к нам когда-нибудь в руки, это я тебе обещаю, гнида! — снова закричал Длинный. — Ох, покажу я тебе тогда «самоубийство». Мы тебя не забудем, так и знай, пусть к тебе хоть десять «полипов» для охраны приставят, все равно до тебя доберемся. А пока мы начнем с этих посольских свиней, шкуры живьем поснимаем, мы их подвесим вниз головой, понял, сволочь?

— Баста, — сказал Мулат, — отдай трубку.

Длинный со злобой швырнул трубку на стол, взял автомат и хотел выйти из комнаты.

— Сидеть на месте, — тихо Приказал Мулат.

— Я тебе не собака, — огрызнулся Длинный, но на месте остался.

— Скажи ему, — так же тихо сказал Мулат Щербатому, — пусть продолжает. Пусть скажет, что хотел сказать.

— Вы слушаете? — спросил Щербатый.

— Слушаю, не беспокойтесь, — ответил голос.

— Вы можете продолжать.

— Хорошо. Условия правительства: все заложники должны быть отпущены целыми и невредимыми. За это вам гарантируется свобода и беспрепятственный вылет в любую страну по вашему выбору… В случае согласия посол должен снова по телефону подтвердить нам, что все заложники живы и здоровы. На размышление вам дается час.

— Два, — сказал Щербатый.

— Нет, час, — твердо повторил голос.

— А потом что? — поинтересовался Щербатый.

— Потом мы будем вынуждены принять свои меры. И запомните: если вы даже взорвете здание и каким-то чудом уцелеете сами, не рассчитывайте после этого выбраться оттуда живыми. Перестреляем всех, это я вам говорю откровенно. Чтобы другим бесноватым не было больше кого освобождать из тюрьмы. Отсутствие вашего звонка через час означает отклонение ультиматума правительства. У меня все.

— Берут на пушку, — процедил Длинный.

— Надо спешить, — сказал Мулат. — Возможно, они готовят какую-нибудь очередную подлость. Будем взрывать. Устроим им хорошенький фейерверк — по гроб жизни не забудут. Сходи за Стратегом, — обратился он к Малахольному.

— А охранять кто будет? — удивилась девица.

— Не понадобится больше, — ответил Мулат, — через пару минут их будут охранять на том свете.

— А раненый? — спросила девица.

— Да, вот насчет раненого, — сказал Мулат. — Прямо не знаю, что и делать. Давайте решать. Идти с нами он не может.

— Куда идти? — оскалился Длинный. — У нас теперь одна дорожка, как и у тех, — кивок в сторону зала, где находились заложники, — на тот свет. А туда он и без нас попадет.

— Хуже другое, — заговорил Мулат, — окажись он в их руках живым, «полипы» сумеют, чего доброго, выжать из него показания. Для всех нас лучше, если он умрет, тем более что шансов выжить у него — нуль. Я за расстрел. К тому же он и сам просил…

— Я против, — сказал Щербатый. Наступила пауза.

— Хорошо, что ты предлагаешь? — спросил Мулат.

— Я сам вынесу Философа, — ответил Щербатый. — Погибать, так вместе, пробьемся — тоже вместе.

— Кто как хочет, а лично я пробиваться никуда не собираюсь, — сказал Длинный. — Сунешься наружу — пристрелят в два счета. Залягу здесь с автоматом и постреляю всласть. Надеюсь, что не одна «полипова» семейка наденет траур не позднее сегодняшнего утра. Что та́м подыхать, что здесь — все едино. Так хоть душу отведу напоследок.

— Иди за Стратегом, — повторил Мулат Малахольному. Тот ушел.

— Все в порядке? — спросил Мулат Стратега, когда оба появились в комнате.

— А куда они денутся? Лежат рядком, никто не вякает.

— Это хорошо, — сказал Мулат. — Теперь слушайте мой последний приказ. Ты, — показал он на Длинного, — берешь пульт дистанционного управления. Ты, — это к Малахольному, — закроешь двери в зал, где заложники. Потом все отходите подальше, в конец коридора, к запасной лестнице. Она закрыта, но я иду первым, открываю решетку и дверь в подвал — эта лестница ведет только в подвал, и двери там такие, что ядерный удар выдержат. После того как взорвете, в темпе спускаетесь вниз, ко мне, попробуем уйти через окно в подвале, а дальше — через стенку между посольством и виллой посла. Может, там и не догадались выставить оцепление. Все, друзья, действуйте.

А сам в это время думал: «Только бы никто не увязался в последнюю минуту, только бы оторваться от них — они ведь покойники, они еще дышат, глядят, в их черепных коробках сейчас вспыхивают и мечутся мысли — как спастись? Они не знают, что жить им осталось считанные минуты, и хорошо, что они ни о чем не догадываются, они даже не успеют ничего понять и почувствовать…» И если даже случится непредвиденное, если «адская машинка» в их руках не сработает, а она обязана сработать, им все равно живыми отсюда не уйти, они должны погибнуть, и об этом позаботится кто надо, и вместе с ними исчезнет и он, Мулат, но, в отличие от остальных, он-то останется жить, он уедет далеко отсюда…

Хотя… Странно, что шефы внезапно переиграли всю операцию. Заключенных планировалось освободить из тюрьмы, а вместо этого их убили. Убили после того, как он, пользуясь портативным передатчиком, сообщил о найденных в посольстве документах. Теперь на очереди его «соратники по борьбе». А может, и он сам? Кстати, почему бы и нет? Слишком долго он проработал спецагентом, слишком много знает такого… да еще эти документы, будь они неладны…

Что ж, на этот случай у него тоже есть свой вариант. Надежная осколочная граната в руке, снятая с предохранителя, — пусть только попытаются его пристрелить, сами же взлетят на воздух. И эту козырную карту он им предъявит, как только они встретятся здесь, в посольстве, в заранее условленном месте…

— Все ясно? — переспросил он.

— Слушай, а чего нам всем тут делать? — подал голос Стратег. — Оставим одного, ну двух, что они, не справятся? А остальные могли бы помочь тебе внизу.

— Нет, — твердо сказал Мулат, — останьтесь все: после взрыва — сразу в зал, проверьте, если кто уцелел — мало ли что бывает, — прикончить на месте. В живых не должен остаться ни один. Ровно через пять минут взрывайте. Потом проверите — и не мешкая вниз.

Он повернулся и зашагал к лестнице, на ходу доставая ключи. «Если кто вдруг и увяжется, — промелькнуло в голове, — пристрелю на месте, не страшно, они ведь не готовы к такой ситуации, не ожидают получить пулю в лоб именно от меня».

Взрыв прозвучал около часа ночи. Вернее, два взрыва. Первый, слабый, глухой, и почти одновременно с ним другой — с резкой звуковой волной и ослепляющей вспышкой. Зазвенели, посыпались стекла, повалил дым, здание погрузилось во тьму, и оттуда донеслись крики о помощи, которые перекрыл внезапно чей-то вой, какой может издавать только обезумевшее от страха и боли живое существо. И тут же включились сирены полицейских и пожарных машин, темные фигуры в униформе с автоматами в руках, пригибаясь, хотя никто не стрелял, со всех сторон бежали к горящему зданию. В ворота, торопливо распахнутые двумя полицейскими, вкатились пожарные машины, люди в касках засуетилась, устанавливая лестницы к окнам четвертого, верхнего, этажа, и другие пожарные тут же стали карабкаться по этим лестницам, волоча за собой толстые змеевидные шланги.

Полицейские, приблизившиеся к зданию, по команде разделились на две группы. Одна, меньшая, осталась снаружи, в оцеплении, на случай, если кто-то из террористов попытается бежать, выпрыгнув из окна. Остальные полицейские, взломав входные двери, ворвались в здание. Запрыгали, заметались лучи карманных фонарей, часть полицейских кинулась прочесывать комнаты, другие взломали решетку (что было сделано удивительно быстро), растащили мебель и, оставив двоих у входа на лестницу, рассыпались по второму этажу.

Вместе с ними на втором этаже оказалась группа людей в штатском, с пистолетами в руках, а у одного был еще и короткоствольный автомат. Штатские, молча миновав полицейских, трудившихся над завалом из мебели, быстрыми и уверенными шагами людей, которые знают, куда идти, никого ни о чем не спрашивая, двинулись в конец коридора. Там они остановились перед туалетами, отворили дверь, но только не в мужскую половину, а в дамскую.

Мулат, закрывшийся, как и было условлено заранее, в третьей по счету кабинке, услышал, как раскрылась дверь, увидел блеснувший в щели свет карманного фонаря. Сейчас они подойдут ближе, окликнут его, тогда можно будет снять с предохранителя гранату и открыть дверь. Они подошли. Сейчас окликнут… Треск автоматной очереди, дверь в кабину сорвана, вошедшим видна скрюченная на полу фигура. Еще одна очередь. И выстрел из пистолета — в голову, для верности. В шуме, царившем вокруг, никто этих выстрелов не услышал.

Пожарные, что поднялись наверх по приставным лестницам, тем временем сбивали пламя. Собственно говоря, горело лишь дальнее крыло четвертого этажа — то место, где Мулат распрощался со своими товарищами. По счастью, на месте первого взрыва — там, где на полу большого зала корчились, кричали, стонали, плакали связанные заложники, — занялись от огня лишь гардины. Пламя ликвидировали мгновенно. Повезло заложникам: то ли взорвался не весь запас «адской смеси», то ли сама взрывчатка оказалась слабой, но разрушений в зале было немного. Разнесло в щепы лишь письменный стол, его осколками ранило семь человек, и только одного серьезно — в голову. Он и кричал. У остальных легкие царапины. Но что действительно доставило серьезные неприятности заложникам, так это дым, заполнивший помещение: он разъедал глаза, вызывал приступы сильнейшего кашля, и у одного сердечника начался новый приступ.

Однако пожарные дело свое знали хорошо: больного быстренько унесли на носилках вниз, где им занялась специальная бригада в салоне прекрасно оборудованной машины, в которой при нужде можно было сделать и операцию.

Окна и двери в зале распахнули настежь, дышать стало легче, людей развязывали, выводили в коридор, помогали сойти вниз, где их тут же принимали машины с красным крестом, которых нагнали к посольству в великом множестве. К этому времени служебных машин — полицейских, пожарных, «скорых» — скопилось здесь столько, что пришлось очистить все прилегающие улицы и оттеснить толпу корреспондентов, даже машину телевидения убрали, так что телеоператоры лишились возможности заснять на пленку это интересное событие во всех подробностях.

В куда более худшем положении оказались пожарные, которым пришлось ликвидировать последствия другого взрыва. Там полыхало по-настоящему, горели паркет, мебель, обои, ковры, взрывом разрушило часть стены, и когда наконец пламя удалось потушить, то, что было обнаружено на месте пожарища, нельзя было назвать трупами: обуглившиеся, разбросанные куски человеческих тел. Об идентификации кого-либо из убитых нечего было и думать. Останки террористов уложили в специальные пластиковые мешки, опломбировали и увезли.

— А вот теперь, дамы и господа, я полностью в вашем распоряжении.

Несмотря на поздний час, представитель правительства по вопросам прессы и информации выглядел бодрым и свежим. Понять его можно — выкарабкаться, пусть даже и не без потерь, из такой ситуации — во всяком случае, отделаться малой кровью, — тут повод для триумфа есть. Хотя аукнется, конечно, правительству на предстоящих выборах эта история, и еще как аукнется. Победителей, говорят, не судят, но победа тут сомнительная: допустить, чтобы обнаглевшие террористы хозяйничали под носом у столичных властей, — этого избиратель ни одному правительству не простит, многих, очень многих голосов недосчитаются на выборах партии правящей коалиции.

И снова потянулись руки. Первым получает слово представитель общенациональной телекомпании.

— Кто участвовал в захвате посольства?

Представитель правительства.

— Посольство было захвачено шестью террористами. Ни их личностей, ни национальной принадлежности определить пока невозможно. Все шестеро погибли в результате взрыва, причем трупы изуродованы до такой степени, что исключается возможность их идентификации.

Вопрос.

— Вы сказали — шесть человек. Почему же портье посольства, который лично видел этих людей, почему побывавшие в руках террористов заложники называют другую цифру — семь? По слухам, этот седьмой не пострадал от взрыва и был убит в перестрелке людьми из спецподразделения.

Ответ.

— Вы знаете сами, что если мы будем полагаться на неуточненные свидетельские показания, то, чего доброго, к утру число террористов возрастет до десяти, а может, и еще больше. У нас есть данные министерства внутренних дел: число лиц, захвативших посольство, равно шести, а не семи — это первое; второе — ни единого человека из спецподразделения по борьбе о терроризмом в операции не участвовало.

Вопрос.

— Значит, кроме этих шести, никаких убитых больше не было?

Ответ.

— Не было.

Вопрос.

— И всех их вынесли в пластиковых мешках?

Ответ.

— Да.

Вопрос.

— Имеются свидетели, готовые под присягой подтвердить, что мешков было семь, а не шесть.

Ответ.

— Вполне может быть, что этих мешков было восемь или даже девять — это еще ни о чем не говорит. Мне не хотелось бы сообщать дамам и господам из прессы кое-какие малоприятные подробности, но, видно, придется это сделать, дабы избежать последующих кривотолков. Дело в том, что взрывом почти всех разнесло на куски, вот почему могло случиться так, что мешков оказалось больше, чем трупов. К тому же прошу не забывать наличие вещественных доказательств — оружия, например, — которые были упакованы в такие же мешки.

Вопрос.

— Как могло случиться, что от взрыва пострадали не заложники, а террористы?

Ответ.

— Я думаю, что никто из присутствующих не сожалеет о том, что заложники не пострадали, не правда ли? Все детали этого преступления будут тщательно расследованы, после чего пресса получит обстоятельный отчет.

Вопрос.

— Во всем этом деле что-то уж чересчур много случайностей, и все в пользу правительства. Сначала, как по заказу, групповое самоубийство в тюрьме, потом второе, но уже в посольстве. Какая бабушка вам так хорошо ворожит, скажите на милость, я бы сам не прочь заиметь такую, да и другие, я думаю, тоже? (Смех в зале.)

Ответ.

— Дамы и господа, вы, надеюсь, не ждете, что я возьму сейчас и, как фокусник, достану из рукава ответы на все вопросы, которые требуют серьезного, обстоятельного расследования. Что толку заниматься догадками и гипотезами?

Вопрос.

— Прошу извинить заранее за то, что сейчас скажу, но если уж вы нас ни во что не ставите, то пощадите хотя бы читателей. Посудите сами, что мы им завтра должны сообщить? Какие-то шесть или семь типов, никто не знает точно, сколько, кто такие и откуда взялись, врываются в посольство, ориентируются там, как у себя дома, будто их кто-то заранее снабдил планом, готовы убивать направо и налево, и убивают, у правительства от растерянности мозги набекрень… подождите, не перебивайте, я заканчиваю. И вдруг эти невменяемые вместо того, чтобы взорвать заложников — только не приписывайте мне, будто я желал их гибели, — взрывают самих себя. И если правительству известно не больше, чем какой-нибудь приживалке в доме для престарелых, то уж будьте так добры, скажите нам откровенно: да, мы ничего не знаем — не представляем, как такое могло случиться, не знаем, кто такие были эти типы, ума не приложим, с чего это они вдруг совершили коллективное харакири — ничегошеньки не знаем.

«Этот парень мне нравится, — сказал рыжий, глядя на экран, — телевидение транслировало пресс-конференцию напрямую, несмотря на глубокую ночь. — Из левых, это сразу чувствуется, а может, даже и коммунист. Как бы там ни было, а скальп с нашего представителя правительства снимает профессионально. Тому и крыть нечем… опять начал жевать мочало. Да и что он, бедняга, может им сообщить? — добавил рыжий, с удовольствием потянувшись. — Вы куда звонили?» — «Навел справки для вас, — ответил серый. — Никакой он не коммунист. Два года назад работал в самой респектабельной консервативной газете». — «Вышвырнули?» — полюбопытствовал рыжий, продолжая глядеть на экран. «Официально ушел сам. Фактически — конечно же выставили. Заплатили за полгода вперед по договору, и гуляй. Не нравился он издателю. Ну вот и пристроился после этого в полулевой газетенке. Да и то ненадолго». — «Что, неужели и оттуда вылетит?» — удивился рыжий. «На этот раз не угадали». — «А что же тогда?» — «А то, что газете этой скоро можете послать венок с надписью «вечная память», — объяснил серый, — я слышал, что она погрязла в долгах, рекламодатели спешно аннулируют последние заказы. К тому же газетенка, кажется, собирается нарушить закон о неразглашении секретной информации — копает против двух наших ребят: якобы они агенты-провокаторы, проникшие в ряды террористов, снабжали их оружием, сами участвовали в операциях… и прочая дребедень, только черта лысого они чего докажут. А в суд их притянуть вполне будет можно». — «Напомните, о ком речь, — попросил рыжий. — Это новая группа, что ли?» — «Нет, та еще в аморфном состоянии. Два парня да три девки-психопатки, чокнувшиеся на почве эмансипации. Дальше вечерних бдений за кофеваркой да идиотского трепа насчет того, как лучше преобразовать мир, дело не идет. Я имею в виду другое: арест группы анархистов в… Помните? Конспиративная квартира, бомбы, два автомата времен минувшей войны…» — «А-а, ну да, ну да, — закивал головой рыжий, — и во время облавы полиция, кроме анархистов, вроде бы и двух наших сцапала. Что, в самом деле так было нужно? Какая глубокая идея здесь заложена, не пойму я что-то». — «Ребята хорошо внедрились в эту среду, — пояснил серый, — мы намерены использовать их и дальше. А если арестовать всех, кроме них, — тогда мы сразу раскрываем все карты, и как будущие агенты они для нас конченые люди». — «Они и так конченые, — возразил рыжий, — не собираетесь же вы упрятать их за решетку лет на восемь — десять, как и всех остальных, чтобы не вызывать подозрений у их коллег?» — «Нет, конечно, но месяцев пять-шесть им придется похлебать тюремной баланды». — «А потом что, побег?» — «Лично я предпочитаю амнистию, побеги — дело хлопотное». — «Что, только для них двоих?» — «Нет, зачем же, выпустим вместе с ними пару-тройку других из их группы. На процессе все они пройдут как второстепенные участники. Главари, само собой, получат сполна, а эти поменьше, а там — досрочное освобождение под наблюдение полиции». — «А там они опять уйдут в подполье…» — «Само собой, — подтвердил серый, — и начнут все по новой. Если, конечно, все пройдет гладко». — «Вы имеете в виду эту газетенку? А что она имеет против них?» — «Ничего, кроме свидетельских показаний какого-то психа из этих полуанархистов, он якобы видел их в кафе вместе с нашим сотрудником, которого откуда-то знает». — «Якобы или действительно видел?» — «Может быть, и видел». — «Досадно, — поморщился рыжий, — вообще эти посиделки в общественных местах давно пора прекратить. Что у них, конспиративных квартир нет? Или в лес выехать прогуляться, заодно свежим воздухом подышать… Сотрудника, который был с ними на связи, надо перебросить в другой город, чтобы он здесь больше глаза не мозолил. Нет у нас такого и никогда не было». — «Уже сделано», — тихонько сказал серый. «Это правильно. Этих двух, если окажутся замаранными, изъять из обращения — пусть занимаются кабинетной работой, коли не смогли научиться элементарной конспирации. И, разумеется, не здесь — перебросьте их тогда на периферию. Газетой надо заняться вплотную. Полиберальничали, и хватит. Подбросьте-ка им какую-нибудь хорошую дезинформацию. Что-нибудь похожее на секретный план НАТО. Должны клюнуть — левые любят разоблачать». — «Думали над таким вариантом, — сказал серый. — Вопрос — через кого подкинуть». — «А вот через этого правдолюбца и надо сделать. Убьем сразу двух зайцев: после этого ему мать родная не поверит, не то что леваки. Провокаторов и дураков не любят». — «Все так, но как подсунуть фотокопии, чтобы у него не возникло подозрений?» — «Да мало ли старых трюков? Ну, скажем, можно подстроить, чтобы он нашел позабытую в кафе дамскую сумочку с документами владелицы. Да чтобы баба на фото была посмазливее — он наверняка ей позвонит, встретятся, дальше сценарий ясен. Дамочка окажется мнимой сотрудницей натовского учреждения, сварганьте ей удостоверение, и пусть она — по пьянке или в любовном экстазе — признается ему, как ей тяжело: знать, что разрабатываются «преступные планы» и не иметь возможности им препятствовать. Этот тип обязательно клюнет, ну а дальше передадим ему фотокопии, а как напечатают — прихлопнем все осиное гнездо. В общем, отрабатывайте детали — и вперед. …Нет, вы посмотрите, что там творится!»

В зале между тем страсти накалялись. Тот самый репортер, что поначалу так понравился рыжему, продолжал наседать на представителя правительства:

— Хорошо, тогда ответьте конкретно: что известно правительству об участии в захвате посольства террориста, известного под кличкой Мулат и разыскиваемого Интерполом?

— Ничего не известно.

— Странно. Об этом известно любому, даже посольскому привратнику, полиции известно, журналистам — всем, кроме нашего правительства.

— Позвольте…

— Одну секунду, я не кончил. У меня еще вопрос. Посольский привратник опознал Мулата, и этот факт официально запротоколирован. У нас что теперь, полиция или контрразведка — или кто там еще стоит за всем этим делом — не считают больше нужным информировать правительство? Они у вас что, самостоятельное государство в государстве?

— Вы напрасно расточаете столько эмоций. Все обстоит гораздо проще: итоговый доклад министерства внутренних дел поступит правительству после тщательной проверки всех имеющихся сведений. Как вы сами понимаете, на это потребуется какое-то время.

— Но ведь есть свидетельские показания — разве этого недостаточно?

— Для вашей газеты, может быть, и достаточно, но не для официальных правительственных заявлений. Повторяю: наша полиция до последнего часа занималась куда более важным делом, чем составление докладов: она спасала жизнь заложников.

— На предыдущей пресс-конференции вы отрицали участие какой-либо иностранной державы, в том числе и Москвы, в этой операции. Не появилось ли сейчас у правительства каких-то новых данных, ну если не данных, то хотя бы какой-то зацепки, которая не позволила бы вам столь категорично опровергать мнение профессионалов из политической полиции?

— Если уж вы решили цитировать меня, то старайтесь, пожалуйста, придерживаться того, что я сказал в действительности. А сказал я тогда следующее: правительство не располагает данными, позволяющими утверждать о причастности какой-либо иностранной державы, включая и СССР, к террористическому акту. И не более того.

— Следовательно, вы не исключаете возможности, что русские, например, могут быть замешаны в этом деле?

— Не пытайтесь ловить меня на слове. Повторяю: у нас нет никаких данных, которые говорили бы о том, что русские или кто другой причастен к организации взрывов и убийств. Ручательства в том, что это не так, я вам не давал, но и данными, подтверждающими это, мы не располагаем. Вот все, что я могу сказать.

— Кстати, а как насчет советских автоматов, которыми якобы были вооружены террористы?

— Это уж, извините, вопрос не по адресу. Ничего такого лично я никогда не утверждал. Обращайтесь к тому, кто пустил такую информацию. (Голос из зала: «Источник информации — полиция».) Я вижу, что у господ журналистов других вопросов нет… (крики: «Нет, есть, у меня вопрос»). Тогда прошу.

Вопрос.

— Что намерено предпринять правительство на ближайшее время, чтобы «перекрыть кислород» террористам? Будут ли приняты какие-то новые законы, будет ли расширен штат полиции и улучшена ее техническая оснащенность, как этого уже давно требует оппозиция?

Ответ.

— Насколько мне известно, правительство не намерено, во всяком случае до выборов, вносить на рассмотрение парламента новые законопроекты. Правительство считает, что существующего законодательства вполне достаточно для эффективной борьбы с терроризмом. Прошу не забывать, что именно нынешняя коалиция за сравнительно короткий период пребывания у власти приняла в этой области больше законов, чем оппозиция за все послевоенные годы ее правления. То же самое можно сказать и о нашей полиции. Мы трижды увеличивали ассигнования на ее нужды, и каждый раз это были весьма значительные суммы. Численность полиции за последние пять лет возросла вдвое. И никогда еще за всю историю наша полиция не была так прекрасно оснащена технически, как сегодня. Упреки оппозиции в наш адрес неправомерны. Они вызваны конъюнктурными соображениями, продиктованными предвыборной ситуацией.

Вопрос.

— Будет ли усилена охрана иностранных дипломатических и правительственных учреждений?

Ответ.

— Среди практических мер, которые разработает правительство, будет, безусловно, и эта.

Вопрос.

— Нельзя ли поподробнее узнать, какие еще шаги вы намерены предпринять?

Ответ.

— Мне не хотелось бы преждевременно раскрывать все карты.

Вопрос.

— А как насчет новых удостоверений личности, которые якобы невозможно подделать?

Ответ.

— Этот вопрос будет рассмотрен наряду с другими.

Вопрос.

— Ваши спецы из служб безопасности уверяют нас, будто для того, чтобы сварганить такие удостоверения, им потребуется очень много данных. Поговаривают, что уже составлен опросник пунктов этак в триста. Все ответы будут потом заложены в полицейские компьютеры. Это означает, что каждый гражданин должен будет выложить властям всю свою подноготную. Неужели правительству действительно требуется вторгаться в интимную жизнь граждан — и все это, как нас уверяют, только для того, чтобы обезопасить нас от горстки террористов?

Ответ.

— Никто и не собирается вторгаться, как вы говорите, в интимные сферы, личная жизнь граждан, точнее, ее неприкосновенность гарантируется конституцией от любых посягательств. И вообще сейчас преждевременно говорить о том, что находится еще в стадии проекта.

Вопрос.

— Существуют ли какого-либо рода связи между террористами и компартией?

Ответ.

— Как всем вам должно быть известно, официально коммунисты выступают против террора и публично осуждают его. Но есть и другая сторона вопроса. Не будем забывать, что и те и другие преследуют единственную цель — насильственное ниспровержение свободного демократического строя. В этом смысле можно говорить о духовном родстве.

Официальная комиссия, произведя повторное вскрытие трупов трех террористов, обнаруженных мертвыми в тюремных камерах, пришла к выводу, что нет никаких оснований говорить о насильственной смерти. Чтобы избежать обвинений в пристрастности и подтасовке фактов, правительство включило в состав комиссии двух зарубежных светил. (По этому поводу «Иллюстрированная» разразилась бранной статьей, в которой обвиняла правительство в том, что оно приносит национальный престиж в угоду сплетникам и недоброжелателям, что только «банановые республики» позволяют иностранцам хозяйничать у себя дома.)

Все признаки, по мнению комиссии, свидетельствовали о самоубийстве, хотя нельзя было не отметить тот странный способ, каким лишил себя жизни вожак: он выстрелил себе не в сердце, не в лоб и не в висок, а в затылок, что сделать не так-то просто. Было высказано предположение, что вожак сделал это умышленно, пытаясь симулировать убийство и тем самым бросить тень на тюремные власти.

Оказались в этом деле и другие странности, которые, правда, к компетенции медиков не относились и которыми занимались уже другие люди. Так и осталось невыясненным, каким образом террористы, полностью изолированные не только от внешнего мира, но и друг от друга, лишили себя жизни в один и тот же день и час — как бы по взмаху палочки невидимого дирижера. Те, кому было поручено расследование, нашли единственно разумное объяснение, а именно: заключенные, будучи каким-то образом (очевидно, заранее) информированы о готовящейся операции по захвату посольства, наметили себе тогда же и крайний срок, после которого, если не последует освобождения, каждый добровольно лишает себя жизни.

Ну хорошо, а пистолет-то как попал в камеру к вожаку? Кто его мог передать? При существующей системе электронного и визуального контроля ни одному адвокату или родственнику это не под силу. И вообще никому не под силу. Так откуда взялся этот пистолет? Святой дух его, что ли, принес? А нож? А стекло? Ну ладно, если даже допустить на минуту, что как-то оказались эти предметы в камерах, то все равно остается другой вопрос: когда попали орудия смерти в руки террористов? Не в тот же день, когда была введена тотальная изоляция? А то ведь придется заподозрить в преступном сговоре с заключенными тюремный персонал или представителей министерства внутренних дел, посещавших террористов, каковое предположение вряд ли придет в голову даже злейшим недоброжелателям. Итак, остается признать, что и пистолет, и нож, и стекло оказались в камерах еще до захвата посольства.

А если это так, то, зная буйный и непрогнозируемый нрав вожака, логичнее предположить, что он, не колеблясь, пустил бы такое оружие не против себя, а попытался бы захватить в качестве заложника кого-нибудь из тюремщиков и прорываться на свободу (терять ему все равно нечего: больше пожизненного не дадут). Допустим, что не стал он этого делать. Но возникает другой вопрос: где мог хранить вожак свой пистолет? Ведь камеры-то обыскиваются. И заключенные тоже. По три раза в день. Вилку не спрячешь, спичку не схоронишь, а тут целый пистолет… подозрительно все это.

Но здесь некоторую ясность внесли показания надзирателей. Да, действительно, обыски предусмотрены. И они, служащие тюрьмы, эти обыски пытались добросовестно проводить. Но попробуйте тут действовать по инструкции, попробуйте обыскать того же вожака, когда он всякий раз поднимает дикий хай, стоит лишь дотронуться до него пальцем. А его адвокат тут же садится строчить жалобу на «аморальные действия со стороны тюремных служащих» в отношении его подзащитного. К тому же в камерах все заключенные умышленно разводили такую грязь, устраивали такой беспорядок, что к ним и заходить-то было тошно, не то что копаться в этом свинарнике. Видимо, поэтому обыски в последнее время производились не столь тщательно, как того требовали предписания.

Хорошо, а все-таки как же попали нож и пистолет в камеры? Может, по частям, по отдельным деталькам, в книгах там каких или еще как? Но, во-первых, никаких книг в камеру с воли не принесешь — запрещено, а во-вторых, электронный контролер среагирует на любую, самую ничтожную частичку металла. Разве что допустить, что контроль отказал, как отказала телесистема наблюдения. Кстати, а эту поломку как объяснить? Никогда не ломалась, а тут, как назло, взяла да и вышла из строя, причем точнехонько во время эпидемии загадочных самоубийств. Впрочем, в жизни бывают, как известно, еще и не такие совпадения.

Так и остались невыясненными многие обстоятельства самоубийства в центральной тюрьме. Правда, когда доклад наконец был готов, загадочные события, происшедшие в тюрьме, почти никого уже не интересовали. За исключением двух-трех левых изданий, но кто, скажите на милость, станет их слушать?

Со временем трагедию террористов оттеснили новые происшествия и скандалы. В один такой скандал оказался замешанным лидер оппозиции, который вскоре же после захвата посольства собрал секретное совещание ближайших сотрудников и произнес перед ними речь, в которой изложил свои соображения, как нужно вести избирательную кампанию, чтобы свалить правительство. Каким путем, этого, видимо, никто никогда не узнает, но только стенограмма речи попала в редакцию влиятельного политического еженедельника, который лидера никогда не жаловал и с удовольствием опубликовал весь текст, не изменив ни одной строчки, не исправив ни одной запятой.

Конечно же и до публикации ни для кого в стране не было секретом, что лидер повышенной разборчивостью в средствах не отличается. Но то, что было предано гласности, — это уж слишком даже для лидера. Правда, не мог же он предполагать, что среди участников этой «тайной вечери» найдется свой Иуда, потому и говорил, не стесняясь и не заботясь о выборе выражений.

Надо использовать благоприятный момент накануне выборов — захват посольства террористами, поучал он своих приближенных. Не останавливаться ни перед чем — ни перед передержками, ни, если потребуется, полуправдой. Годятся все методы. Надо вдалбливать в головы избирателей, у которых мозги давно разжижены пивом и не пригодны к самостоятельным суждениям, простую мысль, что государство по вине всяких там социалистов и либералов катится в пропасть. Что именно эта розовая коалиция заискивает перед Советами, предает национальные интересы страны в угоду иллюзорной политике разрядки в отношениях с Востоком, от которой выигрывает только Москва. Это с их попустительства левая мафия хозяйничает повсюду, как у себя дома, страну захлестнул левый террор, и будет еще хуже, если эти типы останутся у власти на следующие четыре года. Главное — побольше запугивать, рисовать самые мрачные перспективы, но, сохрани бог, самим не давать никаких конкретных рецептов, только обещать в общих чертах, что когда к власти придет оппозиция, то порядок будет восстановлен. Каждый получит работу, достойный заработок, и будет сделано все, чтобы ни один из этих левых бандитов не осмелился раскрыть глотку до конца нынешнего столетия.

Таков примерно был смысл длинной речи, вызвавшей целую бурю в парламенте. Депутаты правящих партий требовали привлечь к ответу лидера, тот огрызался, отказывался подтвердить или опровергнуть идентичность опубликованной речи. В суд на журнал он, впрочем, не подал, хотя был известен тем, что сутяжничал и по куда более мелким поводам.

Это что касается лидера оппозиции. Тем временем у четвертой террористки — той, что была найдена в камере с перерезанными венами и доставлена в госпиталь, — дела неожиданно пошли на поправку, и примерно через две недели она уже могла разговаривать с адвокатом. О чем шла речь, известно лишь им двоим, только на следующий день адвокат снова явился в тюремный госпиталь, но уже не один, а в сопровождении двух господ. Первый был его коллега — адвокат, второй — нотариус. Выздоравливающая повторила свой рассказ, который на этот раз был запротоколирован, подписан двумя свидетелями и нотариально заверен.

И теперь копия показаний террористки лежала на столе издателя влиятельного политического еженедельника — того самого, который только что наделал много шума публикацией речи лидера. Журнал этот был, пожалуй, одним из самых популярных и читаемых в стране. Кое-кто из тех, для кого сам лидер был недостаточно правым, обзывал журнал «красным» и «левым», каковым он, разумеется, никогда не был. Время от времени его репортерам удавалось раскопать горяченькую историю — налоговые махинации какого-нибудь известного политика, например, или взятки и подкупы парламентариев со стороны крупных концернов («пожертвования на партийные нужды»). После одного такого разоблачения вынужден был подать в отставку министр строительства, дававший льготные подряды хапугам и халтурщикам, построившим здание конгресс-центра, которое благополучно обвалилось ровно через год после его торжественного открытия с речами и шампанским.

Консерваторов во главе с лидером журнал не жаловал и не упускал случая насолить им, где только можно. Но временами, видимо для того, чтобы не прослыть «чересчур левой», редакция спохватывалась и начинала печатать истории о «коммунистической угрозе» или о «советских сверхвооружениях».

Издатель был не один. За столом совещаний сидели еще четыре человека, определяющих политику журнала. Четыре сменных главных редактора, мозговой центр. Предстояло решить, что делать с полученным материалом.

— Если мы поместим это в таком виде, судебный процесс нам обеспечен, — высказался один.

— С конфискацией номера, денежным штрафом с шестизначным числом плюс судебные издержки, — поддержал другой.

— Я тоже так думаю, — сказал издатель. — Кроме показаний этой девицы, у нас ничего нет. Можно, конечно, тиснуть эту историю, оговорив во врезке, что редакция данную точку зрения не разделяет и печатает исключительно для информации читателей. Хотя и в этом случае предварительно следовало бы проконсультироваться с нашими юристами.

— Есть еще один подводный камень, — вмешался третий. — Наши ребята собрали кое-какое досье на эту особу — ничего примечательного. Отец у нее, кажется, теолог, мать — домохозяйка, но вот за какой фактик могут зацепиться: шесть лет назад, когда она еще была пай-девочкой и ни о каких террористах не думала, ей сделали операцию на мозге. Ничего сложного, опухоль незлокачественная, но вы понимаете, как это все можно обыграть?

— Еще бы, — подал голос четвертый, — тронулась после операции, потому и стала террористкой. А редактора еженедельника, которые вроде бы до сих пор не давали повода сомневаться в их умственной полноценности, берут и печатают весь этот шизофренический брод.

— А все же жаль, — сказал первый, — объективно жаль. Один козырь у нас есть: мы консультировались с видными психиатрами сразу после всех этих событий, и они в один голос утверждают, что случаев коллективных самоубийств в тюрьмах в мировой практике не зафиксировано. Такой материал пропадает…

— Можно вообще-то сделать так, что и не пропадет, — сказал второй. — Есть одна идея.

Все повернулись к нему.

— Да нет, идейка так себе, но, мне кажется, под таким соусом спасти материал можно…

— Что ж, примерно в том ключе, как я и предполагал, — сказал издатель, выслушав «идейку». — У меня была мысль сделать необходимые разъяснения в начале материала, у вас — в конце, чтобы сначала поинтриговать читателя. Ладно, берите людей и подготовьте оба варианта, а мы потом посмотрим — какой выйдет лучше, тот и дадим.

— Пойдет в очередной номер? — спросил автор идеи.

— Да, обязательно, — подтвердил издатель и в свою очередь спросил: — У нас что вынесено на обложку — голод в Африке?

— Он самый, — подтвердил первый.

— Обложку меняем, — сказал издатель. — Думаю, что тайны и загадки центральной тюрьмы заинтересуют наших читателей не меньше, чем Африка.

— Если не больше, — вставил третий.

— Будем считать, что договорились, — подвел черту издатель. — А африканцев оставим в этом же номере.

— А может, перенесем? — спросил второй. — Титульную обложку жалко — на редкость удачно получилось: растрескавшаяся земля под палящими лучами солнца, на ней сдохший буйвол и рядом с ним чернокожий, такой истощенный — ноги как спицы, ребра выпирают, в сравнении с ним узники Дахау выглядели бы как курортники. Очень впечатляет. Давайте перенесем ее в следующий номер — не устареет.

— Ничего не будем переносить, — сказал издатель. — У нас на очереди есть кое-какие другие истории, не хуже этой.

За историю террористки из центральной тюрьмы сначала взялись литобработчики, после них — редакторы-стилисты. Тем временем специальная группа художников и ретушеров «колдовала» над макетом новой титульной обложки. Перебрав несколько вариантов, остановились на внешне простом: портреты четырех террористов на фоне здания центральной тюрьмы с ее стеной, решетками, рвом, патрульными с автоматами и овчарками. Снизу вверх по диагонали обложку пересекал крупный заголовок: «Самоубийство?»

Главный редактор, курирующий «гвоздь» номера, дописал концовку к тексту. Можно было, в общем-то, засылать рукопись в набор, но главный тянул. В этой истории, кажется, все было расставлено по своим местам, но чего-то в ней все-таки не хватало. И это «что-то» его осенило поздно вечером, когда большинство сотрудников давно разошлись по домам и свет горел лишь в двух-трех редакционных окнах. Решение простое, но из числа тех, которые чаще всего почему-то приходят в голову не сразу.

Ну конечно, нельзя ни в коем случае начинать с рассказа террористки. Она описала лишь собственное впечатление, и это сужает общую картину, панораму происшедшего в тот трагический и накаленный, как перед сильной грозой, вечер.

Теперь же, после того как было найдено начало, картина заиграла красками. Редактор не без умысла выбрал стиль детективного повествования: читалось интереснее и в то же время достоверность событий, предшествовавших самоубийству… (или, может, все-таки убийству? Но кто ответит теперь на этот вопрос? Такие тайны часто лежат под спудом многие десятилетия, бывает, что и вообще остаются нераскрытыми), так вот, вся история событий благодаря фантастическим деталям, введенным редактором, становилась еще более неправдоподобной. Теперь уже ни министерство внутренних дел, ни прокуратура не смогут прицепиться к журналу и обвинить его в распространении клеветнических и порочащих государство слухов.

В окончательном варианте текст выглядел так:

«Вечер трагического дня, когда десятки сотрудников захваченного посольства потеряли всякую надежду на то, что им удастся выбраться живыми из здания. Террористы же, державшие заложников, напротив, надеялись на освобождение товарищей, обреченных на медленную смерть в центральной тюрьме. Ожидалось, что развязка драмы случится в посольстве, произошла же она в тюрьме.

Приблизительно около 20 часов что-то вдруг случилось с системой телевизионного наблюдения: начисто исчезло изображение на мониторах в комнате охраны. Тюремные служащие, поднявшие тревогу, получили распоряжение от руководства: до устранения повреждения совершать обход камер с интервалами в один час. Тюремный надзиратель К., делавший обход вместе со своим коллегой Т. где-то около 22 часов, доложил: все в порядке, заключенные лежат на кроватях, по-видимому дремлют.

С этой минуты в тюрьме разыгрываются события, которые превосходят все написанное до сих пор Агатой Кристи вместе с Яном Флемингом. Четыре фигуры в масках, с перчатками на руках, появляются в слабо освещенном коридоре. Они проникли в тюрьму через сепаратный, известный и доступный лишь немногим посвященным служебный вход.

Непродолжительное совещание шепотом, и одна из фигур направляется к камере вожака. Через глазок наблюдения прекрасно видно, что заключенный лежит без движения, глаза у него закрыты (в камере, согласно инструкции, горит контрольная лампочка). Пришедший достает из-под пиджака пистолет с сильно удлиненным стволом — такие применяют агенты ЦРУ при проведении специальных операций, — осторожно открывает окошко, куда обычно просовывают еду, тщательно прицеливается и нажимает на спуск. Тонкая пластмассовая игла впивается в шею заключенного, он дергается во сне, но тут же затихает.

Человек в маске достает связку ключей, бесшумно открывает дверь камеры, подходит к лежащему, приподнимает веко, чтобы убедиться, что дело сделано. Напрасная предосторожность: препарат, которым пропитана игла, изготовлен в лабораториях ЦРУ и мгновенно парализует и убивает любое живое существо. Обнаружить состав яда при вскрытии невозможно: вещество разлагается на безобидные компоненты буквально через несколько минут после своего действия.

Теперь в руках у вошедшего другой пистолет (иглу он, разумеется, тут же вытащил и спрятал), который он вкладывает в безжизненную руку вожака. Некоторое время он раздумывает, не перевернуть ли тело на спину, но, опасаясь, что могут остаться характерные трупные пятна, от своей затеи отказывается. Подносит руку террориста с вложенным в нее пистолетом к затылку и нажимает на спуск. Звук выстрела, который слышен в коридоре, в комнату охраны не проникает — звукоизоляция в тюрьме превосходная. «Террорист номер один», кошмар всех благонамеренных граждан, освобождения которого добиваются захватившие посольство, мертв.

Тем временем трое других рассредоточиваются у остальных камер. Они могут действовать без излишней спешки, в их распоряжении без малого час до очередного обхода, а заключенные получили добрую дозу снотворного, подмешанного в еду. И все повторяется снова: три бесшумных выстрела, три иглы, впившиеся в спящих, — и путь свободен.

В камеру террористки, подруги вожака, входят двое: тот, первый, покончивший с главарем, и его спутник. Им предстоит проделать самую сложную операцию. Веревка, скрученная из лоскутов тюремной простыни, у них наготове; забрать старую простыню из камеры, укрепить петлю, привязать веревку к вентиляционной решетке — дело считанных минут. Гораздо сложнее перенести тело, и не потому, что с этой задачей не могут справиться двое крепких мужчин. Перенести тело надо так, чтобы не осталось следов: известно, что, если труп приподнимают или переносят, на нем остаются фиолетовые пятна. Пришедшие осторожно поднимают террористку под локти, подносят к петле, затягивают ее на шее и отпускают. Все в порядке, никаких следов они не оставили.

Куда проще действовать двум другим убийцам. Поднести нож к сердцу и нажать на кнопку, выбрасывающую лезвие, или перерезать вены осколком стекла не составляет труда. Теперь остается уничтожить улики, закрыть камеры и уйти тем же потайным служебным ходом, которым они пришли.

Убийцам не повезло в одном: игла, выпущенная во вторую террористку, не достигла цели. Она застряла в бретельке лифчика и тела не коснулась. Второй прокол: за ужином заключенная едва притронулась к еде, и потому доза снотворного, принятого ею, оказалась недостаточной. Как сквозь плотную толщу воды она слышала глухой хлопок, похожий на звук выстрела, слабые шаги по коридору, видела открывшуюся в камеру дверь, чувствовала, как кто-то вспарывает ей вены. Кричать она не могла — и тело и язык были словно парализованы.

Вначале ее посчитали мертвой, и только тюремный врач обнаружил в ней признаки жизни. В госпитале с зарешеченными окнами ее выходили. Придя в себя, она продиктовала адвокату заявление, в котором изложила события трагического вечера. Заявление было сделано в присутствии свидетелей и нотариально заверено.

Наш журнал счел необходимым опубликовать полученный текст полностью. Ибо долг свободной прессы в свободной стране — информация читателей, даже если достоверность этой информации порой может выглядеть сомнительной: читатель сам в состоянии отличить правду от вымысла. К тому же после публикации поубавится и число фантастических небылиц, возникающих всякий раз, когда наши официальные власти по разным причинам не отваживаются предавать гласности неудобные для них факты. Вот текст заявления:

«Официальная версия, гласящая, что мы, четверо заключенных центральной тюрьмы, приняли решение о коллективном самоубийстве и осуществили его, является ложью от начала до конца. Я, единственная уцелевшая, заявляю: никто из нас и не помышлял о том, чтобы добровольно уйти из жизни. Мы были твердо уверены в своем освобождении. Убеждены, что, если бы даже эта операция не открыла перед нами двери тюрьмы, наши соратники по борьбе, находящиеся на свободе, рано или поздно добились бы нашего освобождения.

Расскажу последовательно о событиях вечера, предшествовавшего убийству. Начну с того, что ежевечерний унизительный обыск — как наших камер, так и нас самих — в этот раз почему-то никто не проводил. Я заостряю внимание на этом лишь потому, что подобный казус случился впервые за все долгие месяцы и годы нашего заточения. Для тех, кто не знаком с порядками в тюрьме, добавлю, что здесь скорее отменят выдачу пищи, чем обыск.

Нам был принесен ужин, причем — опять новый сюрприз! — никто не пришел за грязной посудой — неслыханное нарушение внутреннего распорядка, согласно которому заключенным нельзя оставлять никаких посторонних предметов.

Сразу же после ужина я почувствовала страшную усталость и тяжесть в голове. Веки смыкались, тянуло ко сну. Совершенно очевидно, что в пищу было подмешано сильнодействующее снотворное. По счастью, в этот вечер у меня не было никакого аппетита, я немного поковыряла в тарелке, заставила себя проглотить кусочек пищи, больше есть я не могла: сильное нервное возбуждение, ожидание и надежда на близкое освобождение полностью лишили меня аппетита. И вдруг — этот ничем не объяснимый приступ сопливости, причем часа за три-четыре до того, как я обыкновенно ложусь спать.

Я прилегла. Все дальнейшее воспринималось так, как если бы я ощущала происходящее вокруг меня через толстую ватную стену. Какие-то шаги — глухие, далекие… Какой-то звук, похожий на выстрел. Сколько прошло времени — в том моем состоянии оцепенения определить невозможно. Последнее, что я помню, — как кто-то взял мою руку, потом отдаленное ощущение внезапной и резкой боли, потом то же самое со второй рукой. И медленное погружение во мрак, редкие, затихающие где-то вдали удары колокола.

В тюремном госпитале мне сообщили, что я пыталась покончить с собой, вскрыв вены осколком стекла, который был найден возле меня. Наглая, гнусная ложь! Всех нас усыпили и убили — подлое, трусливое преступление. Мне одной удалось выжить: мои несчастные товарищи, очевидно, приняли, сами того не ведая, большую дозу усыпляющего средства.

Я говорю правду, и эта правда очевидна как белый день. Любой непредубежденный, ознакомившись с фактами, придет к такому же выводу. Достаточно задать себе вопросы:

— Как и откуда мог оказаться пистолет в камере нашего товарища? (В условиях тотального контроля в камере невозможно спрятать даже иголку.)

— Откуда взялся нож, откуда появилось стекло?

— Почему телекамеры круглосуточного наблюдения вышли вдруг из строя — как по заказу — именно в тот момент, когда совершалось это мнимое самоубийство?

На эти вопросы у властей нет ответа. Ответ есть у меня: то, что произошло в центральной тюрьме, было убийством, цинично спланированным и осуществленным по указке сверху, — еще одним в цепи бесчисленных преступлений империализма. Однако никакие кровавые преступления не в состоянии спасти империализм от гибели. И гибель эта не за горами. Мы победим!»

Послесловие редакции: «Мистическая история. Попытка заставить нас поверить, что детективные сюжеты стали частью реальной жизни, что в нашем правовом государстве, которое, разумеется, далеко от идеального, совершаются преступления, перед утонченным изуверством и коварством которых блекнут самые мрачные страницы шекспировских трагедий.

Обвиняются не тюремные власти, тайная полиция или даже правительство. Точнее, не только они. К тому же правительства приходят и уходят. Обвиняющий перст нацелен на всю систему моральных ценностей нашего свободного демократического строя. Неважно, кто сегодня стоит у власти — социалисты, либералы или консерваторы. Общество, где закон подменен произволом, где попран правопорядок, где человеческая жизнь перестает быть высшим критерием юридических и моральных ценностей, — такое общество теряет право считаться демократией, а ступает на ту же дорожку, по которой идут самые мрачные и кровавые диктатуры нашего столетия.

Но обвинение брошено — страшное, чудовищное обвинение, от которого нельзя просто отмахнуться, сделать вид, что оно порождение шизофренического бреда или злонамеренного вымысла. Лица, облеченные властью, сами дали не один повод к разного рода кривотолкам и спекуляциям. Одни, отвечающие за порядок в тюрьме и жизнь заключенных, преступно пренебрегли своими обязанностями. Другие — те, кто должен был провести тщательное и объективное расследование, — сделали это поверхностно и небрежно, не только оставив множество вопросов открытыми, но и дав возможность подозревать нашу демократию в применении фашистской практики тайного убийства людей. Все, что можно и нужно сделать сейчас, — это дать полный и честный отчет о происшедших событиях.

В противном случае слухи о таинственных «агентах ЦРУ», специально присланных к нам из-за океана (для чего? Для ликвидации давно уже обезвреженных террористов?) и проведших эту операцию столь бездарно, по-дилетантски, так наследивших на месте преступления (кто, кроме разве самых наивных людей да любителей всего таинственного, может поверить этим сказкам?), — так вот, в противном случае темные слухи будут множиться, давая соблазнительный повод юным «ниспровергателям», бездумно вызубрившим десяток-другой марксистских фраз и одержимым «благородной» жаждой мести за «мучеников революции», вновь хвататься за бомбу или пистолет, множить число кровавых и бессмысленных преступлений.

Граждане нашей республики должны и имеют право знать правду о действительных событиях, разыгравшихся в центральной тюрьме. Какой бы неприятной для властей эта правда ни была. Нужно выяснить, кто и как мог передать оружие в камеры, почему вдруг вышла из строя безупречно функционировавшая система теленаблюдения и почему в создавшейся ситуации не было принято адекватных мер по обеспечению круглосуточного неусыпного наблюдения за заключенными.

Только тогда прекратится поток инсинуаций, авторы которых пытаются поставить наше правовое государство в один ряд с какой-нибудь диктатурой пиночетовского образца».

Прошло три месяца, и никто уже, разумеется, не вспоминал ни о захвате посольства, ни о самоубийстве в центральной тюрьме. Они постепенно забылись, их вытеснили другие события и происшествия.

В самый разгар избирательной кампании, когда столичные и провинциальные политические краснобаи старались перещеголять друг друга, соревнуясь в том, кто выльет на соперника побольше ушатов помоев, произошел новый казус. Кто-то, оставшийся неизвестным, совершил покушение на заместителя лидера оппозиции. Под покровом ночи подстерег этого достойного государственного мужа, когда тот вышел из дома совершить вечерний моцион, и трижды стрелял в него, но, по счастью, промахнулся. И хотя преступник не был схвачен, решительно ни у кого не оставалось ни малейших сомнений, чьих это рук дело.

И пока «большая пресса» советовалась с будущими избирателями, вопрошая их, что еще должно случиться в стране, чтобы эти столичные либералы, засевшие в правительстве, приняли бы, наконец, хоть какие-то меры против распоясавшихся террористов, случился изрядный конфуз.

Полиция арестовала девицу без определенных занятий, зато, судя по обстановке в квартире, с весьма определенным и немалым доходом. Вывели на нее соседи политика, которые успели заметить и записать номер машины, умчавшейся от бунгало оппозиционера сразу же после покушения. Увидев, что дело принимает нежелательный для нее оборот, девка взъерепенилась и по совету адвоката выложила все начистоту. Полицейские и сами уже были не рады, что подозреваемая заговорила. Оппозиция через своих людей попыталась предотвратить утечку информации в прессу, но было поздно.

Выяснилось, что решительно никто на драгоценную особу заместителя лидера и не думал покушаться. Просто в тот вечер, будучи изрядно навеселе, он вызвал ее к себе по телефону в бунгало, как это делал уже не раз, благо семья была в отъезде.

Приехав, девица обнаружила политика в состоянии, в котором рядовой гражданин, окажись он на улице, автоматически становится добычей первой же полицейской патрульной машины. Но это еще полбеды, рассказывала девица, не начни эта свинья оскорблять ее последними словами. Да к тому же кулаки пытался пустить в ход. Понятное дело, она схватила сумку — и ходу, а этот идиот выскочил за ней во двор и начал стрелять в нее как полоумный, когда она садилась в машину (как впоследствии выяснилось, из газового пистолета).

(«Господи, что за безмозглое животное, — простонал рыжий, читая протокол. — Надо же было до такого додуматься. С перепугу наплести полицейским, приехавшим по вызову соседей, что на него покушались!» — «И в полиции тоже сидят ослы, — в сердцах добавил серый, — видит же, что этот болван лыка не вяжет, так нет чтоб разобраться сперва…» — «Нет, такого надо срочно изымать из обращения, — сказал рыжий, качая головой, — нечего ему дискредитировать оппозицию. Левые рыдают от восторга, и понять их можно: такой предвыборный подарок… противник и тот бы лучше не сделал, чем этот недоумок». — «Как мог лидер взять себе такого в заместители?» — «Только таких и берут, чтобы чувствовать себя в безопасности, — такой не подсидит, — ответил рыжий. — Но этот тип, по-моему, побил все рекорды. Нет, надо срочно переговорить с лидером… хватит. Да, вот еще что: прессе, я думаю, пора бы уже и утихомириться, всему есть предел».)

Газетная шумиха подействовала или что другое, но только после этого случая либеральный министр внутренних дел издал вдруг постановление, предписывающее всем государственным учреждениям приступить к незамедлительной проверке своих служащих на благонадежность. Подлежали «выбраковке» лица, исповедующие марксистские или близкие к ним убеждения, лица, выписывающие, покупающие или берущие в библиотеках левые издания, лица, состоящие членами коммунистических или родственных им по духу организаций, а также лица, известные своими симпатиями оным. Все они автоматически попадали под категорию «левых радикалов», «восхваляющих идеи насилия». От таких предписывалось безжалостно избавляться.

Надо ли говорить, что сотни людей получили после этого «волчьи билеты» — без права в будущем занимать государственные должности. Среди них оказались учители, почтовые служащие, университетские преподаватели, водители локомотивов, врачи, чиновники, рассыльные, служащие различных ведомств, в том числе и один кладбищенский сторож — публика, безусловно, во всех отношениях неблагонадежная, вредная, подрывающая основы свободного демократического строя.

Тот же обнаглевший сторож, к примеру, был неоднократно замечен в участии в демонстрациях за разоружение, где ему в общем-то делать было нечего. Кроме того, в пивной он не только позволял себе разнузданные высказывания против консервативной оппозиции и ее лидера, но и в грош не ставил даже нынешнее либеральное правительство («Одна шайка-лейка, толкуют о народном благе, а сами набивают себе мошну за наш счет, все они там в столице ворюги и взяточники»). Кто-то, кажется, заставал его за чтением коммунистической газеты. И уж если какой-то сторож себе такое позволяет, то чего, спрашивается, ожидать от всех этих профессоров, почтовых служащих и прочих левых интеллигентов, которые получают зарплату у государства, а сами спят и видят, как бы это государство разрушить? Так что все справедливо: врагам конституции и свободы не место на государственной службе.

Компартия устроила пресс-конференцию, где выступила со специальным заявлением: «Под предлогом борьбы с горсткой террористов господствующие классы развязали беспрецедентную кампанию против инакомыслящих, цель которой — отобрать даже те крохи демократических прав и свобод, которые завоевали трудящиеся, запугать критически мыслящих демократов, создать в стране атмосферу страха, тотальной слежки и преследований за убеждения.

Капиталистический строй зиждется на эксплуатации и насилии, он немыслим без насилия и воспроизводит насилие постоянно и повсюду. Терроризм — родное детище этого строя.

Буржуазные партии и политики, на словах предающие анафеме терроризм, на деле кровно в нем заинтересованы. Взрывы бомб, покушения, убийства, совершаемые анархистами, дают господствующим классам желанный повод усиливать репрессии против прогрессивных, демократических организаций, жульнически обвиняя их в «духовном родстве» с террористами.

Под предлогом «борьбы с терроризмом» принята серия реакционных законов, цель которых — сломить сопротивление трудящихся против гнета монополий, усилить гонения на критически мыслящих граждан, не желающих мириться с пороками и язвами капитализма.

Имеются факты, неопровержимо свидетельствующие о прямой поддержке террористов левацкого толка со стороны секретных служб: о снабжении их оружием, документами, об участии полицейских агентов-провокаторов в планировании и проведении террористических актов. Чего стоит, например, признание агента политической полиции, создававшего по заданию своих хозяев конспиративные квартиры с оружием, на которые потом полиция совершала налеты, а реакционная пресса поднимала крик о «вооруженном заговоре левых»! Или заявление шефа контрразведки, признавшего, что во всех террористических группах действуют его «доверенные люди». Почему же в таком случае полиция, обладая сетью осведомителей, не в состоянии своевременно обезвреживать бомбометателей, позволяет им безнаказанно совершать покушения, убийства или похищения людей?

Ответ может быть только один: правящие круги заинтересованы в искусственном раздувании мифа о мнимой «угрозе государству» со стороны ничтожного числа политических авантюристов. Под предлогом несуществующей «опасности» развернута неслыханная травля всех критически мыслящих граждан, делается попытка запугать, поставить вне закона деятельность прогрессивных демократических организаций.

Террор — оружие обреченных, и те, кто практикует его, своими действиями играют на руку самой махровой реакции».

Независимая и надпартийная пресса (а такими этикетками украшает себя любая буржуазная газета, включая «Иллюстрированную») не поместила о пресс-конференции ни строчки. Никто из ее представителей даже не явился туда, хотя приглашения были разосланы заблаговременно. Практически все газеты обошли молчанием и полумиллионную демонстрацию в столице — протест против «охоты за ведьмами» в стране. Само собой разумеется в полном соответствии с принципом «свободы выбора информации», по которому издатель и его независимая газета решают сами, что печатать и что нет.

А вот о создании общественной организации, выступающей в защиту преследуемых за свои убеждения, информация появилась. В ней лаконично сообщалось, что новая организация инспирируется и финансируется «с Востока», создана усилиями специальных служб с единственной целью: подорвать международный престиж республики в мире.

И еще одна волна демонстраций нарушила привычный и накатанный годами ход избирательной кампании. Во всех крупных городах страны прошли антивоенные выступления, после того как стало известно, что старший партнер республики и ее союзник намерен разместить на ее территории такое количество оружия массового уничтожения, что случись что-то непредвиденное, какой-нибудь несчастный случай, самопроизвольный взрыв (не говоря уже о военных действиях), и от страны останутся тлеющие угольки.

Демонстрации были внушительными: несколько миллионов человек вышли на улицы, и секретным службам пришлось порядочно попотеть, фотографируя, а потом идентифицируя участников для того, чтобы заложить сведения о них в бездонные хранилища гигантских полицейских компьютеров. Трудности усугублялись еще и тем, что наряду со сторонниками коммунистических, профсоюзных, молодежных и других организаций на улицы вышли люди, ранее никогда в поле зрения полиции не попадавшие. Какие-то совсем еще юнцы, по виду школьники, с ними студенты, а рядом вдруг — забытые богом и людьми пенсионеры (тоже выползли из своих нор), рабочие с соседних предприятий, ага, даже несколько солдат в униформе (этими потом займется военная контрразведка) и уж, конечно, эта паршивая интеллигенция, без которой не обходится ни одно антиправительственное выступление.

Демонстрации повсюду прошли мирно, за исключением столицы. Именно туда власти заблаговременно, будто заранее знали, что дело добром не кончится, понагнали отряды пешей и конной полиции, бронетранспортеры, водометы, машины с решетками…

Дурные предчувствия полиции сбылись удивительно быстро. Не успели демонстранты дойти до центральной площади, где должен был состояться митинг протеста, как в колонны шагающих стали просачиваться небольшими группками и поодиночке молодые люди в джинсах, куртках-дождевиках с капюшонами и в тяжелых кованых ботинках. Кое-кто уверял потом, что видел собственными глазами, как эти молодчики вылезали из полицейских машин, но доказательств привести никто не мог. Нашелся, правда, фоторепортер, заснявший одного такого «мальчика», сначала вылезающим из полицейской машины, а потом его же, но уже в рядах демонстрантов, с булыжником в руках. Но поскольку этот фотограф оказался сотрудником какой-то левой газеты, никто позднее не захотел даже рассматривать эти снимки в качестве доказательств.

Так вот, не успели сторонники мира дошагать до центра, как бойкие молодые люди, ловко затесавшиеся в толпу, вдруг ни с того ни с сего начали с громкими криками и улюлюканьем швырять камни в полицейских, выстроившихся шпалерами, в прохожих, в нарядные витрины магазинов — брызнули стекла, закричали раненые: камни угодили и в людей. Разумеется, полиция на такие вопиющие безобразия равнодушно взирать не стала, а кинулась наводить порядок, то есть избивать, арестовывать, волочить в машины «возмутителей порядка». Таких набралось свыше десяти тысяч, причем удивительным образом ни одного из бойких зачинщиков беспорядков среди них не оказалось.

Поскольку полицейские участки оказались не в состоянии разместить такое количество арестованных сразу, было принято мудрое решение воспользоваться центральной тюрьмой, построенной, как уже говорилось, специально для террористов. Ее камеры пустовали, и их битком набили арестованными демонстрантами. Так что те, кто ворчал, что государство швырнуло деньги на ветер, построив такие хоромы для четырех вшивых террористов, были посрамлены. Оказывается, правительство проявило дальновидность, построив столь вместительную тюрьму. Не будь ее, полиции, чего доброго, пришлось бы выпустить часть арестованных или держать их всю ночь в бронированных машинах (тоже большая морока, поскольку никакими элементарными удобствами такие машины не оборудованы, да и не предназначены они вовсе для этого). Да и брать отпечатки пальцев — хлопотная и трудоемкая процедура. Так что и здесь выручила центральная тюрьма. И конечно (теперь-то в этом уже никто не сомневался), еще не раз выручит, поскольку смутьянов и врагов конституции развелось — не без попустительства столичных либералов — столько, что впору еще несколько таких же новых строить.

Впрочем, сведения о том, что центральная тюрьма в тот день, когда в ее камеры пинками заталкивали арестованных демонстрантов, пустовала, были не совсем точными. Один узник, точнее, узница в ней все-таки находилась. Та самая, одна из четырех, уцелевшая после загадочного самоубийства. После поправки ее снова перевели из госпиталя в тюрьму, только не в прежнюю камеру, а в специальный одиночный изолятор во флигеле повышенной безопасности. О чем широкая общественность узнала через несколько дней после разгона антивоенной демонстрации из следующего короткого сообщения информационных агентств: «Вчера во флигеле повышенной безопасности центральной тюрьмы покончила жизнь самоубийством четвертая террористка из числа тех, кто входил в «твердое ядро» подпольной группировки, именовавшей себя «Филиалом армии освобождения». Заключенная была обнаружена повесившейся на вентиляционной решетке. Орудием самоубийства послужила простыня, разорванная на полосы. Согласно показаниям тюремного врача, эта женщина после неудачной попытки самоубийства страдала приступами повышенной депрессии. Министерство внутренних дел назначило специальную комиссию, которая займется расследованием обстоятельств смерти последней входившей в «твердое ядро» террористки, закончившей свой жизненный путь во флигеле повышенной безопасности центральной тюрьмы» — в «мертвом тракте».

Леонид Млечин

ПРОВЕРКА НА СПИД

Они остановились в деревне, состоявшей из двух десятков бамбуковых лачуг под тростниковыми крышами. Водитель загнал машину в тень, и они пошли к морю. По свежему запаху соли они почувствовали море раньше, чем увидели. Когда из пальмовой рощи вышли прямо на пляж, Доллингер вдруг испытал неведомое ему доселе чувство блаженства и спокойной радости, словно всю жизнь он где-то скитался и наконец на склоне лет вернулся домой. Тогда он понял, почему люди так стремятся в Гоа. Это была земля в первый день творения, рай перед грехопадением человека.

Несколько семей купались в море и в озере и загорали.

Доллингер и Мишель тоже выкупались. Мишель заплыл далеко и вернулся только через час. Доллингер, боясь обгореть, перебрался в тень. Он захватил с собой крем и тщательно втирал его в кожу. Шоколадного цвета детишки рассматривали его с удивлением — абсолютно белого человека они давно не видели.

— Божественное место, — пробормотал Мишель, рухнув на полотенце. — Здесь только и жить.

— Долго не выдержишь, — Доллингер всегда был склонен к скептицизму.

— Нет, я выдержу, — успокоил его Мишель, — Я бы тут до ста лет прожил. Покой, безмятежность, никаких волнений.

Доллингер перевернулся на другой бок. Мишель заснул. Он проснулся к вечеру. Доллингер прямо из корзины ел фрукты и сыр.

— Есть пара бутылок вина, — сказал он Мишелю, — но, к сожалению, теплого, холодильник в машине сломался.

— В отеле выпьем, — махнул рукой Мишель.

Назад они добирались часа три. В гостинице переоделись и спустились в ресторан. Мишель ужинал с аппетитом, Доллингер был умерен.

Около полуночи они прошли в бар. Здесь была более демократичная атмосфера. Ресторан мало кому был по карману, а бутылку пива мог выпить каждый.

Доллингер и Мишель заняли лучший столик. Бармен поставил пластинку, которую Доллингер в последний раз слышал в студенческие годы. Эта музыка вызывала ностальгические чувства.

— Чудной народец собрался, — заметил Мишель, пристально разглядывавший женщин.

Какой-то длинноволосый европеец подсел к ним.

— Хотите коричневого сахара?

— Это еще что такое? — спросил Доллингер соседа.

— Коричневый сахар — это героин, смешиваемый обыкновенно с какой-нибудь дрянью, — вполголоса ответил Мишель.

— Сколько?

— Коричневый сахар — двадцать рупий порция, — с готовностью пододвинулся длинноволосый.

Но Доллингер покачал головой, и продавец наркотиков исчез.

— Двадцать рупий — полтора доллара, дешевка, — заметил Мишель.

Доллингер с интересом прислушивался к разговорам вокруг. Он ловил обрывки знакомых фраз и выражений, звучали известные ему имена… Он как будто и в самом деле вернулся в свою молодость. Все, что он считал давно прошедшим, здесь было живо и обсуждалось.

Атмосфера шестидесятых, молодежного бунта и контркультуры в Европе и в Северной Америке, канувшая в небытие, здесь, под ослепительным индийским солнцем, странным образом сохранилась.

С того момента, как самолет «Индиан эйрлайнз» доставил их из Бомбея в Гоа, в аэропорт Даболим, Доллингер ощущал некую нереальность окружающего ею мира. Здесь жили люди, приехавшие сюда почти двадцать лет назад и оставшиеся навсегда. Гоа стал конечным пунктом странствий тех, кто, разочаровавшись в Старом и Новом Свете, надеялся на исполнение обещаний, которые шестидесятые дали молодежи… Они потянулись сюда со всего света, обосновавшись сначала в Калангуте, а потом постепенно перемещались все дальше и дальше на север, подальше от людских глаз и особенно от объективов фоторепортеров. Здесь был рай для хиппи: самые красивые в мире пляжи, мягкие, спокойные люди вокруг и дешевые наркотики.

В странах, некогда сотрясавшихся молодежными бунтами, контркультура превратилась сначала в моду, а затем в воспоминание. Гоа предстал перед хиппи Ноевым ковчегом шестидесятых, плывущим над океаном цинизма и безнадежности.

Люди ходили голыми по пляжам, жили в каких-то лачугах, питались фруктами, курили марихуану… Время от времени в поисках рая появлялся новичок, и неделю пляж жил на его деньги. Доллингеру и Мишелю показали рыночек, на котором недавно прибывшие в Гоа хиппи распродавали то, чем их снабдил в дорогу родной дом. На веревках, протянутых между пальмами, развевалась одежда. На тростниковых циновках лежали радиоприемники, фотоаппараты, часы, книги, кожаные кошельки, рюкзаки. Новички стремились расстаться с вещами — в попытке сделать свою жизнь проще и духовнее. Индийцы скупали все это за гроши, во и жизнь в Гоа была безумно дешевой. Те, кто все распродал, позировали туристам, которые приезжали сюда на автобусах: фотография голого европейца казалась индийцам экзотикой.

Еще несколько человек подсели к Доллингеру и Мишелю. Кто-то предложил травки; самокрутка пошла по кругу. Рядом с Мишелем оказалась молодая женщина. Она сказала, что приехала в Гоа «несколько лет назад». Доллингер заметил, что обосновавшиеся здесь европейцы не называют точных дат: для них время перестало делиться на привычные равные промежутки — часы, дни, годы, а превратилось в единый нескончаемый и ничем не прерываемый поток.

— Кто-то, кому мои деньги были нужны больше, чем мне, забрал все, что я привезла с собой, — безмятежно рассказывала она. — Я купалась. Когда вышла из воды, моих вещей не было. Сидела на пляже и ждала… Какие-то люди подошли, взяли с собой, накормили, поделились тем немногим, что у них было.

Мишель, подогретый выпитым, смотрел на нее с большим интересом. Доллингер незаметно для других что-то шепнул ему. Мишель недовольно отстранился. Он повернулся к женщине и стал ее о чем-то расспрашивать.

Доллингер посматривал на часы. Казалось, он потерял интерес к хорошо сохранившимся хиппи. Бар понемногу пустел. Остались лишь накурившиеся марихуаны люди вокруг их столика. Доллингер, видно, потерял терпение. Он положил руку на плечо Мишелю.

— Нам надо идти. Завтра важная встреча.

Мишель нетерпеливо стряхнул его руку.

— Завтра! — отрезал он. — А сегодня я отдыхаю. За меня не беспокойтесь — буду завтра как стеклышко.

Он схватил свою новую подружку за руку и потянул из-за стола. Она на минуту задержалась, чтобы взять у соседа две самокрутки с марихуаной, и последовала за ним.

Доллингер подошел к стойке и заказал индийской содовой воды. Он почти ничего не пил в этот вечер. Бармен, говоривший на смешном английском, поставил перед ним высокий стакан.

— Я вижу это изо дня в день. Появляется новичок, он всему улыбается, всем рад, у него есть деньги, он приехал сюда на неделю. К нему за столик подсаживается завсегдатай, заказывает выпивку… Потом подсаживается его друг. «Вам негде остановиться? — заботливо спрашивают они. — У нас много места. Поживите у нас». Подсаживается женщина: «Да, конечно, поживите с нами. У нас весело. Хотите коричневого сахара? Мы все — счастливая семья. Пойдете с нами?» К этому времени все ее приятели разошлись… Остались только она и мальчик, который приехал посмотреть, как живут хиппи. Она кладет ему руку на бедро. Они еще выпивают. Они уходят вместе… Когда я вижу его в следующий раз, он бледен и худ. Его деньги, фотоаппарат, паспорт исчезли… Он ждет в баре новичка, туриста, подсаживается к нему, заказывает выпивку и спрашивает: «Вам есть где остановиться?»

Рассказывая эту поучительную историю, бармен не переставая протирал стаканы.

Когда Доллингер расплатился, бармен кивнул на дверь:

— Не мое дело, конечно, но советую присмотреть за приятелем.

— Он уже взрослый, и у меня нет опекунских прав, — ответил Доллингер. — Нам завтра рано уезжать. Опоздает, пусть пеняет на себя.

Доллингер говорил правду. Их ждал человек, ради встречи с которым они прилетели из Женевы. Это должна была быть конфиденциальная беседа, и Доллингер отпустил водителя. Прежде чем лечь спать, он вышел на улицу и еще раз осмотрел машину. Он хотел быть уверен в ней завтра.

Доллингер вернулся в свой обшарпанный номер, расстелил постель, но не лег. Быстро сложил все вещи в дорожную сумку. Ничего ценного у него с собой не было. Деньги и паспорт при себе; полицейский чиновник в Бомбее предупреждал — главное не потерять паспорт, не принимать наркотиков, посещать только безопасные места. «Обо всех случаях, когда вам предлагали наркотики, сообщайте нам, — попросил чиновник, — Было несколько смертных случаев. Среди хиппи тоже есть разные люди. Из-за десяти рупий могут удавить человека…»

Мишель занял номер по соседству. Доллингер вышел в коридор, постучал в дверь. Молчание. Вернулся к себе. Подождал. Выглянул на общий балкон. Дверь в номер Мишеля была приоткрыта. Сняв обувь, быстро прошел по старым бамбуковым циновкам в соседний номер.

Его спутник лежал в кровати с женщиной, решавшей навсегда остаться в Гоа. Доллингер громко позвал: «Мишель!» Никто не шевельнулся. Оба спали тяжелым, наркотическим сном. Доллингер подхватил Мишеля под руки и потащил в ванную комнату, пустил воду. Мишель обвис у него на руках, сипло дышал, что-то невнятно бормотал.

Когда набралась вода, Доллингер резким движением опрокинул Мишеля в ванную, так что его голова оказалась под водой. Мишель дернулся, но слабо. Доллингер крепко держал его, пока не почувствовал: все! Выключил воду.

Он оставил в ванной свет и плотно прикрыл дверь. Заглянул в спальню и закрыл изнутри дверь на балкон. Женщина спала. Доллингер вышел в коридор и вернулся к себе. Точно так же закрыл свою балконную дверь, подхватил сумку и спустился вниз.

Машина завелась сразу. Доллингер бросил сумку на заднее сиденье и осторожно съехал на дорогу.

После всего, что произошло в Женеве в последние дни, Мишель стал опасен. Его искала полиция, а он почему-то решил, что может вести себя на равных с Доллингером, решил, что может претендовать на большее, на партнерство. А какой ему Мишель партнер? Сомнительная личность, полжизни под чужим именем, сам, наверное, забыл, какое подлинное…

К Венеру Доллингер относился иначе: он был частью юности. Как и Мариссель… Жаль, что жизнь их развела.

Приближался рассвет. Но Доллингер не мог забыть вчерашний закат, небо пурпурное и золотое, пляж, который выглядел как декорация к фильму о Гогене на Таити: пальмы, хижины из пальмовых листьев, отсветы пламени на обнаженных телах… Безмятежный покой. Доллингер так наслаждался им после всего, чем вынужден был заниматься последнее время в Женеве…

Мариссель включил телевизор. Передавали новости.

«В декабре прошлого года Жозефина Келин пережила операцию на сердце, во время которой ей делали переливание крови. Через две недели после операции — по единодушному мнению врачей она прошла вполне благополучно — у нее развилось странное легочное заболевание, затем тяжелейшая лихорадка и какие-то еще экзотические болезни. Разумеется, тяжелая операция на сердце, случается, как бы открывает шлюзы для разного рода недугов, атакующих больного, но в данном случае на Жозефину Келин словно ополчились все силы небесные. Врачи ничего не могли объяснить встревоженным родственникам. Возможно, Жозефина Келин так никогда бы и не узнала о причинах своего отчаянного состояния, но несколько дней назад по недосмотру медицинской сестры она смогла ознакомиться с пухлой историей собственной болезни. Там среди множества подшитых документов чисто медицинского характера она увидела письмо оперировавшего ее хирурга. Кардиолог писал ее лечащему терапевту: «Мы выяснили, что одна из порций крови, перелитой нашей общей пациентке, взята у донора, только что госпитализированного с подозрением на СПИД». Этот факт скрывали от Жозефины. Муж Жозефины Келин подал иск, требуя от больницы компенсации за потерянное здоровье жены. Похоже, что в больнице напуганы скандалом. Они понимают, что не могут подвергать риску свою репутацию, и объявили о намерении брать у доноров дополнительные анализы. Однако ассоциация производителей крови и плазмы приняла это решение в штыки: она по-прежнему утверждает, что обычной процедуры проверки доноров вполне достаточно и вообще шансов заболеть СПИДом при переливании крови меньше, чем попасть под автомобиль… Кроме того, предупреждает ассоциация, стоимость одной порции крови возрастет на пятьдесят франков, а станции переливания крови лишатся, как минимум, каждого пятнадцатого донора — поскольку по результатам анализов будут отвергнуты очень многие… Одним словом, — заключил ведущий новостей, — индустрия переливания крови и плазмы думает, разумеется, только о своих интересах. Угроза жизни и здоровью тех, кому будут переливать кровь, во внимание не принимается».

Мариссель уже слышал об этой истории. Вчера коллеги рассказали ему о несчастье пожилой жительницы Базеля, которой суждено испить всю чашу страданий, не только физических, но и нравственных. Она сознает, что ее ждет мучительный конец, поскольку еще ни один больной СПИДом не вылечился. Но ее положение усугубится тем, что не только прежние знакомые, соседи и сослуживцы станут остерегаться общения с супругами Келин, но и даже ближайшие родственники предпочтут отделываться телефонными звонками. Ее муж может лишиться работы и страховки — страховая компания делает все, чтобы не страховать тех, кто может заразиться СПИДом. Они вряд ли найдут сиделку, которая не боялась бы заразиться сама. Да и не все врачи с прежней охотой станут лечить больную; хотя прямой отказ для доктора невозможен, хитрые медики всегда находят возможность увильнуть от исполнения долга. СПИД — все еще таинственная болезнь; несмотря на уверения специалистов, что она не передается при повседневном общении, никто не желал бы своим примером опровергнуть их выводы.

Последние годы Мариссель не занимался практической медициной, и рассуждения его носили абстрактный характер, но всю дорогу до штаб-квартиры Международного комитета Красного Креста он пытался представить свою реакцию на предложение поработать с больными СПИДом. Сейчас он был безоговорочно готов. Сохранит ли он мужество в тот момент, когда от него потребуется взяться за дело? Мариссель навсегда запомнил день, когда впервые столкнулся с безжалостной болезнью. Это было восемь лет назад…

В тот день Мариссель тоже долго ждал лифт, чтобы подняться к себе, но когда кабина спустилась вниз и двери раскрылись, ему пришлось отступить в сторону. Миновав неуклюжего охранника, сделавшего попытку вытянуться, в холл вошли директор Международного комитета Красного Креста, президент МККК и четыре члена исполнительного совета. Только один человек из всей группы был незнаком Марисселю, но когда лифт мягко скользнул вниз — в подвальный этаж, где находится архив, Мариссель догадался, что в святая святых комитета допущен известный историк, ректор Женевского университета Жан-Клод Фавэ.

Мариссель проработал в Международном комитете Красного Креста более десяти лет, но он ни разу не имел возможности даже краешком глаза заглянуть в архив. Там внизу, на бесконечных металлических стеллажах, залитых неоновым светом, покоятся миллионы документов. Нигде больше в мире не собрано столько знаний о самых мрачных страницах истории последних ста с лишним лет, нигде нельзя узнать так много о гнусных преступлениях, о страданиях сотен тысяч людей, о человеческих трагедиях… То, что видят и слышат посланцы Красного Креста, то, что им сообщают добровольные информаторы, то, о чем свидетельствуют пленные и заключенные, подвергавшиеся пыткам, то, что в свое оправдание считают нужным сказать власть имущие, — все это в микрофильмах, аккуратно подшитых документах и тщательно подобранных фотографиях хранится как величайшая тайна.

Архив комитета — не только история его деятельности, это источник власти и влияния. Одному богу известно, сколько бы разразилось политических скандалов, если бы к этим стеллажам получили доступ журналисты и исследователи. Но руководство комитета позаботилось о том, чтобы избежать такого рода историй, которые могли бы повредить репутации МККК и его отношениям с сильными мира сего. В архиве трудятся всего тридцать человек, и они строго предупреждены относительно необходимости держать язык за зубами. Лишь некоторым историкам, представившим серьезные рекомендации, могут быть открыты некоторые архивные материалы, но в этом случае рукописи их трудов подвергаются цензуре МККК.

Когда профессор Фавэ и руководители МККК спустились в архив, лифт наконец освободился и Мариссель поднялся к себе. Он прошел в комнату и поставил бумажный стаканчик с кофе на угол стола, освобожденный от бумаг: всю неделю он писал отчет о своей второй африканской командировке. Когда зазвонил телефон, он неохотно взял трубку.

— Мариссель? — донесся далекий голос. — Я звоню из больницы Питье-Сальпетриер. Люсиль… умерла ночью. Если ты хочешь успеть на похороны, поспеши.

Люсиль погибла от пневмоцистной пневмонии. Никто из работающих в Международном комитете Красного Креста — за исключением бухгалтеров и архивариусов — не считал свою работу синекурой. Отдел кадров вел скорбный счет погибших при исполнении своего долга. Но от пневмоцистной пневмонии еще никто никогда не умирал…

С Люсиль Марисселя связывали особые отношении, не любовные, а узы редкого в его жизни полного взаимопонимания. Они встретились в Тропической Африке. Мариссель несколько лет проработал в одной из женевских клиник и предложил свои услуги Международному комитету Красного Креста. Люсиль уже тогда была опытным врачом-хирургом. В первой африканской командировке их было десять человек. Когда к власти в Уганде пришел Иди Амин, их группу выслали. Через несколько лет им разрешили вернуться, но поехать решились только пятеро. Люсиль не колебалась ни минуты.

Работа была адской не только из-за удушающей жары и нескончаемого потока больных — целыми днями они не отходили от операционных столов, — но и потому что не хватало медикаментов, плазмы и крови для переливания, инструментов. Женева аккуратно отправляла им грузы со всем необходимым, но до их группы в лучшем случае доходила половина. Особенно не хватало одноразовых шприцев; гепатитом заболевал каждый четвертый из прооперированных — и только из-за плохо продезинфицированных инструментов. В операционных водилась всякая гадость, и, видя, что привычная чистота недостижима, медсестры махнули рукой на гигиену. Уговоры не помогали, девушки считали себя заговоренными. Так продолжалось до той истории… Какой-то мелкий торговец обратился за помощью в находившуюся по соседству больницу. Его мучила страшная лихорадка, перемежавшаяся с сильными кровотечениями. Местные африканские врачи оказались в тупике: больного лечили, чем могли, им занималась половина медицинского персонала. Через несколько дней все, кто делал ему уколы, брал анализы, почувствовали те же симптомы. Неизвестная болезнь поразила и нескольких пациентов, лежавших в других палатах: можно было предположить, что инфекция попала к ним из-за использования одних и тех же иголок, недостаточно хорошо продезинфицированных шприцев…

За помощью обратились к группе Международного комитета Красного Креста. Мариссель и Люсиль прибыли первыми. Им стало ясно, что самые сильные антибиотики не могут остановить развитие таинственной болезни, от которой в больнице уже умерло несколько человек — и первым — принесший ее несчастный торговец.

Люсиль немедленно ввела в больнице карантин, всех заболевших изолировала, медицинскому персоналу объяснила, что единственная возможность спастись — строго соблюдать правила гигиены. Трупы сжигали на заднем дворе. Через полтора месяца с эпидемией было покончено. Неизвестная болезнь погубила 153 человека.

— И я просто не знаю, что написать в отчете, — пожаловалась Люсиль. — Я участвовала во вскрытиях половины умерших вместе с патологоанатомом… Никаких видимых причин для столь быстрой смерти… Африканцы говорят, что их убили духи.

Когда их миссия завершилась, Люсиль и ее подруга, врач-анестезиолог, улетели в Париж. Люсиль плохо себя чувствовала, у нее пропал аппетит, к утру простыни становились мокрыми от пота, она быстро худела. Все шутили, что обычно европейцы с трудом адаптируются в африканском климате, а на Люсиль плохо действует Париж. Когда у нее неестественно распухли лимфатические узлы, ей пришлось обратиться в клинику и пройти обследование. Она побывала у лучшего специалиста по тропическим болезням. Врачи не нашли никакой инфекции. Это напомнило ей ее собственное недоумение, которое она испытала два года назад, столкнувшись с неизвестной болезнью… Может быть, она тогда заразилась. Но почему болезнь проявилась только сейчас, через двадцать пять месяцев? Такой долгий инкубационный период?

В какой-то момент она приободрилась: распухшие лимфоузлы стали приходить в норму. Но уже через несколько дней на нее обрушилась новая беда: она не могла дышать, ее спасали только кислородные баллоны.

И сразу же возник целый ворох болезней, терзавших ее ослабленное тело. Анализ крови привел ее в отчаяние: количество Т-лимфоцитов, обеспечивающих иммунную защиту организма, в крови уменьшалось с ужасающей скоростью. Единственной причиной мог быть рак лимфоузлов, но биопсия опровергла это предположение, рака не было.

Ее подруга пересказывала Марисселю все новости по телефону. Узнав, что Люсиль стало хуже, Мариссель решил, что поедет в Париж, как только закончит отчет, который писал от имени их двоих. Но не успел…

В утреннем тумане Мариссель чуть было не проскочил поворот направо и вынужден был вернуться немного назад. На площади перед Европейским отделением ООН было оживленное движение. В женевском Дворце наций очередное международное заседание — за их калейдоскопом Мариссель уследить не мог, — и машины с дипломатическими номерами въезжали в широко открытые ворота. Улучив минутку, Мариссель перебежал через дорогу и стал подниматься к себе — в одно из зданий, принадлежащих Международному комитету Красного Креста.

У себя в кабинете на столе он нашел записку, оставленную секретарем: «Вас ищет господин Доллингер. Очень просил позвонить». Слово «очень» было дважды подчеркнуто. Секретарь отличалась исключительным хладнокровием, граничащим с флегматизмом; если ее заставили прибегнуть к помощи фломастера, значит, звонивший был исключительно настойчив. Старательно исполнив его просьбу, секретарь, естественно, не могла предполагать, что меньше всего на свете Мариссель, милый и обаятельный руководитель отдела, хотел бы звонить, переписываться и вообще иметь дело с главой фармацевтического концерна «Доллингер-Женева» господином Доллингером.

Преподобный Уолтер Александр из баптистской церкви сказал журналистам: «Я думаю, мы должны поступить с возможными распространителями СПИДа так, как велит Библия — перерезать им глотки…»

Несколько преступников попытались использовать страх перед СПИДом. Один из грабителей, явившись в нью-йоркский банк, протянул кассиру записку с незамысловатым текстом: «У меня нашли СПИД, мне осталось жить меньше месяца». Это сработало. Вместо того чтобы опустить предохранительную шторку и вызвать охранников, кассир, словно загипнотизированная, протянула грабителю обандероленную пачку с десятью тысячами долларов, которая лежала перед ней. Когда ее потом допрашивали полицейские, она призналась, что смертельно испугалась. «Я могла заразиться этой страшной болезнью, если бы он плюнул на меня или просто дышал в лицо…»

Министр здравоохранения решила, что страна должна увидеть ее пожимающей руки больным СПИДом. Такие фотографии, появись они в газетах, считали в министерстве, несколько успокоили бы людей. Ей не сразу удалось найти подходящую больницу. Многие врачи отказывались участвовать в этой акции, назвав ее циничной попыткой имитировать активность, в то время как на самом деле федеральное правительство почти устранилось от реальной борьбы.

Истерия вокруг СПИДа, накатывавшаяся на страну волнами, способна была внушить страх каждому. Даже такому отчаянному цинику, как Венер, который никогда ничем не болел и рассказы других о болезнях воспринимал с удивлением. От всех и от всего он ждал подвоха, только не от собственного организма. Даже беспорядочный образ жизни последних лет на нем не отразился. По-юношески стройный, он позволял себе не заглядывать в таблицу калорий и заказывал на завтрак то, что хотел. К зависти окружающих.

Венер практически не читал газет (он получал несколько специальных журналов по электронике и раскладывал их в приемной своей фирмы, которая занималась компьютеризацией банков), редко смотрел телевизор, но всякий раз, когда ему попадал в руки газетный лист или загорался голубой экран, речь неизменно шла о синдроме приобретенного иммунодефицита. Появились и знахари, обещавшие рецепты спасения от СПИДа.

У себя в почтовом ящике Венер находил рекламные проспекты компаний, предлагавших курс лечения СПИДа стоимостью в две-три тысячи долларов. Министерство здравоохранения правильно среагировало, установив справочный телефон с шестью операторами. В день им приходилось отвечать на десять тысяч звонков с вопросами о СПИДе.

В клубе Венеру рассказали, что городские молодежные банды избивают всех, кого они подозревают в гомосексуализме и наркомании: «Если мы не убьем их сейчас, со временем они убьют всех нас своей болезнью».

— Наркотики я не употребляю, мальчиками не интересуюсь, мне бояться нечего, — уверенно заявил Венер.

— Этой мерзостью можно заразиться даже от собственной жены, — мрачно заметил его постоянный партнер по бриджу.

— Я предусмотрительно отказался от этого троянского копя и сохранил свободу.

— Холостому еще хуже, — утешил его партнер. — За женой, по крайней мере, можно уследить. Да и вообще, не знаешь, откуда ждать беды. Теперь так: хочешь сделать операцию, обращайся к родственникам или близким друзьям, не согласится ли кто сдать кровь специально для вас.

— А если попадешь в аварию? Возить с собой байку консервированной крови? — хмыкнул Венер.

— И с лекарствами надо быть осторожнее, — продолжал тот поучать Венера. — От интерферона я уже отказался. Для его изготовления требуется плазма. А кто сдает кровь? В основном наркоманы и гомосексуалисты, чтобы заработать. Вот ведь как получается: принимаешь интерферон, чтобы предохраниться от гриппа, а получаешь СПИД. Я полагаю, этот список придется увеличивать. В наше время всего приходится бояться.

Вечер в клубе не доставил Венеру обычного удовольствия. Мрачный бриджист, служивший в крупной авиационной фирме, нагнал на него тоску. Венер ни разу не покупал интерферон, но само сознание подстерегающей повсюду опасности, причем невидимой, раздражало его. Он умел рисковать, но когда знал свои карты, а тут игра втемную.

Всем его знакомым казалось, что Венер прекрасно освоился в Соединенных Штатах. На самом деле он уютнее чувствовал бы себя в скромных масштабах своей родной Швейцарии. Но возвращение домой все откладывалось и откладывалось…

Фармацевтическая компания «Доллингер-Женева» получила лицензию на выпуск необходимого больным гемофилией «фактора-VIII», прошедшего специальную термическую обработку. Предполагалось, что обработка исключит возможность заражения гепатитом. Но те, кто потребовал проведения термообработки, разумеется, были обеспокоены не гепатитом. С этим заболеванием медицина более или менее уверенно справлялась. Боялись СПИДа.

Прежняя лицензия была аннулирована вслед за аналогичным решением американской администрации. Несколько больных гемофилией погибли от СПИДа, и это дало врачам основание утверждать, что вирус иммунодефицита человека передается при переливании крови, и требовать контроля над этой индустрией.

Больные гемофилией, а их сравнительно немного — несколько тысяч человек, держатся сплоченно, помогают друг другу, собирают деньги на исследовательские работы, успешно занимаются лоббистской деятельностью. Эта болезнь, преследовавшая поколения европейских монархов, возникает всего лишь из-за неполадки в одной молекуле генетического кода. Одна-единственная молекула решает: будет свертываться кровь или нет.

Появление «фактора-VIII» открыло новые перспективы для больных гемофилией. Прежде они могли рассчитывать прожить два — максимум три десятилетия, заполненных регулярными посещениями больницы, где им делали переливание крови. Инъекции «фактора-VIII», который готовили из донорской крови, возвращали крови больного естественную способность сворачиваться. В благоприятной ситуации они могли рассчитывать на достаточно долгую жизнь.

За стерилизованный препарат Доллингер установил вдвое большую цену. Годовой курс тем самым обошелся бы теперь больному в круглую сумму от пятидесяти до ста тысяч франков. Немногие больные гемофилией могли пользоваться столь дорогим препаратом.

Корреспондентам, обратившимся к нему за разъяснениями, Доллингер лаконично ответил, что всего лишь выполняет предъявленные ему требования.

— Некоторые утверждают, что принятые нами меры контроля недостаточно жестки и сохраняется возможность заражения вирусом иммунодефицита человека. Я не ученый, но, думаю, выводы, сделанные на спекулятивной основе, как минимум, сомнительны, если не сказать сильнее… Пока что это привело к резкому удорожанию жизненно важного для многих людей препарата. Но мы ничего не можем поделать. Наша цель — путем снижения издержек производства удешевлять лекарства, но в данном случае мы обязаны были подчиниться. Сейчас ведется атака на интерферон. Вероятно, и этот препарат в результате дополнительных затрат на его производство подорожает. Кто проиграет в таком случае?

Доллингер принял корреспондентов в своем скромно обставленном рабочем кабинете. Две-три картины на стенах, большой письменный стол с двумя телефонами. Доллингер предпочел пересесть на диван. Журналистам принесли стулья. Секретарь включила два торшера. В комнате стало душно и жарко, но Доллингер чувствовал себя вполне уютно.

— Некоторые врачи ведут сосредоточенную осаду индустрии, занимающейся созданием запасов крови и плазмы для переливания. У меня в этой сфере нет коммерческих интересов, и я могу говорить как сторонний, но не безразличный наблюдатель. Даже если действительно были случаи заражения СПИДом при переливании крови (в чем я все же позволяю себе усомниться), возможность такого заражения измеряется ничтожной цифрой — одна на миллион, а разговоры вокруг этого, боюсь, оставят нас без достаточных запасов. Статистика известна: как только в газетах появились первые сообщения, резко уменьшилось число желающих сдавать кровь — на тридцать процентов в сравнении с прошлым годом. В Женеве и других городах обнаружилась нехватка крови и плазмы. Мне страшно подумать о ситуации, когда пострадавший в результате несчастного случая человек погибнет только из-за того, что в больнице, куда его доставит «скорая помощь», вышел запас крови…

— Однако, — прервал его один из журналистов, — в университетской больнице уже делают дополнительные анализы, с тем чтобы не только выявить наличие антител к вирусу, но и определить состояние иммунной системы донора.

Университетская клиника действительно с недавних пор предпочитала делать своим донорам соответствующие анализы. Один из доноров был отвергнут из-за нарушений в его иммунной системе. Обычное соотношение Т-помощников и Т-подавителей (то есть лимфоцитов, стимулирующих и угнетающих защитные силы организма) — два к одному — у него было нарушено. Донора попросили еще раз сдать кровь на анализ. Он отказался. Через несколько месяцев у него нашли пневмоцистную пневмонию, которая, как теперь стало ясно, — верный признак СПИДа. К этому времени он успел десять раз сдать кровь, причем все десять раз на станции переливания крови, формально принадлежавшей дальнему родственнику жены Доллингера, а фактически купленной на его деньги. Кровь зараженного СПИДом донора разошлась по клиникам. Спасая людей от гибели, им вливали, по существу, медленно действующий яд. Доллингер молил бога, чтобы естественная смерть настигла этих людей раньше, чем проснется вирус.

— У университетских врачей совсем иная задача, — внушал он. — Они не столько лечат, сколько занимаются наукой. Я могу только приветствовать любые их изыскания, оплаченные бюджетом университета. А кто оплатит сложные и дорогостоящие анализы в системе общественной медицины? Кровь резко подорожает, и какие-то несчастные лишатся возможности сделать запланированную операцию.

— Ваши слова могут истолковать как нежелание поставить преграду новой болезни, — заметил журналист.

— Ну, это была бы попытка с негодными целями, — возмутился Доллингер. — Я уже однажды достаточно подробно высказывал свою точку зрения. Могу повторить. СПИД — болезнь социальная. И лечиться она должна не столько медицинскими, сколько социальными средствами. Мы прекрасно знаем, кто распространители болезни. Это наркоманы, проститутки и гомосексуалисты. Эти три группы и без того доставляют обществу достаточно хлопот и неприятностей. Но как общество в высшей степени демократическое и либеральное мы долгое время мирились с их фокусами. Теперь, когда под угрозу поставлено здоровье нации, думаю, подход должен быть иным. Демократия — это не анархия. Это прежде всего порядок, дисциплина и уважение законов. К сожалению, наши законы не соответствуют изменившейся ситуации.

Что я считал бы необходимым?

Во-первых, составить поименные списки тех, кто входит в так называемые «группы риска». Надеюсь, полиция в состоянии справиться с этой несложной задачей.

Во-вторых, провести поголовное обследование всех, кто занесен в эти списки.

В-третьих, каждого, кто заражен вирусом иммунодефицита человека, немедленно изолировать.

— Это непопулярная точка зрения, господин Доллингер. Кто-то может назвать такой подход фашистским. Ведь эти люди имеют такие же права, как и все… Стоит только начать ограничивать чьи-то права, и не остановишься…

Доллингер не обиделся.

— Мы все очень падки на слова-мифы. А надо жить в реальном мире. Никто же не протестует против существования лепрозориев. Почему? Потому что больных проказой веками изолировали от общества. Кстати говоря, и в их личных интересах тоже. Общество берет на себя все расходы, обеспечивая им и медицинское обслуживание, и работу, и досуг. Кто скажет, что проказа опаснее СПИДа? Почему же в данном случае мы боимся быть реалистами? Я уж не говорю о том, что сами зараженные могут стать жертвой каких-то хулиганов… В специальных зонах им будут гарантированы лучшие достижения медицины и фармакологии. Концерн «Доллингер-Женева» готов принять участие в снабжении лекарственными препаратами таких зон…

Доллингер проводил журналистов до дверей. Из соседней комнаты появилась секретарь, чтобы убрать чашки и вытряхнуть пепельницы.

Доллингер считал сегодняшнее интервью полезным делом. Ему важно было сейчас позаботиться о своей репутации.

Последние несколько месяцев концерн «Доллингер-Женева» испытывал серьезные финансовые затруднения. Спасти положение можно было либо резким увеличением объема продаж, либо инъекциями капитала. Доллингер сделал все, что мог. «Посмотрим, — сказал он сам себе, — на что способны Стэнли Венер и нанятый им Мишель…»

Усевшись в кресло главы собственной компьютерной компании, Венер забросил бейсбол, бег и вообще спорт. В штате компании кроме него числилась только секретарь, но Венеру нравилось представляться: «Владелец компании…» Одаренный от природы, он не сидел без работы.

Полгода он занимался — по просьбе «Бэнк оф Калифорния» — компьютеризацией его денежных операций. Группа независимых экспертов, приглашенных банком, засвидетельствовала, что система, предложенная Венером, вполне безопасна. Время от времени он приезжал в банк. «Механизмам необходима смазка, а компьютерам — контроль», — объяснял он директору «Бэнк оф Калифорния».

Каждое появление в банке он использовал для получения бесплатных советов у лучших финансистов на Западном побережье. Никто не отказывал ему в рекомендациях, но не похоже было, чтобы подсказки шли впрок. Свое дело Венер знал прекрасно, но коммерческие операции ему не удавались. Венер не падал духом, его изобретательный ум рождал новые комбинации, которые он выносил на суд друзей-финансистов.

Женевский аэропорт после нью-йоркского показался совсем маленьким, провинциальным. Иммиграционный инспектор без интереса глянул во французский паспорт Мишеля и потянулся за следующим. Минут пятнадцать пришлось подождать, пока на ленте транспортера появятся два чемодана. Багаж был чистой воды маскировкой: никаких вещей у него с собой не было и быть не могло, но пассажир трансатлантического рейса, путешествующий без багажа, вызывает подозрение у полиции в аэропорту, поэтому он купил два самых дешевых чемодана и напихал в них всякий мусор, вроде полотенец, украденных в нью-йоркском отеле. Теперь от этих чемоданов предстояло еще где-то избавиться. Он вышел из стеклянного здания аэропорта и поискал глазами такси.

Таксист высадил его перед небольшим отелем в новой части города.

— Номер стоит сто пятьдесят франков. Завтрак, разумеется. В номере есть кухня с холодильником и электроплитой…

Он кивнул и взял регистрационный бланк. Окно в номере выходило на какую-то стройку, затянутую не рассеявшимся с утра туманом. Он сбросил куртку, разделся, положил себе на кровать второе одеяло и лег.

У него был длинный день. Оба раза — в Нью-Йорке и в Женеве, — предъявляя паспорт, он ожидал худшего, но, видимо, документы были сработаны на совесть. Конечно, и хирург основательно поработал над его лицом, по фотографиям, которые остались в распоряжении ФБР и, наверное, переданы Интерполу, его узнать почти невозможно.

Мишель позвонил крупному торговцу бриллиантами в Женеве Роберту Лэйну, сказал, что действует по поручению «Бэнк оф Калифорния».

— На какую сумму вы хотели бы приобрести бриллианты? — поинтересовался Лэйн.

— Я полагаю, порядка восьми-девяти миллионов долларов, — легко ответил Мишель. — Разумеется, я действую не по своей инициативе и покупаю не для себя, я всего лишь представитель настоящего покупателя.

В тот же день Лэйн получил телекс из банка, подтверждающий полномочия Мишеля: он действует по нашим инструкциям и вправе совершать продажи в пределах десяти миллионов долларов США. Телекс был подписан вице-президентом «Бэнк оф Калифорния», но послал его Стэнли Венер, воспользовавшись своим свободным доступом во все помещения банка…

Венер приехал в «Бэнк оф Калифорния», как он объяснил, «проверить компьютерное хозяйство». Собственно говоря, объяснений у него никто не спрашивал. Стэнли Венер в банке был персоной грата, его все знали, и перед ним открывались любые двери.

Он прошел прямо к боковому лифту, зарезервированному для руководства банка, и поднялся на шестой этаж, где другие лифты не останавливались. Здесь находился зал компьютерного управления финансовыми операциями, немногочисленный персонал этого подразделения входил и выходил через тщательно охраняемую дверь. Охранник, дежуривший у президентского, как здесь говорили, лифта, хорошо знал Стэнли Венера и с готовностью заулыбался, услышав очередную шутку эксперта по компьютерам. Венер появлялся здесь так часто, что никому не приходило в голову всякий раз ставить в известность, как того требовали правила, отдел безопасности.

Пройдя в зал, Венер занялся привычным делом: проверил работу компьютеров, переговорил с операторами. Он мог сколько угодно стоять за спиной операторов, наблюдая за их работой, и тем опять-таки не приходило в голову, что в данном случае стоит следовать инструкции, запрещающей кому бы то ни было знакомиться с меняющимися каждый день секретными кодами, необходимыми для перевода денег в другой город или даже другую страну. Ничуть не скрываясь, с блокнотом в руке Венер обошел операторов и записал весь набор кодов, действительных в тот день. На сем он счел свою миссию исполненной и, щедро раздавая на ходу улыбки, быстро покинул здание.

Венер не стал спускаться в подземный гараж, где его ждала машина, а пересек улицу и вошел в популярный китайский ресторанчик. Как и большинство банковских служащих, он был здесь завсегдатаем, поэтому его без слов пропустили в заднюю комнату, где стоял обычный телефон, и даже оставили одного. Венер набрал номер операционного зала, который он покинул семь минут назад, и представился вице-президентом «Бэнк оф Калифорния», занимавшимся международными операциями. Он назвал сегодняшний код и попросил немедленно перевести девять миллионов долларов на счет Роберта Лэйна в швейцарском банке «Базелер кредитанштальт». Заваленным работой банковским операторам эта сделка, как потом выяснилось, даже не запомнилась. В день они совершали многие сотни таких операций, манипулируя куда большими суммами. Секретный код знали очень немногие, и слово этих немногих было законом для любого оператора.

Через несколько часов Роберт Лэйн уже знал о получении денег и сразу распорядился насчет бриллиантов. Два высококвалифицированных ювелира в присутствии Лэйна и Мишеля оценили каждый камень и назвали окончательную цифру: восемь миллионов сто тысяч долларов. Мишель кивнул. Через несколько часов бриллианты под охраной привезли ему в гостиницу. Несколько тщательно запечатанных мешочков легли на сильно вытертый ковер — между двуспальной кроватью и японским телевизором. Мишель вытащил чемодан и уложил туда мешочки с бриллиантами.

Он спустился вниз, рассчитался у стойки администратора, попросил вызвать такси, объяснил, что едет в аэропорт. Такси действительно довезло его до аэропорта. Но вместо того чтобы сразу зарегистрироваться и сдать багаж, Мишель предпочел выпить чашку чая, потом спустился в туалет, где не совсем неожиданно для себя встретился с отдаленно похожим на него человеком, передал ему свой плащ и паспорт и получил взамен толстый пакет. Мишель вышел из аэропорта и взял такси.

Но это не значило, что человек с его паспортом не вернулся в Соединенные Штаты. В положенное время самолет из Швейцарии приземлился в Нью-Йорке, и иммиграционная служба зафиксировала возвращение Мишеля. Прямо в аэропорту он, правда, заказал билет в Мехико…

Тем временем «Бэнк оф Калифорния» обратился в ФБР за помощью: исчезновение девяти миллионов было уже обнаружено. Роберт Лэйн сразу назвал агентам ФБР имя и номер паспорта своего покупателя, который на деньги байка приобрел бриллианты. Куда делся этот человек? Он вернулся в Соединенные Штаты, таможенной декларации не заполнял, просто прошел через стойку для тех, кому нечего предъявить таможне. Но сразу улетел в Мексику. Федеральное бюро расследований быстро установило, что предъявленный паспорт фальшивый.

На окраине Женевы, совсем рядом с французской границей, есть улица вилл. Сюда не ходит общественный транспорт, здесь редко можно увидеть пешехода. Только машины проносятся на полной скорости. Время от времени один из автомобилей сбавляет скорость, делает поворот и замирает перед изгородью. С помощью радиосигнала водитель открывает ворота и въезжает. Что происходит за высокими стенами, с улицы не видно.

Мишеля привезли сюда поздно вечером. Машина въехала в подземный гараж, зажегся свет, и водитель указал на дверь в стене:

— Вам сюда.

Пригнув голову, Мишель протиснулся в узкий дверной проем и оказался в просторной комнате, обшитой деревянными панелями. В камине весело горели дрова. Он подошел к окну и отогнул занавеску, но на ночь уже закрыли ставни. Он прошелся по комнате, потрогал бронзовую статуэтку на инкрустированном столике и сел в кресло поближе к камину.

Через другую дверь в комнату вошел очень высокий человек во фраке.

— Я только что с приема, не успел переодеться, — объяснил хозяин дома. — Хотите что-нибудь выпить?

Из шкафчика в дальнем конце комнаты он стал вынимать бутылки.

— Где вы так хорошо научились говорить по-французски? — поинтересовался он.

— Мой отец из канадского Квебека, — сказал Мишель. — Они с матерью развелись, когда я только пошел в школу. Отец вернулся к себе. Каждый год я приезжал к нему на каникулы.

— Это очень удачно, — заметил хозяин дома. — Английским в городе не обойтись.

С бокалами в руках они уселись перед камином.

— Я достал вам гонконгские документы, — сказал хозяин дома. — Вы — канадец, работавший в Гонконге. Город переходит к Китаю, но эта перспектива вас не радует, вы хотите найти место в Европе и находите его у меня.

Мишель задумался.

— У вас?

— У меня. Ваша доля — миллион. Ни продать камни, ни воспользоваться деньгами без моей помощи вам все равно не удастся. Вы вкладываете эти деньги в мое предприятие. Разумеется, мы заключаем секретный договор, который будет храниться у адвоката, и ваши деньги не пропадут. Напротив, вы их «отмоете» и со временем сможете забрать и использовать по своему усмотрению. Но несколько лет они должны покрутиться в легальном бизнесе.

— Что я буду у вас делать?

— Можете ничего не делать. Но, насколько я вас понимаю, вы не из бездельников…

— Я готов приступить к рассмотрению пунктов договора, определяющего наши взаимоотношения.

Хозяин дома вытащил из внутреннего кармана конверт и перебросил его Мишелю. Тот, не торопясь, вытащил гонконгский паспорт, которого он прежде никогда не видел, убедился, что в документ вклеена его фотография. Вместе с паспортом он нашел вид на жительство, выданный правительством Швейцарской Конфедерации.

— Все документы подлинные, можете не беспокоиться, — заверил его хозяин дома.

Мишель бросил конверт в камин, а документы небрежно сунул в карман.

— Вам надо заняться устройством в Женеве. Незачем жить в гостинице, вы же приехали надолго. Найдите уютную квартирку, приходящую служанку, позаботьтесь о страховке, автомобиле. Словом, обо всем, что делает жизнь женевца комфортабельной.

— Так что же все-таки я должен буду делать?

— Обещаю, Мишель, что это будет интересная работа, учитывающая вашу высокую квалификацию и широкие интересы.

Утром Доллингер вызвал секретаря.

— Я хочу попросить вас встретить господина Венера, который прилетает из Соединенных Штатов. В этом городе он не чужой. Но все же долгое отсутствие, жизнь в другой среде… привычка к роскоши, американскому размаху. Ему трудно будет в нашем провинциальном захолустье. Помогите ему в первые минуты на родной земле. Мариссель не звонил? — остановил он секретаря.

— Нет, хотя я дважды просила оставить записку с просьбой перезвонить.

— У вас есть его личный номер?

— Нет, но я узнаю.

— Пожалуйста.

Разумеется, высоколобый Мариссель не желает возобновлять отношения. Года два назад они столкнулись на благотворительном вечере. Доллингер остановил его с лучшими намерениями, хотел познакомить с женой, пригласить домой. Мариссель, скотина такая, прилюдно заявил, что хотел бы избежать беседы с ним, и отвернулся. Все посочувствовали Доллингеру: выходки такого рода выдают несветского человека с головой.

Секретарь положила перед Доллингером листок с телефонным номером. Доллингер сам набрал шесть цифр.

— Слушаю.

— Мариссель, ты, как я понимаю, не горишь желанием встретиться со мной, но мне нужно поговорить с тобой. Если тебе неприятно появляться у меня в конторе, я через пять минут буду у тебя.

Доллингер рассчитал точно. Мариссель не хотел, чтобы его коллеги по Красному Кресту видели, как владелец крупного фармацевтического концерна обнимает старого товарища.

— Хорошо, я приеду, — сказал Мариссель и повесил трубку.

Он появился около шести, когда рабочий день уже кончался.

— Поедем пообедать? — предложил Доллингер. — Или, если желаешь, закажу что-нибудь в кабинет?

— Я не голоден, — отказался Мариссель. Он хотел сразу показать, что беседа не затянется.

— Ты изменился, — заметил Доллингер как ни в чем не бывало. — Стал седой, похудел, даже высох.

— У тебя какое-то дело ко мне? — Мариссель демонстрировал нетерпение.

Доллингер покачал головой.

— Неужели тебе неинтересно повидать старого товарища?

— Совершенно неинтересно.

— Извини. Ты всегда был каким-то черствым, а я излишне сентиментальным.

Мариссель придерживался иной точки зрения, но спорить не стал.

— Мариссель, я хочу основать фонд помощи жертвам СПИДа.

— Ты? — Мариссель не мог сдержать изумления. — Только что по радио передавали твое интервью с предложением отправить всех больных в резервацию.

— Ну зачем такие слова, — поморщился Доллингер. — Я действительно предлагаю спасти тех, кто не заболел, и одновременно создать лучшие условия для больных.

— Двадцать лет назад тебе такое и в голову бы не пришло.

— Двадцать лет назад, Мариссель, мы могли делать то, что нам хотелось, потому что обо всем в стране заботились другие. Теперь наше поколение обязано проявить себя. Нельзя все время разрушать, нужно и созидать, иначе мы вернемся к каменному веку, — назидательно сказал Доллингер.

Мариссель покачал головой.

— Я не намерен вступать с тобой в дискуссии. Ты всегда любил рассуждать, особенно на публике. Тогда ты утверждал, что надо сжигать деньги, как инструмент буржуазного общества, теперь говоришь, что их надо зарабатывать…

Доллингер от души посмеялся.

— Мне немного жаль тебя, Мариссель. В молодости надо быть молодым, а в зрелые годы набираться мудрости. Ты же словно законсервировался…

Он остановил сам себя.

— Ладно. Поговорим о деле. Я с удовольствием следил за твоей жизнью и был восхищен твоим решением посвятить себя самому гуманному на земле делу. Я часто вижусь с твоими начальниками по Красному Кресту, и всякий раз они великолепно о тебе отзываются. Я, честно говоря, не вижу лучшей фигуры чем ты, для работы в фонде. Подожди, — он предостерегающе поднял руку. — Ты не в силах избавиться от каких-то детских воспоминаний и потому намерен отказаться. Но я поставлю вопрос по-иному: способен ли ты так легко отвергнуть пост, находясь на котором мог бы реально принести пользу? Ты сам понимаешь, в нашем консервативно настроенном обществе скорее найдут отклик идеи резервации, чем твои либеральные воззрения. Заболевшие просто не смогут жить у себя дома, их станут преследовать, сограждане их будут травить, как бешеных собак. Посмотри с другой стороны: если ты откажешься, мне придется поискать кого-то из числа моих друзей, не каждому я могу доверить такое дело. Мои друзья придерживаются той же точки зрения, что и я. Они средства фонда обратят на защиту здоровых от больных, а не наоборот.

Доллингер отошел к столу, где стоял ящичек с сигарами, и закурил.

— Вот теперь, когда я изложил тебе все, подумай еще раз. Руководить фондом ты будешь абсолютно самостоятельно. Это оговорим в уставе, и я тебе это обещаю. — Да, ты же не знаешь, — лицо Доллингера оживилось. — Венер возвращается.

Мариссель подумал, что это вечер сюрпризов. Доллингер не переставал удивлять его.

— Но ведь за ним…

— Ничего за ним нет, — немедленно отреагировал Доллингер. — Ровным счетом ничего. Я навел через верных людей справки в Берне. Он такой же гражданин, как и все. Швейцарская Конфедерация вполне лояльна к нему.

— Это ты сумел устроить? — спросил Мариссель.

— Скажу тебе одно, — Доллингер уселся прямо напротив Марисселя. — Я храню верность друзьям и делаю для них все, что могу.

Да, Доллингер многое приобрел за эти двадцать лет и ничего не растерял из того, что имел и умел. Он всегда замечательно говорил. Убедительно и с напором. Мариссель сразу выделил его из толпы студентов, ожесточенно споривших возле доски объявлений. Только что вывесили новый приказ ректора, грозившего самыми серьезными карами нарушителям дисциплины, и студенты были возмущены. Обсуждались возможные контрмеры. Женевский университет не Сорбонна, и женевские студенты не парижане. Предложения звучали робкие, за несколько месяцев интеллектуального брожения многовековой дух подчинения законам и авторитетам никак не мог выветриться из старинных аудиторий.

— Забастовка! Только забастовка! Причем действовать немедленно, — молодой человек в потертой куртке сказал это так внушительно, что все прислушались. Его каштановые волосы были зачесаны назад. Только сигары он еще не курил. Доллингер учился на юридическом факультете, с профессиональной легкостью формулировал мысли и умел объясняться с полицией. — Если мы объявим студенческую забастовку, то застанем ректорат врасплох. Ничего подобного они от нас не ожидают, и в этой внезапности залог успеха.

Толпа одобрительно зашумела.

— Надо сейчас же сформировать забастовочный комитет, которому прежде всего поручим составить перечень наших требований. Список должен быть максималистский, вызывающий, чтобы его сразу отвергли, — продолжал Доллингер.

— В чем же смысл?

— А в том, — Доллингер развернулся к спрашивавшему, — что мы все равно заставим его принять и тем самым вдвойне унизим ректорат.

— Будьте реалистами, требуйте невозможного! — восторженно заорал белокурый юноша с приплюснутым носом. — Предлагаю в забастовочный комитет Доллингера!

— Правильно!

Все стали выкрикивать фамилии. Доллингер достал листок бумаги и быстро записывал. Потом поднял руку.

— Внимание! Комитет должен быть небольшим и работоспособным. Предложены следующие кандидатуры.

Он быстро назвал шесть фамилий. Среди них был и Мариссель. На медицинском факультете он первый отказался посещать лекции профессора, который сказал, что, по его мнению, молодежи не хватает прежнего авторитарного воспитания, когда слово старших было законом. Примеру Марисселя последовали другие. Доведенный до отчаяния, профессор подал в отставку. Его уход на факультете отпраздновали как первую победу.

Когда только что избранный забастовочный комитет уединился, рядом с Марисселем оказался и юный блондин — это был Венер. Он занимался на математическом факультете. Ему и Марисселю поручили выпускать студенческую газету. Они легко нашли маленькую типографию, владельца которой совершенно не интересовало, что именно ему предстоит печатать.

Деньги собрали в три дня, ходили по факультетам. Больше всех внес Доллингер. Они нашли его в университетском дворе, на глазах у сотен людей он жег стофранковые купюры, поджигая одну от другой. Увидев Марисселя и Венера, он окликнул их и протянул им скомканную пачку ассигнаций:

— Забирайте все. Пусть один раз деньги послужат благородному делу. Когда мы победим, то прежде всего уничтожим деньги.

Редакцию устроили в левом крыле большого дома Венера. Его родители были в отъезде. В правом крыле жили только дед и младший брат Венера с воспитательницей. Несколько заметок написал Мариссель. Пришел Доллингер, спросил, как решили назвать газету. Все недоуменно пожимали плечами. В комнату вбежал младший брат Венера, который всех называл Хайни, поскольку так звали его дедушку. Он и к Доллингеру обратился с неизменным: «Хайни!»

— Отлично, устами младенца… «Хайни» — лучшего названия нам не найти.

Первый номер «Хайни» вышел в самый разгар забастовки.

Эта газета ничем не отличалась от множества выходивших тогда в Западной Европе и Северной Америке молодежных листков: манифесты хиппи, прославление наркотиков и революции, выступления против войны и транснациональных корпораций. Много заметок о солидарности с борющимся Вьетнамом, новости из Парижа (вечером звонили кому-нибудь из знакомых студентов, спрашивали, что происходит в Сорбонне), описание жизни в секс-коммуне, организованной кем-то из приятелей Доллингера. Не лишенный чувства юмора, Венер ловко придумывал заголовки. Через несколько дней в дом наведалась полиция, она обшарила редакционную комнату и исчезла. Полицейские искали марихуану — студенческая журналистика их в данном случае не интересовала. Венер предложил поместить в газете две фотографии и снабдил их подписями: «Редакционный офис «Хайни» до и после посещения его свиньями».

Гневная статейка относительно самоуправства полицейских была, пожалуй, самым радикальным материалом в газете. Студенты, собиравшиеся в доме Венера по вечерам, в целом, как заметил Мариссель, были настроены вполне миролюбиво. Они предпочитали слушать музыку и говорить о сексе, а не свергать правительство и заменять капитализм социализмом. Кому-то из леваков они показались слишком буржуазномыслящими. Однажды ночью к ним заявилась группа маоистов, вооруженных деревянными палками. Они обвинили редакцию в преступном бездействии и заявили, что намерены во имя народа освободить революционную газету от узурпировавшей ее группы оппортунистов. Венер напрасно объяснял им, что единственное, что приобретут освободители, это восемьсот франков долга, образовавшегося после выхода девятого номера газеты.

Маоисты объявили находившихся в доме студентов политическими заключенными, каждый должен был пройти курс «духовного очищения и политического образования».

Студентов по одному заводили в редакционную комнату, где пламенные поклонники Мао Цзэдуна, усевшись в кружок, занимались «пробуждением революционного сознания». Венер, увидев лица людей, видимо окончательно утративших чувство юмора, сразу признался во всех грехах и охотно повторял их формулы. Мариссель, воспринимавший маоистов достаточно серьезно — как одну из равноправных революционных групп, ищущих свой путь, — отказался признать себя ревизионистской собакой на службе у бумажного тигра империализма. Марисселя заперли на всю ночь в ванной. Утром его освободил Венер, который сказал, что маоисты ушли.

— Пришлось согласиться на создание народного комитета, который будет определять политику газеты, — улыбаясь, сказал Венер, бледный после бессонной ночи. — Они ушли с триумфом.

— Так, что же, теперь не мы, а они будут решать, что печатать? — спросил Мариссель.

— Вот уж нет, — возмутился Венер. — Газета наша, и тут сомнений быть не может. Я их и на пушечный выстрел не подпущу к газете. Просто это был единственный способ от них отделаться.

— Но если ты пообещал, то обязан сдержать слово.

— Кому я обещал? Этим паяцам?

Мариссель умылся холодной водой и поискал глазами полотенце.

— Так ты их не считаешь серьезными людьми?

— С моей точки зрения, они просто идиоты, — констатировал Венер.

— Ты не можешь так говорить, — возразил Мариссель. — Ведь с точки зрения общепринятых норм и нас кто-то может назвать идиотами.

Венера кто-то позвал, и он ушел. Больше они к этому разговору не возвращались. Мариссель не мог понять, что общего между Венером и Доллингером, которые почти не расставались. Доллингер придерживался радикальных взглядов. Мариссель несколько раз слышал его выступления на митингах.

Доллингер говорил о революции, ее главной движущей силой он считал студенчество.

— Крестьянство изначально пассивно, и только если внести в него ферменты брожения, оно способно сыграть активную роль в революции. На рабочий класс больше не приходится рассчитывать, он развращен городской жизнью, подкуплен монополиями, рабочий превратился в одномерного человека, думающего только о собственном благополучии… Начать революцию может только студенчество. Для этого оно, разумеется, нуждается в революционной организации… Но я не имею в виду при этом классическую коммунистическую партию. Эти партии утратили свой революционный заряд и фактически ничем не отличаются от обычных буржуазных партий. Они усвоили все правила парламентаризма и думают только о выборах, голосах, депутатских мандатах. От них нечего ждать. Организация, о которой я говорю, не должна быть большой. Достаточно такой же небольшой группы, которую собрал Фидель Кастро, чтобы напасть на казармы Монкада и поднять народ против диктатора Батисты. Маленький мотор приводит в действие большой мотор… Вооруженная борьба — вот что способно пробудить массы… И нам история определила именно такую роль…

Выступления Доллингера пользовались большим успехом. Послушать его собирались тысячи молодых людей. Мариссель боялся, что полиция может арестовать Доллингера, и они с Венером взяли напрокат машину, которую ставили где-нибудь поблизости, чтобы в случае опасности увезти на ней оратора. Но хотя полицейские информаторы, несомненно, исправно посещали студенческие митинги, на Доллингера, как и на других студенческих вожаков, никто не покушался. У этой терпимости было простое объяснение. В других европейских городах молодежь воздвигала баррикады и бралась за оружие. В Женеве все было не в пример спокойнее. Дальше зажигательных речей дело не пошло. Доллингер оказался прав: ректорат принял условия забастовщиков. Два дня студенты праздновали победу, а на третий им стало скучно…

Для Марисселя и Венера главным занятием стала газета и игра с маоистами. Обещание сформировать народный комитет с участием их представителей те восприняли всерьез и каждый день названивали по телефону. Наконец, почувствовав, что их надули, потребовали встречи на нейтральной территории. Венер объявил, что берет организацию встречи на себя.

Газету «Хайни» распространяли полсотни юных бездельников, которые таким образом зарабатывали себе на пиво и сигареты. Венер собрал их и объявил, что группа маоистов намерена взять газету в свои руки и распространители лишатся заработка. Разгневанные юноши явились на место встречи с велосипедными цепями и дубинками… Маоисты исчезли; позже они позвонили в редакцию и пообещали в скором времени навестить ревизионистов с воспитательными целями.

Венер раздобыл два пистолета и предложил Марисселю, как самому серьезному из всей группы, дежурить в редакции по ночам.

Дежурства протекали весьма своеобразно. Венер тщательно запирал все двери и окна и укладывался спать. Пистолет он клал под подушку. Мариссель бодрствовал, слушая радио. Утром он валился с ног и вынужден был идти домой спать. По прошествии нескольких дней он убедился, что оказался выключенным из жизни. Даже его девушка перестала им интересоваться. Это Марисселя не устраивало. Кончилось дело тем, что вслед за Венером он тоже улегся спать. Первую ночь он время от времени просыпался — от сознания своей важной миссии, но уже вторую беспробудно проспал. Венер будил его утром и готовил завтрак, в университете к ним относились с уважением: ведь они делали что-то реальное, жертвуя собой во имя других.

Поведение Венера и Марисселя некоторые студентки нашли настолько доблестным, что решили по собственной инициативе скрасить их одиночество. Они приходили каждую ночь с двумя-тремя бутылками вина, и Венер перестал запирать входную дверь. Тем более что свободолюбивые студентки приходили и уходили, когда им вздумается. Кончилось это плохо. Однажды человек пятнадцать старых знакомых — маоистов вошли в дом вслед за студентками.

Незваные гости, увидев бутылки с вином и весьма фривольные позы участников редакционного коллектива «Хайни», убедились в оппортунизме тех, кто делает сомнительного направления газету. Душеспасительные беседы уже не могли быть сочтены достаточно сильным воспитательным средством, гости пришли к выводу о необходимости более серьезных мер.

Мариссель и Венер были застигнуты врасплох. Один оставил пистолет в ящике письменного стола, второй — в спальне. На каждого из них навалилось по трое здоровых парней, и после недолгой схватки их связали. Венер всегда предусмотрительно закрывал ставни и шторы, чтобы из комнаты не доносилось никакого шума, поэтому крики девушек, которых тоже связали, никем не были услышаны.

Связанных положили на ковер, изрядно засыпанный пеплом. Маоисты посовещались немного и объявили, что все предстанут перед революционным трибуналом.

— Трибунал будет заседать в соседней комнате, — объявил их предводитель. — Мы изучим степень вины каждого, а затем вынесем приговор.

Мариссель, размягченный выпитым вином, первоначально воспринимал все это как несколько грубоватую, но все же шутку и в общем довольно равнодушно за всем наблюдал. Его клонило в сон, и когда увели первую студентку, он даже задремал, в противоположность Венеру, который, не переставая ругаться, пытался освободиться от пут. Оставшийся охранять их парень высокомерно наблюдал за его усилиями и, когда Венер ослабил какой-то узел, подошел и безмолвно затянул его потуже. Венер буквально изошел проклятиями.

Появились двое и увели следующую студентку. Первая не вернулась. «Что это значит?» — подумал Мариссель.

Прошло полчаса, забрали третью.

— Эй, послушай, — обратился Мариссель к охранявшему их парню. — А куда девушек дели?

— Да что ты с этой сволочью разговариваешь? — разозлился Венер.

Парень презрительно сплюнул.

— Ах ты!.. — Венер зашелся бранью. — Посмотри мне в глаза! Я тебе…

Венер не прекращал ругаться и очень энергично шевелился.

Уже всерьез забеспокоившийся Мариссель попробовал вновь спокойно обратиться к парню.

— Пожалуйста, объясни толком, куда делись девушки.

— Они в ванной, — процедил парень.

— Почему в ванной? — не понял Мариссель. — Что там с ними делают?

— Топят, — тем же равнодушным тоном ответил парень. Парень сказал это так буднично, что Мариссель поверил.

— Испугался? — с явным удовольствием заметил парень. Он нагнулся над Марисселем, чтобы увидеть следы страха на его лице. — Правильно, ты и такие, как ты, должны бояться народного гнева.

Он выпустил Венера из-под контроля всего на две минуты, но этого оказалось достаточно. Связывать людей — это тоже надо уметь; группа маоистов впервые устраивала народный трибунал, потому действовала неумело, кустарно. Крепкий, спортивный Венер сумел освободить руки и вскочил. Он бросился на охранявшего их парня и сбил его с ног. Тот был настолько ошеломлен неожиданным поворотом в развитии событий, что почти не сопротивлялся и даже не закричал. Венер засунул ему свой носовой платок в рот вместо кляпа и снятыми с себя веревками связал его. На сей раз узлы были покрепче.

Венер развязал Марисселя и помог ему подняться.

— Бежим немедленно в ванную, — Мариссель схватил его за руку. — Может быть, они действительно их убивают…

— Подожди, — остановил его Венер. Он оглядывался по сторонам, что-то соображая.

— Где твой пистолет?

— В столе.

— Давай его сюда, — приказал Венер.

Мариссель бросился к столу, вывернул один ящик стола, второй…

С шумом распахнулась дверь, и их глазам предстало зрелище, которое даже Венера заставило побледнеть.

На пороге стояла одна из студенток, совершенно голая, в крови. Она зашлась в крике, и искаженное лицо казалось особенно страшным, потому что с ее головы исчезли волосы. Голый череп и разинутый в крике рот — было от чего прийти в ужас. Она вырывалась из рук парня, пытавшегося удержать ее одной рукой. В другой у него был нож.

Мариссель рванул ящик на себя и нащупал пистолет. Это был маленький пистолет двадцать второго калибра. Мариссель поднял его в дрожащей руке.

— Ну, ну стреляй же! — стегнули его слова Венера.

Девушка продолжала отбиваться, а парень так же сосредоточенно и безмолвно пытался утащить ее назад. В любую минуту могли появиться остальные поклонники Мао.

— Стреляй, стреляй! — кричал Венер.

Пистолет ходил в нетвердой руке Марисселя. Он хотел прицелиться, но на мушке оказывались то голова маоиста, то голый череп несчастной девушки. Наконец парень оторвал девушку от дверного косяка и стал толкать ее к лестнице. Теперь он стоял спиной к Марисселю. Момент был удобный.

— Что ты медлишь? — Венер подскочил к Марисселю.

Мариссель опустил руку.

— Не могу, — сказал он.

— Баба! Тряпка!

Венер вырвал у него из руки пистолет. Он, держа пистолет обеими руками, тщательно прицелился.

— Не надо, — сказал Мариссель. Он схватил сзади Венера, но тот с силой оттолкнул Марисселя и выстрелил. В небольшой комнате звуковая волна больно ударила по ушам. Мариссель схватился за голову. Венер стоял в прежней позе, как зачарованный, глядя на свою жертву. Парень выпустил из рук девушку и нож и повалился вперед.

Сверху скатились его друзья. Они увидели Венера с пистолетом в руке, и этого было достаточно для того, чтобы принять самое мудрое решение. Они бросились к выходной двери и исчезли.

Венер опустил пистолет и сел прямо на ковер.

— О, боже, — пробормотал Мариссель. Он пошел к телефону. Минута растерянности прошла, и надо было что-то делать.

— Кому ты собираешься звонить? — спросил Венер.

— Хочу вызвать полицию.

— Подожди, — Венер взял телефонную трубку. Он все еще не выпускал из рук пистолет. — Сначала надо дозвониться Доллингеру.

— Зачем?

— Ты не понимаешь, что здесь произошло? Полиция упечет нас за решетку.

— А что Доллингер может сделать?

— Многое. И развяжи этого идиота. Пусть убирается.

Мариссель не стал спорить. Он вышел в коридор и помог подняться дрожавшей от ужаса девушке. Он почти внес ее наверх, где притаились остальные студентки. Они не знали, что произошло внизу. Обе были раздеты. Одна обрита наголо, у второй выстрижена левая половина головы.

— Что они с вами сделали? — спросил Мариссель.

— Раздели догола и выбросили одежду на улицу, — плача, рассказывали они. — Потом решили побрить наголо и в таком виде вывести на улицу. Один из них был парикмахером, он это и придумал. Остальные ругали нас и требовали раскаяния. Они сказали, что доведут процесс перевоспитания до конца.

— А кто ее порезал? — Мариссель указал на девушку, которая была в крови.

— Она сопротивлялась и поранилась ножницами.

Мариссель выбрался на улицу и в темноте подобрал женскую одежду, валявшуюся под окном. Когда он возвращался, у дома остановился «ситроен» Доллингера. Он жил рядом.

Доллингер бросился к Марисселю.

— Вы что, действительно кого-то убили?

Мариссель кивнул. Доллингер, перепрыгивая через ступеньки, поднялся на площадку, где лежал маоист. Мариссель следовал за ним. На ступеньках что-то блеснуло. Нож? Мариссель нагнулся и поднял длинный и тонкий предмет. Это была пилка для ногтей, оставленная, видимо, матерью Венера. У страха глаза велики, в той ситуации, конечно, ее можно было принять за нож.

Доллингер склонился над парнем, раскрыл ему веки, послушал сердце.

— Готов.

Потом повернулся к Марисселю.

— Поднимись к девочкам, пусть приведут себя в порядок, но не уходят. Я им кое-что объясню.

Мариссель послушно побрел наверх. Он не смог выстрелить. Почему? Струсил, не нашел в себе мужества совершить поступок, защитить девушку?

— Мы хотим немедленно уйти, — студентки мигом расхватали принесенную одежду.

— Подождите, нужно все обсудить, — остановил их Мариссель. — В таком виде вам все равно идти нельзя. Отвезем вас на машине, но сначала придумайте, что сказать родителям.

Он принес аптечку. Девушка, чей вид так испугал их, нашла у себя два неглубоких пореза и залепила их пластырем.

Минут через десять поднялись Доллингер и Венер.

Доллингер скептически осмотрел девушек и велел Венеру принести три платка.

— Завяжитесь и ступайте в машину, я развезу вас. Только запомните: вы пришли сюда навестить двух товарищей по университету, потому что их сегодня не было на занятиях. Решили, что они больны и все такое прочее… Никакого вина вы не приносили, бутылки я сейчас увезу. Сидели и разговаривали. Вдруг появились эти негодяи… Они собирались вас изнасиловать и убить. Ясно?

Все кивнули.

— Приедете домой, сразу расскажите все родителям. Но объясните им, что в полицию звонить не надо. Я сам сейчас вызову полицейских, дам им все имена и адреса.

— Может быть, не надо давать наши имена? — робко спросила одна из девушек.

— Да ты что? — взорвался молчавший до этого Венер. — Мы ведь вас защищали, из-за вас этого парня хлопнули. Хотите теперь в кусты? Да нас на всю жизнь в тюрягу упекут, если полиция решит, что мы его просто так, для собственного удовольствия пристрелили.

— Помолчи, — поморщился Доллингер, — ничего подобного девушки и не собираются делать. Естественно, иметь дело с полицией — удовольствие из последних. Но я постараюсь все устроить, так что вас ждет максимум одна беседа с представителями закона. Ничего не бойтесь и не забывайте все обиды, нанесенные вам этими идейными негодяями.

Девушки гуськом спустились по лестнице.

Доллингер повернулся к Марисселю.

— Через пять минут я вызываю полицию. Вы с Венером твердо стойте на одном: девушке угрожала смертельная опасность. Судьба двух других студенток и вовсе не была вам известна. Кроме того, ваша собственная жизнь была под угрозой.

Он подошел к Марисселю и дружески положил ему руку на плечо.

— Я понимаю, что ты сейчас испытываешь. Но я хотел бы всячески помочь тебе обрести уверенность в себе. То, что произошло, справедливо. Это подонки, ты же понимаешь. Рано или поздно они начали бы убивать направо и налево. У вас не было иного выхода. Уверен, вы спасли девушек от худшего. Вот если бы вы не остановили этих подонков, тогда вам было бы в чем винить себя.

— Я вижу, мои слова о приезде Венера заставили тебя кое о чем вспомнить, — рассмеялся Доллингер. — Можем завтра вечером увидеться. Ты завтра не занят? Заодно и дашь ответ на мое предложение.

— Мне бы действительно хотелось увидеть Венера, — сказал Мариссель. — Ты знаешь, где он остановится?

— Конечно, я послал своего секретаря в аэропорт встретить нашего друга. Она отвезет его в гостиницу. Я скажу, чтобы она тебя с ним соединила.

— Спасибо, — Мариссель пошел к двери.

— Желаю приятной беседы, — Доллингер почему-то настроился на ернический лад. — Только учти, что на любой вопрос, который ты собираешься задать Венеру, ответ ты мог получить и здесь.

Мариссель закрыл за собой дверь.

Доллингер выполнил свое обещание. Где-то около одиннадцати в квартире Марисселя раздался звонок.

— Узнаешь, старый дружище? Это Венер говорит. Вновь на родной земле. Рад, что ты не забыл меня, Мариссель. С годами начинаешь ценить юношескую дружбу.

— Я действительно хотел поговорить с тобой. Но ты, наверное, устал после долгого перелета.

— Я в твоем распоряжении, — радость от приезда в Женеву так и распирала Венера. — Хочешь, приезжай сюда, ко мне. Хочешь, увидимся завтра у Доллингера. Он сказал мне, что ты уже приглашен.

— Скажу тебе честно, мне хотелось бы увидеть тебя прямо сейчас.

— Приезжай.

— Я не буду подниматься к тебе. Пройдемся вдоль озера. Прогулка на сон грядущий не повредит и тебе.

Венер остановился в старом здании «Хилтона», у самой набережной. Когда дед Венера умер, дом продали: его отец был дипломатом, они с женой долго жили за границей, потом отцу предложили пост в министерстве иностранных дел, и они переехали в Берн.

От пышной белокурой шевелюры Венера не осталось и следа. Под фонарем было видно, что малую часть растительности он сумел сохранить, но то было печальное напоминание о былом великолепии.

Они перешли дорогу и вышли на набережную.

— Походим или посидим? — Мариссель указал на лавочку. В поздний час набережная была пуста.

— Походим. Ну, задавай свои вопросы, — сказал Венер. — Что не дает покоя твоей душе через двадцать лет после того, как все это произошло?

Ночью на набережной более чем прохладно. Венер поплотнее замотал шею шарфом и поднял воротник пальто.

— Доллингер недаром считался на юридическом факультете одним из лучших студентов, — удовлетворенно сказал Венер. — Полицейские, конечно, учли, что его отец уважаемый в городе человек. Мой старик тоже имел кое-какой вес. Словом, признали, что пределы необходимой самообороны не были превышены и судить меня не за что. На сем дело и закончилось.

— Это я помню. Но почему тебе пришлось срочно уехать?

— Ах, это тебя интересует. Патологоанатом, проводивший вскрытие, заявил полиции, что парень не был убит выстрелом, а умер от потери крови, поскольку ему вовремя не оказали медицинскую помощь. Он потребовал привлечь меня к ответственности за оставление пострадавшего в беде, или как там это называется на юридическом языке.

Мариссель остановился.

— Но почему Доллингер сказал тогда, что парень мертв?

— Раз сказал, значит, был уверен, что тот мертв.

— Нет, Доллингер знал, что парень жив, и поэтому не торопился вызывать полицию.

— Быстро ты соображаешь, — издевательски заметил Венер. — Только то, что ты говоришь, — чепуха. Да и в любом случае срок давности истек. Они могли бы, конечно, попортить мне нервы, но Доллингер все устроил.

— Я вижу, Доллингер — всесильный человек в Женеве.

— Он, в отличие от тебя, если хочешь знать, не трус и не бросает друзей в беде, — разозлился Венер. — Это ты всего боишься. Выстрелить испугался. Когда я взял пистолет, испугался меня остановить. К трупу подойти тоже испугался… Доллингер не только меня, но и тебя вытащил из неприятной истории. Если бы не он, исключили бы тебя из университета, и ни в какой Красный Крест ты бы на работу не устроился. Ты хоть это пойми.

— Венер, мы бросили парня умирать, там, на лестнице. Ты знал об этом столько лет, неужели это тебя не мучило?

— Нет! И еще раз нет! Он и его дружки могли меня убить, если бы я не выстрелил. Если хочешь знать, эта история пошла мне на пользу. Я кое-что понял в жизни. Я был дурак, как все мы тогда. Мы во все верили. В любовь, в наркотики, в преображение мира. В Мао, Че Гевару и Франца Фанона. Вслед за всеми я повторял, что частная собственность губит душу, что наши родители — нацистские свиньи, что в университетской столовой в еду добавляют селитру, что вьетнамцы хорошие парни, что Линдон Джонсон собирается убить всех негров, что Боб Дилан — великий музыкант, а моя длинная прическа поможет покончить с нищетой и несправедливостью… Верил во всю эту чепуху. И только в ту ночь понял: главное выжить и стать нормальным человеком. Доллингер на многое открыл мне глаза.

— Но Доллингер был главным вожаком молодежи в нашем городе.

— Он набирался политического опыта, готовил себя к будущей карьере… Старое поколение должно было уйти, оно устарело. Наступало время других людей, таких, как Доллингер.

Они оба замолчали.

— Спасибо, что пришел, — сказал Мариссель. — Теперь я, по крайней мере, знаю, что был прав в своих предположениях.

— И тебе стало легче, — насмешливо добавил Венер. — Не дури. Доллингер сделал тебе прекрасное предложение, не отказывайся.

— Прощай, — Мариссель повернулся и зашагал к гостинице, где он оставил машину.

Суббота и воскресенье — святые дни в Женеве. Никто не работает, в воскресенье закрыты все магазины, даже продуктовые. Приставать к кому-то с деловыми вопросами — верх бестактности. Позвонить по телефону, если только не договорился заранее, считается неприличным. Суббота и воскресенье — семейные дни. Спорт и отдых — единственное, чем можно заниматься. С утра заполняются бассейны и спортивные залы, пустеют автомобильные стоянки — любители лыж отправляются в горы, пожилые пары прогуливаются по берегу Женевского озера.

Все было так, как всегда… Здесь, в Женеве, десятилетиями ничего не менялось. Лишь в новой части города появились стеклобетонные здания международных организаций, иностранцев стало больше, но в старой части все оставалось прежним. Космополитический облик нового города прекрасно сочетался с неискоренимым провинциализмом старого. Десять лет провел Дитер Нойбер вдали от родного дома, но напрасно боялся он не узнать улицу, на которой вырос. Соседний дом перекрасили, в пивной напротив сменился хозяин, появилось несколько автоматов, торгующих сигаретами и кока-колой, выстроили новую остановку для единственного в городе трамвая… И все?

Десять лет назад, получив диплом врача, Дитер Нойбер сел в автобус и доехал на нем до невысокого здания под белым флагом с красным крестом. Он предложил свои услуги Международному комитету Красного Креста. В отделе кадров его предупредили, что на каждое вакантное место большой конкурс. Международный комитет Красного Креста — уникальное учреждение, это не государственная, частная и чисто швейцарская организация признана всем миром. Работают в МККК только швейцарцы, которым предоставляется великолепная возможность проявить свои способности в международном масштабе.

Дитеру Нойберу повезло. Чиновник, изучивший его документы и беседовавший с ним, составил себе благоприятное мнение о претенденте. Необходимые справки были наведены и в полиции. Дитер прошел необходимый курс подготовки в штаб-квартире и получил первое назначение — в Африку. Он занимался поставками продовольствия голодающим в Эфиопии, вывозил пострадавших от засухи из Сомали, организовывал медицинскую помощь при эпидемии в Заире. Из Африки его перебросили в Юго-Восточную Азию. Вместе с представителями Верховного комиссара ООН по делам беженцев он пытался как-то организовать быт множества беженцев, оказавшихся на территории Таиланда. Это была тяжелая, изматывающая работа, и главное — она не приносила удовлетворения. Количество беженцев не уменьшалось, политическая ситуация не позволяла вернуть их на родину, в других странах их не хотели принимать. Беженцы влачили жалкое существование на средства, которые выделяли Управление верховного комиссара по делам беженцев и Международный комитет Красного Креста.

В жарком и влажном климате Таиланда Дитер Нойбер начал болеть. В домике, где жили представители Красного Креста, круглые сутки работал кондиционер; возвращаясь домой, распаренный Дитер простужался. Его мучил бронхит, который не хотел проходить, хотя коллеги-врачи старательно его лечили, пичкая всевозможными швейцарскими препаратами. В конце концов Дитеру пришлось вернуться. В женевском аэропорту его встречал отец, держа в руках шубу: в февральском Таиланде была жара, в Женеве погода менялась несколько раз на день. Если к обеду выглядывало солнце, можно было ходить в одном пиджаке, но утром и вечером подмораживало.

Дитер прилетел в субботу. Пришли соседи, предупрежденные заранее. Нойберы сами назвали гостей. Им не терпелось похвастать сыном. Дитер был знаменитостью на улице, здесь даже молодое поколение жило по старинке, работало в расположенных поблизости предприятиях и конторах. Соседи помнили Дитера смущающимся юношей, а теперь перед ними стоял человек о большим жизненным опытом, от способности которого принимать правильные решения зависели судьбы тысяч человек. Он изменился и внешне. Длинные волосы по моде начала семидесятых уступили место короткой стрижке, в русых волосах появилась седина. Нос, сломанный в детстве, был приведен в порядок хирургом, занимающимся пластическими операциями. Он показывал фотографии, запечатлевшие его на фоне африканских и азиатских пейзажей.

Отец хлопал его по плечу и говорил:

— Я горжусь тобой, Дитер.

Когда гости разошлись, отец спросил Дитера:

— Конечно, у нас будет уйма времени на разговоры, но я все же хочу поинтересоваться, что ты теперь намереваешься делать? Ты отдал Красному Кресту десять лет жизни. Мне кажется, тебе нужна работа поспокойнее.

После долгого перелета и приема гостей Дитер устал. Ему не хотелось все это сейчас обсуждать. Отец в самого начала неодобрительно отнесся к идее служить в МККК, он хотел, чтобы сын пошел по его стопам и работал в концерне «Доллингер-Женева», который кратко именуют ДЖ. Это крупнейшая фармацевтическая фирма в Швейцарии. Нойбер-старший проработал в ней всю жизнь и рассчитывал, что для его сына тоже найдется местечко.

Десять лет назад такая перспектива юному Дитеру показалась малособлазнительной. Он жаждал активной жизни, «Доллингер-Женева» казался ему последним местом, куда следует идти, склепом юношеских надежд…

В Таиланде перед отъездом врачи советовали ему воздержаться, во всяком случае в ближайшие время, от резких перемен климата и пожить дома. Следовательно, для Красного Креста он уже неполноценный работник. Всем известно, МККК держит только физически крепких людей, которым под силу любые перегрузки. А Дитер последние месяцы отнюдь не ощущал себя человеком, способным работать с перенапряжением.

— Ты прав. Из МККК мне так или иначе придется уйти.

— Прекрасно, — воодушевился Нойбер-старший. — Я берусь все устроить. В «Доллингер-Женева» моего сына всегда ждет радушный прием. Там тебе найдется неплохое местечко. Ты будешь доволен. Можешь жить у нас или снять квартиру. Кстати, ты не думал о женитьбе? Не знаю, хочешь ли ты детей, а я уже созрел для внуков.

Суховатый, отнюдь не сентиментальный Нойбер-старший, пожалуй, расчувствовался чуть ли не в первый раз в жизни. В детстве у Дитера были нелады с отцом. Характер мальчика, живого и чувствительного, раздражал отца, воспитанного в старых традициях. Два поколения назад Нойберы переселились сюда из Шверина и во французской Женеве стойко сохраняли свои немецкие корни. Дитер, как и его сестры, одинаково хорошо владел обоими языками. В школе и на улице в ходу был французский, но дома разрешался только немецкий.

Выбор медицины отец одобрил, но он предпочел бы, чтобы сын поступил не на лечебный, а на фармацевтический факультет. Отказ пойти в «Доллингер-Женева» был воспринят как вызов. Но теперь отец всем своим видом показывал, что примирение состоялось, старое забыто.

Прощание с Красным Крестом не затянулось. Дитера сердечно поблагодарили за годы, отданные «самому гуманному в мире делу». Он сдал отчет, получил причитавшиеся ему деньги, обошел знакомых. Все они продолжали жить в одном городе, причем небольшом, но почему-то прощались так, словно немедленно разъезжались в разные края света. Наверное, в этом сказывалась атмосфера Международного комитета, где люди ощущали себя пассажирами корабля, сделавшего короткую остановку в порту, но уже готовящегося к отплытию.

Мариссель, с которым они вместе работали в Африке, остановил его в коридоре:

— Мне сказали, ты уходишь?

— Юношеская тяга к приключениям с годами исчезает, — попробовал отшутиться Дитер. — Приходит стремление к оседлой жизни.

— Ты что-то похудел, — сказал Мариссель.

— Несколько лет сидел на диете. В лагерях для беженцев еды не хватает, ты же знаешь.

— А на здоровье не жалуешься? — продолжал расспрашивать Мариссель. — Ничем не болел в последнее время?

— Кашляю и чихаю в вашем женевском климате, — ответил Дитер. — Ну, увидимся.

Концерн «Доллингер-Женева» и в самом деле ценил своих кадровых служащих.

— Мы, вообще говоря, не нуждаемся в новых людях, — доверительно сказал Дитеру начальник лекарственного отдела, в котором ему предстояло работать, — но ради вашего отца сделано исключение…

— Фамилия Нойбер кое-что значит в концерне! — с гордостью повторял отец за ужином. — Ты можешь приступать хоть с завтрашнего дня. Стол тебе уже приготовили.

— Мальчику надо отдохнуть, — робко вступилась мать.

Отец досадливо отмахнулся.

— Успеется. Давай, сынок, не тяни. В концерне ценят преданность. Это главное качество, определяющее успех.

Утром отец разбудил его чуть свет.

— Спускайся завтракать. Я тебя отвезу на работу.

За окном было мрачно. Туман, казалось, проникал и через стены дома. В ванной Дитер долго и мучительно кашлял. Он весь покрылся испариной.

Сестры на кухне допивали кофе, им надо было бежать в школу. Девочки родились поздно, когда Дитер уже ходил в восьмой класс.

— Скорее, скорее, — торопил его отец. — Поесть можно и потом. В концерне есть своя столовая. Кормят там дешево.

Дитер отставил чашку и поднялся. Он надел теплую куртку и обмотал шею шарфом. Нойбер-старший накинул легкий плащ.

До обеда Дитера водили по восьмиэтажному зданию концерна, показывали, что где находится, знакомили с сослуживцами.

— Я предполагаю поручить вам новое направление, — благожелательно сказал начальник отдела. — Доктор Меккель закончил испытания нового препарата — пока что я ничего больше не могу сказать, через два-три дня соберется правление, и тогда можно будет обо всем поговорить. Вы займетесь изучением рынка для этого препарата. Цена, вероятно, будет высокой, может быть, даже очень высокой, но брать его станут. Подготовка к серийному выпуску займет некоторое время, его надо использовать, чтобы прикинуть, какое количество упаковок выпустить. Естественно, нельзя допустить затоваривание рынка, тогда упадет цена, но, о другой стороны, каждый, кто пожелает заплатить, должен иметь возможность приобрести препарат. Впрочем, это преждевременный разговор…

Дитер ошалел от пожимания рук, мелькания лиц и кабинетов. К концу дня его привели в кабинет с маленьким красным крестом, где сидел круглый добродушный человек в белом халате.

Дитер остановился перед ним в некоторой растерянности.

— Нет, нет, — замахал руками доктор. — Я совершенно не собираюсь вас осматривать. Ко мне вы придете в том случае, если понадобится таблетка аспирина или слабительное. Я просиживаю здесь штаны с утра до вечера как раз на этот случай. Впрочем, вы всегда можете рассчитывать на бесплатный медицинский совет, если он чего-нибудь стоит.

Он засмеялся собственной шутке и, не переставая улыбаться, продолжил:

— Вообще-то у нас в ДЖ больных не держат. Так что чем меньше людей ко мне ходит, тем больше мое жалованье. Поэтому я слежу за тем, чтобы новички заботились о своем здоровье и не забывали проходить медицинское обследование. И повторяли это каждый год. Можно все сделать и у меня, но большинство сотрудников ДЖ предпочитает своих врачей. У вас есть врач? — поинтересовался он. — Могу рекомендовать очень достойного человека.

Дитер равнодушно кивнул. Доктор немедленно снял трубку, набрал номер и через полминуты вновь повернулся к Дитеру:

— Вас ждут завтра утром. Прийти натощак, быть готовым сдать все анализы.

К врачу Дитер поехал на трамвае. Он очутился перед стеклянной дверью, с двух сторон которой теснились белые и черные таблички: «Адвокаты Луи Риондель, Анри Риондель и Анри Мелинг», «Марсель Грассе — радио и пресс-служба», «Лаборатория медицинских и биологических анализов Дж. Зельц», «Доктор Эдуард Грассе», «Доктор Роджер Адатто». Дитера ждал доктор Адатто.

Пожилая медицинская сестра сразу же провела Дитера в лабораторный отсек. Сняв пиджак и закатав рукав рубашки, он подставил руку под иглу. Сестра при всем ее опыте не сразу сумела найти вену, чтобы взять кровь. Дитер обратил внимание на то, что она действовала в резиновых перчатках, — раньше такого не было.

Затем Дитер поступил в распоряжение самого врача. Он сделал электрокардиограмму, тщательно осмотрел и выслушал Дитера, проверил зрение.

Доктор Адатто был крупным человеком, высоким и толстым, что, вероятно, делало его предметом добродушных шуток. Лицо его было раскрасневшимся, будто он уже с утра успел пропустить стаканчик-другой. Самая заметная черта — длинный нос с красными прожилками. Волосы были седыми, но усы оставались угольно-черными.

— У вас не в порядке горло и бронхи, — констатировал доктор. — Давно страдаете бронхитами?

— Несколько месяцев, — пожаловался Дитер. — Никак не могу вылечиться. В Таиланде был плохой климат.

— Мне кажется, вы похудели?

— Да, перед отъездом было много работы и нервотрепки.

— Диарея, внезапная слабость, обильное потовыделение?

Дитер пожал плечами.

— Иногда…

— Разденьтесь еще раз, пожалуйста, — попросил доктор. — Я хочу кое-что проверить.

Он включил свет и с особым тщанием осмотрел кожу Дитера, но, судя по его реакции, ничего не нашел.

— Одевайтесь.

Доктор стянул перчатки и прошел к умывальнику.

— Когда-нибудь принимали наркотики?

— Нет, — ответил Дитер.

— Вам делали переливания крови?

Дитер опять покачал головой.

— Я ни разу не был в операционной в роли пациента. И вообще практически ничем не болел.

Доктор уселся на свое место.

— Прошу прощения, вопрос из интимной сферы. Вы гомосексуалист?

— Нет, доктор.

— В каких странах, кроме Таиланда, вы работали?

— Довольно долго пробыл в Тропической Африке…

— Когда это было?

— Меня перевели в Таиланд из Африки три года назад.

— Завтра я жду вас у себя. — Доктор поднялся, чтобы проводить его до двери. — Будут готовы результаты анализов, и я поделюсь с вами своими рекомендациями.

— Вы считаете, доктор, что я нуждаюсь в лечении?

— Мой дорогой Нойбер, не нуждаются в медицинской помощи только покойники, остальным еще можно помочь.

Дитер криво улыбнулся, такого рода медицинский юмор его никогда не веселил, даже в студенческие годы. Что мог найти этот доктор, кроме банального бронхита? В конце концов, Дитер тоже дипломированный врач. И эти странные вопросы…

На следующее утро Дитер был в ДЖ.

Сидевший у входа дежурный остановил его.

— Господин Нойбер, вас просят зайти в отдел кадров.

— Хорошо, — отмахнулся Дитер, — я сначала загляну к себе в отдел…

— Нет, нет, — дежурный вылез из-за стола. — Вам следует немедленно посетить отдел кадров. Вас ждут.

Недоумевая, Дитер прошел по коридору в знакомый кабинет, к сотруднику компании, который еще день назад сказал ему, что в «Доллингер-Женева» всегда найдется место для того, кто носит фамилию Нойбер.

На сей раз чиновник не был столь любезен.

— Должен огорчить вас, господин Нойбер. Ревизорская служба компании указала нам, что мы не можем нанять человека, поскольку отдел лекарств, в соответствии с решением правления, подлежит реорганизации.

— А позавчера вы этого не знали?

— Увы, никто об этом не подумал. Когда был подготовлен приказ о вашем зачислении на работу, он попал в ревизорскую службу, и они остановили приказ.

— Следовательно, я уволен, прежде чем успел приступить к работе?

— Ну что вы, — успокоительно заметил чиновник. — В ближайшие дни мы проверим наше штатное расписание, выясним все вакансии и что-то вам предложим. Или лучше всего подождать реорганизации отдела лекарств. Там мы сумеем подобрать вам достойное место.

Нойбер-старший появился дома поздно вечером и пришел в бешенство. Дитер никогда не видел отца в такой ярости. Посвятивший свою жизнь концерну, Нойбер был обманут в лучших чувствах.

— Все знают о грядущей реорганизации! — кричал он. — Отдел делится на два, и создаются еще минимум двадцать рабочих мест, поэтому-то тебя и согласились взять. Они тебе могут морочить голову, но не мне! Я, слава богу, знаю, что делается в «Доллингер-Женева». Завтра я все выясню, несомненно, это чьи-то интриги. Но еще посмотрим, чья возьмет…

Дитер тем не менее довольно равнодушно отнесся к этой истории. Он не горел желанием работать в «Доллингер-Женева», а пошел туда по настоянию отца. И не видел никакой драмы в отказе: с его опытом и квалификацией он без труда найдет работу.

— Поехали со мной, — предложил отец утром. — Ты увидишь, им придется пойти на попятный.

Дитер отказался. Он не мог справиться с утренним кашлем и чувствовал себя слабым и непригодным к борьбе.

В восемь часов позвонила секретарь доктора Адатто.

— Мы ждем вас, господин Нойбер.

Дитер уже забыл о визите к врачу. Теперь, после отказа «Доллингер-Женева» взять его на работу, зачем ехать к Адатто? Но мать посоветовала ему побывать у врача.

— Может быть, отцу все же удастся чего-то добиться. Тогда тебе все равно без доктора не обойтись. А сегодня у тебя вроде как свободный день. Заодно прогуляешься…

На улице Дитер, соскучившийся по солнцу, охотно подставил лицо под его лучи, которые здесь не обжигали, а только слегка согревали.

— Присядьте, господин Нойбер, полагаю, у нас с вами будет не очень короткий разговор, — с этими словами Адатто сам погрузился в объемистое кресло и окутался клубами табачного дыма. — Вы, насколько я могу судить, человек мужественный, и потому я решил сказать вам об истинном положении вещей прямо и без особой подготовки, к которой в некоторых случаях приходится прибегать. Вы наверняка заметили некую странность в моих вопросах. Сейчас вы поймете, почему я их задавал. Результаты вчерашнего анализа крови свидетельствуют: вы заражены вирусом иммунодефицита человека.

Доктор Адатто замолчал.

— У меня СПИД? — только эти слова смог произнести Дитер. У него поплыло перед глазами, и он не услышал всего, что поспешно говорил доктор Адатто, стараясь его успокоить. Только какие-то обрывки фраз доносились до него: «На окончательный диагноз… Необходимо повторить анализ… Попробовать другую тест-систему… Известно немало случаев… Лечение возможно… Не стоит так отчаиваться…»

Перед глазами Дитера стояло лицо молодого кхмера, филолога с сорбоннским дипломом, который в таиландском лагере для беженцев помогал миссии Красного Креста. Вся его семья была уничтожена полпотовцами, и он стал наркоманом. Шприц и иголки были величайшей ценностью в лагере, их передавали из рук в руки; раздобыть наркотик было легче. Он заразился, воспользовавшись чьим-то шприцем. Его организм был слишком слаб, чтобы долго сопротивляться СПИДу. Уже через несколько месяцев его пришлось подключить к единственному в лагере аппарату искусственного дыхания; пораженные инфекцией легкие почти перестали функционировать. Большую часть дня он спал, иногда глаза его открывались, и он смотрел на врачей, крепких, здоровых и абсолютно беспомощных. Вероятно, ему хотелось что-то сказать, но глаза закрывались сами собой, и он погружался в беспамятство. Последовало несколько сердечных приступов, но сменявшие друг друга медицинские сестры и аппарат искусственного дыхания поддерживали в нем жизнь.

Настал момент, когда Дитер вынужден был принять решение: отключить аппарат. Он с тоской посмотрел на худенького кхмера, чья смерть означала исчезновение целого рода. Когда аппарат замолк, его грудь чуть приподнялась. Это был последний вздох. Так Дитер впервые увидел смерть от СПИДа.

И сейчас, в кабинете доктора Адатто, он понял, что его ждет.

Конференц-зал концерна «Доллингер-Женева», где обычно происходят сугубо деловые совещания управляющих заграничными отделениями и дочерними фирмами, был отдан в распоряжение журналистов. В Женеве выходят всего две ежедневные газеты: утренняя «Журналь де Женев» и вечерняя «Трибюн де Женев», но в городе немало иностранных корреспондентов, аккредитованных прежде всего при Европейском отделении ООН. Они интересуются в основном международными новостями, но руководитель пресс-службы концерна обещал выпивку, чтобы заманить побольше людей.

Встретиться с журналистами пожелал сам председатель правления Хайнер Доллингер.

— Друзья мои, — начал он свою речь, — я никогда не решился бы оторвать вас от важных и срочных дел, если бы не крайняя необходимость немедленно подать всем страждущим весть о том, что их страдания можно облегчить. Как глубоко верующий человек, я понимаю, что страдающие от различных недугов больше всего нуждаются в утешении, в словах понимания и надежды. Надежду могут подать господь бог и — по мере своих слабых сил — его слуги на земле. Значительная часть усилий наших служащих отдана благороднейшему на земле делу — производству лекарств, которые приносят исцеление больным на всех континентах. Я счастлив сегодня сообщить, что к списку лекарств, выпускаемых «Доллингер-Женева», мы можем присовокупить два препарата, в которых нуждаются теперь, увы, миллионы людей. Эти препараты прошли соответствующие испытания и проверки, мы получили должное разрешение, и сегодня утром сделана первая партия, которая полностью и бесплатно передается женевской городской клинике.

Итак, два новых препарата. Первый, мы называем его «мдж-1», является сильным стимулятором иммунной системы, мобилизующим силы организма на борьбу с опасным врагом — вирусом, меняющимся так стремительно, что попытки создать сколько-нибудь надежную вакцину сходят на нет. Второй препарат — «мдж-2» — сдерживает развитие самого страшного из известных нам вирусов — вируса человеческого иммунодефицита. Эти два препарата — наш вклад в борьбу со СПИДом.

Понимая, как нужны сейчас оба препарата, один из которых оказывает ярко выраженное лечебное действие, а другой является прекрасным профилактическим средством, мы, не считаясь с расходами, обязуемся полностью удовлетворить спрос на оба препарата.

А теперь я хочу вам представить создателя препаратов, руководителя нашей лаборатории, ученого с большим будущим доктора Меккеля.

Невысокий молодой человек с зачесанными назад светлыми волосами обвел глазами зал, ожидая, когда объективы телекамер повернутся в его сторону и звукооператоры подойдут поближе с микрофонами.

— Господа, нет ничего ужаснее для врача, чем сознавать, что каждую неделю несколько сот человек умирает от СПИДа и еще большее число людей узнает, что поражено безжалостным вирусом иммунодефицита человека. И никто не может спасти первых и обнадежить вторых. Медицина сражается с этой болезнью не на равных, в такой борьбе нужно использовать каждый шанс и любое подспорье ценно. Мы — я имею в виду своих помощников по лаборатории — надеемся, что созданные нами препараты несколько обогатят арсеналы медиков…

Корреспондент «Журналь де Женев» тихо выскользнул из конференц-зала и отправился на поиски своего знакомого, работавшего в отделе сбыта. Тот сидел в своем закутке, отгороженном от общей комнаты стеклянной перегородкой.

— А ты что здесь делаешь?

— Удрал с пресс-конференции, которую дает ваш доктор Меккель.

— А, — оживился тот, — ты был на представлении «мдж-1» и «мдж-2». Нас ждут горячие деньки, мы оповестили своих партнеров, и уже есть первые заказы.

— Это действительно стоящая штука?

— Я не врач, поэтому могу сказать только то, что знаю от других. Сначала надеялись на создание вакцины, но с вирусом иммунодефицита человека ничего не получается. В этих условиях приходится хвататься за любую соломинку. Единственный препарат, сдерживающий развитие болезни, азидотимидин. Меккель надеется, что «мдж-2» не менее эффективен.

— А сколько будут стоить ваши новинки?

Вместо ответа тот показал журналисту заполненный бланк.

— Ого, — сказал корреспондент «Журналь де Женев». — В таком случае «Доллингер-Женева» быстро поправит свои дела. Кстати, это правда, что концерн испытывает очень серьезные финансовые трудности?

Сотрудник отдела сбыта повернулся к столу и сосредоточенно склонился над бумагами.

После пресс-конференции Доллингер устроил в столовой для высшего административного персонала небольшой прием в честь доктора Меккеля. Там был весь состав правления, руководители отделов, управляющие отделениями — все сплошь мужчины, ни одной женщины, что с сожалением отметил в своем тосте Доллингер: «Лавровым венком голову нашего героя должны были бы увенчать чьи-то прелестные ручки, но увы…»

Присутствовавшие выслушали тост и похлопали, хотя руководство концерна знало, что именно Доллингер запретил повышать служащих-женщин.

Домой Меккеля доставил президентский лимузин. Если бы было светло, он попросил бы доставить его к самому подъезду, чтобы произвести впечатление на соседей, но в этот поздний час соседи спали, и Меккель остановил машину в начале улицы и немного прошел пешком. Он считал полезным вечерний моцион, тем более сейчас ему надо было немного успокоиться.

Он даже не стал застегивать пальто, ему было жарко от аплодисментов, еще звучавших в ушах, от слепящих софитов, от ощущения счастья и величайшего успеха. Он больше не был скромным иммунологом, замеченным кем-то из научного отдела концерна «Доллингер-Женева» и пригретым из милости. Он встал в один ряд с крупнейшими учеными, занимающимися борьбой со СПИДом. Его имя будут упоминать рядом с именами Люка Монтанье, Роберта Галло…

Теперь перед ним открыты все дороги. Он может поехать в Пастеровский институт или в Америку, в онкологический институт Галло, или в институт нарушений иммунной системы в Хьюстоне… На приеме он сказал Доллингеру, что откажется от работы в концерне и займется чистой наукой…

Меккель прошел мимо антикварного магазинчика, полутемной парикмахерской, овощной лавки, уже почти опустевшего бара с кегельбаном и свернул к своему дому. Он с женой и детьми занимал верхний этаж, нижний принадлежал чете пенсионеров. Перед домом стоял автомобиль жены, она не стала отгонять машину в гараж: значит, завтра ее очередь отвозить детей в сад, и Меккель может спокойно выспаться.

Когда же он начал интересоваться СПИДом? В 1981 году, когда еще не было известно само это словосочетание «синдром приобретенного иммунодефицита», а два американских врача поместили первую статью о нескольких случаях пневмоцистной пневмонии в Лос-Анджелесе, странным образом связанной с сексуальной жизнью заболевших? Или когда чуть позднее в том же американском медицинском журнале, выходящем каждую пятницу, появилась статья, связавшая между собой пневмоцистную пневмонию и саркому Капоши? Оба эти заболевания никогда не считались смертельными. Такого рода пневмония поражала ослабленных детей, но легко вылечивалась, а саркома Капоши — одна из редких форм рака — появлялась у людей пожилого возраста, которые, несмотря на болезнь, умирали естественной смертью. Журнал же сообщал историю болезни молодых, крепких людей (двадцати в Нью-Йорке и шести в Калифорнии), которых одна из этих болезней либо их неожиданное сочетание отправили в могилу… Эти статьи, однако, не произвели впечатления. Широкая публика не поняла, в чем дело, да и немногие специалисты почувствовали тогда, что человечество сталкивается с неизвестным бедствием.

Меккель не склонен был причислять себя к провидцам. Естественно, он не мог предполагать, чем станет СПИД. Его заинтересовала чисто научная проблема…

Двадцать восемь лет Меккелю исполнилось в тот день, когда он вернулся из Сан-Франциско домой, в Женеву. Он провел в Соединенных Штатах почти десять лет: сначала в университете, затем на стажировке в городской больнице. Иммунолог по образованию, он надеялся попасть в какой-нибудь из престижных научных центров, но его первые работы не привлекли особого внимания, работа в городской больнице отнимала все силы, и Меккель решил вернуться. В Женевском университете для него нашлось скромное место ассистента, что означало мало денег, но много свободного времени, которое Меккель предпочитал проводить в лаборатории. Однажды коллега привел на прием к Меккелю молодого человека с инфекционным заболеванием горла, настолько сильным, что он с трудом дышал. Такого рода грибковые заболевания Меккель встречал у детей, рождавшихся с дефектами иммунной системы, или у больных раком, которых лечили химиотерапией. Меккель осмотрел его и ничего не мог посоветовать. Через неделю молодому человеку стало хуже, он начал задыхаться. Меккель убедил лечащего врача взять пробу из легких. На следующий день они оба рылись в медицинских справочниках: у молодого человека была пневмоцистная пневмония.

Меккель взял у больного кровь из вены и понес в лабораторию. Т-лимфоциты — ключевой элемент иммунной системы — были открыты совсем недавно. Меккель хотел посмотреть, как обстоит дело с Т-лимфоцитами в крови больного.

Есть два типа Т-лимфоцитов: Т-помощники и Т-подавители. Первые включают механизм защиты, вторые выключают. Старательный Меккель решил под микроскопом сосчитать количество лимфоцитов.

Он дважды повторил анализ: итог был тот же. В крови молодого человека практически не осталось Т-помощников, его иммунная система бездействовала, организм не мог сопротивляться никакой, самой пустячной инфекции. Он мог бы жить только в полностью стерильной атмосфере…

Меккель подробно ознакомился с его медицинской картой: помимо обычных простуд и гриппов там значились венерические заболевания. Молодой человек был гомосексуалистом, но каким образом его сексуальные наклонности могли иметь отношение к тяжелому поражению иммунной системы?

Доктор Меккель не знал, что новый вирус, легко перебравшийся из Африки в Европу, а оттуда в Северную Америку, начал странствие по всем континентам. Число его жертв было пока ничтожным. Меккель видел одного из первых десяти больных европейцев, В Соединенных Штатах уже заболели пятьдесят пять молодых мужчин.

Да и вообще о вирусе еще не было сказано ни слова, но Меккель почему-то подумал именно о вирусах. Человек был почти безоружен в столкновении с вирусами. Похоже было, что между людьми и вирусами шло постоянное соревнование в борьбе за выживание. В этой схватке у вирусов было два преимущества: бесконечная способность к изменениям и умение выжидать. Они проникали в организм человека и затаивались, исподволь начиная разрушительную работу.

Нойбер-старший вернулся домой крайне смущенный. Обыкновенно он уже с порога начинал отдавать указания домашним, в основном жене, требовал ужина и холодного пива, переключал телевизор на ту программу, которую хотел смотреть, не интересуясь мнением остальных членов семьи, и рявкал, если кто-то разговорами мешал ему следить за происходящим на голубом экране. Исключение делалось только для Дитера — он мог вставить слово, не рискуя быть отлученным от телевизора и изгнанным из гостиной.

Вся эта история с неудачным поступлением Дитера на работу сильно подействовала на отца. Он не спросил об ужине, а, скинув плащ и обувь, поднялся по крутой деревянной лестнице, ведущей на второй этаж, и осторожно постучал. Дитер не отозвался. Отец неуверенно потоптался у двери, но, пожалуй, впервые не решился войти. Он спустился вниз на кухню.

— Садись ужинать, дети уже поели, — сказала жена.

Нойбер-старший уселся за стол, забыв о пиве.

— Не понимаю, что могло произойти, — пожаловался он. — Со мной не стали говорить, ничего не объяснили. Нет мест, и все. Еще и намекнули, что всех работников пенсионного возраста ждет сокращение.

Нойбер был совершенно убит. Ему было не просто обидно за сына. Он лишился веры в концерн, которому служил всю жизнь. Он начал работать на отца Доллингера, владевшего всего лишь фабрикой, получил первое повышение, когда нынешний хозяин приобрел второй фармацевтический завод, стал получать ежегодные премии, когда Доллингер вошел в десятку крупнейших производителей лекарств, согласился на замораживание зарплаты, когда концерн оказался в трудном финансовом положении, — словом всегда и во всем был вместе с Доллингерами и в какой-то степени считал себя вправе надеяться на взаимность.

Дитер провел самую страшную в жизни ночь. Позднее он не мог даже описать, сколько всего он передумал. Несколько раз он приходил к выводу, что единственный выход из положения — самоубийство. Потом судорожно перебирал в памяти свою жизнь: он хотел понять, когда и где он мог заразиться СПИДом? Под утро он пришел к выводу, что, несомненно, это произошло в Африке, когда они спасали от эпидемии деревню на суданско-заирской границе. С ними была Люсиль, она умерла несколько лет назад от непонятной болезни. Теперь Дитер был уверен, что она умерла от СПИДа. Вероятно, они заразились одновременно. Люсиль была женщиной не очень сильной, и потому она так быстро заболела. Дитер оказался покрепче, и вирус не сразу сломил его.

Утром, избегая встречи с родными, он поспешил к доктору Адатто. У него взяли кровь для другого теста.

— Это стоит подороже предыдущего, — заметил Адатто. — Я отправлю общий счет вашему отцу. Если, увы, результат анализа подтвердит прежний диагноз, то надо подумать о лечении. По моим наблюдениям, болезнь находится на начальной стадии. Надо бороться. Попробуем новинку «Доллингер-Женева», попробуем то, что рекомендуют американцы. В конце концов, подумайте над перспективой путешествия в Париж. В клинике Клод-Бернар вы найдете замечательных специалистов.

Дитер вяло кивал. В нем жила надежда на отрицательный результат второго анализа.

Этой надежде не суждено было осуществиться.

В ту же ночь Дитер напился. Это довело мать до слез, а отец был потрясен. Он не предполагал, что отказ «Доллингер-Женева» произведет на сына такое впечатление. Он обзвонил всех своих знакомых. И поднялся к сыну со списком, который, по его мнению, способен был утешить Дитера: нашлось не меньше десятка мест, где в любую минуту готовы были взять на работу Дитера Нойбера. Дитер в костюме лежал на кровати, на полу стояла початая бутылка крестьянской водки.

— Что ты себе позволяешь? — напустился Нойбер-старший на сына. — Немедленно встань, приведи себя в порядок, выброси мусор, проветри комнату. Не распускайся. Нет повода, я все уладил.

Дитер с трудом разлепил глаза, без интереса посмотрел на отца и потянулся к бутылке.

— Я не позволяю тебе! — Нойбер вырвал у него из руки бутылку и со стуком поставил ее на стол.

Дитер закрыл глаза и отвернулся к стене. Больше он не реагировал на слова отца.

Нойбер-старший вне себя скатился вниз и напустился на жену:

— Это твое воспитание!

— Остановись, — пыталась урезонить его жена. — Он уже взрослый человек. У него горе…

— Какое у него может быть горе! — опять взвился отец.

Сквозь полудрему до Дитера доносились обрывки их разговора.

Скоро они узнают о его болезни. Какой это будет удар для них!

Его тело постепенно переставало исправно служить ему, он чувствовал себя серьезно больным. Но он не в силах был думать о развязке. День за днем он проводил в постели, потеряв счет времени. Когда он не спал, пил. И все же, несмотря на анестезирующее воздействие алкоголя, мысли о самоубийстве не уходили. Ночью его мучили кошмары. Ему снилось, что его сжигают заживо, и он просыпался в полубезумном состоянии.

Несколько раз он пытался обратиться к богу, вспоминая забытые с детства молитвы. Но чаще в его устах звучало прямое обвинение всевышнему: «Неужели ты настолько жесток, что не оставляешь мне ни одного шанса?»

Более или менее нормально он мог говорить только с доктором Адатто, который был неизменно любезен и внимателен, прописывал все новые лекарства и фиксировал все изменения, происходившие с Дитером.

Три серии анализов, проведенных по трем разным методикам, подтвердили наличие в крови Дитера антител, вырабатываемых к вирусу иммунодефицита человека.

— В лаборатории Меккеля есть одна из самых дорогостоящих медицинских игрушек, — как-то сказал Адатто. — Концерн «Доллингер-Женева» купил ему компьютеризированный аппарат, который вычисляет соотношение Т-подавителей и Т-помощников в Т-лимфоцитах. Я думаю, вам нужен такой анализ. Удовольствие дорогое, но полезное… Ваш отец оплатит счет?

Через день Дитер вновь появился у Адатто.

— Я уже получил результат, — сказал доктор. — Ситуация не так ужасна, как можно было предположить. У здорового человека соотношение два к одному: то есть два Т-помощника к одному Т-подавителю. У вас в крови Т-помощников недостаточно, но они есть. Значит, будем бороться.

Дома Дитера встретила недоумевающая мать.

— Тебе пришло извещение из страховой компании с отказом заключить договор. Они почему-то отказывают тебе в страховке, словно ты старик, больной раком.

Дитера передернуло при этих словах.

— Бог с ними, мама. Мне сейчас не до этого. Потом как-нибудь зайду к ним и выясню, что их смущает.

Дитер стал подниматься к себе, но внезапно остановился. Ему стало ясно: компания, разумеется, не желает страховать больного СПИДом. Но откуда в компании могли знать, что он болен?

Газеты подняли настроение Меккеля. Практически вся швейцарская пресса сочла необходимым написать о нем и о его препаратах. Телевидение попросило разрешения на эксклюзивное интервью и съемку лаборатории Меккеля. Он был благодарен Доллингеру. Если бы не Доллингер, Меккель никогда не получил бы возможность руководить лабораторией и распоряжаться значительными ассигнованиями. Доллингер когда-то нашел Меккеля и пригласил к себе, предложив неслыханный по университетским меркам оклад. Доллингер собрал у себя несколько молодых ученых-медиков, биологов. Часть из них ушла, но двое-трое добились серьезного успеха.

Доллингер внимательно следил за ситуацией в мировом здравоохранении, чтобы прогнозировать изменения на фармацевтическом рынке. Он несколько раз беседовал с Меккелем о новом заболевании, которым занимались в основном американские медики, поскольку больше всего заболевших выявили в Соединенных Штатах, предложил финансировать необходимые исследования.

Меккель охотно отдался работе. Разумеется, его приглашали ко всем пациентам, у которых находили саркому Капоши или пневмоцистную пневмонию. Одного из больных с саркомой Капоши в больнице называли Слоном: его лицо и все тело чудовищно раздулось из-за самой болезни и из-за постоянного приема лекарств. У него стремительно разлаживалась желудочно-кишечная система — без видимых причин. Меккель предложил еще одну серию анализов. Результаты повергли врачей в изумление. В желудке Слона нашли паразитов, которые заводятся только у овец. Повторили анализы — тот же результат! Это был первый случай в истории медицины.

Меккель позвонил видному профессору-ветеринару и спросил, известен ли ему этот овечий паразит.

— Разумеется, — ответил профессор.

Меккель обрадовался. Возможно, есть какой-то простой путь лечения.

— И что вы делаете с овцами, у которых он завелся?

— Мы их пристреливаем, — сказал профессор. — Лечение бесполезно.

При встрече Меккель рассказал Доллингеру эту историю.

— На человечество надвигается страшная болезнь, она не минует ни одну страну, — говорил Меккель, — но правительства, насколько я могу судить, благодушествуют. Деньги, вложенные в изучение этой болезни сейчас, завтра обернутся двойной экономией. Но я вижу, что даже в США, где практически каждый день от этой болезни умирает один человек, правительство держит специалистов на голодном пайке… Мне кажется, я понимаю, в чем дело: жертвы новой болезни — люди, живущие на дне, те, кого считают отбросами общества, кого не хотят принимать в расчет. Если бы в той же Америке болезнь распространилась в основном не среди негров и латиноамериканцев, а среди белых англосаксов, правительство действовало бы иначе. Я помню, какие чрезвычайные меры были приняты, когда произошла вспышка «болезни легионеров». Все дело в том, что от нее пострадали белые граждане, члены Американского легиона, то есть самые что ни на есть уважаемые обществом граждане… Выходит, готовность государства и медицины лечить зависит от того, кто болеет? Но ведь «болезнь легионеров» затронула заведомо меньше людей, чем саркома Капоши и пневмоцистная пневмония уже сейчас. Исходить все же надо из серьезности заболевания, а не из образа жизни заболевших и их сексуальных или иных наклонностей.

Доллингер слегка склонил голову.

— Разрешите и мне реплику? Я внимательно выслушал ваш монолог… Разумеется, вы мыслите так, как и должно врачу. Главное — облегчить страдания больного, спасти его от смерти, вернуть ему здоровье. Но, согласитесь, это узкопрофессиональный взгляд.

— То есть? — не понял Меккель.

— Все зависит от масштаба проблемы. Если думать о конкретном больном — масштаб один, если размышлять о здоровье нации — масштаб меняется.

— Здоровье нации зависит от здоровья отдельных людей, — вставил Меккель.

— Естественно, — Доллингер позволил себе улыбнуться. — Но возьмем такой пример. Существует немалое количество наследственных болезней, большей частью неизлечимых. Больные эти — полуинвалиды — либо физически, либо интеллектуально. Прежде большая часть из них умирала, не успев родить потомство, также пораженное неизлечимыми болезнями. При современном уровне развития медицины продолжительность жизни этих полуинвалидов увеличилась, они плодят себе подобных, увеличивая долю генетически неполноценного элемента в обществе. Разве это укрепляет здоровье нации? Алкоголики, наркоманы, душевнобольные… Их дети в абсолютном большинстве случаев рождаются неполноценными… Медицина упорно поддерживает искорку жизни в самом прогнившем организме, по сути дела опасном для нации. Вот вам и разница в масштабе видения… Новая болезнь, которая вас беспокоит, поражает действительно отбросы общества. Ну так и бог с ними. Незачем их спасать. Важно только уберечь здоровую часть нации от опасности заразиться.

— Боюсь, что это невозможно, — Меккель покачал головой. — Неминуемо болезнь приобретет характер эпидемии и будет поражать людей вне зависимости от занимаемого ими места в обществе. К счастью, мы живем не в стране «третьего мира», нищей и беспомощной. У нас есть все, нет только желания… И мне кажется, вы не совсем правы относительно наследственных болезней и неполноценных детей. Последних действительно стало больше, но увеличилось и само население… Нет данных, свидетельствующих о сколько-нибудь серьезном ухудшении генофонда швейцарского народа. Развитие медицины помогает не столько растянуть агонию, сколько приблизить жизнь этих людей к нормальной. И дети от больных родителей не всегда бывают больными. Чаще наоборот. Сейчас развивается генный мониторинг, он позволяет дать родителям достаточно точный совет.

— И все же я надеюсь, что мы в Швейцарии в меньшей степени пострадаем от этой болезни, — сказал Доллингер уверенно. — Каждый день умирает по американцу потому, что у них до постыдного много гомосексуалистов и наркоманов. У нас, слава богу, ситуация несколько иная.

Меккель был настроен скептически.

— Испанка, инфлюэнца 1918 года, которой переболело двадцать миллионов, из них несколько сот тысяч погибло, распространилась так широко в результате массового перемещения людей во время первой мировой войны. После второй мировой войны была ужасающая вспышка полиомиелита. Но с тех пор как авиасообщение стало таким популярным, для распространения эпидемии с континента на континент достаточно одного человека, купившего билет на международный рейс…

Примерно через месяц после этого разговора в центре инфекционных заболеваний в Вашингтоне было предложено название новой болезни: СПИД — синдром приобретенного иммунодефицита. Определение «приобретенный» отделяло это заболевание от других случаев нарушения иммунной системы, врожденных или наступивших в результате химиотерапии.

Вскоре произошла история, косвенно подтвердившая мнение Меккеля о пренебрежении интересами больных СПИДом.

Меккель прочитал в американских газетах, что в капсулах с болеутоляющим средством тиленол в Чикаго нашли цианистый калий. Весь месяц «Нью-Йорк таймс», которую Меккель исправно читал, помещала на первой полосе материалы вокруг этой истории. Отравленные капсулы были найдены только в Чикаго, но Агентство по контролю над пищевыми продуктами и лекарствами приказало изъять весь запас тиленола из продажи. В эту акцию включились всевозможные ведомства на федеральном и местном уровне. Более ста детективов занималось в Иллинойсе расследованием преступления. Тысяча с лишним человек по заданию агентства проверила полтора миллиона капсул с лекарством. Компании, выпускавшей тиленол, эта операция обошлась в сто миллионов долларов. Но, как было сказано в Вашингтоне, «никаких денег не жалко, когда речь идет о жизни и здоровье американцев».

Семь человек умерло, приняв болеутоляющие пилюли со смертельной добавкой. Еще один человек в Калифорнии заболел, но, как выяснилось, он специально проглотил какую-то гадость, чтобы получить от компании огромную компенсацию.

К этому времени, по подсчетам Меккеля, из 634 заболевших СПИДом американцев 260 уже погибло. Однако в отличие от истории с тиленолом не наблюдалось никакой спешки с выделением средств, мобилизацией системы здравоохранения, принятием мер, препятствующих распространению болезни.

Если не читать специальную литературу, пришел тогда к выводу Меккель, можно даже и не узнать, что беда подстерегает каждого. И этого не понимают даже в Соединенных Штатах. Так что же говорить тогда о Швейцарии, где никто не хочет слышать о СПИДе?

Кроме Доллингера. Он приказал выделить дополнительные средства Меккелю, чтобы он продолжил свои исследования синдрома приобретенного иммунодефицита.

Меккель позвонил ему, чтобы поблагодарить, но не удержался от вопроса:

— Разумеется, я очень признателен. Но не рассчитывал на подобную щедрость после нашего разговора. Вы так убежденно отстаивали своеобразную полезность очистительных эпидемий…

— Ну, это несколько вульгарное толкование моих взглядов, — недовольно ответил Доллингер. — В тот раз я говорил с вами как рядовой гражданин Швейцарской Конфедерации, озабоченный судьбой своей страны, а решение о выделении средств принял руководитель концерна «Доллингер-Женева», которого прежде всего беспокоят интересы больных — они не должны остаться без лекарств.

Трагедия разразилась раньше, чем думал Дитер.

В какой-то день ему удалось совладать с собой. В конце концов, он еще молод и может долго сопротивляться. Чем дольше он сумеет продержаться, тем больше шансов, что подоспеет помощь от медицины. Дитер немного приободрился и утром, к радости матери, отправился в бассейн.

Это был старый бассейн, Дитер плавал здесь еще в школьные годы. Дитер разделся, прошел вдоль края бассейна, выбирая дорожку. Желающих поплавать в этот утренний час было немного: несколько матрон весьма солидного возраста и трое молодых людей, изнывавших от безделья. Дитер не воспользовался поручнями, а прыгнул прямо в воду. Когда он вынырнул, то чуть не столкнулся с пожилой дамой.

Дитер вежливо извинился. Он увидел, что перед ним медицинская сестра, работающая у доктора Адатто. Дитер поздоровался. Дама близоруко сощурилась, и улыбка мигом слетела у нее с губ. В ее глазах отразился такой ужас, что Дитер невольно обернулся: он решил, что сзади подкрадывается, как минимум, акула. Но сзади никого не было. Дама издала вопль ужаса и, разгребая воду руками, бросилась к поручням. Дитер не мог понять, в чем дело.

Какая-то женщина спросила у медицинской сестры, что ее напугало. Она указала рукой на Дитера и что-то сказала. Дитер скорее понял, чем услышал, ее слова: «У этого парня — СПИД!»

В одну секунду бассейн очистился, всех как будто вымело из воды.

Дитер был убит происшедшим. Неизбежное случилось. Теперь о нем будет знать весь город. И его все станут обходить стороной. Какое несчастье, что черт понес его в этот бассейн… Но какова эта медицинская сестра! Она-то знает, что СПИД не передается бытовым путем.

Появился служитель и крайне неодобрительно стал смотреть на Дитера, который пытался делать вид, будто ничего не произошло. Но его хватило максимум на десять минут. Под взглядом служителя он чувствовал себя как под лучами прожектора. Нарочито медленно он подплыл к краю бассейна и поднялся наверх. Когда он прошлепал мимо служителя, тот, не считая нужным сдерживаться, зло пробормотал:

— Придется теперь менять воду и чистить бассейн.

Эти слова, как бичом, стегнули Дитера. В раздевалке было уже пусто. Он решил вызвать такси, чтобы поскорее добраться домой, но надо было обращаться к кому-то из работников бассейна, и Дитер отказался от этой мысли. Сейчас он хотел только одного: быстрее вернуться домой и закрыться у себя в комнате, где никто не сможет унижать его.

Он оделся и вышел на улицу. Возле входа стояла кучка людей. Тут же неподвижно замер полицейский. Все взоры устремились на Дитера. Он понял, что все они хотели не просто увидеть его, но и выразить неодобрение его «антиобщественному поведению».

— Неужели нельзя его запереть? — возмущенно сказала одна из женщин, обращаясь к полицейскому. Что ответил полицейский, Дитер не услышал. Он не нашел в себе сил пройти мимо них, поэтому быстро развернулся и пошел в другую сторону. Он свернул на первом же повороте и остановил такси. В дом он вошел с каменным лицом, проскочил мимо кухни, где мать стояла у плиты, и поднялся к себе.

Пока телевизионщики опробовали микрофоны, включали и выключали освещение, доктор Меккель взмок от жары. Он попросил разрешения снять пиджак и остался в одной рубашке. Так ему стало легче, и он довольно непринужденно — как потом выяснилось — отвечал на вопросы.

— Какой момент в начальной стадии борьбы со СПИДом вы считаете решающим?

— Я думаю, тот день, когда доктор Розенбаум из парижской клиники Пити-Сальпетриер взял биопсию лимфоузла у больного, который обнаружил у себя насторожившие его симптомы. Маленький кусочек лимфоузла положили на лед и быстро отвезли в Пастеровский институт. Доктор Люк Монтанье распорядился положить биопсию в культуру Т-лимфоцитов и понаблюдать за тем, что будет происходить. Монтанье знал, что он хотел найти — новый ретровирус, схожий с тем, что вызывает Т-клеточный лейкоз человека. Собственно говоря, это была идея американца Роберта Галло… Он считал, что и СПИД вызывается тем же вирусом, который заставляет Т-лимфоциты размножаться в огромных количествах, причем они злокачественно перерождаются… Если Галло прав, решил Монтанье, то количество Т-лимфоцитов в культуре начнет увеличиваться… Однако через две недели выяснилось, что лимфоциты погибают. В Пастеровском институте добавили еще лимфоцитов, полагая, что допущена ошибка в технологии опыта… Еще через пять дней в институте провели тест на радиоактивность, чтобы выявить наличие обратной транскриптазы — фермента, необходимого ретровирусу для размножения. Счетчик показал, что размножение вируса происходит со скоростью семь тысяч в минуту. Тест повторили через три дня: обратная транскриптаза появлялась со скоростью двадцать, три тысячи в минуту… Это означало, что в колонии лимфоцитов хозяйничает ретровирус. Но это был не ретровирус Т-клеточного лейкоза. Новый вирус безостановочно уничтожал лимфоциты… В Соединенных Штатах несколько раз ставились подобные опыты. Ученые ждали, что вирус вызовет ответную реакцию лимфоцитов — их неконтролируемое размножение, а все происходило наоборот — лимфоциты стремительно уничтожались, но исследователи не понимали, что происходило, и полагали, что опыт не удался… Новые вирусы редко удается открыть, Люку Монтанье выпала такая честь.

— Когда вы, доктор Меккель, решили заняться поисками лекарства от СПИДа?

— Лекарство от СПИДа — пожалуй, звучит слишком пышно. Скажем так, препарат, используемый при лечении СПИДа… Разумеется, у нас в Швейцарии значительно меньше больных, чем в Соединенных Штатах. Благодаря любезности концерна «Доллингер-Женева», оплачивавшего мои расходы, я имел возможность принять участие в обследовании каждого заболевшего. Один из них был очень красивым молодым человеком. Он страдал от саркомы Капоши; когда я его увидел, уже была поражена значительная часть кожи. Вдруг он получил письмо от одного из своих знакомых в США. Тот переслал ему адрес клиники в Мексике, которая лечит СПИД инъекциями аминокислот. Такого рода терапия запрещена в Северной Америке и у нас. Американец писал моему пациенту, что больные раком Капоши возвращаются из Мексики с хорошими результатами: пораженные участки кожи сокращаются, здоровые клетки организма начинают активно сражаться с раковыми и побеждают… Медикам известны эти клиники, куда прежде съезжались больные раком, потерявшие надежду. Это была последняя попытка… Теперь клиники заманивали больных СПИДом… Само письмо произвело огромное впечатление на моего пациента, потому что из него следовало, что болезнь можно лечить. Он ожил буквально на глазах, и ему стало казаться, что пятна на коже становятся меньше… Я отговаривал его от поездки, но вяло, врач все же не должен лишать надежды безнадежно больного… Он вернулся в хорошем настроении. В клинике, где ему делали уколы, говорили, что европейские и американские врачи в корыстных целях отказываются признать эту методику, хотя прекрасно знают, что инъекции аминокислот — надежный способ лечения СПИДа… Он был очень возбужден, показывал свои руки, просил подтвердить, что пятна почти совсем исчезли. Увы, осмотр показал, что опухоли за время поездки еще увеличились… Через два месяца, когда жить ему оставалось всего ничего, я позволил себе какой-то вопрос относительно его поездки, поскольку определенное количество больных по-прежнему стремилось попасть в Мексику. Мой пациент мог только сидеть. В горле у него образовалась опухоль величиной с шарик для пинг-понга. Если бы он лег, она могла закупорить дыхательное горло. Он посмотрел на меня и сказал: «Доктор, я ездил туда не для лечения. Я ездил туда в надежде на чудо». И я понял, что должен попробовать что-то сделать для этих несчастных.

— Скажите, доктор, как вы относитесь к таким цифрам: в США значительная часть зараженных СПИДом — это черные и латиноамериканцы, особенно их много среди выходцев с Гаити. Можно ли говорить о какой-то предрасположенности к болезни, расовой, этнической?

— Ни я, ни, насколько мне известно, мои коллеги не располагаем данными о какой-то предрасположенности к СПИДу. Есть ряд наследственных заболеваний генетического характера, которые распространены в большей или меньшей степени среди обитателей определенных регионов. Но вирусы поражают всех без разбора.

— Однако есть основания полагать, что вирус иммунодефицита человека попал в Европу и Америку из Африки. Неужели и это ничего не значит?

— Появление вируса и его развитие еще заставит ученых поломать голову. Вообще говоря, центральноафриканский климат очень благоприятен для развития вирусов и вообще всякого рода микроорганизмов. Плюс отсутствие должной санитарии… Никаких других причин искать, по-моему, не следует.

— Что вы можете сказать о словах господина Гишарно: «Сексуальная революция начинает убивать своих детей. СПИД поражает именно тех, кто двадцать лет назад добивался так называемой сексуальной свободы… Я сочувствую этим людям; сочтя секс и наркотики главным в жизни, они бросили вызов природе. Теперь ясно, что СПИД — это возмездие природы. Все, кто замечен в подобном поведении, должны быть немедленно отстранены от работы в медицинских и детских учреждениях, в ресторанах и кафе. Я не знаю, о чем думают врачи-либералы, которые твердят, что в бытовых условиях нельзя заразиться СПИДом, но я приветствую решение американских полицейских и пожарных действовать в резиновых перчатках и масках. Среди тех, с кем имеет дело полиция, больше всего распространителей СПИДа».

— Полагаю, вирус стал опасен для человека в результате длительной мутации. Но, кстати говоря, процесс мутации неостановим, и он может вновь сделать вирус безвредным. Возможно, гомосексуалисты помогли вирусу адаптироваться к человеческому организму… Но, уверен, этот вирус в конечном итоге обошелся бы и без их помощи. Так что возлагать на кого-то вину… Какой в этом смысл? Значительно опаснее, на мой взгляд, ситуация с наркоманами. По моим подсчетам, заражение половым путем происходит в одном случае из ста. При пользовании чужим шприцем заражение стопроцентно.

— И что же делать с ними?

— Ну уж во всяком случае не сажать в тюрьму. Это бессмысленно, они окончательно уйдут в подполье, спрячутся от людских глаз, и там заражение пойдет быстрее. Нужно позаботиться о том, чтобы в их распоряжении всегда были одноразовые шприцы, чтобы они могли легко их приобрести, не привлекая ничьего внимания. Это в интересах общества.

— Пусть процветает наркомания?

— Наркоманов надо лечить, а бороться — с торговлей наркотиками. Репрессии по отношению к наркоманам, как и к гомосексуалистам, приведут только к более широкому распространению СПИДа… И, простите, я не сказал относительно опасности заражения в бытовых условиях. По моему глубокому убеждению, больные СПИДом не представляют опасности для окружающих. Пожимать руку, вместе обедать или ходить в кино, даже пить из стакана больного — риска во всем этом нет ни малейшего. Думаю, господин Гишарно в плену излишне эмоционального подхода. Его забота о здоровье народа понятна, но следует помнить и об опасности истерии, которая может охватить людей. Следует быть корректным в высказываниях.

— Доктор Меккель, а что вы думаете о предложении изолировать больных СПИДом?

— Честно говоря, это вопрос тоже несколько не по адресу. Врачи занимаются другими проблемами. Я, пожалуй, не приветствовал бы такое решение. Боюсь, общество будет охвачено истерией… Все начнут выявлять больных, охотиться за ними, подозревать друг друга. К чему это приведет? Человек, подозревающий, что он заражен вирусом, попросту побоится сделать анализ, чтобы не попасть в такой лагерь. Или исчезнет, будет скрываться и одновременно распространять болезнь. Я за анонимность обследования. Раскрытие врачебной тайны в принципе недопустимо.

— Разрешите, доктор, вернуться к вашей научной деятельности.

— Вопросы из этой сферы доставляют мне больше удовольствия.

— Каково действие вашего препарата, предназначенного для больных СПИДом?

— Я участвовал в лечении многих больных. Мы пытались остановить и вылечить болезни, развивавшиеся в организме человека, зараженного вирусом иммунодефицита. Несмотря на какие-то частичные успехи, эта борьба всегда заканчивалась для нас проигрышем. Болезнь либо после короткого периода ремиссии возобновлялась с новой силой, либо возникала новая болезнь. Это все равно что бегать и класть кирпичи в одном конце запруды, зная, что через минуту прорвет на другом. Ретровирус уязвим в тот момент, когда он размножается. Мы работали с мышами, специально заражая их вирусом. Опыты показали, что наш препарат останавливает размножение вируса. Мы убедились и в том, что человеческий организм способен выдерживать необходимые дозы препарата. Естественно, будут побочные эффекты, но в пределах допустимого.

— Мы желаем успеха врачам, которые будут использовать ваш препарат, доктор Меккель, и спасибо за интервью…

Мариссель увидел заметку о Дитере Нойбере в утренней газете, которая рассказала, что по требованию общественности закрыли бассейн после того, как там плавал больной СПИДом. Мариссель испытывал и жалость к Дитеру, и негодование по отношению к «общественности». Он позвонил в газету, чтобы выразить свое недоумение: зачем идти на поводу у слухов и разжигать ненависть к больным? Редактор, который снял трубку, рассказал Марисселю, что в газету безостановочно звонят люди и сообщают самые фантастические истории: что они видели, как Дитер облизывал яблоки во фруктовой лавке, как он в баре плевал в коктейли…

— Но это же сущая чепуха, — возмутился Мариссель. — Я прекрасно его знаю.

Редактор согласился с ним:

— Я тоже думаю, что вряд ли кто-то способен на такие дурацкие поступки. Но в отличие от вас я не знаю этого человека. Вполне возможно, что, зная о неизбежности скорой смерти, он озлобился и решил кого-нибудь из нас забрать с собой. Вы такого не допускаете?

Мариссель, бросив все дела, поехал к Дитеру. Дверь в доме Нойберов была заперта, Марисселю пришлось долго ждать, прежде чем ожило переговорное устройство. Он назвал себя, сказал, что все знает, и как старый знакомый хочет в трудную минуту поддержать Дитера. Ответа не последовало. Видимо, спрашивали у Дитера, желает ли он видеть такого-то. Потом дверь открылась. На пороге стояла пожилая женщина в черном платке.

— Вы единственный, кто пришел с добрым словом, — сказала она, впуская Марисселя. — С утра было столько ужасных звонков по телефону. Я не знала ничего… Мы отключили телефон. Отец приехал с работы ни жив ни мертв. Ему там кто-то сказал.

Мариссель поднялся в комнату Дитера. Она была чисто убрана. Дитер лежал в пижаме, укрывшись пледом, и слушал радио. Он улыбнулся краешком рта, когда вошел Мариссель.

— Хочешь чая или кофе? Я попрошу маму, — предложил Дитер.

— Нет, спасибо, — Мариссель старался держаться как можно естественнее. — В Женеве тебе будет трудно.

— Мне везде будет трудно, — устало ответил Дитер. — Мне теперь всегда будет трудно до самой смерти. Но она не заставит себя ждать.

— Может быть, тебе все же уехать из Женевы? — предложил Мариссель.

— Куда?

— Есть больница, где один корпус полностью передан больным СПИДом. Весь медицинский персонал подобран из добровольцев, с каждым проведена длительная предварительная беседа, чтобы выяснить его взгляды на то, чем ему придется заниматься. Это люди, которые из высших побуждений стараются облегчить страдания больных. Руководит этим корпусом мой знакомый, он хороший врач и идеалист по убеждениям. Он решил, что в больничном корпусе командовать будут не врачи и медицинские сестры, а сами больные. И это логично, потому что у пациентов побольше опыта, чем у врачей, действующих пока что вслепую… Я могу помочь тебе перебраться туда.

Дитер сделал отрицательный жест.

— В больницу меня заберут тогда, когда я уже не смогу ходить. А пока…

Мариссель присел возле него.

— А как, собственно говоря, люди в бассейне узнали, что ты болен?

— Там была сестра, которая работает у моего врача.

— И она сказала им? — Мариссель был возмущен таким нарушением медицинской этики.

— Думаю, что не только им, — глухо заметил Дитер. — Сразу же после обследования у доктора Адатто мне одновременно отказали и в работе и в страховке.

— Ты уверен, что эти события связаны между собой? — встревоженно спросил Мариссель.

— Во всяком случае, очень на то похоже. Меня согласились взять в «Доллингер-Женева», а на следующий день выяснилось, что нет места.

— «Доллингер-Женева», — повторил Мариссель.

— Причем Адатто мне порекомендовали именно в концерне. А страховая компания прервала со мной отношения, хотя все документы уже были готовы. Опять-таки после обследования у доктора Адатто они дали отбой.

— Стоит обратиться в полицию, — твердо сказал Мариссель.

— Нет смысла, — отмахнулся Дитер. — Полицейские побоятся даже поговорить со мной или придут в масках. И уж во всяком случае они не поверят ни единому моему слову. Обвинить концерн «Доллингер-Женева» или страховую компанию «Гишарно» — для этого надо быть, как минимум, здоровым человеком.

— Ладно, — Мариссель предпочел перевести разговор на другую тему. — Кто тебя лечит?

— Пока что доктор Адатто, — улыбнулся Дитер.

— Ну, знаешь ли, — Мариссель поднялся. — Я сегодня наведу справки, и найдем хорошего специалиста. Прежде всего надо посетить доктора Меккеля. Он прекрасный иммунолог. Попробуем и его препараты.

Вернувшись к себе, Мариссель сразу же позвонил Меккелю. Они не были знакомы, но руководитель отдела Международного комитета Красного Креста — уважаемая в Женеве фигура. «Конечно, — ответил Меккель. — Я посмотрю его».

Мариссель набрал номер Адатто. К телефону был подключен автоответчик. Поколебавшись, Мариссель назвался и оставил свой телефон, присовокупив, что хотел бы обсудить с доктором Адатто одну важную тему.

В конце дня он вновь набрал номер Адатто. На сей раз автоответчик был отключен, из чего можно было сделать вывод, что доктор на месте, но трубку никто не взял. Каждые пять минут Мариссель перезванивал, иногда номер оказывался занят, иногда свободен… Мариссель решил съездить к Адатто, благо его кабинет находился в пятнадцати минутах езды от Красного Креста.

Он остановил машину напротив дома, где Адатто снимал квартиру под кабинет, когда уже стемнело. К его удивлению, дверь в подъезд была открыта, вероятно, по чьей-то небрежности. Он поднялся на лифте и увидел нужную ему табличку на дубовой двери.

Мариссель нажал кнопку звонка. Он подождал достаточно долго, но никто не откликнулся. Мариссель решил постучать, но от его прикосновения дверь распахнулась.

Он инстинктивно отпрянул назад. Прихожая была темна.

— Господин Адатто! Есть здесь кто-нибудь?

Мариссель колебался. В квартире царила абсолютная тишина. Вдруг он услышал, как снизу поднимается лифт. Мариссель шагнул вперед и закрыл за собой дверь. Сразу стало темно. Он выждал минуту, чтобы привыкли глаза, и двинулся налево, туда, где была полоска света. Он прошел до конца коридора и оказался в медицинском кабинете. В стеклянных шкафчиках лежали хирургические инструменты и коробочки с лекарствами. На письменном столе горела настольная лампа.

Он услышал, как открылась входная дверь, и хотел выйти, чтобы объясниться с хозяевами, но что-то его остановило. Шаги вошедшего были тихими, почти неслышными, и свет в коридоре не зажегся. Мариссель отошел к окну и выключил настольную лампу.

Доллингер и Венер сидели друг напротив друга, но старались не встречаться глазами. Оба были в плохом настроении.

— Я не знаю, что делать с бриллиантами, — упрямо повторял Венер. — Здесь, в Швейцарии, приличные люди отказываются иметь с ними дело, хотя кое-какие договоренности у нас были, а с аферистами связываться себе дороже. Бриллианты-то, по существу, ворованные. Кто же захочет рисковать? Я вообще не думал, что ты способен участвовать в такой акции.

Доллингера передернуло.

— А я, если хочешь знать, ни в чем и не участвовал. Ясно? — В его глазах было столько злобы, что Венеру на секунду стало не по себе.

— Ладно тебе, Хайнер, какие счеты между старыми друзьями, — сказал он примирительно. — Но я точно знаю, я наводил справки у сведущих людей. Никто у нас не возьмет бриллиантов почти на десять миллионов долларов. А торговать по штучке — занятие до конца жизни. И все равно полиция что-то учует. Ты же знаешь эту страну! Каждый готов оказать услугу человеку в форме.

— И что же ты предлагаешь?

— Нужно везти камушки в Азию и там продавать, — убежденно сказал Венер.

— Легко сказать! Как их вывезти, кому продать, каким образом вернуть деньги в Швейцарию — представляешь, сколько задачек нужно решить?

Венер стоял на своем.

— Это единственная возможность. Причем я тянуть бы не стал: цены неустойчивые, можем потерять процентов десять.

Доллингер замолчал.

— Поедем в Индию, в Гонконг или на Тайвань, — предложил Венер. — Там, уверен, мы найдем хорошего покупателя.

— Мы?

Венер широко заулыбался.

— Меня одного с камушками ты не пошлешь. А мне тебя отпускать одного не хочется. Поездка-то опасная.

Доллингер с интересом посмотрел на Венера.

— А как ты думаешь вывезти бриллианты?

— В коробках с медикаментами, которые «Доллингер-Женева» посылает несчастным больным индийцам. Лучше всего на самолете Красного Креста, — заметил Венер. — Их вообще никто не досматривает.

— Думаешь, это просто?

— А наш бывший друг Мариссель не поможет?

— Если он что-то почует, первым побежит в полицию.

— Такой приличный был парень, — осуждающе покачал головой Венер. — Ты сделал ему прекрасное предложение. Почему, спрашивается, он отказался? Может, из зависти, а? Не в силах тебе простить, что ты стал видным человеком, а он остался простым врачом?

— Бог с ним, с Марисселем, — Доллингер сделал вид, что эта тема его не интересует. — Да, пожалуй, отправить груз с медикаментами в Индию — это неплохая идея.

— Ладно, — кивнул Венер. — Ты еще подумай, может, что-то получше тебе в голову придет. А я поеду домой спать. Завтра рано утром придет Мишель.

— Как он? — вяло поинтересовался Доллингер.

— Работает, хотя и жалуется на скуку. Все спрашивает, когда долю получит. Хочет куда-нибудь поехать развлечься.

Венер скрылся за дверью, оставив Доллингера одного.

В последние недели, судя по подсчетам экономического отдела, сумма продаж увеличилась. Много заказов на препараты доктора Меккеля. Если до конца года конъюнктура продержится, «Доллингер-Женева» сведет баланс без красных цифр. Да, кстати, он должен кое-что объяснить Меккелю. Гишарно просил сделать ему внушение.

Он позвонил Меккелю. Трубку взяла жена. Он представился и услышал, как она бросилась звать мужа.

— Мне очень неудобно, доктор, что я беспокою вас дома, но, поверьте, не в моих интересах отрывать вас днем от работы, — Доллингер сам засмеялся своей шутке. — Я посмотрел вчера ваше интервью и рад, что не только мы здесь, в концерне, но и широкая публика получила возможность оценить вас по заслугам.

— Спасибо, господин Доллингер, я искренне…

— Но позвольте на правах старого друга дать вам один совет. Даже в полемическом задоре щадите достойных людей. Я имею в виду господина Гишарно. Он принадлежит к числу тех швейцарцев, которые все свои силы отдают процветанию родной страны.

— Поверьте, господин Доллингер, я никоим образом…

— Гишарно настолько скромен, что никогда не говорил вам о том, что партию обезьян, которые в прошлом году понадобились вашей лаборатории, доставила его страховая компания. «Доллингер-Женева» в тот момент не располагал такими возможностями, а заставлять вас ждать…

— Господин Доллингер, я не подозревал…

— Мы с вами, доктор, люди, чей труд требует тишины и спокойствия. Мне несколько раз пришлось встречаться с журналистами в последние недели, и я устал от них. Я больше не хочу участвовать в их играх. Наше с вами дело — работа.

Доллингер был удовлетворен беседой. Настоящей и трудноразрешимой проблемой было растущее давление на компании, занимающиеся переливанием крови. Та, что фактически принадлежала Доллингеру, прежде давала огромный доход, теперь она грозила стать убыточной. Двойное финансовое бремя ему не выдержать, поэтому он хотел поскорее превратить бриллианты в живые деньги.

Владельцы компаний пока сопротивлялись, утверждая, что шанс заразиться СПИДом один на миллион, а в Швейцарии переливание крови делают всего нескольким сотням тысяч человек в год, следовательно, вряд ли кто-нибудь из них станет жертвой болезни таким образом. Им возражали: число доноров с выраженными признаками болезни действительно невелико, значительно больше тех, кто выглядит абсолютно здоровым, но уже инфицирован и представляет опасность. Таким образом, шанс заразиться повышается до одного на десять тысяч. Более того, для каких-то людей из группы риска сдать кровь значило убедить себя в собственном здоровье, поддержать себя психологически. И все ссылались на пример университетской клиники, где купили дорогостоящий аппарат, подсчитывающий соотношение Т-помощников и Т-подавителей в крови. Директор клиники во всеуслышание заявил, что не потерпит непроверенной крови у себя в операционных. Компания, которая снабжала его кровью, должна была решать: либо проверять кровь самым тщательным образом, с использованием дорогостоящей техники, либо лишиться контракта с клиникой. В первом случае ее ждали конфликт с коллегами по бизнесу и дополнительные расходы, во втором — потеря выгодного контракта.

Мариссель затаил дыхание. Вошедший в комнату человек налетел на стул и чертыхнулся, но свет не стал включать. Следовательно, это никак не мог быть Адатто или кто-то из его помощников. Грабитель? В таком случае надо найти возможность сообщить в полицию. Но как сам Мариссель объяснит свое проникновение в чужую квартиру?

— Где эта чертова лампа? — прошептал вошедший.

Он поискал на столе, но, видимо, не нашел выключатель. Тогда он вытащил карманный фонарик и включил его. Желтый луч обежал комнату и остановился на дверце шкафа со множеством ящичков. Неизвестный, сверяясь с бумажкой, которую держал в левой руке, стал выдвигать ящички и доставать стандартные тетрадки — истории болезни. Уселся за стол, разложил перед собой стопку историй и стал их фотографировать. Аппарат, предназначенный для съемок в темноте, был снабжен мощной вспышкой. Мариссель мгновенно ослеп и вынужден был отвернуться. Когда неизвестный закончил съемку, Мариссель выглянул из-за шторы. Тот раскладывал истории по ящичкам и задвигал их. Потом остановился в задумчивости, луч фонарика обежал комнату, задержался на столе, покружил под ногами неизвестного; потом неизвестный вышел.

Мариссель выскользнул из-за шторы. Он был на лестничной площадке, когда неизвестный спускался в лифте. Сломя голову, бежал вниз по лестнице, когда тот вышел на улицу. Подбежал к своей машине, когда «ситроен» с неизвестным уже сворачивал на улицу. В ночном городе нетрудно было следовать за машиной человека, которого так интересовали истории болезней пациентов доктора Адатто, но Мариссель не хотел, чтобы тот заметил слежку. Однако пассажиру «ситроена», судя по всему, и в голову не приходило, что за ним кто-то может следить. Он спокойно проехал в новую часть города и остановил машину перед въездом в подземный гараж одного из многоквартирных домов, где селятся в основном городские служащие. Он вышел, чтобы открыть ворота своим ключом; «ситроен» въехал, ворота закрылись.

Мариссель записал номер «ситроена», но как объяснить полицейским эту странную ситуацию?

Мариссель поставил свою машину наискосок от дома, чтобы ему был виден выезд из гаража, и выключил мотор. Вообще говоря, истории болезни — не государственный секрет, но если человек залезает ночью в чужой офис, значит, эти истории обладают какой-то особой ценностью. Какой? И почему была открыта дверь, зажжена лампа, словно этого человека ждали… Разглашение врачебной тайны — подсудное дело. Не таким ли образом в концерне «Доллингер-Женева» и в страховой компании «Гишарно» стало известно о неизлечимом заболевании Дитера Нойбера?

После истории с бассейном, со всеми подробностями описанной в газетах, у Дитера были основания полагать, что скоро на него начнут пальцами на улице указывать. В один из дней вечером он все-таки рискнул выйти из дома. В это время все магазины, даже продуктовые, закрыты, и он дошел до секции автоматов, торгующих всю ночь. Было морозно и тихо. Дитер немного замерз, но прогулка улучшила его настроение. И ночь прошла спокойно — одна из немногих ночей, когда Дитер смог обойтись без снотворного. Но утром идиллия кончилась. Мать постучала ему в дверь, чтобы он взял телефонную трубку: звонила его двоюродная сестра, которая жила в десяти минутах ходьбы от дома Нойберов.

— Дитер, — сказала она, — я прошу тебя держаться подальше от моего сына.

Племянник Дитера в том году пошел в школу, после возвращения в Женеву дядя не упускал случая принести ему какой-нибудь подарок. Скуповатые и расчетливые женевцы ценили редкую для коренного обитателя города щедрость, и в доме сестры Дитеру всегда были рады.

— Неужели ты думаешь, что я могу причинить зло твоему ребенку? — потухшим голосом спросил Дитер.

— Ты не понимаешь, — закричала она, видимо уже доведенная до истерики. — Соседи запрещают своим детям играть с моим сыном. Из-за тебя. И мне передали, что родители его одноклассников хотят подать петицию с требованием убрать моего сына из школы.

— Они с ума сошли, — пробормотал Дитер. Такого поворота событий он не ожидал.

— Я по-прежнему очень люблю тебя, Дитер, и мой мальчик тоже любит тебя, но ты должен понять меня. Я очень испугана.

— Я тоже, — ответил Дитер.

Мариссель продремал в машине до утра. Время от времени он включал мотор, чтобы согреться, или выходил из машины — размяться.

Дом начал просыпаться рано, и Марисселю пришлось отогнать машину подальше, чтобы не мешать жильцам. В этом новом квартале поблизости не оказалось ни единого места, где можно было выпить кофе.

Он стал рассматривать в зеркальце свое небритое лицо, которое бессонная ночь никак не украсила, и чуть не упустил давешний «ситроен». Мариссель засуетился, машина не сразу завелась, но все равно у выезда на площадь он догнал вчерашнего незнакомца. Теперь он видел коротко стриженный темный затылок.

Мариссель никогда особенно не увлекался вождением автомобиля и потому с трудом справлялся с двойной задачей: не потерять «ситроен» и ни в кого не врезаться. Вторая опасность была вполне реальной. Но путешествие опять-таки оказалось недолгим. «Ситроен» свернул на стоянку возле стеклобетонного здания страховой компании «Гишарно».

На стоянке были пустые места, и Мариссель остановился подальше от «ситроена», из которого вышел молодой человек в защитного цвета куртке с чемоданчиком в руке. Он вошел в здание через боковой вход. Мариссель, чрезвычайно возбужденный, следовал за ним. Он показал швейцару свою карточку с красным крестом, и тот слегка кивнул.

Молодой человек поднялся на лифте на шестой этаж. Мариссель на другом лифте устремился за ним. Дверцы раздвинулись, Мариссель оказался в коридоре, но он был совершенно пуст. Никого. Мариссель прошелся вдоль бесконечного ряда одинаковых дверей с табличками и без них. Что же теперь делать?

Из одного кабинета вышла секретарь с бумагами. Она на ходу улыбнулась:

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Конечно, — улыбнулся Мариссель, — но вы спешите.

Убедившись, что посетитель шутит, она проскочила мимо и исчезла за дверью другого кабинета. Мариссель раздумывал, что вернее: поочередно заглядывать во все кабинеты или просто подождать появления молодого человека, но внезапно его избавили от необходимости выбирать. Из ближайшего к лифту кабинета появился его старый знакомый Венер.

Дитер завтракал на кухне и слушал радио. Мать, как всегда, стояла у плиты.

— Сегодня можно выбросить в контейнер газеты, — робко сказала она. Мать не знала, что лучше: совсем не трогать сына или все же как-то заставлять его участвовать в жизни. В Женеве существуют строгие правила относительно мусора. Быть неаккуратным — значит платить нещадные штрафы. Семья обзаводится собственным металлическим контейнером и следит за тем, чтобы он был в порядке. Раз в месяц выбрасывают большие предметы и газеты. Стеклянные и пластмассовые бутылки — в отдельный контейнер. Использованные батарейки и разбитые термометры сдаются в магазин, где они были куплены, для безопасного захоронения… Газет накопилось много, если пропустить сегодняшний день, то еще за месяц наберется неподъемная кипа.

— Конечно, мама, — с готовностью отозвался Дитер. — Я отнесу.

Она вышла в пиццерию напротив. Ее содержал швейцарец, полвека назад перебравшийся в Женеву из италоязычного кантона Тессин. Мать Дитера часто брала у него большую пиццу для семейного обеда.

Хозяин попросил ее подождать несколько минут и вынес фантастических размеров пиццу, пышущую жаром. Он аккуратнейшим образом завернул ее. Когда мать Дитера протянула ему деньги, он спрятал руки за спину.

— Примите это в подарок. Я знаю, как вам трудно, и…

Хозяин замялся.

— У меня к вам просьба. Мои дочь и внучка — они сделаны из другого теста. Дочь считает, что из-за Дитера у нас стало меньше покупателей. А внучка… Она беременна, думает только о здоровье будущего малыша. Она даже не знает Дитера в лицо, но когда к нам заходит кто-то, чей вид кажется ей подозрительным, она бежит мыть руки…

Венер обхватил Марисселя за плечи и увлек к себе.

— Вот так встреча! Что же ты не позвонил заранее? Я бы тебя встретил.

Венер занимал небольшой кабинет с холодильником и телевизором.

— Я тебя угощу кофе с пирожными, — он полез в холодильник.

Мариссель не стал отказываться.

— Так что же тебя привело сюда? — поинтересовался Венер.

— Мне нужна новая страховка.

— Зачем, если не секрет?

— Тебе как старому товарищу могу сказать правду: я боюсь СПИДа.

Венер искренне удивился.

— Вот те на! Никогда не подозревал за тобой порочных наклонностей, напротив, считал тебя за монаха.

— Спасибо за комплимент. Я ведь дважды по нескольку лет работал в Африке. Из нашей группы один человек уже умер от СПИДа, другой умирает.

— И ты нашел у себя какие-то симптомы? — осторожно спросил Венер, сожалея о том, что еще несколько минут назад обнимал Марисселя.

— Ни малейших, — твердо сказал Мариссель, и Венер несколько успокоился. — Но хочу позаботиться о себе на случай болезни.

— Понятно.

Тут Мариссель сделал встревоженное лицо и спросил:

— Но ты, разумеется, сохранишь в тайне то, что я тебе сказал? Иначе мне не видать страховки как своих ушей.

— Как ты можешь сомневаться в старом товарище? — возмутился Венер. — И вообще я не имею отношения к страховому бизнесу. Доллингер устроил меня сюда, чтобы я занялся компьютеризацией компании. Я заказал машины и теперь жду, когда их доставят.

Венер открыл служебный телефонный справочник.

— Сейчас я сведу тебя с нужным человеком и попрошу предложить тебе максимально выгодные условия…

Мариссель решил играть до конца. Он быстро собрал документы, требуемые для страховки.

— Прекрасно, — с энтузиазмом откликнулся чиновник из «Гишарно». — Через день-другой мы пригласим вас подписать документ.

Поздно вечером Мариссель остановил свою машину напротив дома, где находился медицинский кабинет его лечащего врача.

Мишель лежал на диване в гостиной и смотрел спортивную передачу из Италии: показывали волейбольный матч. Когда игра на площадке становилась вялой, он переключался на западногерманский канал, где шел фильм ужасов. Мишель не знал ни итальянского, ни немецкого языков, так что в этом смысле оба зрелища были равнозначны. Больше ему заняться было нечем. Квартира его не радовала. Ее снял Венер на свой убогий вкус. Когда Мишель появился здесь, контракт на три месяца был подписан. Домовладелец объяснил новому жильцу, что люстры ему придется купить самому — так принято в Женеве, что он обязан следить за порядком, и если что-то сломалось, то заменить на новое. В качестве меры предосторожности с него взяли залог в размере месячной арендной платы. Получив деньги, домовладелец удалился, порадовав Мишеля на прощание тем, что тот может — по очереди с другими жильцами — пользоваться стиральной машиной, стоящей в подвале. Венер же нанял ему и служанку, которая приходила через день убрать квартиру, постирать и погладить белье.

Когда зазвонил телефон, Мишель некоторое время раздумывал, снять трубку или нет. Потом все-таки решил сходить на кухню, где стоял аппарат, — для развлечения.

— Я думал, вас нет дома.

Мишель узнал голос Доллингера, и глаза его сразу заблестели. Звонок Доллингера означал перемену к лучшему.

Венер медленно проехал мимо машины, в которой сидел Мариссель. Тот неотрывно наблюдал за подъездом, где находился кабинет его лечащего врача.

«Надо же, ловушку устроил, — насмешливо подумал Венер. — Нашел с кем тягаться». Он проехал в центр и остановился возле большого детского магазина. Из «ситроена» с потушенными огнями появился Мишель и пересел к нему.

— Какие указания?

Венер размышлял. Теперь, конечно, ясно: Мариссель учуял нечто и пытается убедиться в верности своих предположений. Значит, Мишель был прав, когда сказал, что за ним следят.

Мариссель не сыщик, сам много не накопает. В полиции его любезно выслушают, но предпринимать ничего не станут. На этом все кончится? Мариссель — парень упорный. Он станет приставать к журналистам или поможет этому Дитеру Нойберу, который заразился СПИДом, выдвинуть иск против «Доллингер-Женева» и «Гишарно». Если они выиграют процесс, то обе фирмы понесут серьезные финансовые потери. Для Доллингера такой исход может оказаться катастрофическим. Но в любом случае скандал сильно повредит и Доллингеру, и Гишарно. Как минимум, рухнет система, которая позволяла «Гишарно» избегать невыгодных страховок, а «Доллингер-Женева» подбирать себе здоровых и психически уравновешенных работников.

Венер платил медицинским сестрам, которые вели канцелярии известных практикующих врачей, совсем небольшие деньги, и эти милые женщины позволяли Мишелю в вечернее время знакомиться с медицинскими картами всех сомнительных пациентов. Ни один человек, предрасположенный к раковым заболеваниям, не мог рассчитывать на страховку. Лишались возможности застраховать свою жизнь те, у кого в крови обнаружены антитела к вирусу иммунодефицита человека. Хотя заражение вирусом — еще не СПИД. В настоящее время Венер составлял картотеку «групп риска» — медики, парикмахеры, одинокие мужчины немонашеского поведения — этим людям, которые теоретически могут заразиться СПИДом, тоже будет отказано в страховке. «Гишарно» не желает терпеть убытки, выплачивая страховку смертельно больным. «СПИД может подорвать все наше дело, — сказал Гишарно своим служащим, — если не будут приняты превентивные меры. Я не намерен выплачивать деньги тем, кто своим поведением бросает вызов обществу. Пусть каждый сам платит за свои грехи».

— Этот парень действительно следит за тобой, — сказал он Мишелю, не поворачивая головы. — Если не хочешь неприятностей с полицией, сделай что-нибудь.

— Он один? — по-деловому спросил Мишель. — Ничего подозрительного не заметил?

— Чисто…

Он передал Мишелю баллончик с газом, оказывающим кратковременное наркотическое воздействие.

Мишель вылез и вернулся в свою машину. Не зажигая огней, рванул с места. Венер поехал за ним. Он подумал, что сразу после этой маленькой операции с Марисселем Мишеля тоже придется убрать, чтобы не оставлять полиции никаких следов. Лучше всего, если Доллингер возьмет Мишеля с собой в Индию. А вернется один…

Знакомый «ситроен» с буквой «в» на номерном знаке, свидетельствующей о том, что автомобиль взят напрокат, Мариссель заметил сразу, как только тот выехал из-за соседнего дома. Водитель «ситроена» выглянул из окна, видимо, чтобы убедиться в правильности маршрута и въехал в темный переулок. Хлопнула дверь, и водитель вновь появился на улице, на сей раз он пешком перешел ее; остановившись у подъезда, тщательно осмотрелся и вошел внутрь.

Мариссель, стараясь не шуметь, вылез из своей машины и тоже пошел к дому. Но он вошел не в этот подъезд, а в соседний, чтобы появиться в апартаментах врача через кухню.

Мишель не видел этого маневра, потому что уже поднимался по лестнице — дом был без лифта. Он дошел до четвертого этажа и замер.

Венер появился на месте действия чуть позже. Он не во всем доверял Мишелю, хотя они давно трудились вместе и осуществили великолепную операцию с бриллиантами. Но одно дело — взять камушки, другое — убрать человека. Венер подозревал, что Мишель может уклониться от исполнения этого поручения, объяснив потом, что не было подходящих условий.

Венер поставил машину далеко от дома, но в свете уличных фонарей ему хорошо был виден подъезд.

Мариссель быстро поднялся на четвертый этаж и ключом, полученным накануне от врача, открыл черный ход. Он надел мягкую обувь и старался двигаться бесшумно. Сам кабинет, где хранились истории болезни, был рядом с прихожей. Мариссель, осторожно ступая, переходил из одной комнаты в другую, приближаясь к кабинету.

Мишель ждал. Это было утомительное и безрадостное занятие. Прошло уже десять минут, но никто не появился. С каждой минутой его нетерпение возрастало. Может быть, этот парень и не собирался идти вслед за ним, а, например, намерен вызвать полицию? Мишелю не следовало вступать в объяснения с полицией. Особенно здесь, в чужом доме, когда у него в руках нож и баллончик с газом…

На улице между тем начал волноваться Венер. Он тоже не мог понять, что происходит. Он представлял себе это дело недолгим. Венер крутился на жестком сиденье, не зная, что предпринять. Неужели Мишель оплошал?

Мариссель прошел почти всю квартиру, где была и лаборатория, и зубоврачебный кабинет, и комната для массажа. Ни света, ни звука шагов. Мариссель подошел к самому кабинету. Ему приходилось преодолевать страх: вдруг этот человек смог войти в квартиру раньше, чем он?

Мишель забеспокоился всерьез. Все это ему решительно не нравилось. Он опасался подвоха со стороны Венера, который мог придумать что угодно, лишь бы лишить Мишеля его доли.

Он сунул баллончик с газом в карман куртки и начал спускаться вниз.

Венер вылез из машины и, старательно обходя освещенные места, направился к дому. Возможно, безопаснее было уехать, но он хотел все же знать, что случилось. Не дай бог Мишель попадет в полицию.

Мариссель вошел в кабинет и остановился на пороге. Его испугала какая-то тень, и он замер, потом увидел, что здесь никого нет. Квартира была пуста. Водитель «ситроена» не пришел. Почему? Он подошел к входной двери, прислушался, посмотрел в глазок — на площадке было темно, и он ничего не увидел. Мариссель осторожно стал открывать дверь, готовый в любую минуту ее захлопнуть. На площадке тоже было пусто. Тут Мариссель подумал, что, может быть, он вообще все это придумал? И «ситроен» оказался у дома совсем по иной причине? И на самом деле никто не интересуется его историей болезни.

Венер вошел в подъезд, постоял, пока глаза привыкли к темноте, и стал подниматься наверх. Он хотел позвать Мишеля. Но вдруг победителем оказался вовсе не Мишель?

«Наконец-то!» — Мишель вздохнул с облегчением и прислонился к стене.

Мариссель наверху запер снаружи дверь и сунул ключи в карман. Интересно, что о нем думает доктор? Он интеллигентный, воспитанный человек и ничего не сказал, когда Мариссель попросил ключи. Но все же… Семейные люди иногда просят у друзей ключи от холостяцких квартир. Но Мариссель не был женат. Да и вообще медицинский кабинет — необычное, мягко говоря, место для свиданий. Мариссель провел рукой по стене в поисках выключателя.

Венер поднялся только до второго этажа. Он уловил какое-то движение сбоку от себя, понял, что это Мишель, и даже открыл рот, чтобы сказать: «Это я!» — но не успел. Мишель прыснул ему в лицо из баллончика, и Венер лишился сознания — это была сильнодействующая смесь. Одним движением Мишель перебросил его через перила, и тяжелое тело полетело вниз.

В этот момент Мариссель включил в подъезде свет. От яркого света и Мариссель, и Мишель зажмурились. Но Мишель раскрыл глаза раньше.

Когда Мариссель перегнулся через поручень, Мишеля в подъезде уже не было. Но Мариссель уже ни о чем другом и не думал — только о человеке на каменном полу. Когда Мариссель подбежал, он не сразу сообразил, что перед ним Венер. Как Венер попал сюда? Куда делся водитель «ситроена»? Все эти вопросы Мариссель задал себе потом. Пока что он был занят спасением человека.

Венер был без сознания, но дышал. Судя по неестественному повороту головы, перелом шейного отдела позвоночника…

Мариссель выскочил на улицу и несколько минут искал телефон-автомат. Когда он бегом возвращался назад, то заметил, что «ситроен» исчез. Когда прибыла «скорая», Мариссель помог санитарам положить Венера на носилки и поехал с ними в больницу.

Почему, думал Дитер, общество по-разному относится к болезням? Почему туберкулез, например, ассоциируется с чем-то благородным, возвышенным? А рак считается отвратительным, даже позорным? Ведь если люди обречены на смерть, разве не вправе они в любом случае рассчитывать на доброжелательное сочувствие?

Дитер читал теперь все, что писалось о СПИДе. В медицинских журналах он не находил ничего обнадеживающего. Вакцины не было, и создание ее не предвиделось. Препараты, вроде созданного доктором Меккелем «мдж-2», приносили лишь временное улучшение. Пока больной принимал препарат, размножение вирусов действительно замедлялось, но как только курс лечения заканчивался, вирусы вновь начинали пожирать организм… Газеты же продолжали публиковать душераздирающие истории, почему-то не вызывавшие сочувствия к жертвам болезни, или призывы вести себя разумно и заниматься безопасным сексом. Никто не требовал увеличения ассигнований на борьбу со СПИДом, никто не призывал к состраданию, к сочувствию, милосердию… Больные СПИДом словно уже и не считались людьми, такими, как все…

Венер упал со второго этажа и остался жив, правда позвоночник был поврежден. Операция закончилась, как сказали Марисселю, «относительно благополучно».

В полиции он рассказал всю историю от начала и до конца. В какой-то степени она получила подтверждение: «ситроен» был взял напрокат на несуществующее имя. В многоквартирном доме, указанном Марисселем, действительно проживал молодой человек, пользовавшийся этой машиной. И опять-таки, как выяснилось, он располагал фальшивыми документами и после той ночи бесследно исчез.

История с Венером сильно подействовала на Марисселя. На больничной койке мог оказаться он сам… Первоначальный порыв — разобраться во всем, что происходило вокруг Дитера, угас. Это занятие оказалось опаснее работы в лагерях беженцев.

«Я сделал все, что было в моих силах, — успокаивал себя Мариссель. — Полиция доведет расследование до конца. Все должны делать профессионалы».

Венер все еще был без сознания. У него началось сильное кровотечение, и врачам пришлось дополнительно перелить ему два литра крови, только что полученной от постоянного поставщика — компании, чье название Венер хорошо знал, потому что она фактически принадлежала Доллингеру.

Дитер обнаружил, что его подстерегает новая беда — отказывали ноги. Без посторонней помощи он не мог даже дойти до ванной комнаты.

Дитер понял, что неотвратимо приближается финальная стадия. У него было два пути. Первый — воспользоваться предложением Марисселя и перебраться в больницу для больных СПИДом, где действительно заведены уникальные порядки. Дитер многое узнал о ней в эти дни. Руководитель клиники убедился: вирус, который порождает смертельную болезнь, одновременно вызывает из глубин природы человека лучшее, что в нем есть. Больные, собравшиеся в этом корпусе, и их родственники, последовавшие за ними, демонстрировали поразительное мужество и готовность помочь друг другу. Родители, братья и сестры, бросив все, проводили дни у постели больного, чтобы облегчить его последние дни. Ни страх заразиться, ни презрение кого-то из окружающих не смущали их. Судя по словам очевидцев, поразительным было и поведение самих больных. Они разрешали врачам исследовать свои истощенные тела, делать любые анализы, брать болезненную пункцию спинного мозга ради еще одного шага вперед в борьбе с болезнью. Они понимали, что в любом случае самое неожиданное открытие медиков не спасет их самих, но они считали своим долгом отдать буквально последнюю каплю крови из почти невидимой вены, чтобы спасти других от страданий.

Этот путь требовал мужества. Сохранилось ли оно у Дитера?

Есть более простое решение — из комнаты Дитера небольшая дверь вела в темную каморку без окон. Там хранилось то, что обязан держать дома каждый законопослушный швейцарский гражданин: по два килограмма сахара, риса и по два литра растительного масла на человека, пшеничная и кукурузная мука, кофе, мыло, стиральный порошок, овсяные хлопья и макароны. Все это было необходимо на случай чрезвычайных обстоятельств, когда всякая еда исчезнет из магазинов и до рационированного распределения продуктов надо будет как-то продержаться. Продукты регулярно обновлялись, потому что специальная комиссия ходила по домам и проверяла качество запасов.

Там же хранилась и винтовка Нойбера-старшего.

Дитер спустил ноги на пол. Миру нет никакого дела до его страданий. Утренние газеты сообщили о смерти Жозефины Келин — ее заразили СПИДом при переливании крови. Но кто обратит внимание на маленькую и невнятную заметку? На первой полосе большое интервью с владельцем концерна «Доллингер-Женева», отбывающим в Индию. Доллингер сообщил журналистам, что намерен изучить потребность страны в лекарствах, выпускаемых его концерном, с тем чтобы продать их Индии по сниженным ценам.

Дитер попытался встать, держась одной рукой за столик, другой за спинку кровати. Но ноги не держали его. Он растянулся на полу и заплакал. Не от боли. От бессилия. С наклонившегося столика свалилась пепельница, купленная им когда-то в Париже. На пепельнице сидели три обезьянки. Одна зажала уши, другая — рот, третья закрыла глаза. «Рецепт счастья» — было написано на пепельнице.

На другом конце Женевы молодой еще человек с удивлением рассматривал себя в зеркало. У него появились странные пятна на лице и вздулись лимфатические узлы. Он понимал, что означают эти симптомы. Еще несколько дней назад он чувствовал себя совершенно здоровым и опять пошел сдавать кровь. Он знал место, где проверяют только, не болел ли донор гепатитом B, и невнимательно читают опросный лист. Молодой человек пять раз сдавал здесь кровь, и ни разу сестра не заметила, что осталась незаполненной графа: «Употребляете ли вы наркотики?»

Он принципиально не считал нужным отвечать на этот вопрос. Им нет никакого дела, думал он, до того, каким образом человек может урвать себе хотя бы капельку счастья…

Виктор Черняк

СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ НА ПЛЯЖЕ

Газета «Сан кроникл» 26 августа в утреннем выпуске сообщила читателям: «Вчера вечером на пляже отеля Си-Кейп найден труп женщины. Его обнаружил сторож-смотритель пляжа Леонард Во в одном из шезлонгов. Документы и личные вещи не найдены. Особых примет нет. Возраст около тридцати. Естественной или насильственной смертью умерла пострадавшая — не установлено. Полиция ведет следствие…»

О Хаймене Бакстере все говорили — добряк. И то правда — всегда улыбка, каждому доброе слово, а чего еще требовать от человека?

Бакстер — неуклюжий увалень, такие у всех вызывают симпатию, ходил, загребая огромными лапами, носил мешковатые костюмы и темные галстуки, кольца вьющихся волос нет-нет да и падали на лоб. Изумленные, чуть на выкате глаза поражали пронзительной цепкостью и мягкостью — вроде бы странное сочетание? Но Бакстера вполне устраивало. От таких, как Хаймен, веет покоем, устроенностью, отсутствием даже намека на мятежность.

Конечно, со стороны всегда кажется, что у другого дела идут отлично, что касается Бакстера, то и в самом деле ему жаловаться не приходилось. Хорошая работа. Добрая жена, миловидная, общительная.

Был и друг Билли Манчини. Вместе работали. Крохотный субъект, пожалуй, раза в два ниже Хая, по пояс, щупленький, почти мальчик, непоседа, всегда в движении, всегда носится с прожектами — один невероятнее другого, кружится по комнате, даже сидя в служебном кресле, сучит ножками или исступленно грызет кончики ручек, фломастеров и карандашей. Женщины фирмы наделили Манчини обидной кличкой — Мужчинка, он знал это и переживал, впрочем не показывая вида.

Фирма процветала, в немалой степени благодаря энергии Манчини и обстоятельности Бакстера. В паре они работали лучше не придумаешь. Когда Билли зарывался, Бакстер сдерживал его. Когда Бакстер блаженно засыпал, считая, что достигнутое — предел, Манчини тормошил его, не давая передышки, и правильно делал — дела шли в гору.

У каждого свои неприятности, и по вечерам, после работы, когда Бакстер и Манчини отправлялись выпить, что, впрочем, случалось не часто, кроме цепкости и мягкости в глазах Хая мелькали тоска, растерянность, а в нехарактерных для него суетливых движениях виделись неудовлетворенность и даже скрытая ярость.

Манчини знал проблемы друга. Привлекательная жена, дочь богатого человека, — не простая штука. Что-то там произошло у Хая с ней, какая-то рана жгла грудь под темным галстуком, поэтому и с детьми не спешили. Всегда так: если у молодой, здоровой пары нет детей, то каждому ясно: что-то не так. А что именно? Кому охота лезть в чужие души, когда тебя не приглашают, а дотошному и так догадаться не трудно.

За выпивку всегда платил Бакстер. Манчини не успевал дотронуться до кармана, а бармен уже улыбался: ничего не надо, все в порядке. Поспешность, с которой расплачивался Бакстер, наводила на мысль о скупости. Так бывает, когда человек боится, вдруг его кто-нибудь заподозрит в тайном пороке скаредности. И, чтобы тут же отмести возможные подозрения, моментально достает бумажник.

Манчини знал, что Хай родился в семье скромного достатка, а значит, хорошо помнил годы если не нужды, то постоянных ограничений. Когда Билли тыкал друга в замасленный узел галстука и говорил, что тот заработал право менять галстуки каждый день, Хай только улыбался, иногда неумело оправдывался, уверяя друга, что к галстуку привязываешься, как к собаке — чем старше она становится, тем больше трогает, потому что знаешь: не за горами расставание.

Иногда Бакстер приглашал Манчини к себе домой, и тогда Салли — так звали его жену — закатывала унылую проповедь про незавидную участь холостяков. Манчини смеялся и говорил, что мелких мужчин никто не любит, во всяком случае до тех пор, пока они небогаты, и как только его состояние станет приличным, он обязательно найдет подругу жизни. К тому же, добавлял Манчини, жизнь холостяка имеет свои прелести.

Все умолкали. И тогда Манчини понимал, что допустил бестактность по отношению к другу. Нелепо в тюремной камере разглагольствовать о прелестях вольной жизни.

Салли накрывала на стол, носилась между кухней и просторной гостиной дорогого уютного дома и никак не напоминала избалованную дочь богача.

Манчини говорил Хаю, когда они оставались наедине: если б не знал, какие деньги ей оставил папочка, подумал бы, что она всю жизнь собирает по центу на лишние колготки и не пропустит ни одной не вымытой витрины.

Бакстер и Манчини играли в шахматы. Салли сидела рядом, свернувшись в клубочек в мягком кресле, блики света в ее больших глазах дрожали. Когда Бакстер «съедал» очередную фигуру или продвигал проходную пешку так далеко, что и неуемной энергии Билли Манчини не хватало, чтобы ее остановить, Салли взвизгивала. Если Бакстеру удавалось провести пешку, Салли всегда замечала: лучшие ферзи получаются из пешек. Ей казалось, что фраза полна тайного смысла. Мужчины молчали или переглядывались, сообщая друг другу: чудачки, эти неработающие женщины при мужьях; что они понимают в пешках, что в ферзях и особенно в их превращениях?

Часто, сидя в кабинете Хаймена Бакстера в офисе под номером 1200 по Мун-стрит, Билли старался внушить другу, что жизнь прекрасна, надо только обождать, и все образуется. Чего еще желать? Работа? Есть. И какая, дай бог каждому. Здоровье? Не обижен. Верный друг? Всегда при нем. Жена?

Тут Хай обычно вздрагивал и молчал, как-то особенно насупившись. И Билли неловко проглатывал фразу. Бакстер вообще не отличался многословием, старался обходиться кивками, ухмылками, похлопыванием ладони по столу и беззвучным шевелением губ. Когда Хаймен слышал о жене, его полные губы кривились, будто ему пытались влить в рот что-то горькое.

Однажды, год назад, а может больше, Бакстер признался Манчини, что отношения с женой не складываются, что у них нет контакта, как он выразился, хотя со стороны они вполне приличная, даже дружная пара, но всем давным-давно известно, чего стоят на вид сплоченные семьи. Тупик — запомнил Манчини. На его вопрос, что удерживает Бакстера от развода, тот скривился, ослабил узел своего видавшего виды галстука и промолчал, высосав на одном дыхании бутылку ледяной воды из холодильника.

Билли настаивал. В чем дело? Подумаешь, в наше время уйти от жены все равно что, все равно что… Он не нашел подходящего сравнения и только махнул рукой, как бы говоря: чего тут рассусоливать, каждому ясно — прошли времена браков до гроба.

Больше к теме семейных отношений Бакстера не возвращались, по-прежнему Манчини сыпал пригоршнями идеи, по-прежнему Бакстер справедливо отвергал большинство из них, по-прежнему дела фирмы шли в гору, и Билли Манчини, время от времени бывая по вечерам у Хая, выслушивал стенания Салли о вреде холостячества.

И вот на прошлой неделе Бакстер сам завел разговор о жене, начал с кряхтения и кашля, потом бросил нечто вроде тягучего да-а, присовокупив — ох, невмоготу…

— В чем дело? — в глазах Манчини заплясали чертики.

Бакстер тяжело поднялся, подошел к окну и, не поворачиваясь, видно не хотел смотреть в жгучие глаза друга, пробасил:

— Живу с ней только из-за денег, — и, опасаясь, что его не поймут, уточнил: — Из-за ее денег.

Манчини замер на полпути из одного угла кабинета в противоположный, ощерился, постучал редкими зубами, нижними о верхние.

Главное — не давить, сделать вид, что тебе в общем-то безразлично, что скажет друг. Или? Проникновенно молчать, показывая, как деликатен затронутый вопрос и как мучительно ты соображаешь, как повести разговор, чтобы не задеть друга, которому и так не сладко.

Манчини с трудом перекрыл рвущийся поток слов и забегал по комнате еще быстрее.

Бакстер отер лоб, нагнулся, подтянул носок, оглядел ботинок, как оглядывают редкого зверя в зоопарке, с опаской и удивлением.

Манчини вспрыгнул на край стола, повозил пепельницу туда-сюда, спрыгнул на пол и начал раскручивать вертящееся кресло.

Взвизгнул телефон, Бакстер тяжело подошел к аппарату, поднял трубку, швырнул на стол.

Молчали еще минуту или две. Манчини рассчитал точно. Бакстер выложил все, что накипело за долгие годы унижений. Рассказал, как он сначала не понимал, почему молодая жена часто не возвращалась до полуночи, а потом стала забывать о доме по три ночи кряду. Как она, такая тихая, устраивала ему истерики и орала, что он ничтожество, если бы не ее деньги, он бы и дня с ней не жил, что она в жизни не видела такого вялого, самовлюбленного типа, для которого лишний раз погладить жену все равно что пересечь океан в одиночку; что его вечернее шуршание газетой хуже пыток инквизиции, а его осторожность сильно попахивает трусостью, и будет лучше, если он в этом честно признается; что она прекрасно знает, как и сколько денег он от нее утаивает, и что в общем-то ей плевать, но дуру из себя она делать не позволит; что если бы он хоть затеял роман, бегал к любовнице, тогда она могла бы надеяться, что ей попался какой-никакой, но нормальный мужик; его чистота, с которой он носится как с писаной торбой, ей осточертела, и, если он так чист, пусть возьмет церковный приход и каждый день морочит головы старым девам и импотентам о вечном блаженстве в раю; что нельзя всю жизнь делать вид, что ты лучше и приличнее других, во-первых, потому, что это еще надо доказать, а во-вторых, потому, что не следует педантично тыкать грешников в неправедность, как котят в молоко, и, наконец, что ей противно дотрагиваться до его туши, а если она ненароком заглянет в ванну и увидит, как дрожат складки жира у него на боках, то не может есть целый день, того гляди, вывернет.

Манчини молчал. Еще не все, понимал он, главное, из-за чего Бакстер затеял разговор, впереди.

Хаймен подозрительно посмотрел на друга, в его глазах мелькнула настороженность, так бывает, когда человека прорвет, в какой-то миг он ужаснется опасной откровенности, скорее безрассудству, а потом решит: черт с ним! выложу все, будь что будет.

Бакстер подошел к Манчини, навис над ним, как скала, облапил — крошечное тельце затерялось в огромных руках, — прошептал в ухо:

— Меня посещают страшные мысли…

Манчини молча выпутался из цепких объятий, обежал вокруг стола, уставился на друга, хотел было сказать: если уж начал, договаривай! Оказалось, Бакстеру и не нужен толчок извне. Он обеими руками пригладил кольца волос, застегнул пиджак на одну пуговицу, что делал в минуты крайнего напряжения или выступая перед акционерами, и буднично сказал:

— Я должен заполучить ее деньги. Как премию за годы унижений. Понимаешь? Я должен ее… — Бакстер рухнул в кресло, металл жалобно скрипнул под тяжестью.

Страшное слово не прозвучало. Неважно. Оба поняли, что имел в виду Бакстер.

Манчини налил другу воды, придвинул стакан, Бакстер жадно выпил, благодарно посмотрел на Билли. Вот и все, казалось, говорил он. Что скажешь?

Манчини извлек ручку, вытянул из кожаного ящика листок бумаги, нарисовал тоненькую женщину в короткой юбочке, в туфлях на высоченных каблуках, чулки покрыл густой сеткой, почти зачернил, пририсовал фонарный столб, получилась женщина определенной профессии на промысле. Манчини погрыз ручку, добавил несколько локонов, выбивающихся из-под шляпки, родинку на губе, внимательно посмотрел на друга — Бакстер не сводил с него глаз — и жирными линиями крест-накрест перечеркнул вульгарное создание.

Губы Бакстера скривились: улыбка? или отчаяние? Он сжал руку Манчини и проговорил с придыханием, нараспев, как молитву:

— Я знал… всегда знал, ты меня поддержишь, что бы ни случилось.

Через час вызвал президент, сообщил, что согласно их рекомендациям открыты еще два лицензионных предприятия, которые, используя технологию и фирменные знаки головной компании, успешно вышли на рынок, ранее недоступный. Дела шли в гору. Манчини и Бакстер улыбались друг другу. Совсем по иным причинам. Все остались довольны.

Вечером за рюмкой Манчини выразился в том смысле, что в их стране, если люди могут так организовать дело, как удалось Бакстеру и Манчини, то, наверное, они решат, как… Билли щелкнул пальцами и рассмеялся. Бакстер даже не успел расплатиться, как делал всегда, поспешно и стесняясь неизвестно чего.

Манчини быстро разобрался с барменом, увидел — друг волнуется, заказал еще и, дав волю красноречию, разошелся:

— Все будет хорошо. Ты помнишь хоть что-то, что бы мы задумали и не сделали? И я не припоминаю. У нас мозги так устроены, их надо науськать, пустить по следу, как породистую собаку, и… обязательно выведут на дичь. Главное — решиться. Что делать, придумаем. Не сомневайся. Я подводил тебя хоть раз?

Бакстер сжал руку друга, больше похожую на цыплячью лапку.

Манчини захмелел. Захотелось ответить откровенностью, отплатить за доверие.

— Хочешь честно? — начал он. — Салли мне никогда не нравилась. Хищница, лгунья. Думаешь я не видел, как ты мучаешься. Еще как! А что делать? Лезть с советами? Уволь. Глупость страшная — раздавать советы налево-направо, когда тебя не просят. Конечно, свинское отношение к мужу. Как ты терпел? Не представляю. По моему характеру, она бы не вылезала из больницы от побоев. — Билли поймал недоуменный взгляд Бакстера, пояснил: — Не сам бы лупил конечно же. Позаботился, чтобы ее колотили на улице случайные мерзавцы, хоть каждый день — только плати. Не дорого.

— Откуда ты знаешь? — заплетающимся языком спросил Бакстер.

— Та-а-к, — уклончивость часто служила Манчини добрую службу. — Рассказывали.

Манчини проводил Бакстера до дома, они долго сидели в машине с выключенными огнями и болтали. Раздался звук подъезжающего автомобиля, зашуршали шины, щелкнули дверцы; из машины выбрались Салли и какой-то тип.

Бакстер вспотел, волосы упали на лоб, Манчини затаил дыхание.

Салли поцеловала провожатого, прижалась к нему, мужчина пробасил какую-то непристойность. Салли довольно захихикала.

Взревел двигатель. Машина уехала. Салли никого не заметила, скрылась за дверью дома.

Бакстер сжал кулаки:

— Ну? — он явно не знал, что сказать, его душила злоба.

— Брось, — Манчини ткнул пальцем в жирный живот, — какая теперь разница? Все решено.

Бакстер поплелся домой. Билли хорошо говорить, сел в машину и укатил на все четыре стороны, а Бакстер сейчас столкнется с женой и сделает вид, что ничего не знает, что так и должно быть и нет ничего удивительного, что супруга с блестящими от возбуждения глазами приходит домой в первом часу.

Когда Бакстер вошел, горел только светильник в прихожей и со второго этажа, из спальни, струился свет ночника.

Бакстер разделся. Наверху что-то зашуршало. Шаги? Бакстер задрал голову. Салли смотрела на него, опершись о резные перила, в ночном халате до пола, с заспанными глазами, проворковала нечто вроде: ах, это ты, дорогой, и в полудреме, будто спала уже несколько часов подряд, двинулась в туалет.

Бакстер про себя разразился самыми солеными словечками из тех, что знал. Потом подумал, что скандал ему сейчас ни к чему. Сейчас чем тише, тем лучше. Смолчал. На обратном пути в спальню Салли как бы невзначай поинтересовалась, где будет спать Хаймен. Он ответил, что устал и ляжет у себя. Салли кивнула, пожелала мужу спокойной ночи, в ответ получила воздушный поцелуй.

Бакстер принял душ, улегся в широкую кровать. Манчини его поддержит, и это здорово иметь такого друга, как Билли, надежного, умного, хваткого, на которого во всем можно положиться… Конечно, он предложит кучу вариантов, как избавиться от жены. Билли человек способный, но восторженный, не всегда понимает, что в серьезных делах поспешность смертельна. А что может быть серьезнее, чем желание разделаться с человеком?

Бакстер перевернулся на живот. Разве он мог себе представить, что когда-нибудь, ворочаясь на смятых простынях, будет прикидывать, как расправиться с женой? Помнил же и он другие времена: горение, беготня на встречи с ней, ожидания ее телефонных звонков, надежда пополам со страхом, что вот-вот он дотронется до гладкой кожи или мягких волос. Сущее наказание. Чудо скрытности. Такая кроткая в глазах других, такая тихая, внимательная, тонко чувствующая, но он-то знает, какова она на самом деле, только теперь понял, что имел в виду умирающий отец Салли, когда в больнице признался: «Вместе с деньгами Салли подарит будущему мужу кое-что еще…» И умолк.

Так вот, денег Салли Бакстеру не видать как своих ушей, ее счета неприступны, как отвесные скалы, а что касается таинственного «кое-чего», так ее гульбой он сыт по горло. Хватит. Всему есть предел.

Бакстер понимал, что надо самому прикинуть, как поступить с Салли. Маленький пистолет? Лучше всего. Скажем, сорок пятого калибра, не больше. Не будет же он таскать чудовище вроде «магнума». И еще обязательно нужен глушитель. Где его взять? Надо позвонить в одно место, может, и заехать.

С такими мыслями Бакстер уснул.

Позавтракали вместе. Салли мило щебетала, пропела Хаю, что ее водяная кровать — резиновый матрац, наполненный водой, кажется, подтекает, не посмотрит ли Хаймен, что с ним? Бакстер обещал. Когда Салли распространялась про водяную кровать, почему-то подумал: заколоть бы ее ножом на таком матраце. Слишком жестоко. Не годится. Лучше напоить, пропороть матрац и подстроить так, будто она захлебнулась. Сама. Случайно.

К сожалению, Бакстер понимал, что так людей не убивают. Чепуха все это.

После завтрака Салли уселась в гостиной, даже не побросав посуду в машину для мойки. Она смотрела по трем телевизорам сразу три программы и еще умудрялась болтать по телефону.

Днем Бакстер позвонил одному парню. Тот работал когда-то в их компании в отделе охраны. Встретились. Бакстер рассказал, что получил письмо от брата (никакого брата и в помине не было, слушатель Бакстера, скорее всего, прекрасно сообразил что к чему, но не подал вида), у бедняги какие-то неприятности, ему кто-то угрожает, и вот брат просит узнать, нельзя ли побыстрее раздобыть пистолет сорок пятого калибра? Просто чтобы спокойнее спать. И заодно глушитель.

Парень выслушал внимательно, то и дело царапая нечистую угреватую кожу на кончике носа.

Дело в том, сказал он, что для пистолета сорок пятого калибра не так-то просто смастерить глушитель, нужно делать внутреннюю нарезку, а с ней возни не оберешься. К тому же, парень обстоятельно поскреб картофелину носа, глушители ставятся только с одной целью — совершить убийство.

Бакстер вздрогнул. Разговор явно не клеился. Хаймен скучно заметил, что, пожалуй, не полезет в дела брата. Прыщавый подтвердил, что это самое лучшее, и улыбнулся странной улыбкой, с издевкой, но не без жалости.

Часам к пяти Бакстер встретился с Манчини. Поговорили о последнем футбольном матче, о том, что сломанных шей становится все больше.

Зашли в кино. Надо же, совпадение! И тут фильм о футболе. Команда заключенных против команды охранников. В конце фильма, когда охранник целил в спину герою, Бакстер внезапно схватил Манчини за руку и прошептал: «По-моему, лучше всего маленький пистолет и чтоб без шума».

Манчини ничего не ответил, он и так с трудом переносил бремя сидения на одном место.

Вышли на улицу, и, как бы продолжая начатый разговор, Манчини обронил:

— Никаких пистолетов. С ума сошел! Опасно. Их моментально находят.

Он не сказал, но подумал о Федеральном управлении по контролю за спиртными напитками, табачными изделиями и огнестрельным оружием, его агенты рыщут повсюду. Бакстер и не спросил ни о чем — привык, если Манчини говорит: «Нет», значит, так оно и есть. Выяснять почему — пустая трата времени.

Шли молча, Манчини, между прочим, уточнил, зачем Бакстеру деньги Салли, у него своих, слава богу, хватает. Бакстер не нашелся, что ответить, и только через минуту что-то уныло пробубнил, повторился про премию за потерянные годы — Билли уже слышал это день или два назад.

Манчини напирал: «Как ты думаешь, сколько у нее денег?» Бакстер пожал плечами. Подошли к стоянке, Хай уселся в машину, спросил, не поведет ли Билли? Он что-то не в себе. И только уже на ходу ответил на вопрос Манчини о деньгах Салли.

— Думаю, раз в десять больше, чем у меня.

— Ого! — Манчини не скрыл удивления, умножал он мгновенно, а сколько у Бакстера, мог прикинуть с точностью до сотни-другой.

Вечером Хай пригласил жену в ресторан. Мило провели время, танцевали, и Салли не раз говорила мужу что-то приятное.

Дома пили кофе, Бакстер сказался больным, и снова Салли в одиночку отправилась почивать на водяную кровать.

Бакстер лежал в постели и мучился. Первый его шаг с пистолетом — и сразу глупость: и Манчини высмеял, и прыщавый ублюдок явно издевался. Утешало только, что уже перед тем, как расстаться — Манчини ехал куда-то веселиться, — он сказал Бакстеру: «Не волнуйся. Что-нибудь придумаю в ближайшее время. Пистолет не годится, поверь мне, велика вероятность, что полиция сможет выйти на тебя из-за этой штуковины. Я придумаю такое, чтобы ты был чист как ангел. Вот посмотришь. И придумаю скоро». За годы их совместной работы Бакстеру еще не подворачивался повод не верить другу. Про себя он решил, что, если все пройдет благополучно и деньги Салли достанутся ему, он обязательно отблагодарит Билли.

Бакстер ворочался, листая газету, какой-то тип пристрелил любовницу, тут же попался, в полиции распустил нюни, дрожа, рассказал, как в последние мгновения девица судорожно глотала воздух — неудивительно: вскрытие показало, одна пуля прошла через гортань, и она захлебнулась собственной рвотой.

Бакстер поежился, отшвырнул шуршащие листки, в который раз подумал: «Никакого пистолета! Не может быть и речи. Молодец Билли. Не хватает только попасть в лапы полиции. Тогда? Конец всему. Только стопроцентная гарантия безопасности. Иначе он не согласен. Ни за что!»

Салли улеглась на пухлую кровать, дотронулась до овальной подушки — сухая, значит, Хай что-то сделал, что-то подкрутил или затянул, не забыл ее просьбу. Неожиданное внимание. Она прикинула, что часто люди сами придумывают вражду, распаляют себя понапрасну, сжигают ненавистью, а стоит остыть, и сразу видно — чего пыжились, чего рвали душу?

Салли потушила свет, разделась — любила спать нагой. Сон не шел. Отчего все так? Каждый порознь совсем не плох. А вместе? Или один давит другого, или оба грызутся. Отчего так?

Она услышала, как в спальне мужа что-то грохнуло, и в ту же минуту, то ли из-за того, что нарушили ее покой, то ли прошла минутная слабость, подумала: «Боров! Всю жизнь испоганил. Ничего, еще посчитаемся!»

Утром, когда Хай заглянул в спальню жены, она спала, на губах играла злая усмешка, будто жертва наконец-то нашла управу на смертельного врага и теперь предвкушала его муки.

На работе Бакстер просмотрел бумаги, дал кое-какие распоряжения, втянулся в текучку дел и провел время до обеда, ни о чем не думая и чувствуя себя в своей стихии.

Манчини на два дня уехал в командировку. Его отсутствие казалось Бакстеру бесконечным, не с кем словом обмолвиться. Он бодро улыбался сотрудникам, отпускал милые шутки, все как всегда.

Манчини появился внезапно, ворвался, как смерч, кабинет заходил ходуном, дверь хлопнула. Билли стремительно направился к столу. Бакстер самому себе боялся признаться, что ждал появления Билли и боялся; Билли побуждал к действиям, делал отступление невозможным, его ухмылка не оставляла сомнений — что-то придумал.

Билли вспорхнул на край стола, выудил из стакана карандаш, чтобы грызть, когда надо будет сосредоточиться, вывалил на Бакстера самые свежие новости, все-все: про сбыт, про курсы ценных бумаг, про перспективы расширения на внутреннем рынке и возможности экспорта.

Бакстер не слушал, понимал, что Билли и не рассчитывает на внимание, просто хочет приглядеться, оценить настроение товарища, чтобы приступить к главному, из-за чего так блестели его глаза, а руки сновали туда-сюда, стремительно, как у хорошей официантки на раздаче.

— Все работа и работа, — Манчини осадил треп, как лихой наездник скакуна, подмигнул, сделал вид, что внезапно осознал — от него ждут другого, кусанул карандаш, лукаво посмотрел на Бакстера. — Я там развлекся. Чуть-чуть…

Бакстер приподнялся в кресле. Он знал манеру Билли заходить исподволь, приближаться к главному не сразу, а кругами, сужая их от раза к разу все больше. Хаймен улыбнулся, он любил рассказы о похождениях Билли, находил в них то, чего ему самому всегда не хватало: удаль поступка, бесшабашность, запах риска. Всегда удивляло, что такой открытый, понятный Билли, в котором откуда бы взяться каким-то секретам, живет необыкновенной жизнью, полной опасностей, впрочем скорее будоражащих, чем несущих подлинную угрозу, сюрпризов, чувственных радостей и необыкновенных людей, будь то мужчины или женщины.

Бакстер смотрел на друга и ловил себя на том, что вот сейчас он понимает, что такое симпатия одного мужчины к другому, понимает не разумом, а сердцем. Ему хотелось, чтобы Билли, ставший ему братом, больше чем братом, всегда оказывался рядом, всегда говорил, безудержно распаляясь, может и привирая, даже наверняка привирая.

Билли рассказал о чудесном пляже, о купаниях, о добрых и чутких девушках, с которыми так легко, потому что они все понимают: тут как тут, когда нужны, и моментально пропадают, за минуту до того, как станут в тягость; о плавании с маской и ленивых рыбах; о прелестях загара под лучами солнца, с которыми они не так уж часто — увы — сталкиваются, все время находясь под защитой бетонных стен своего узилища.

Билли примолк, облизнул губы, несколько раз крутанул головой, как человек, у которого затекла шея, и выпалил:

— Все это чепуха. Я там кое-что придумал.

Бакстер подошел к двери, проверил, плотно ли прикрыта, крикнул в селектор, чтобы секретарь никого не пускала, предложил выпить. Билли уже носился по кабинету, его ладошки, казалось, вот-вот задымятся, так ожесточенно их тер хозяин.

Бакстер проглотил выпивку сразу. Билли лизал край стакана, растягивая удовольствие.

— Видишь ли, — сказал он, — я обратил внимание на одну штуку на пляже. Там люди сидят в шезлонгах часами. Загорают. Совершенно неподвижно, укрыв голову полотенцем или опустив на самый нос широкополые шляпы или кепки с козырьками длиной в милю. Лица не видно. К ним никто не подходит. Часами. А даже если и подойдут, то ничуть не удивятся, если с ними так и не заговорят. Разморило человека. Естественное дело. Понимаешь?

— Ни черта не понимаю!

Билли подошел к другу, положил руку на плечо, казалось, глаза его кричали: чудило! неужели не понимаешь? эх ты! ничего, слава богу, у тебя есть я, иначе не представляю, чем бы ты кончил. Билли плюхнулся прямо на пол, на ковер по старой студенческой привычке, подпер голову кулаком, склонил чуть набок и посмотрел на Бакстера с сожалением, как смотрят на деревенских дурачков или блаженных.

Бакстер разъярился.

— Кончай выдрючиваться.

Он выбрался из кресла, стянул пиджак, под мышками расплылись пятна пота. Кондиционер работал на славу, значит, Хаймен Бакстер нервничал не на шутку, он всегда потел в таких случаях, и Билли отлично знал это.

— Ладно, — Манчини привстал на локтях. — Чтобы разобраться с Салли, тебе нужно алиби. Устроим все так. Ты отправляешь ее в хороший отель отдохнуть, покупаться. За твой счет, разумеется. Деньков на десять…

— Может, на пять? — Бакстер не сумел скрыть, что в уме тут же прикинул, во что обойдутся пять дней в дорогом отеле, а во что — десять.

Манчини опять посмотрел на него с сожалением: время ли сейчас считать лишние сотни, ну пусть и тысчонку? Бакстер прикусил язык.

Манчини как ни в чем не бывало продолжил:

— Она отдыхает. Купается, бражничает и все такое. В один из дней ты звонишь ей по телефону и говоришь, что приедешь на денек. — Билли замолчал, подумал: — Нет, не годится. Она еще скажет кому-нибудь, что ждет мужа. Лишние люди ничего не должны знать. Давай по-другому. В один из дней ты приходишь на работу, и мы с тобой с самого утра запираемся в твоем кабинете. Совещаемся. Обычное дело. Никто не удивится, на нас только тут все и держится. Ты берешь билет на самолет. Час лета — ты на пляже. Она любит загорать?

— Обожает, — буркнул Бакстер, у него разболелась голова то ли от выпитого, то ли от напряжения, он понимал, что на сей раз Манчини говорит серьезно. Да тот и сам перестал строить рожи, говорил размеренно, продумывая каждое слово.

— Угу, — Манчини вскочил, забегал по комнате. — Я представляю все так. Она загорает в шезлонге, конечно же под самой невероятной шляпой, ей же всегда подай самое-самое. Ты подходить, опускаешься рядом, тихо говоришь: «Салли». Она, может, и взвизгнет самую малость, на пляже шум-гам, никто не обратит внимания. Может, и не будет шуметь. — Манчини снова умолк, что-то прикинул. — Понимаешь, тебе придется попотеть. Вдруг ты притопаешь на пляж, а она с кем-то треплется. Тогда обожди до тех пор, пока ее не оставят в покое. Главное, чтобы, когда ты подойдешь к ней, она была одна. Ну, купи бутылку воды. Мало ли, может, она попросила знакомого принести попить. Значит, ты толкаешь ее в бок и говоришь: «Салли! Мне удалось вырваться на денек-другой к тебе». Что она там отвечает, неважно. Проходит минут десять. Молча греетесь. Дальше ты достаешь шприц. — Манчини поймал недоуменный взгляд Бакстера. — Я уже все обговорил с врачами, шприц без иглы, контактный, просто приставишь к коже и надавишь, ребенок и тот справится. Ей конец. Симптомы? Вроде бы умерла от сердца, не выдержало сердчишко на солнце. Сплошь и рядом бывает. Натянешь ей шляпу на нос, и наша милая Салли будет загорать еще часов пять, а может, и больше. Лучше всего прятать труп среди людей. На видном месте. В этом вся идея. Ты на самолет — и сюда. Мы открываем кабинет и вываливаемся, еле живые после ожесточенной рубки, как у нас бывает, когда я предлагаю, а ты ни в какую. Вот в общих чертах.

Бакстер с трудом переваривал услышанное, сжал голову мощными лапами, помогая сказанному уместиться в мозгу.

— А как я выберусь из кабинета?

Манчини, оказалось, продумал все тщательнее, чем предполагал Бакстер:

— У тебя же есть запасная дверь, на черный ход.

— Не пользуюсь, там что-то заклинило, ни разу не открывал.

Манчини потянулся:

— Чудесно. Значит, все знают: дверь неисправна. Что ж, мы с тобой, два инженера, не откроем эту чертову дверь? В два счета. Откроем, а потом так закроем, будто железка с сотворения мира на запоре. Не думай о ерунде.

Что тут важно, чтобы для всех тебя и близко не было, когда с Салли что-то случится. Если бы она отошла в мир иной в вашем доме, когда ты сопишь в соседней спальне, тебе за всю жизнь не отмыться. А так? Никто и копать не станет. Подумаешь, сердце, все привыкли. А если и станут ковырять — я предусмотрел и такой случай, крайний, — у тебя алиби на все сто, даже на двести. Попробуй кто-то что-то доказать, ничегошеньки не выйдет, самый плевый адвокат не оставит камня на камне от такого обвинения.

Вечером Манчини сидел с друзьями. Тихо. Салли приготовила выпивку. Мужчины играли в шахматы. Салли сладко зевала, то и дело выбегала в соседнюю комнату к телефону, говорила шепотом. Бакстер показывал глазами: видишь, говорил же — вздыхатели, как тебе нравится? Звонят прямо домой.

Манчини двигал фигуру и громко приговаривал:

— Чудесная женщина Салли. Одна на миллион. Вот везение.

Бакстер хрипел:

— Брось, услышит. Захвалишь.

— Ничего не услышит, я тихо.

Манчини задумался над очередным ходом.

Салли приготовила эгног. На глазах у мужчин — чтобы наблюдать за игрой — взбила белки, растерла желтки с сахаром, добавила рома из трех разных бутылок и какого-то на удивление пахучего вина, казалось, повеяло ветерком из виноградной давильни.

Бакстер выиграл. Манчини нагнул короля, положил к основанию ферзя-победителя, ониксовая фигура приятно холодила ладонь. Проигравший посмотрел на Салли. Та вскинула голову: всегда волновалась, когда мужчины смотрели ей прямо в глаза.

— Что-то не так? — Салли непринужденно улыбнулась.

— Все так, — Манчини неспешно расставлял фигуры, — показалось, ты устала. Извини, скажу на правах старого друга, что-то цвет лица того, не персик, как всегда.

Бакстер с удовольствием наблюдал, как Манчини подводит Салли к мысли об отдыхе. Главное — не пережать. Но Билли, как всегда, оказался на высоте, увлекся партией и только в самом конце вечера, прощаясь, целуя Салли в лоб, сказал:

— Тебе бы отдохнуть. Ничего, твой тиран перебьется дней десять, потерпит.

Салли взглянула на мужа: а что? поеду? Бакстер пожал плечами, не выразил особого удовольствия и даже пробурчал в адрес Манчини нечто вроде: «Не вноси смуту в семью».

Дверь за Билли захлопнулась. Салли убрала посуду. Раздался телефонный звонок. Она сделала вид, что не слышит. Бакстер кивнул на аппарат. Салли наморщила курносый нос: черт с ним, пусть звонит.

Бакстер догадался: ему демонстрируют добрую волю. Обострять сейчас не стоило. Он устало плюхнулся в кресло, щелкнул переключателем телевизионных программ. Салли кончила возиться на кухне, прошла в гостиную и застыла перед Бакстером — в фартуке, смиренно скрестив руки на груди.

Сама кротость. Бакстер поначалу недоумевал: чего уж ей так заискивать? Деньги у нее свои. Может ехать в любую минуту куда угодно.

Хаймен выбрался из кресла, поставил шахматы на низкий столик. Догадался. Все проще простого. Пока-то они муж и жена, и Салли хочет, чтобы он предложил ей поездку на отдых, это означало бы, что и денежные хлопоты он возьмет на себя.

— Может, Билли прав? — неуверенно спросил Бакстер.

— Может, — Салли пожала плечами, будто потеряв интерес к разговору. Тоже понимала: главное — не пережать. Она даже пошла дальше в своем дипломатическом умении: — Как ты тут без меня останешься?

Бакстеру стоило большого труда не взорваться. Про себя он передразнил жену: как ты тут без меня? Дрянь! Только вчера липла к какому-то мужику. Бакстер понимал, что лучше всего казаться доброжелательным и чуть усталым.

— Поезжай. Отдохни. Нам есть над чем подумать в разлуке.

Он готов был поклясться, что в глазах Салли мелькнуло нечто давно забытое, человеческое, мягкое. Она, скорее всего, увидела их первые встречи, вспомнила ощущения, давно утерянные обоими, и изумилась: как же случалось, что от теплых, пусть и не страстных отношений осталась лишь груда обломков?

Бакстер подумал, что у самых черствых людей бывают минуты раскаяния и что, может, он необоснованно жесток, уготовив Салли страшную судьбу? Тут же неожиданно всплыли слова Манчини о том, что сначала надо побеждать любой ценой, а потом мучиться, копаться в себе, потом, когда заработаны деньги и обеспечено право истязать себя в комфортных условиях, за обильным столом, точно зная запас прочности немалого счета.

На следующее утро Бакстер сообщил Манчини, что отдых — дело решенное и он уже заказал Салли билет на самолет и номер в отеле.

Манчини все продумал до тонкостей, сказал, что сегодня же они поедут к знакомому врачу и тот покажет Бакстеру, как пользоваться шприцем. Бакстер подтвердит то, что Билли уже сказал врачу: мол, у друга больна мать, нужен уход, и Бакстер — чудо, а не сын — хочет научиться оказывать ей первую помощь до приезда врачей.

Урок прошел удачно. Особенно понравилось Бакстеру, что врач убеждал его — шприца ваша мама и не почувствует, так, ощутит скользящее прикосновение, будто муха села и тут же взлетела. Бакстер моментально представил себя такой жирной мухой, которая бежит по телу Салли, впивается ей в горло и перегрызает. Он брезгливо поморщился, врач поинтересовался: в чем дело?

Бакстер смущенно улыбнулся и не стал вдаваться в объяснения. Он подумал, что, когда станет старым и больным, сам будет делать себе уколы и что подготовка к смерти Салли окажется способом, с помощью которого он отдалит собственную кончину. И еще. Пока Манчини болтал без умолку, Бакстер думал о похоронах Салли. О том, трудно ли ему будет всплакнуть? С удовольствием отметил, что глаза уже намокли, а значит, на похоронах он без труда пустит слезу. Бакстер размышлял о надгробном памятнике и почему-то решил, что плита должна быть непременно черной, остальное — на усмотрение скульптора, пусть поломает голову, ему же платят за вдохновение; он даже услышал свой голос, скорбный, чуть надтреснутый: «Я очень любил ее», в ту же секунду Бакстер решил, что без «очень» фраза приобретает большую глубину и прошептал вслух: «Я любил ее».

Манчини подозрительно посмотрел на друга.

— Ты что?

— Ничего.

Бакстер передернул плечами: чего пристал? Лишнего слова не скажи.

Манчини пообещал достать парализующий препарат к следующему утру. Бакстер не слушал, он и без того знал: все, что нужно, вплоть до мелочей, Манчини предусмотрит, а если Бакстер в чем-то выразит сомнение, еще обидится.

Машина неслась по шоссе Луп-820. Мысли Бакстера скакали от кладбища к цифре его счета, которая многократно возрастет после смерти Салли; от пляжа, усеянного шезлонгами с отдыхающими, к залу суда, о котором Бакстер нет-нет да и вспоминал. Какая-нибудь патлатая девочка-художница, разложив на коленях альбом, будет рисовать Бакстера в профиль и в фас: аккуратно заштриховывая тенями жирный подбородок и крылья мясистого носа, останавливаясь цепким взором на залысинах и удивляясь безобразным ушам обвиняемого. Потом встанет какой-нибудь шут, нашпигованный параграфами, чудо-юдо от закона, и промямлит, избегая смотреть в глаза Хаймена и в зал: «Мы, присяжные, признаем обвиняемого Хаймена Бакстера виновным…» Галиматья эта зовется вердиктом присяжных, и после его зачтения судьбе Бакстера не позавидуешь.

— Что с тобой? — Манчини покосился на друга.

Бакстер по привычке не ответил; не рассказывать же, как у него намокли ладони, когда зачитывали вердикт и девочки-группи, которых нанял адвокат Бакстера, чтобы зал проявлял симпатии к обвиняемому, вспорхнули и выбежали из зала. Все кончено: их вздохами и приветственными выкриками — Хаймен Бакстер не виновен! — не удалось повлиять на решение присяжных. Бакстера угробили. И девочки тут же потеряли интерес к клиенту, ему уже не поможешь, а тратить время понапрасну они не привыкли.

Манчини еще раз покосился. Бакстер боялся, что Манчини перестанет следить за дорогой, отвлечется, пытаясь его растормошить, и врежется в столб. Он торопливо ответил:

— Все в порядке. Смотри на дорогу, не то угробишь нас раньше, чем мы Салли.

— Ты! А не мы, — смеясь поправил Манчини.

— Ну я, я! — несколько возбужденно выкрикнул Бакстер, и неприятная мысль пронзила его: человек всегда один, сам выбирает свой путь, сам проходит по нему и все, кто встречаются на этом пути, всего лишь декорации. Разве объяснишь им, что он испытывает каждый раз, когда представляет белое плечо Салли, согнутую в локте руку, в которую он должен вонзить… нет, до которой он должен дотронуться шприцем.

Бакстер ослабил привязной ремень. Манчини левой рукой держал руль, правой протянул Бакстеру пластиковую карточку с фотографией какого-то типа. Оказалось, Манчини подумал и о том, что неплохо бы покупать билет на самолет, когда Бакстер отправится к Салли, по чужим документам. Почти наверняка продадут и так, без всяких документов. Но… вдруг попросят, пусть для Бакстера не будет сюрпризов.

Хаймен благодарно посмотрел на друга. Если бы не он! Хаймен гнал от себя лениво ворочавшуюся мысль. Почему Манчини принимает такое участие? Почему думает о безопасности Бакстера, как о своей, больше, чем о своей? Неужели только потому, что они дружны? Или?

Бакстер отругал себя. Глупости. Все яснее ясного. У них общее дело, они вместе делают хорошие деньги, их многое ждет впереди, они прекрасно сработались, и Манчини хочет, чтобы у напарника по бизнесу не болела голова из-за мысли о том, в котором часу возвращается домой его жена. Может, Билли прикинул, что деньги, которые достанутся Бакстеру, окажутся как нельзя более кстати для грядущего расширения? Может быть. В таком предположении нет ничего дурного. Билли, как каждый опытный делец, прежде всего заботится о расширении потому, что, если нет расширения, наступает застой, а за ним — конец. Все так просто.

Бакстер повернулся к Манчини:

— Зачем ты все это делаешь?

Манчини затушил сигарету в пепельнице:

— Люблю тебя, дурачок. Достаточно?

Бакстер нутром понял, что верит Билли безоговорочно именно потому, что только Билли мог заявить богатому человеку, процветающему бизнесмену, без всяких выкрутасов: люблю тебя, дурачок!

Вечером Бакстер наблюдал, как Салли собирает вещи. Она носилась по комнатам и напевала какую-то чудовищную мелодию. Слух у Салли, как у полена, и ее пение — настоящая пытка.

Бакстер проскользнул во двор, посмотрел на звезды, потом на горящие окна в доме соседа, физически ощутил растерянность. Звезды призывали к чистоте. Наступил краткий миг, когда Бакстер чуть не бросился в дом, чтобы перевернуть чемоданы вверх дном, вытряхнуть их дочиста и крикнуть оторопевшей Салли: «Никуда не поедешь! Почему? Потому, что я так решил».

Бакстер вернулся в дом, безразлично взглянул на сборы и процедил сквозь зубы:

— Что-нибудь теплое захвати. Вечера прохладные.

Салли аккуратно укладывала вечерние платья. Бакстер стоял, опершись о косяк, и отчетливо представлял Салли, облаченную в дорогие тряпки, лихорадочно смеющуюся, в окружении всегда роящихся на отдыхе блестящих бездельников.

Пожелали друг другу спокойной ночи. Разошлись спать.

Салли вылетала днем, рейсом четырнадцать десять.

Утром на работе Бакстер соединился с Манчини, попросил его зайти. Манчини появился через минуту. Мешки под глазами, сухие губы, выпотрошенность. Оба знали, как выглядит Манчини после загулов, не частых, но яростных.

Бакстер потянулся к бару. Манчини сделал предостерегающий жест. Бакстер пожал плечами: не хочешь, как хочешь.

Хаймен вызвал его, чтобы сообщить: он передумал.

Что? Почему? Как?

Сейчас он отправится домой, отберет у Салли билет, что-нибудь наплетет и пообещает, что через неделю они отправятся отдыхать вдвоем. Бакстер решил выложить все это Манчини, чтобы посмотреть, как тот поведет себя. Бакстер и сам не мог бы себе ответить, что его мучает. Не сомнения. Нет. Скорее призраки сомнений одолевали его; не кричали, а шептали; не пугали, а едва заметно предостерегали.

Манчини расположился на подоконнике. Он с трудом удерживал голову, чтобы не уронить ее на грудь. Бакстеру казалось, что внутренняя дрожь Билли вот-вот передастся ему.

— Я передумал.

Бакстер поднялся, задел животом бумагу на краю стола, листок плавно опустился на пол.

Манчини вытащил пилку для ногтей, повертел, провел острием по ладони, опустил в карман.

Бакстер стоял вполоборота к другу, так, чтобы иметь возможность наблюдать, и так, чтобы Билли казалось — Бакстер на него не смотрит.

Манчини молча пересек кабинет.

— Может, я зря отказался? — он кивнул на бар.

Бакстер повернулся, посмотрел прямо в глаза другу и снова медленно повторил:

— Я передумал.

Манчини улыбнулся доброй, простодушной улыбкой. Сейчас он походил на маленького итальянского мальчика-непоседу, которого застукали на месте преступления: негодник украл сигарету или расколотил любимую кружку отца. Манчини приблизился к Бакстеру вплотную — Хаймена обдало запахом вчерашнего загула, — намотал на руку длинный конец галстука, притянул мощную тушу к себе и тихо-тихо, совершенно искренне проговорил:

— Я никогда не осуждал тебя. И сейчас поступлю так же. Передумал? Что ж… Давай забудем обо всем.

Он вытащил из кармана пузырек с желтоватой жидкостью и направился к окну.

Бакстер вспомнил, как Вилли сказал ему вчера, что достать препарат не так-то просто; мало того, что нужно хорошо заплатить, надо еще напоить кое-кого, иначе ничего не выйдет. Сейчас Бакстер понял, что всю ночь Билли поил каких-то людей, чтобы к утру у него оказался этот пузырек.

Манчини приблизился к окну, распахнул створку. Бакстера окатило теплой волной нагретого воздуха. Или захлестнула благодарность? Или страх, что сию секунду Манчини вышвырнет пузырек, разогрел Хаймена? Он бросился к Билли, вырвал пузырек.

— Прости. Дрогнул. По глупости. Сделаем все, как решили.

Манчини направился к бару, разлил по стаканам, молча выпили. Каждый понял: назад пути нет. Решено.

Манчини ловко раскрыл упаковку со шприцами, отвернулся к окну, ближе к свету. Через минуту пузырек полетел в корзину. Билли заметил, как Бакстер тут же нырнул вниз, схватил пузырек и бросил в распахнутое окно. Манчини одобрительно усмехнулся: Бакстер взял себя в руки. Хорошо. Подумал о том, о чем и Манчини не успел подумать: зачем какие-то пузырьки разбрасывать в кабинете?

Манчини подошел к холодильнику, уложил упаковку, чавкнул толстой дверью, обитой пористой резиной.

— Там четыре шприца, все заправлены, совершенно одинаковые, на всякий случай. Для дела хватит одного.

Бакстер окончательно овладел собой, широко улыбнулся, пошутил. Поговорили о партиях экспериментальных образцов, и Манчини предложил кое-что изменить в технологии.

Потом занялись дверью на черный ход. Как и предсказал Манчини, все оказалось не сложно; дверь открыли в считанные минуты. Бакстер принял как должное, что в сумке, с которой вошел Билли, оказался нужный инструмент.

Днем пообедали в дорогом ресторане. Платил Бакстер. Он не смог бы объяснить почему, но чувствовал себя превосходно. Шутил больше, чем всегда, и со стороны казался безобидным толстяком, милейшим и располагающим.

Салли позвонила из аэропорта как раз тогда, когда Бакстер вошел в рабочий кабинет после обеда. Салли заставила себя сыграть роль образцовой жены, подробно рассказала Хаймену, где что лежит в холодильнике и что делать с плитой, если пульт начнет барахлить, напомнила — поливай цветы и не забывай кормить Багси — маленького пестрого попугая. Бакстер кивнул, глядя на Манчини. Тот после обеда приободрился и напевал под нос какую-то мелодичную песенку.

В кабинет заглядывало солнце, теплые лучи прыгали по толстым, коротким пальцам Бакстера. Попрощаться с женой он толком не успел, объявили посадку, и Салли, выкрикнув что-то невразумительное, бросила трубку.

Манчини собрался к себе поработать, просмотреть бумаги, дать разнос подчиненным. Бакстер одобрял манеру поведения Билли с подчиненными. Тот никогда не повышал голоса, не позволял себе резких суждений, смотрел на провинившегося отеческим взором и в конце говорил: «Посмотрим, чем можно вам помочь». Страшнее слов в компании никто не знал. Они означали, что через сутки служащий получит конверт со словами: «Сожалеем, в ваших услугах больше не нуждаемся». Манчини с самого начала, со дня организации фирмы, настоял: никаких профсоюзов, платить по максимуму, но решать самим, кому и за что. Билли всегда уверял: не надо жалеть, это не принесет ничего, кроме вреда.

Он уже стоял у двери, когда Хаймен робко (в этом деле он как-то смирился с тем, что Манчини — лидер) поинтересовался:

— Когда мне лететь? Завтра? Послезавтра?

Билли подумал, хлопнул в ладоши:

— Не спеши. Подари ей день-другой. Для нас таких дней — тьма, а для нее?.. Сам понимаешь.

Бакстер попросил Билли заехать к нему вечером: сидеть одному невмоготу, бродить по пустым комнатам и прикидывать в тысячный раз, как он приблизится к Салли? Ужасно.

Бакстер снова помрачнел.

Манчини тут же согласился и намекнул, что может захватить с собой кое-кого. Бакстер порозовел: не надо, не то настроение.

Вечером играли в шахматы. Бакстер проигрывал одну партию за другой. Наконец Билли не выдержал, смахнул фигуры с доски.

— Ты не в форме. Поплыл. Представляю, какие дьявольские картины роятся в твоей башке. Брось. Ничего особенного. Если бы она мучилась. А так… Красивые женщины привыкают к поклонению и страсть как боятся старости. Кожа увядает, все виснет. Мерзкое зрелище. Понимаешь? Может, Салли и благодарить тебя будет, что умерла молодой, в расцвете, что ты избавил ее от мук старости, что она знала только победы, а когда с ней пришли познакомиться поражения, ее уже не было. Думаю, многие прикидывают про себя: а стоит ли так цепляться за жизнь? Особенно когда все покатилось под гору. Что удерживает? Может, и страх перед физической болью? К тому же каждый думает: ну как это я собственными руками сам себя? Нет, нет. А Салли — другое дело. Сам господь пошлет ей помощь. И преимущество ее положения в том, что уйдет она из жизни в прекрасном расположении духа и даже не прикоснется к страданию…

— Убедительно. Даже самому захотелось, — прервал Бакстер.

— Все это враки, — Манчини кольнул глазами, резко поднялся, — просто успокаиваю тебя. Жить надо до упора, пока здоров, на всю железку, потом, когда откажут уши, — только видеть, когда откажут глаза — только нюхать, потом ощущать: тепло прикосновения, вкус пищи, черт подери, все, что угодно, но… жить надо до упора.

Позвонила Салли, сказала, что долетела благополучно, что рада узнать: их двое и Хаймену не скучно. Она всегда говорила: Билли — настоящий друг и настоящий мужик, конечно, не всем нравится, что он резок и даже жесток, но иначе ничего не получается. И еще Салли сказала, что уже искупалась, что вода чудесная, и она словно заново родилась. Бакстер ввернул: смотри, чтоб не схапала акула. Салли ответила, что еще не родилась акула, которой по зубам Салли Сэйгон.

Манчини тоже взял трубку, сказал, чтобы Салли отдыхала как следует, приедет, и тогда он — пусть Салли хоть что делает — будет настаивать на наследнике, на Бакстере-младшем.

Хаймен смотрел на Билли, не понимая: даже по его мнению, Билли перешел все границы.

Ночевать у Бакстера Билли отказался.

Хаймен провел тяжелую ночь: бродил по комнатам, подолгу стоял у разбросанных тут и там вещей Салли. Этот пеньюар он подарил ей, кажется, к рождеству? Нет. Стояло лето. Только какое? Два или четыре года назад?

Хаймен уселся в спальне жены. Упер ноги в наполненный водой матрац. В тусклом свете ночника проглядывала золоченая рамка фотографии: крохотная Салли на руках у отца. Хаймен будто прикоснулся к чьему-то прошлому, прикоснулся без спроса (вертел портрет, внимательно рассматривая волоски, которые торчали из ушей отца Салли), вторгся на чужую территорию и беззастенчиво совал нос, куда заблагорассудится.

Ночные часы едва текли, как глицерин, который когда-то в детстве разлил Хаймен; он помнил, как густой поток лениво обогнул ковер, пробрался под столом, вытек через порог и успокоился на подстилке, служившей ложем их огненно-красному сеттеру. Сеттера звали Бунтарь. Смешно. Пес отличался необыкновенной покорностью и при всяком удобном случае норовил лизнуть руку кому угодно.

Хаймен вышел на кухню, вытащил из холодильника лед, почему-то представил, что Салли в месте упокоения будет лежать неподвижно, с надменной улыбкой, обложенная глыбами льда, как кусками горного хрусталя, и широко открытыми глазами смотреть на Хаймена. И каждый прочтет в ее глазах: «Вот человек, который меня убил». Хаймен приложил льдинку величиной с куриное яйцо ко лбу, потом потер виски, под воротник заструилась вода.

Бояться нечего. И все же… Жаль, Манчини не остался ночевать. С ним Бакстер чувствовал себя спокойнее. Вообще Билли обладал свойством сразу, как только появлялся, показывать другому, что берет ответственность на себя. Берет тут же и безоговорочно. Что бы ни случилось. Женщины обожают таких мужчин. Да и Бакстер в глубине души не сопротивлялся, когда кто-то начинал думать и, главное, действовать за него.

Хаймен задремал в кресле. Ему снился солнечный день на пляже. Брызги морской воды, подсвеченные солнцем. Загорелые тела. Смех и шум. Монотонный рокот прибоя и удары ладоней по мячу. Завывание лодочных моторов и гудки далеких кораблей. Хаймену казалось, что солнце ласкает его, согревает изнутри и вытапливает холод, страх и неуверенность в будущем и всю городскую отраву, что скапливается в человеке от десятилетия жизни в каменных коробках, расставленных рядами вдоль бесконечных улиц.

Утром Бакстер удивился, что всю ночь проспал в кресле. Дурное настроение улетучилось. Вымыл лицо, прополоскал рот. В голову пришла спасительная мысль. Если он завладеет деньгами жены, появится возможность все переменить: найти другую женщину и сделать ее счастливой; ему подарят детей — не меньше троих. Что же получится? Вместо двоих озлобленных людей — его и Салли — в мире начнут жить пятеро счастливых. Обновленный Бакстер, обожающая его жена и трое детей или столько, сколько они захотят. Получалось вполне оправданно.

На работе Бакстер поболтал с секретарем. Девушка расцвела. Гуттаперчевая, то и дело меняющая выражение мордашка в веснушках так и лучилась улыбками. Бакстер знал им цену. Все наигранно. И она знала, что он знает. И все чувствовали себя прекрасно. Секретарь подсунула несколько бумаг на подпись. Бакстер прошел в кабинет. Уселся за стол. И все забыл.

Хотел забыть, хотя бы на время. Не вышло.

Посреди полированной столешницы лежал билет на самолет. Манчини позаботился.

Бакстер лениво пробежал графы, заполненные компьютером, и обнаружил, что вылетает через день.

Когда появился Манчини, Бакстер уже спрятал билет в бумажник. Билли предложил позвонить жене. Зачем? Бакстер заерзал в кресле. Он понимал, чего хочет Манчини: бессодержательного, намеренно пустого разговора, в котором обязательно прозвучит фраза: «Приехал бы. Но… не могу. Ни под каким видом. Работа. Не уговаривай». Оба знали, что секретарь подслушивает, и каждый понимал, что нелишне иметь в ее лице полезного свидетеля, на всякий случай.

Бакстер набрал номер. Салли спала, накричала на Хаймена, отругала, что и здесь нет ни минуты покоя, даже для проформы не предложила приехать. Затея рушилась. Бакстер внезапно замолчал. Долгая пауза насторожила Салли.

В чем дело?

Бакстер, тяжело дыша, пролепетал: сердце. Салли спохватилась, переменила тон и — деваться некуда — предложила: «Может, приедешь на денек-другой? Придешь в себя. Всех денег не заработаешь». В устах Салли слова про все деньги звучали явной издевкой. Бакстер, тяжело вздыхая, попрощался: «Не смогу. Работы невпроворот. Позвоню еще». И швырнул трубку. Манчини ласково смотрел на друга. Все прошло как по писаному, главное — они понимали друг друга с полуслова.

Манчини осматривал Бакстера, будто видел впервые: внимательно, прощупывая взглядом каждый сантиметр. Хаймен не понимал, в чем дело. Манчини отошел в дальний угол, прищурился, покрутил головой, потом сообщил Бакстеру, что труднее всего запомнить человека в сером костюме (это на аэродроме), а в яркий солнечный день лучше всего облачиться в белое и однотонное — никаких ярких пятен. «К счастью, — сказал Манчини, — внешность у тебя достаточно бесцветная. — Бакстер даже обидеться не успел. — Галстук придется сменить, яркие желтые слоники на синем ни к чему. Да и вообще можно обойтись без галстука».

Бакстер — в который раз — восхитился предусмотрительностью друга, и более всего тем, что Билли делает все возможное, чтобы никто никогда не доставил Бакстеру неприятности.

У Бакстера за ухом краснел небольшой, но глубокий шрам, память о неприступном заборе в детстве. Он дотронулся до глянцевито-блестящей кожицы:

— Может, лечь в больницу на иссечение?

Билли несколько раз пробежал по кабинету, понимал: Бакстер издевается. Или Хаймену надоело восхищаться дальновидностью Билли, захотелось прибегнуть к отрезвляющему душу? Манчини пресек попытку в корне, вплотную приблизился к Бакстеру и прошипел:

— Если что не нравится, можешь поступать, как тебе вздумается. А шрам, между прочим, я бы припудрил.

Игривость вмиг слетела с Бакстера, он зажмурился, подивился гипнотическому дару Манчини, потому что, сам того не желая, представил себя в парфюмерном магазине выбирающим пудру. Вам какую? Французскую? Итальянскую? Подороже? Подешевле? Хаймен, как ему казалось, безразлично скользнет по миловидному личику продавщицы и скажет: «Мне погуще. У дочери прыщи. У них вечеринка. Чтобы запудрить, чтоб никто не видел. Понятно?»

Неожиданно Бакстер забеспокоился. Вдруг в кабинете запрятан микрофон? Бывает. Сам слышал, что такое случается. Вдруг кто-то наложил лапу на их тайну и только ждет подходящего момента.

Бакстер вспотел, потерянно пролепетал, кивнув на потолок:

— Думаешь, здесь ничего такого нет?

Манчини не удивился. Он хотел показать Бакстеру, как близко к сердцу принимает его волнение. Наклонился к другу, потрепал по плечу, улыбнулся так лучезарно, что все страхи Бакстера улетучились в ту же секунду; только совсем в глубине зрачка затаился испуг, детский, наивный, готовый исчезнуть навсегда, если кто-то, кому Бакстер доверяет, скажет хоть слово утешения. Билли улыбался:

— Если помнишь, об аренде помещения договаривался я. Перед тем как въехать, я обнюхал здесь каждый дюйм, особенно в наших кабинетах. Может, я тебе и не говорил, тут поработали с отменной аппаратурой. Обнаружили бы самого крохотного «клопа». — Билли кивнул на приемную, где сидела не в меру любопытная секретарша. — Что касается мадам, мы специально предусмотрели ее, как нужный нам канал утечки. Помнишь? Я лично просил Хартмана прислать толковую девицу с обязательной склонностью к подслушиванию и болтливости. Он еще вылупил свои бычьи глаза и проскрипел: «Ничему не удивляюсь, я найду такую, но, право, в нашем мире не соскучишься».

С первого дня Салли Сэйгон загорала. Белая панама скрывала лицо. Она загорала ровно полчаса и потом отправлялась купаться. Плавала Салли хорошо. Каждый раз, когда она входила в воду или выходила на песок, на нее неотступно смотрели мужчины. Молодые и пожилые, веселые и хмурые, разные. Каждый думал о своем, а Салли думала, что здорово, когда на тебя смотрят мужчины, потому что это означает шанс, надежду, ожидание. Значит, ты кому-то интересна. С твоей персоной связывают… Что именно? Время покажет. Она не считала, как многие примитивные натуры, что все мужчины одинаковы. Иногда мысленно она вела монологи с будущими вздыхателями.

— Вы слишком вялы, Джон…

— Вы, Том, своей говорливостью хотите скрыть растерянность. Напрасно, всем все видно…

— Вы отличный парень, Саймон, но не в моем вкусе. Что это значит? В вашем присутствии я чаще думаю о церкви, чем о кровати…

— Видите ли, Барри, вы ужасный хитрец, но совершенно не следите за фигурой. Нельзя быть таким умным и таким толстым — получается карикатурно…

— Если честно, Бад, год назад я была бы без ума от вас, но за прошедшие двенадцать месяцев такие, как вы, перестали меня интересовать…

— Слушайте, Артур, что вы юлите? К чему напускать такой туман словес? Все, чего вы хотите, крупными буквами написано у вас на лбу…

— Рассказ о меньших сестрах и братьях, о деревне и ночных рыбалках глубоко тронул меня, Джей, но если вы думаете, что я поверю в ваше простодушие, то ошиблись адресом…

Салли выходила из воды, не торопясь застывала на смоченном водой песке, запрокидывала голову и ловила жаркие лучи, потом, расставляя ноги чуть в стороны и едва касаясь ступнями облизанных тысячами волн гладких мелких камней, бежала, будто летела. Через минуту она затихала в шезлонге, натянув панаму до подбородка и зная, что легион ее безгласных поклонников пополнился.

Она грелась, но не спала, думала о муже, о том, что их жизнь, такая благополучная внешне, утратила всяческий смысл для обоих, и вместе жили они по инерции, по привычке, боясь что-то изменить, как люди боятся ни с того ни с сего поменять марку пасты или одеколона.

Она промучилась с Хайменом не один год и совершенно не знала его. Добрый увалень? Хитрющий сквалыга? Гулена, прикидывающийся ханжой? Бог его знает. Стоит ли ломать голову. Любой из тех, кто провожал Салли взглядом, будет с удовольствием играть роль, которую она предложит. Молчун? Пожалуйста. Болтун? Извольте. Мот? Нет ничего проще. Обезумевший от страсти обожатель? Сколько угодно. Верный паж? Ради бога.

Иногда Салли думала о Билли Манчини, и по ее губам пробегала улыбка. Таинственная, непонятная. Салли была мастерицей улыбок и как-то насчитала в своем арсенале штук двадцать совершенно непохожих одна на другую.

Пекло солнце. Салли пошла напиться. В прохладном холле уселась в глубокое кресло, отхлебнула из стакана, скользнула взглядом по мраморным плитам. Из двери лифта выпорхнула молоденькая девица, почти девочка, следом вывалился, скорее выкатился пожилой джентльмен в три обхвата.

Салли лениво посмотрела на часы. Полдень. Ну и пара. Поздновато для пляжа! Она улыбнулась одной из своих улыбок, и толстяк поежился: она точно видела — ему неловко и испытала удовлетворение. Кусок льда со дна стакана швырнула в урну. Складки жира на животе толстяка заставили ее вспомнить Хаймена. Она тяжело вздохнула и отправилась на пляж. После обода она шла размяться на корты, в теннис играла плохо, но это не имело ни малейшего значения. Партнер следил не за мячом — за ней, пропускал самые простые удары, так что человеку непосвященному казалось, что Салли держится вполне прилично.

Знакомств Салли не заводила. До поры до времени. Считала — сначала нужно осмотреться, утратить интерес к морю и солнцу и только тогда…

Она несколько раз куда-то звонила, и каждый, кто наблюдал бы за ней, без труда мог отметить: разговаривает с мужчиной. И еще. Никогда так щедро Салли не улыбалась, как держа нагретую ее крохотным ухом трубку.

Вечерами Салли прогуливалась по аллеям, разбитым вокруг отеля, или по набережной вдоль океана, часто стояла у парапета и смотрела, как солнце быстро, будто тарелочка, подброшенная для меткого стрелка, падает за линию горизонта.

Около десяти вечера она звонила Хаймену. Неужели проверяла? Скажи кто-нибудь такое, Салли бы зашлась от гнева. Но себе, не без удивления, могла признаться: при всем безразличии к Хаймену ей до сих пор не все равно, где и с кем он проводит свободные вечера. Салли могла не волноваться. Хаймен всегда поднимал трубку, и они говорили о его завтраках и ужинах, о его работе, о Билли Манчини, о том, не перегревается ли Салли и не нужно ли ей чего?

Оба понимали, что, во-первых, ей ничего не нужно, а во-вторых, понадобись что — денег ей хватит для самого сумасбродного желания. Сразу видно — говорить не о чем, и разговор кругами возвращался к плите и напоминаниям о попугае и цветах.

Хаймен даже несколько раз сказал, что скучает, и Салли поддержала его, выразившись в том смысле, что ждать осталось недолго. Она всегда невнимательно слушала Бакстера и сейчас, как обычно, не обратила внимания на то, что он как-то тягуче и не без значения повторил: ждать осталось недолго.

Салли ложилась спать около полуночи, настежь распахнув балконную дверь и раздевшись донага. Засыпала мгновенно, посапывая и даже похрапывая. Когда дома Бакстер сообщал ей об этом, злилась и кричала — все враки! — потому что в глубине души терпеть не могла храпящих женщин.

Утром Салли делала зарядку и отправлялась на пляж. Все повторялось. Изо дня в день. Одно и то же.

Бакстер и Манчини обговаривали последние детали. Вылет послезавтра в девять тридцать. С утра они запрутся в кабинете Бакстера для экстренного и необыкновенно важного совещания. Манчини подготовил проблему, и в самом деле не терпящую отлагательств и грозящую фирме серьезными неприятностями. Правда, он уже больше недели знал, как выпутаться из неприятной истории, но пока никому не говорил.

Ножки Манчини расчерчивали кабинет затейливыми кренделями. Любимый галстук Бакстера удавкой болтался на красной, по бокам покрытой желтоватым пушком шее. Бакстер напоминал бычка, которого вот-вот потянут на заклание, он вроде бы и бодаться пробует, и понимает лучше других: от судьбы не уйдешь.

Манчини ритмично выплевывал слова. Без запинки. Словно перебрал все варианты и остановился на лучшем.

Итак, вылет в девять тридцать. Такси вызывать не будем, спустишься и сразу на площадку, там всегда полно свободных машин. Пройдешь двором, там ни души. Случайная встреча с кем бы то ни было исключается. Добираешься до аэропорта. Время в полете пятьдесят пять минут, считай, час. В аэропорту посадки такси — всегда. До отеля Си-Кейп доберешься за пятнадцать минут. Итого, без четверти одиннадцать ты на пляже. Чуть не забыл. Переоденешься в самолете. Костюм? В дорожную сумку, напялишь все белое.

К одиннадцати Салли прогреется уже до одури. Считай, без десяти ты у ее шезлонга. Пять минут охи! ахи! Неужели это ты? Ну и ну! И все такое. Смотря, чтобы особенно никто не обращал на вас внимания. Разговаривай так, будто смущаешься, пусть со стороны думают, что неумело пристаешь или спрашиваешь, где сауна или бар? В общем, смотрись случайным человеком. Особенно не тяни. До десяти минут двенадцатого надо закруглиться.

Не вздумай второпях выбросить шприц, только в сумку. От четверти двенадцатого до двенадцати (видишь, даю тебе сорок пять минут, с запасом, хотя и половины хватило бы с лихвой) ты должен добраться до аэропорта. Обратный рейс в двенадцать пятнадцать. Считай, в четверть второго ты дома. Не забудь переодеть костюм в самолете; дело обычное — никто не обратит внимания. Около двух в своем кабинете. Оба взмокшие в пять минут третьего вываливаемся. Пока ты займешься делом, я посижу здесь один, погоняю магнитофонные записи нашей ругани. Пожалуй, все.

Днем Манчини и Бакстер поехали на озеро близ города, посмотреть на пляж.

Солнце жарило вовсю.

Бакстер ходил по пляжу, никто не обращал на него ни малейшего внимания. Манчини уселся в стороне. Через пять минут к нему подошел Бакстер, поговорили минут десять, Билли щелкнул зажигалкой.

Визжали дети. За лесом гудел вертолет.

Бакстер отошел от Манчини, спрятался в тени пивной, вскоре к нему присоединился Билли. Выпили по банке, перекурили, вернулись к месту, где минут двадцать назад разговаривали.

Билли обратился к немолодой женщине со складками жира на щеках: «Вы не видели, здесь говорили двое, средних лет, с полчаса назад?» Женщина поджала губы, отвечать не пожелала.

Сухой старичок уверенно заявил, что сидит здесь с самого утра, никаких мужчин не было, никто ни у кого не просил прикурить.

Молоденькая шатенка, по виду официантка, игриво стрельнула глазами (не прочь свести знакомство с серьезными мужчинами), покачала головой: нет, никого не видела. В этом же роде отвечали другие.

Только мальчик лет пяти внимательно посмотрел на Манчини и сказал: «Ты же дал пликулить этому жилному…» Мать шлепнула его по заду, и малыш обиженно умолк.

Отошли в сторону. Манчини ткнул Бакстера в бок. Понял? Я же говорил. Пляж. Жара. Все спят на ходу и ничего не замечают. Бакстер окончательно успокоился.

Вечером Хаймен уложил дорожную сумку, сверху бросил белые брюки и такую же рубашку, в широкий накладной внутренний карман сунул коробку со шприцами. Он несколько раз пробовал достать шприц, не вынимая коробку. Наконец получилось. Еще несколько проб, и мог бы делать это с закрытыми глазами.

По совету Манчини принял снотворное, вернее, успокаивающее. Спал неплохо. Встал легко, хотя с чуть тяжелой головой. Под прохладным душем пришел в себя. Примерил серый костюм. Худит. Бакстер подумал, что зря не носил его, надо же дождаться такого случая. Такого случая! Какого такого? (Он бы с удовольствием поговорил сам с собой сейчас, как любил всегда, — времени не оставалось.) В собственную приемную вошел хмурым и без обычных шуток, зло бросил секретарше:

— Мистер Манчини не приходил? — Застыл на пороге кабинета. — Как появится, ко мне! И никого не пускать.

Он задержался у телетайпа, потянул ленту на себя, пробежал несколько строк.

Секретарша умоляюще смотрела на него: сверхсрочное, сэр, Бакстер смягчился, повернулся, устало заметил, что у них с Манчини чрезвычайно сложное дело — пока не решат, он ни за что не возьмется.

Через минуту приемную стремительно пересек Манчини с чемоданчиком в руке. Сама озабоченность. Плотно притворил за собой дверь, повернул ключ. Тут же извлек магнитофон, поставил регулятор громкости так, что звук едва слышался. Бакстер уловил ругань, он кричал: «Бычье дерьмо! Это не вариант. Прогорим вчистую». Потом вступал Манчини, его визгливый тенорок так и сыпал колкостями. Все знали, что Бакстер с Манчини иногда ругаются до умопомрачения.

Манчини щелкнул выключателем. Посмотрел на часы. Пора. Махнул рукой. Давай!

Бакстер тяжело подошел к запасной двери, плечом легко распахнул ее.

Дальше он как будто наблюдал за собой со стороны. Вот пересек двор, взял такси, аэропорт, поднялся по крутому трапу, пробрался на свое место. Взревели двигатели. Самолет круто пошел вверх. Бакстер выпил ледяной воды, пробежал газету, отправился переодеваться. Вернулся. Выпил еще пару стаканов, вздремнул. Самолет уже заходил на посадку.

На площадке перед аэропортом парило невыносимо. Поймал машину, отрывисто бросил: «Си-Кейп».

Пляж поразил его. Сотни людей, может, и тысячи. Попробуй найди! Где она, Салли? Начинается. Простая вещь, а Билли не подумал. Ищи теперь. Может, дрыхнет в номере после загула? Или уехала куда-нибудь?

Бакстер ощутил противную дрожь. Сейчас он будет час откапывать ее, и все полетит к чертям. Хаймен задержался на бетонированной площадке, утыканной металлическими палками для тентов.

Дышалось легко. Морская вода пахла горьковато и приятно. Бакстер начал процеживать отдыхающих от кромки пляжа. Взгляд медленно скользил по телам. Боже, да тут можно полжизни отыскивать! Не успел подумать, как увидел на одном из шезлонгов полотенце Салли, необычайно яркое, с таким рисунком, что не перепутаешь.

Она!

Бакстер расстегнул несколько пуговиц на рубашке, по груди стекал пот. Посмотрел на часы. Страхи длились всего три минуты, а он-то подумал…

Хаймен сделал шаг, замер. Хорошо: рядом с шезлонгом Салли никого. Никого ближе пяти-шести ярдов. Он решительно направился по мощенной битым гранитом дорожке.

Шумело море людей. Хлопали пакеты, скрежетали банки, позвякивали игрушки, цепочки, кричали горящие табло, самые невообразимые звуки перемешивались, прокалились яркими лучами, и мешанина шума и жара обрушивалась на человека.

Никто ничего не замечал.

Манчини оказался прав.

Бакстер подошел к шезлонгу Салли. Она сидела, вытянув стройные ноги; на лице — широкополая панама; волосы забраны в пучок, по шее сбегала ложбинка шелушащейся кожи.

Бакстер дотронулся до руки Салли. Она вздрогнула, не снимая панамы, лениво спросила:

— В чем дело?

Хаймен почему-то решил, что она спросит — кто это? — и хотел сразу просто ответить: я, Хаймен. Вышло иначе. Он замешкался.

Салли чуть выпрямилась, сдвинула панаму наверх и, косо оглядывая Хаймена, выдавила:

— Боже!

Он присел рядом:

— Вот. Решил приехать. Сюрприз. Ты же хотела…

Про себя он отметил, что все прошло гладко, никто не обратил на них внимания, и Салли, к счастью, не разоралась, а он боялся: Салли — необузданна и, если бы ей пришло в голову, могла устроить спектакль на весь пляж.

Салли едва выдавливала слова. Бакстер с благодарностью вспомнил Манчини. Молодец Билли! Все учел… «к одиннадцати Салли прогреется до одури». Так и есть, язык едва ворочается.

Он посмотрел на часы. Без двух одиннадцать. Прекрасно. Еще двенадцать минут.

Салли спросила: не хочет ли он пойти в номер, переодеться или вымыться с дороги? Хаймен помотал головой. Успеется. Она согласилась, провела пальцем по его взмокшей груди, вяло прошептала:

— Пойди, купнись. Вода — чудесная, потом поболтаем.

Бакстер быстро скинул штаны и рубаху. Через минуту он плыл, шумно фыркая и не оглядываясь назад.

Странно. То ли вода успокоила? То ли в голосе Салли, когда она предлагала ему искупаться, послышалось неподдельное тепло? Но Хаймен, перевернувшись на спину и глядя в синь неба, и представить не мог, что всего через несколько минут выскочит на берег, подойдет к шезлонгу, приляжет рядом, будто погреться после прохладной, воды, и… приступит к делу.

Главное, чтобы Салли не затеяла разговор, а лежала, укрывшись панамой так же, как когда он подходил. Он запустит руку в сумку, нащупает шприц, вытащит, оглядится и…

Ненависти к Салли не осталось. Ее смыла вода. Хаймен зажмурил глаза, покачивало, вода заливала лицо, щекотала ноздри.

Он изогнулся, взглядом, затуманенным водой, поймал белый прямоугольник отеля, вершины далеких гор, птицу, парящую над пляжем, и поплыл к берегу.

Вышел не сразу; минуту-другую полежал у самой кромки, чувствуя, как крохотные волны тщатся выбросить его тушу на прогретый песок.

Хаймен открыл глаза. Осмотрел пляж слева направо. Еще когда он стоял на площадке и отыскивал Салли, то обратил внимание, как меж разомлевших тел нет-нет да и протащится, позвякивая колокольцами, странная процессия: закрытые индийские носилки, расшитые поддельной парчой, и двое дочерна загоревших носильщиков в коротких штанах. Сквозь нити бисера и будто бы драгоценных камней, нанизанных на веревку, мелькали фигуры катающихся по пляжу. Иногда мужчина, иногда женщина. Чаще ребенок. Аттракцион. Развлечение. Каждому, особенно малышам, хотелось почувствовать себя набобом всего за несколько монет.

Только что такие носилки прошмыгнули совсем рядом с шезлонгом Салли, и Хаймен подумал: «Некстати. Наверное, Салли задремала на солнце, и теперь проклятые колокольцы могли все испортить».

Бакстер направился к жене. Салли лежала, широко раскинув ноги и надвинув панаму так, что и лица не видно.

Бакстер подумал, что поза Салли непристойна и, когда ее найдут, получится нехорошо, вызывающе, что ли, но не рискнул что-либо изменить. Улегся рядом, просунул руку в сумку, нащупал шприц…

Глухой удар. Хаймен повернулся, увидел, как неподалеку шлепнулся мяч. К нему со всех ног бежал широкоплечий детина, который, казалось, вот-вот сметет и шезлонг и Салли. Бакстер даже губу прикусил от неожиданности и злобы, быстро отдернул руку. Только этого кретина не хватало.

Верзила даже не взглянул на Бакстера. Хаймен перевел дыхание, посмотрел на часы и обомлел. Четверть двенадцатого. Время летело. Бакстер оглянулся. На одного настороженного взгляда. Вынул шприц…

Все получилось быстро и просто. Салли и не вздрогнула. Бакстер повесил сумку на плечо и, не спеша, потащился по граниту, нагретому солнцем, ступни приятно обжигало.

Бакстер сразу же поймал такси и оказался в аэропорту задолго до посадки. Самолет вылетел без задержек. Около двух Бакстер прошел по двору, в который выходила дверь с черного хода. Никого. Он оглянулся и быстро побежал по ступеням вверх. Давно он не бегал так высоко, без лифта. Сердце выскакивало. От нагрузки? Или от того, что позади? Или от всего вместе? Ему здорово досталось сегодня.

Когда Бакстер приоткрыл дверь в кабинет, его голос так и сыпал ругательствами; Манчини, скрестив руки на груди, ласково глядел на магнитофон; перед Билли застыла гора бутылок из-под воды и порожний стакан. Глаза Билли блестели, он малость выпил и даже Бакстеру приготовил. Хаймен тут же хлопнул свою долю. Запил и с шуршащим уф-ф рухнул в кресло.

Манчини вышел на черный ход, вытащил небольшой баллон.

Бакстер приходил в себя. Манчини запшикал баллоном. Хаймен вытянул ноги, подумал, что так же лежала Салли, лениво спросил:

— Что это у тебя?

Билли обработал дверной косяк снаружи и внутри, запер дверь и прошелся по всей поверхности еще раза два. Задернул декоративную штору. Повернулся к Бакстеру, кивнул на баллон:

— Пыль. Высшего качества. Смекнул?

Бакстеру и в голову не приходило, что кто-то выпускает пыль в баллонах. Оказывается, и такое есть. Сейчас чья-то смекалка здорово выручила их. Никто не подкопается. Любой увидит, что дверь на черный ход месяцами на запоре.

Манчини спрятал баллон и магнитофон, нацепил Бакстеру его любимый галстук, придирчиво осмотрел кабинет и направился к двери в приемную. Решительно распахнул ее, посмотрел на секретаршу долго и пронзительно, так, что девушка не смогла смолчать и выдавила:

— Как поработали? Успешно?

— Как никогда! — Манчини торжествующе улыбнулся. Он не лгал, и каждый это видел.

Вечером пьяный Бакстер заплетающимся языком рассказывал Билли:

— Ужас! Громадина прет, как бешеный слон. За мячом! Представляешь? А у меня уже в р-руке… — Бакстер отхлебнул прямо из горлышка, икнул, виновато ухмыльнулся. — Какие-то идиоты носятся по пляжу в носилках. Каждый сходит с ума, как может. Салли — молодец! Впервые в жизни я его доволен. Правда! Никаких неожиданностей. — Бакстер внезапно протрезвел, глаза заледенели. — Сработает? Препарат надежный?

Манчини хрустнул галетой, весомо кивнул. Бакстер снова расслабился.

— Искупался. Вода — чудо. Когда разберусь с деньгами и все такое, обязательно поедем отдохнуть. Вдвоем. Я решил, из того, что получу, выделю кое-что тебе. Долю по справедливости. Ты все разработал. — Бакстер, хоть и пьяный, смекнул, что не следует захваливать Билли, поспешно добавил: — Конечно, самое трудное — сделать, а не придумать. Поверь. За вето жизнь у меня так поджилки не тряслись. То взгляд, то шум, то вздох. И все вроде бы по твою душу. Чертяки. Дергаешься без конца. — Хаймен успокоился. — И вообще… я думал, страшнее. Оказалось, ничего особенного, на собрании акционеров иногда дергаешься так же, если не больше.

Манчини убрал со стола, оттащил посуду на кухню. Бакстер предложил сыграть в шахматы. Билли отказался. Бакстер посмотрел на часы, выдавил: «Как думаешь, ее уже нашли?» Манчини пожал плечами.

Бакстер обошел комнаты, собрал фотографии Салли, потом вытащил альбом, сложил все в дорожную сумку, протянул Манчини: «Отвези пока к себе, не могу видеть ее здесь, сейчас. Понятно?»

Манчини молчал. Бакстер говорил без умолку. Друзья поменялись ролями.

— Может, ее до утра не хватятся?

— Может, — Манчини застегнул пиджак.

Бакстер улегся на диван, завернулся в плед. Билли двинулся к двери, вернулся, взял сумку с фотографиями Салли, подмигнул:

— Одну на память оставить?

Бакстер, как перепуганный ребенок, бешено замотал головой:

— Нет! Нет!

— Как хочешь. — Манчини похлопал себя по карманам. — Забудь обо всем. Ничего не было. Запомни. Ни-че-го.

Утром в рабочем кабинете Бакстер с нетерпением ждал Манчини. Билли влетел пулей. Победно заревел, швырнул на стол газету. Читай!

Бакстер не понял что и где. Манчини нетерпеливо склонился над другом, ткнул пальцем, закружил по комнате.

Бакстер зажмурился, внутри что-то дрогнуло. Сбылось! Он богат! И теперь в этом нет ни малейших сомнений. Его благополучие гарантировал газетный текст следующего содержания: «Вчера вечером на пляже отеля Си-Кейп найден труп женщины. Его обнаружил сторож-смотритель пляжа Леонард Во в одном из шезлонгов. Документы и личные вещи не обнаружены. Особых примет нет. Возраст около тридцати. Естественной или насильственной смертью умерла пострадавшая — не установлено. Полиция ведет следствие…»

Бакстера переполняли волнение и вопросы, вопросы… Он бросал взгляд то на Манчини, то на газету. Снова и снова перечитывал текст, вгрызался в строки. Почему нет документов? Они наверху в номере. Все проще простого. Еще не установили, кто есть кто. Не опознали. Бакстер успокоился. Снова защемило сомнение. Почему не установлено, что смерть наступила в результате сердечной недостаточности? Билли же уверял…

Бакстер с тревогой взглянул на друга:

— Что означают слова: «Естественной или насильственной смертью умерла пострадавшая — не установлено»? Они подозревают? Что?! Почему?

Манчини щелкал пальцами, тянул время; ему нравилось смятение друга, наконец не выдержал:

— Что означает! Что означает! Означает, что Хаймен Бакстер — трус и паникер. Прошли считанные часы. Это же утренний выпуск! Эксперты еще не занялись Салли как следует. Думаю, в вечернем выпуске разъяснят как и что. А может… и ничего не сообщат. Станут они писать о каждом сердечнике — куда ж девать рекламу?

Хай, все лучше лучшего. Дело выгорело! Теперь я тебе честно скажу — боялся! Мало ли что. Ты потряс меня хладнокровием. Думаешь, я бы на твоем месте не дергался? Ха-ха! Если хочешь знать, я бы не потянул. Вообще. Одно дело — трепаться, другое — делать. Ты верно вчера сказал. Расслабься. Все позади. Можешь сейчас же звонить ее адвокату.

Бакстер с сомнением поднял брови.

— Чего тянуть? — Манчини пристукнул кулаком по столу. — Я сам не верил, пока не прочел. Думаешь, как же я поощрял тебя, не надеясь на успех? Сознательно! Давно заметил: главное — гони сомнения в шею, и все получится.

Бакстер нервно рассмеялся. Он все еще не мог прийти в себя, еще не уступил место новому — самоуверенному, богатому человеку, который провернул чертовски непростое дело. Сейчас в Бакстере жило сразу двое. Их борьба отчетливо запечатлелась на толстощеком лице с хитрыми глазами и детски пухлыми губами.

Бакстера одолевали десятки мыслей. Когда хоронить? Где? Что сообщить ее родственникам? Какая необходима церемония? Какие распоряжения по поводу своих денег оставила Салли? Вообще-то он знал: все отойдет ему, но конкретных пунктов завещания предугадать не мог.

Бакстер даже думал о том, как избавиться от вещей Салли. Выбросить? Продать? Нельзя! Есть в продаже какая-то невероятная скаредность и оскорбление памяти покойной. Хаймен давно решил играть роль безутешного мужа и даже порадовался, что роль эта дается ему совсем не трудно; он действительно поймал себя на том, что думает о Салли с изрядным теплом, и, если когда-нибудь они встретятся там, далеко, где рано или поздно все встречаются, он признается, что ничего против нее лично не имел, просто в жизни все так устроено — или ты, или тебя. И не он в этом виноват.

Еще Бакстер прикидывал, что его деньги плюс деньги Салли заставят его о многом задуматься. Жизнь его не станет проще. Напротив. Но… появятся новые возможности, и подумать о которых раньше он не смел. И еще Бакстер поймал себя на желании щедро поделиться своей удачей. Вот только с кем? С родителями? Нет, ничего такого, что стоило бы благодарности, они для него не сделали. С друзьями? В сущности, их нет, не считая Билли, но и тот скорее деловой партнер, и вознаграждение ему Хаймен уже предусмотрел. С женщиной? Такой пока не нашлось, она, конечно, появится, и Бакстер начнет ломать голову, кто ей приглянулся — Хаймен Бакстер, одутловатый тип с брюшком и вьющимися волосами? Или его деньги? Придется учиться. Чему? Как прикидываться человеком со стесненными средствами, иначе никогда не узнать подлинных чувств женщины к тебе. Неприятно же убедиться впоследствии, что полюбили не тебя, а твой банковский счет.

День прошел суматошно. Вызывал глава фирмы, сказал: не за горами расширение. Манчини кивал, улыбался и делал все, чтобы понравиться.

Бакстер же вел себя неожиданно независимо, неожиданно даже для самого себя. Никакой наглости, разумеется. Но… какая-то спокойная уверенность, которой раньше не было. Хаймен чаще, чем обычно, встречался глазами с президентом и позволял себе мысленно усмехаться над некоторыми словами патрона, зная, что в его взгляде — обычно покорном взгляде Хаймена Бакстера — проглядывает явная насмешка.

В отношениях троих возник новый, неизвестный фактор, о котором никто не говорил вслух, но наличие которого не вызывало сомнений.

Бакстеру понравилось это чувство. Он оставался все тем же человеком, но теперь чьи-то мнения о нем разбивались о деньги, которые оставила ему Салли. Бакстер думал: такой я или сякой; говорю глупости или сыплю отборным зерном мудрости — не имеет значения, потому что моя жизнь не зависит от чьих-то мнений. Я могу работать для удовольствия, могу в любой день укатить куда глаза глядят, встречаться с незнакомцами на любых широтах, болтать в тихих, уютных барах, что разбросаны по всему миру, выслушивать рассказы о бедах, которые случаются с разными людьми, и поражаться, что беды всюду такие разные и такие одинаковые, вежливо улыбаться и уходить, чтобы никогда больше не встретить тех, с кем случилась беда. Я могу распоряжаться собой так, как того хочу только я.

Впервые Бакстер закурил, не спрашивая разрешения, зная, что президент не выносит табачного дыма, во никогда не скажет об этом.

Что-то изменилось. Президент скомкал конец беседы, он не мог понять почему, но отчетливо чувствовал, что с сегодняшнего дня Бакстер стал вровень с ним, и ничего тут не поделаешь.

Манчини сразу все понял. Уловил неудовольствие президента и, чтобы сгладить напряженность, позволил себе несколько промахов: на их фоне поведение Бакстера не казалось таким вызывающе непонятным. Билли продемонстрировал — в который раз — отменный нюх и дружеское расположение к Бакстеру.

Правда, жертвы он принес столь очевидные, что и президент их заметил. Хотел Билли того или нет, он выиграл в глазах сразу двоих. Президента потому, что тот мгновенно оценил жертвенность Манчини, готовность пострадать ради друга. Бакстера потому, что Хаймен видел, как Билли вытягивает его, хочет сгладить неожиданную ершистость, скрыть явное желание утвердиться.

«Билли не промах», — подумали и президент и Бакстер.

Прощаясь, президент на минуту замолчал, обвел глазами своих самых доверенных помощников и в чуть ироничной манере сильных людей, умеющих признавать поражения, уточнил:

— Надеюсь, что бы ни произошло, мы остаемся друзьями…

Все трое улыбнулись. Все шло как всегда, только Бакстер первым протянул руку для прощания, и президент ничуть не изумился, давая понять, что принял новые правила игры.

Бакстер не то чтобы опасался, но не исключал, что Билли сделает ему выволочку, как-то прокомментирует выпад. Манчини промолчал. Бакстер отметил, что и для Билли он стал другим, не прежним Хайменом («Здорово, Хай! Хлопнем по банке пива, Хай! Может, тебя развеять, Хай? Подставить хорошенькую мордашку?»), а совершенно незнакомым человеком, то есть вроде бы тем же человеком, но… с совершенно иными возможностями.

Бакстер обнял Манчини за плечи и, особенно не думая (он сообразил, что среди прочих преимуществ его нового положения есть и такое — особенно не задумываться), брякнул:

— Все в порядке? Или я того…

— Чего — того? — Билли почтительно снял мясистую руку с плеча, ему показалось, что впервые за долгие годы в их отношениях возникла легкая напряженность, поспешнее, чем следовало, добавил: — Все в порядке. Старик обалдел. Старики никак не возьмут в толк, что рано или поздно придется сдавать позиции. Привыкают. Понятное дело. Тебе не в чем упрекнуть себя. Никаких бестактностей или грубостей, все тонко и… очевидно. Он даже глазом не моргнул, когда ты воткнул ему ладошку.

Бакстеру показалось, что Билли неискренен, лопотал, будто оправдывался. Друзья много смеялись в тот день, и как-то само собой получилось, что лидером в паре стал Бакстер, совершенно естественно и никого не задев.

Вечер решили провести дома у Хаймена. Заказали ужин в ресторане и договорились одеться, как для званого приема. Только черное. Хотелось подурачиться.

Билли приехал ровно в восемь. Открыл Хаймен. Официанты, которых он нанял для ужина, мелькали в коридорах. Друзья уселись с противоположных концов длинного стола. Фалды черных смокингов смешно болтались, скрывая толстые бока Бакстера и тощие Манчини. Черные бабочки блестели шелком.

Бакстер встал, поднял бокал с шампанским, посмотрел на друга и с теплом, которому сам поразился, произнес:

— Билли! Ты даже не представляешь, как много сделал для меня…

В этот момент и зазвонил телефон!

Бакстер так быстро приноровился к новому положению, что даже бровью не повел: пусть разрывается! — и со значением продолжил:

— Что бы ни случилось, мы не разлучимся. Никогда… — На Бакстера иногда нападала страсть к напыщенности, Билли знал об этом и покорно слушал. — Как сказано в Священном писании, да будет благословен тот, кто… — (Бакстер наморщил лоб. Нет, не вспомнить!) — Забыл! — Он рассмеялся, — Вот черт. Неважно. Знай, Билли, я всегда любил и буду любить тебя.

Манчини поднялся. Желтые искры заплясали в бокалах.

Снова зазвонил телефон.

Бакстер, не выпуская бокал, величественно, как человек, только что обращавшийся к Священному писанию, двинулся к аппарату, поднял трубку…

Руки его задрожали. Бокал выскользнул.

Звон разбитого хрусталя разнесся по гостиной.

Манчини бросился к другу. Бакстер сползал на спину, сминая нелепые фалды толстым задом.

Манчини отшвырнул груду осколков, плеснул на платок шампанское, приложил ко лбу Хаймена.

— Что случилось?

Бакстер молчал. Он выглядел как человек, только что испытавший тяжелейший сердечный приступ.

— Что случилось?

Бакстер вырвал из рук Билли платок, отер лоб, скомкал тряпицу, бросил на пол, скривился от истерического смешка и проговорил:

— Только что позвонила… Салли!!!

Лицо Манчини не изменилось. Он стоял неподвижно, столь несвойственная ему поза свидетельствовала о глубоком волнении.

Бакстер уронил голову на руки.

Вошел официант, удивленно посмотрел на клиентов: напились? Вряд ли, не успели еще. Что же тогда? Официант замер с подносом в руках.

Манчини рассеянно посмотрел на худышку с ниточкой черных усов — от бедняги валил запах жареной баранины, — вяло махнул рукой: то ли уходи? то ли поставь на стол? Официант тихо втиснул блюдо меж салатницами и неслышно выскользнул.

Бакстер поднял глаза. Манчини затруднился бы описать, что творится с другом, будь у него в запасе и тысячи слов, но если бы в его распоряжение предоставили всего одно, сказал бы: раздавлен!

Бакстер тяжело поднялся, как больной, начинающий ходить после сложнейшей операции, выверяющий каждый шаг, направился к окну.

Манчини нагнулся, подобрал платок, повертел, не зная, куда деть, сунул в карман.

Раздавлен!

Бакстер распахнул окно, стянул смокинг, уронил на пол. Казалось, у ног Хаймена распластался огромный мертвый ворон.

— Ну вот, — сказал Бакстер. Слезы и жалкая улыбка появились одновременно.

Наконец Манчини пришел в себя.

— Что она сказала?

И тут же, по-видимому, понял, что дело вовсе не в том, что именно сказала Салли, а в том, что она вообще могла говорить хоть что-то. Как известно, в ее положении особенной разговорчивостью не отличаются. Хаймен подумал о том же самом, уголки губ поползли вниз: что она сказала? Ты понимаешь, о чем спрашиваешь? Что сказал тот, кого нет?!

Бакстер рванул рубашку, пуговицы — две или три — застучали по полу.

Раздавлен!

Манчини бросился под ноги Хаймену, тут же поднял две перламутровые кругляшки, протянул Бакстеру, будто именно этим мог помочь ему.

Бакстер благодарно улыбнулся, несколько раз подкинул пуговицы на ладони и выбросил в окно. Внезапно Бакстер пробежал несколько шагов, замер, снова затопал и скрылся в спальне.

Манчини носился вокруг стола, когда появился Бакстер, в джинсах и мятой куртке.

— Поедем!

— Куда? — Манчини с сожалением посмотрел на остывающее блюдо.

Бакстер ничего не ответил, схватил Билли за руку и потащил за собой. Официанты выбежали на порог. Манчини на ходу бросил:

— Приглядите здесь, ребята. За все заплатим. Не беспокойтесь. Пейте и ешьте от пуза.

Бакстер вывел машину из гаража, открыл ворота… Через минуту они неслись по центру города, утопающего в ночи. Манчини и не знал, что Хаймен такой лихой водитель. Обычно тот ездил медленно, с опаской поглядывая по сторонам.

Затормозили у их офиса. Бакстер выбежал, навстречу вышел охранник. Бакстер что-то прошептал тому на ухо, потрепал по плечу. Старик улыбнулся и пропустил Бакстера. Вскоре Хаймен спустился, кивнул охраннику и бросился к машине.

Манчини сидел неестественно прямо, закрыв глаза.

Бакстер замер. Неужели? Так иногда оставляют жертвы профессиональные преступники: навечно дремать, утопив голову в удобном подголовнике. Бакстер робко дотронулся до Билли. Манчини открыл глаза. Бакстер облегченно вздохнул.

— Вот, — он что-то сунул под нос Билли. Тот не рассмотрел, чуть отстранился. Увидел один из шприцев, которые он раздобыл для Бакстера.

Хаймен хлопнул дверцей. Машина понеслась. Кружили минут пять.

— Куда мы? — Манчини ослабил ремень.

Бакстер, не снимая ногу с газа, выкручивал руль так резко, что казалось, вот-вот его руки переплетутся.

Ш-ш-ш… Завизжали шины. Машина замерла. Запахло жженой резиной. Бакстер толкнул Билли: пойдем!

Манчини неохотно вылез из машины.

Прямо перед ними тускло светилась витрина небольшого магазина. Тлела вывеска: «Птицы. Рыбы. Мелкие звери».

Кулаки Бакстера замолотили по толстому стеклу. Звон! Грохот! Манчини попытался оттащить друга.

— С ума сошел!

Бакстер оттолкнул Билли и забарабанил вновь.

Шум невообразимый!

Манчини пытался хоть что-то сделать, сдержать Хаймена.

— Хозяин наверняка спит в трех кварталах отсюда. Магазин на сигнализации. Сейчас примчатся меднобляшники и покажут нам…

Бакстер на минуту замер, видно устал, повернулся к Манчини:

— Хозяин живет здесь. Я знаю. Я покупал у него попугаев. Для Салли. Сквалыга, сейчас вылезет.

В магазине вспыхнул свет. Появился заспанный тип. Сразу узнал Бакстера. Улыбнулся. Любил богатых клиентов, прощал им взбалмошность и нарушенный покой, лишь бы платили. Скрипнула дверь. Манчини услышал голос Бакстера:

— Что у вас есть из мелкой живности?

Хозяин начал перечислять. Манчини казалось, что он в сумасшедшем доме. Среди ночи вытащить человека из кровати и выпытывать у него что-то о живности. Бред. Бакстер шевелил губами, напряженно прикидывал. Манчини услышал наконец: «Двух морских свинок и поросенка. Дикий? Черт с ним! Свинок в коробку, поросенка я так возьму».

Хозяин скрылся. Через минуту вернулся. Бакстер распахнул заднюю дверцу, швырнул коробку с дырочками по бокам, снова забежал в магазин. Манчини увидел, как Хаймен зажал под мышкой отчаянно хрюкающее существо и протянул хозяину пачку замусоленных кредиток. Хозяин крякнул насчет того, как здорово получать наличными и как плохо, что все об этом подзабыли.

Бакстер что-то пробормотал на прощание. Хозяин поклонился. Для такого клиента, как мистер Бакстер, он готов хоть по три раза кряду вскакивать среди ночи.

Хаймен швырнул поросенка на заднее сиденье и снова вцепился в руль. Поросенок вопил нещадно. Манчини ничего не спрашивал. Все и так скоро разъяснится. Подъехали к дому Бакстера. Хаймен рассчитал официантов, проследил, как их машина скрылась за первым поворотом, и только тогда потащил живой товар в дом. Манчини подошел к столу, отрезал толстый кусок холодной баранины, съел, запил шампанским.

— Может, объяснишь, что все это значит?

Бакстер открыл коробку с морскими свинками, из шкафа выгреб ножницы, хотел выстричь клок белой шерсти, понял: ничего не выйдет — короткая; сбегал за бритвой, выбрил пятачок кожи, прижал шприц. Зверек несколько раз дернулся и замер. Бакстер посмотрел на Манчини.

— Я подумал, препарат не сработал, может, пустой? Ничего такого с сердцем не происходит. — Он пнул ногой тельце зверька. — Мелкота, могла подохнуть просто от страха. Сейчас займемся поросенком.

Он совсем забыл, что минуту назад выпустил поросенка, и сейчас начал гоняться за ним по комнате.

— Понимаешь, — время от времени, переводя дыхание, выкрикивал Бакстер, — я сразу подумал, что Салли может щебетать, только если препарат липовый…

Манчини наконец сообразил, чего хотел друг. Проверки!

Через минуту Бакстер изловил поросенка. Еще через пять — тот лежал без движения. Бакстер плюхнулся прямо на пол, обхватил голову руками:

— Кошмар. Если бы твари не сдохли, тогда понятно — Салли в полном порядке, но… — он со страхом посмотрел на зверьков, — раз так, значит, дело еще хуже. Понимаешь? Может, она звонила прямо оттуда? — Он ткнул толстым пальцем в потолок. — Знаешь, я всегда подозревал, что Салли не просто женщина, а дьявол.

Манчини проглотил еще кусок, опрокинул бокал, поднялся, тронул носком ботинка поросенка.

— Ерунда. Еще образуется. Не психуй. Что она все-таки сказала?

Бакстер снизу вверх посмотрел на Манчини, покачал головой: если бы с тобой разговаривали жены с того света, посмотрел бы я на тебя, бодрячок. Бакстер перевернулся на живот и зарыдал.

Манчини сгреб зверьков в пластиковый пакет, вынес на кухню. Вернулся. Бакстер хлестал шампанское прямо из горлышка.

— Она сказала, что завтра позвонит и кое-что скажет. Чтобы я был дома с утра. Около восьми. Понял? Может, пригласит меня к себе?

В глазах Бакстера появилось что-то безумное. Манчини решил остаться с другом до утра. Спали на ковре, не раздеваясь. Манчини хотел принять душ — передумал. Бакстер рухнул как подкошенный.

Среди ночи Манчини показалось, что Бакстер ходит. Билли приоткрыл глаза. Никого. Утром Манчини проснулся от дурного запаха из кухни, бросился туда, сразу же схватил пластиковый пакет; кроме жертв вчерашней проверки Бакстера там лежал еще и попугай. Комок слипшихся перьев. Любимая птица Салли. Манчини поморщился.

Над блюдом с мясом роились мухи. На черном смокинге, громоздившемся на полу у окна, замерла бабочка. Бакстер лежал на спине, изо рта вытекала коричневая жижа и струилась по щеке. Рядом с рукой Бакстера Манчини заметил большой осколок разбитого бокала, острый как бритва.

Билли подумал, что сейчас Бакстер неловко повернется, дернет рукой и… обрежется. Он нагнулся, сжал осколок. Хрусталь покрывала дымчатая пленка — красноватая муть. Неужели обрезался? До меня? Манчини оглядел руки Бакстера: нигде ни царапинки. Билли вспомнил, что стало с попугаем, брезгливо выбросил осколок.

Бакстер захрипел, нелепо повернулся, не просыпаясь, подсунул под ухо мятую лоскутную подушку.

Манчини хотел растормошить Бакстера, но понял, что не дотронется до него. Вышел на кухню, налил ледяной воды в кружку, вернулся, долгим взглядом посмотрел на друга и, медленно наклоняя кружку, нацелил струю на затылок, заросший густыми волосами.

Бакстер вздрогнул, открыл глаза. Вчерашнее безумие так и застыло в них. Воспаленные веки производили отталкивающее впечатление. Бакстер присел, потом, кряхтя, поднялся, дотронулся до головы — разрывалась от боли, — посмотрел на баранью кость с лохмотьями мяса и… все вспомнил. В ужасе посмотрел на часы.

До звонка Салли оставалось меньше получаса.

Бакстер побрел в ванну. Билли услышал, как зашумела вода, потом Хаймен что-то разбил и чертыхнулся. Он возился долго. Манчини смотрел на часы.

Ровно в восемь телефон ожил.

— Может, мне взять? — крикнул Билли. В ванне что-то загрохотало, появился Бакстер в трусах, по кривоватым ногам стекала вода, по левой голени расползлось родимое пятно, рябое — будто пальнули с ярда и порошинки навсегда въелись в молочно-белую кожу.

Бакстер схватил трубку, кивнул Манчини на параллельный аппарат. Билли одним прыжком оказался у плоской коробочки с кнопками и впился взглядом в Бакстера.

— Хай, — сказала Салли, — я попала в скверную историю.

Манчини перехватил взгляд Бакстера: видишь, я же говорил. С ума сойти! Скверная история! Что она имеет в виду? Что, оказаться на том свете — скверная история? Билли, ты всегда был самым умным и проницательным, растолкуй, в конце концов, как это получается, что покойнички запросто звонят по телефону и как ни в чем не бывало сообщают, что попали в скверную историю. Будто разбили машину или потеряли деньги.

— Хай, — Салли говорила ровно, — я тебе дам сейчас кое-кого, поговори.

Глаза Бакстера округлились: господа бога, что ли? Манчини прижал трубку к уху так сильно, что казалось, пластмасса никогда не отклеится от густых черных волос на висках.

— Мистер Бакстер, — просипел незнакомый голос, — ваша жена похищена. Если вы хотите видеть ее живой, то… — Дальше незнакомец назвал сумму и перечислил условия передачи денег. У Бакстера глаза полезли на лоб. Разговор оборвался.

Манчини вертел трубку, пи-пи-пи — пищали гудки.

Бакстер захрипел. Оба только что слышали, как незнакомец сказал: если в течение суток названная сумма не будет доставлена, Бакстер никогда не увидит жены. Почему Салли жива, Бакстер понять не мог. Но… жива, черт возьми! За мертвую никто не станет просить выкуп. Бакстер мог бы не давать ни цента и снова попытаться отправить Салли в мир иной, но теперь дело принимало совсем другой оборот, потому что незнакомец сообщил: «О похищении миссис Салли Сэйгон обязательно уведомят президента фирмы». Остальное Хаймен мог представить без труда. Сумма выкупа определена так, чтобы именно Хаймен с его положением мог ее заплатить, с крайним напряжением, но все же мог. Никто не допустит, чтобы на фирму легло пятно: один из высших чиновников спокойно наблюдает, как бандиты убивают его жену. Придется платить! Бакстер не сомневался. Причем из собственных сбережений. Деньгами Салли, пока она жива, Хай не может распоряжаться. Скверно? Сквернее не придумаешь! Получилось все наоборот: его деньги, его труды, унылые годы, когда он отказывал себе во всем, пойдут в оплату жизни Салли, чтобы она, наглая и невредимая, порхала из одних объятий в другие и отпускала Бакстеру деньги, как мать ребенку, на мелкие расходы.

Теперь Бакстер винил в случившемся Манчини, Салли, всех-всех, только не себя. У него хотят отобрать все, обобрать вчистую. Мерзавцы! И за кого? За Салли! Из-за желания покончить с которой он пошел на такой риск. В глазах Манчини, хотевшего вроде бы что-то сказать, выказать участие, мелькнула издевка или даже торжество. Или? Бакстер одернул себя: не прав, озлился на весь свет только потому, что ему не повезло.

Что же получилось? Он не только не добрался до денег Салли, о которых еще вчера думал: в кармане! Но и потерял все. Бандиты словно знали его сбережения; цифра выкупа как сверена с его счетами. Впрочем, ничего удивительного. Салли-то знала, сколько он стоил. Хорошо, если она отдаст ему долг потом, а если нет? Всю жизнь на коротком поводке, еще короче, чем тот, что был. Тогда он навсегда обречен терпеть Салли и ее выходки, и можно поставить крест на всем, о чем он мечтал, возвращаясь с пляжа в тот проклятый солнечный день. А с президентом? Повел себя как дурак, напыщенный индюк и ничтожество. Президент не из тех, кто забывает свой позор. Как быстро судьба преподнесла патрону возможность сквитаться с Бакстером!

Бакстеру казалось, что кто-то влез ему вовнутрь, намотал на руку кишки и тянет медленно, не торопясь, наворачивая на запястье кольцо за кольцом.

Счастье, что никто на свете не знает, что у Бакстера есть еще кое-что за щечкой. Немного, всего несколько десятков тысяч за дедову ферму. Никому не известный спасательный круг на самый крайний случай, которого никогда не ждешь. А он пришел, пришел сегодня с восьмичасовым звонком тот крайний-крайний, о котором думаешь только, чтобы нервы пощекотать, а он откуда ни возьмись тут как тут.

Манчини приблизился к Бакстеру, застыл чуть в отдалении. Наверное, по виду Бакстера затруднился предсказать его поведение и, как многие физически не слишком развитые люди, считался с возможностью немотивированного гнева напрочь обескураженного, обманутого, выпотрошенного человека.

— Что делать? — Бакстер спросил, лишь бы что-то сказать. Он понимал: никто и ничто ему не поможет.

— Нужно платить. — Манчини сглотнул слюну. — Ничего не понимаю. Как похитили Салли, если сторож нашел ее на пляже мертвой?

Бакстер считал в уме, сколько же у него останется. Почти ничего. Может, попросить адвокатов оформить расписку на деньги, которые он даст в качестве выкупа за Салли? Неплохо бы. Но… Не дай бог об этом узнают — и тогда… Газетчики разорвут его на части.

Муж берет расписку с жены, выкупая ее из рук бандитов! Мистер Бакстер! Может, вы слишком дорого заплатили за прелести семейного очага? Не кажется ли вам, сэр, что жена не стоит так дорого? За такую сумму вы могли бы спокойно найти дюжину жен по вкусу. Мистер Бакстер — христианин с деловой хваткой! Любовь любовью, а табачок врозь, говорит мистер Бакстер!

Ясно, ни о какой расписке не может быть и речи. Больше всего Бакстера сейчас интересовали именно деньги, он даже свыкся с мыслью, что Салли жива, время от времени задавая себе вопрос, как же это могло произойти. Чудо? В чудеса он не верил. Недоразумение? При чем здесь оно? Однажды на банкете Бакстер весь вечер расхаживал с расстегнутыми брюками — молния лопнула. Недоразумение! Иначе не назовешь. Но то, что произошло сегодня, не укладывалось в голове.

Бакстер сидел с полчаса, обхватив голову руками и покачиваясь из стороны в сторону, затем позвонил адвокату, дал кое-какие распоряжения.

Билли убрал со стола, достал из холодильника свежее пиво, бекон. Молча пожевали, промочили горло. Билли предложил выпить основательно — выходной. Бакстер кивнул, предложил выбраться на воздух — душно. Билли вытащил на участок раскладные стулья, друзья уселись на зеленом травяном ковре, попивая крепкий напиток.

— У меня от скошенной травы глаза слезятся, — сказал Бакстер.

— Я знаю одно средство, — Билли налил другу еще, — как рукой снимет.

Бакстер поправил стул, отпил:

— Откуда только берется эта аллергия? У меня дед, — он осекся, потом подумал, что наличие деда само по себе ни о чем не говорит, — у меня дед умер от нее. Какой-то шок развился. Отек легких. В общем, я не понимаю в этом ни черта, но если попросту: отдал концы то ли из-за сена, то ли из-за клубники. Представляешь? А все вроде потому, что его перекололи антибиотиками.

Манчини подставил лицо солнцу:

— Главное — здоровье.

Оба усмехнулись.

С выкупом Бакстер тянуть не стал. Выполнил все требования бандитов. Пришлось получить необходимую сумму пятидесяти- и стодолларовыми купюрами и потратить немало времени на их многократный обмен-отмывку. Похитители Салли знали, что, когда в банке берут крупные суммы наличными, номера ассигнаций фиксируются. Процедуру передачи денег продумали довольно тонко, так, чтобы Бакстер и надеяться не смел на захват бандитов, обратись он в полицию. К тому же тогда Салли наверняка рассталась бы с жизнью.

Президент фирмы дал понять: неприкосновенность Салли — жены высшего чиновника — и репутация фирмы — одно и то же. Никто не станет покупать товар фирмы, один из руководителей которой не сумел снасти собственную жену. Президент держался холодно, даже надменно и смотрел на Хаймена с плохо скрытой неприязнью. Бакстер сразу почувствовал, что президент преподаст ему хороший урок: когда прощались, старик намеренно не вышел из-за стола, и рука Бакстера повисла в воздухе…

Через час после передачи денег появилась Салли. Она подъехала к дому на развалюхе, которая, казалось, вот-вот задымится, и бросилась на шею Бакстеру.

Вечером сидели втроем — заехал Билли. Салли описывала свои злоключения, и Хаймена не покидало ощущение, что он попал на дурное представление, когда все скверно: в зале сумасшедшая духота, на сцену без слез не взглянешь, а сосед вроде бы и не подозревает о мыле и воде.

Что бы ни говорила Салли, Бакстер думал только о деньгах, которых лишился, и о том, что судьба обошлась с ним несправедливо. Салли бегала по дому и ойкала, будто видела все впервые. Когда она истерично выкрикнула: «Где попугай?» — Хаймен мрачно ответил, что его сожрала кошка.

— Вместе с клеткой? — злость Салли перехлестывала через край.

Хаймен промолчал и с тоской подумал: теперь такое на всю жизнь. Сыграли в шахматы. Бакстер хотел, чтобы Билли побыстрее уехал — не терпелось спросить Салли, отдаст ли она деньги, которые он снял со своих счетов для выплаты похитителям.

Наконец Манчини раскланялся. Хаймену показалось, что оба — жена и друг — смотрят на него с жалостью. Он едва не взорвался, потом сообразил, что, скорее всего, устал, и к тому же скандалить — значит настроить Салли против себя и значит забыть о возвращении денег навсегда. Заломило в затылке. Отчего? От сознания, что снова придется приспосабливаться к Салли, и еще искуснее, чем раньше. Где запастись терпением? Где раздобыть улыбки, которыми он будет одаривать Салли? Где набраться мужества, чтобы спокойно сказать себе: будешь у нее под каблуком сто лет.

Салли развалилась в кресле, Хаймена так и подмывало спросить: «Салли! Помнишь, я приехал к тебе в Си-Кейп? Ты поохала, впрочем умеренно. Отчего такая сдержанность? До сих пор не пойму. Впрочем, ладно. Знай, Салли, когда ты жарилась на солнце, прикрыв наглую физиономию панамой, я вкатил тебе такую дозу черт знает чего, что за тебя никто не дал бы и цента. Как же случилось, что я выложил сотни тысяч, чтобы сейчас дрожать от мысли о том, что все начинается сначала (брак с тобой, нерасторжимое супружество) и ты жива-живехонька? Может, ты заколдована? Или господь решил продлить мои мучения? Или что же случилось, черт тебя дери!»

Салли допила вино, спокойно сказала, чтобы Бакстер завтра же съездил в лавку с живностью и купил двух самых лучших попугаев. Почему двух? Чтобы смягчить горечь утраты. Хаймен заметил, что проклятые птицы жуть какие дорогие и что у него нет свободных денег. Салли махнула рукой: нашел о чем говорить.

Хаймен решил попробовать:

— Кстати, Салли, — он потянулся, — те деньги, что я внес за тебя… могу я на них рассчитывать?

Никогда он еще не видел такой улыбки у Салли. Если порубить на мелкие кусочки веревку висельника, топор гильотины и ремни от электрического стула и все перемешать, получится как раз то, что изобразили пухлые губы и широко открытые глаза Салли. Хаймен отпрянул. Салли поднялась:

— Не будем больше говорить о ерунде.

Бакстеру показалось, что сейчас, сию секунду голова лопнет и страшная внутренняя дрожь разорвет его на части; он едва сдержался, чтобы не вцепиться ей в глотку.

Через две недели Бакстер покинул фирму. Все сожалели. Особенно Билли. Хаймен целыми днями сидел дома, наливал воду попугаям, подбрасывал прожорливым птицам нарезанные кусочки фруктов, зерна и старался, чтобы Салли застала его за этим занятием.

Однажды пришел Манчини, выиграл подряд четыре партии в шахматы и сказал, что хотел бы серьезно поговорить с Бакстером. Салли ушла к себе.

Билли долго ходил вокруг да около, потом, видимо устав, рубанул:

— Хай, мы с Салли будем жить вместе. Тебе придется уехать.

Бакстер хотел спросить: куда? Вовремя понял, как глупо прозвучит вопрос. Он жадно выпил (последнее время от него частенько попахивало):

— Слушай, Билли, я, конечно, уеду. Дом ее и все здесь ее, и даже воздух и трава здесь ее. Не бойся, уеду. Только скажи, что вы со мной сделали? Ты же знаешь что-то? Скажи. Как вы обманули меня? Обобрали, как ребенка. Не хочешь? Ладно. Одного не пойму. Сообщение в газете было? Определенно. Значит, Салли погибла. Нет сомнений. Что же потом случилось?

Манчини вынул бумажник, достал фотографию. На фоне синего неба и моря отчетливо видны фигура и лицо Бакстера, склонившегося над шезлонгом с женщиной.

Хаймен вырвал фотографию. Стопроцентная улика — он убивает Салли.

— Так я ее убил? — выдавил Хаймен. — Может, это не она? Там! — он кивнул на кухню. — Не Салли? Может, грим или еще что?

Бакстер вскочил. Казалось, войди сейчас Салли, он набросится на нее, сорвет одежду, ногтями начнет сдирать кожу, лишь бы удостовериться, что перед ним не его жена.

— Глупости. — Манчини сгреб фигуры. — Салли и есть Салли, дурачок. Я когда-нибудь расскажу тебе все.

Бакстер дотронулся до рукава Манчини.

— Я не сержусь. Ты сильнее и выиграл. Так всегда бывает. — Он подумал, что на деньги, оставленные дедом, купит себе крошечное дельце и заживет тихо и спокойно в забытом богом городке с чистым воздухом и красивыми закатами.

Манчини дотронулся до фотографии.

— Видишь ли, Хай, фото против тебя. Придется выкупить или…

Бакстер даже не испугался, все выгорело. Рухнула надежда на небольшое дело и сказочный городок в глубинке. Он, собственно, и не рассчитывал на такую удачу, понимал, что еще не расплатился за решение убить Салли.

— У меня нет денег, — тихо сказал Бакстер. — Ты же знаешь. Все, что было, я отдал за Салли и ничего не получил назад. Вы будете жить здесь, а мне придется что-то придумать. Мне понадобятся деньги, хоть чуть-чуть…

— Значит, чуть-чуть есть? — Манчини улыбнулся. — Я знаю, что есть. Давай, Хай, не жмись. Зачем тебе деньги? От них одни хлопоты. И потом, — он потряс фотографией перед носом Бакстера, — разве такая фотография не стоит какой-то жалкой фермы?

Бакстер на минуту подумал, что мог бы уничтожить Билли, одной рукой вытряхнуть мозги и… Нет! Только не тюрьма. Он будет бродяжничать или найдет себе работу; он неплохой специалист, репутация его не пострадала. Кое-какие неприятности с женой? С кем не бывает. Образ жизни, конечно, изменится. Будто чья-то невидимая рука возьмет Хаймена Бакстера за шиворот и перенесет с верхней полки серванта на нижнюю. Что же… На нижней, хоть и глухой, и скучной, без стекла, в затхлости и под замком, тоже живут.

Бакстер поднялся.

— Хорошо, Билли, я заплачу.

— И не забудь дать развод добровольно и без претензий.

Куда уехал Бакстер, никто не знал. Где-то устроился, как-то перебивался, а привычка из старой жизни осталась: читал в газетах разделы бизнеса, встречал имена людей, которые когда-то жали ему руку и говорили, что он далеко пойдет. Однажды он прочел, что некая Салли Сэйгон обобрала до нитки мистера Билли Манчини и скрылась. Бакстер улыбнулся. Забавно. Он давно не злился на Билли и даже находил прелесть в новой жизни. Совершенно перестал ценить деньги, и ему хватало.

Прошло лет пять, может, и больше. Однажды в баре облысевший Бакстер увидел, как в вертящуюся дверь вошел человек.

Не может быть!

Маленькие семенящие ножки. Жгучие глаза и стремительность.

Не может быть!

— Билли!

Человек вздрогнул. Поискал глазами.

— Билли! — помог ему Бакстер.

— О! — только и вымолвил Манчини и бросился к стойке.

Возникла неловкая пауза. Что делать? Расцеловаться? Глупо. Похлопать друг друга по плечу? Не те отношения.

— Рад тебя видеть, Билли, — просто сказал Хаймен.

— И я рад…

Сквозь матовую витрину улица казалась сумеречной, хотя солнце шпарило вовсю. Они долго говорили сначала ни о чем, потом подобрались к тому, что еще интересовало Бакстера. Он давно понял, что Билли и жена играли против него, понял, что похищение подстроили с одной лишь целью — выманить его деньги. Одного не мог понять Бакстер. Почему бы сразу не инсценировать похищение? Зачем понадобилась путаница с пляжем, шприцами, поездками? Из-за грошовой фермы?

— Почему? — Хаймен сжал худое плечо Манчини, по нездоровой коже, потертой одежде, по запаху безразличия, который исходил от Билли, чувствовалось, что и его жизнь не сложилась.

Манчини произносил слова с трудом, звуки едва теплились, как робко колеблется язычок пламени на выгоревшем фитиле, когда на дне спиртовки осталось всего две-три капли.

Вот уж Бакстер не думал, что все было так, как рассказал Манчини. Оказалось, друг и жена давно обманывали его. Ничего особенного. Такие вещи случаются сплошь и рядом, хотя Бакстер всегда считал, что жена друга неприкосновенна.

Манчини предложил Салли разыграть похищение и заполучить деньги Бакстера. Тут шло самое интересное. Оказалось, на первых порах Салли жалела мужа. Надо же! Бакстер даже вспотел.

Манчини гнул свое, он убедил Салли, что Бакстер прожженный негодяй и, если она хочет знать, не остановится даже перед тем, чтобы угробить Салли. Она не верила, требовала доказательств.

Билли стал плести сети, подводить Бакстера к мысли расправиться с женой. Дело зашло слишком далеко. Оба увлеклись. Манчини достал шприцы и средство, парализующее сердце…

Билли вцепился в стойку, смотрел на бывшего друга слезящимися глазами:

— Когда мы придумали совещание и то, что ты уйдешь через запасной выход и все другое, я достал средство. Помнишь? Ты еще колебался, и я подошел к окну, вроде хотел выбросить. Тогда ты был другим, только казался мягким, я неплохо тебя знал, у тебя в те годы хваточка водилась о-го-го. Думал вначале достать тебе безобидное средство: глюкозу или просто дистиллированную воду. Потом встревожился. Вдруг проверишь препарат на зверюшках? Только не после, как сделал ты, а до… До поездки в Си-Кейп. Понимаешь? Вдруг схватишь меня за руку. Пришлось достать настоящее средство. Тут я сам себе затянул петлю. Сразу возникал вопрос: что же, на самом деле погубить Салли? Ужас. Дать задний ход? Не получалось. Ты уже летел, как паровоз под парами…

Бакстер поежился, не без дрожи представил, в окружении каких людей прожил лучшие годы, ослабил узел галстука, любил эти бесполезные тряпичные хомуты по старой памяти. И еще. Снова всплыло воспоминание, сменившееся смятением: неужели он убил Салли? С кем же остался Билли? С кем жил в его доме?

— Дальше! Дальше что? — Бакстер приподнялся на локтях.

— Дальше? — Манчини начал грызть ногти, такого раньше за ним не водилось. — Меня надоумил один человек. Подменить Салли…

— То есть как? — Бакстер замотал головой. — Кем подменить?

— Другой женщиной.

Бакстер охнул. Значит, он убил ни в чем не повинного человека. Но почему безымянная жертва согласилась сыграть роль Салли? Не знала, что ей грозит? Вынудили? Запугали? И когда они успели это провернуть? Как все было? Он подошел к Салли, потом полез в воду (Салли предложила!) и… Бакстер вспомнил нелепые носилки на пляже в ярде от шезлонга Салли. Получалось, пока он купался, они пересадили в шезлонг другую женщину, а Салли утащили.

— Значит, я убил человека? — выдавил Бакстер. — Все-таки убил?

Манчини стряхнул перхоть с плеча:

— Никого ты не убил. Дослушай. Один тип, когда я ему все рассказал, надоумил меня. Договориться в морге. Конечно, опасно. Но… Кто не рискует, тот, сам знаешь… складывает никель в столбики всю жизнь. Я надавил на сторожа-пьянчужку — закупил старика с потрохами, запугал вусмерть, чтоб молчал. Он согласился одолжить нам труп. Подходящий. Лучше всего никем не востребованный. Конечно, на время. Подбирали тело, похожее на Салли. Пришлось подождать. Жара в те дни стояла страшная. Помнишь? Все рассчитали по секундам, тело прогрели на солнышке, чтобы тебя не отпугнул холод. У объекта (так между собой называли тело) давно наступило трупное окоченение, но я считал: ты будешь на таком взводе, что вряд ли на что обратишь внимание. Получилось сложнее. Мы репетировали каждое движение, каждый шаг. Помнишь, я отлучался в командировку? Мы не рассчитали. Труп на пляже — видно за версту, доска доской, ничего не гнется, страх, да и только. Пришлось изготовить куклу. Вылитая Салли. Сейчас это пара пустяков. Ты сразу хотел лететь, а я сказал: не к спеху. Делали муляж. Как только куклу получили, я тут же притащил тебе билет на самолет. Ты купался, куклу из носилок пересадили в шезлонг, а Салли в носилки. Ты ничего не заметил, действовал как заведенный. А вечером и труп пригодился, им заменили куклу. Я хотел, чтобы на пляже обнаружили мертвую женщину и напечатали о случившемся в газете. Зачем? Чтобы ошеломить, сломать тебя. Все так и вышло. Ты обезумел, когда услышал голос Салли. Пришлось повозиться. Деньги просто не заработаешь.

Бакстер вспомнил нелепую позу Салли на пляже, прикусил губу от омерзения.

— А что с Салли?

Манчини пожал плечами, полез в карманы, потом, словно что-то вспомнил, махнул рукой.

— Года три таскал с собой копию медицинского заключения. Ей конец. Наркотики. Не перенесла увядания: постарела, подурнела. Помнишь, я предвидел… Помочь ничем нельзя. Поздно. Ее консультировал Роберт Миллер. Шишка из Миннесотского университета. Дока по наркотикам. Сказал: конец.

Бакстер сразу смекнул, что Билли врет. Про Салли. Утешает себя. И его Салли использовала, как Хаймена, выжала до капли и отшвырнула, как банановую кожуру. Бакстер сразу догадался. Он словно вблизи от себя увидел Салли, худенькую, подтянутую, в окружении галдящих поклонников.

Манчини нащупал в кармане какую-то бумагу, протянул Бакстеру.

— Что это? — Бакстер вертел бумагу с гербовыми печатями и грифами.

Манчини облизнул пересохшие губы, заерзал на стуле, и Бакстер успел подумать, что Билли проиграл еще больше, чем он, проиграл все, и теперь ему осталось последнее — сыграть в благородство. Бакстер даже порадовался собственной проницательности, когда все так и оказалось. Билли искал тихую гавань, покровительство и знал, что Бакстер если еще не выплыл, то все-таки стоит на ногах.

Бакстер широко улыбнулся:

— Что это?

— Письменное признание под присягой с моей подписью. Тут все, что тогда произошло с нами, в подробностях. Крючкотворы называют аффидевит. Я здесь не случайно. Искал тебя, чтобы отдать. Эта бумага отмоет тебя добела.

Манчини отколупнул кусок грязи от засаленных, вечность не глаженных брюк.

Бакстер пробежал бумагу. Отер лоб салфеткой. Бог мой! Все, как и рассказал Билли, слово в слово: подмена, укол, кукла, кража из морга… С такой бумагой он поднимется вновь. Даже если только продаст право на описание своей жизни газете или кому из писак. Правда, Манчини крышка. Лет на…

Бакстер вздохнул, посмотрел прямо в глаза Билля, аккуратно перегнул бумагу пополам, разорвал раз и еще раз, опустил клочки в пепельницу.

Впервые в глазах Манчини мелькнуло облегчение.

Бакстер кивнул на улицу.

— Смотри, какой денек. Жарища. У нас тут пляж неподалеку. Не хочешь? Купнемся. Потянем пивка…

Манчини спрыгнул с круглой, обтянутой кожей шляпки, ладошки молитвенно сложились.

— Согласен.

Бакстер, выходя, шепнул пару слов бармену. Шли молча. Каждый думал о прожитом и плакал и смеялся, только в себе, никому не показывая вида, поди догадайся, что там у них внутри. Обычное дело: двое мужчин средних лет отправились на пляж в солнечный день.

Часа через три распрощались. Манчини хотел спросить: не таишь зла? Не стал. И без того понял: прощен. Он потер заросший подбородок, помялся:

— Не одолжишь две-три сотни? Отдам непременно.

— Какие разговоры. — Бакстер обнял Билли. — Сейчас не могу. Будут через день-другой. Дай адрес, переведу.

Манчини протянул карточку с адресом, еле слышно проговорил:

— Пиши.

Бакстер, перед тем как двинуть в центр, хлопнул Манчини по плечу, смеясь, сказал:

— Не думай ни о чем. Живи спокойно. Ничего и не было. Как ты сказал однажды: ни-че-го!

Крохотная фигурка Манчини скрылась за поворотом. Бакстер вернулся в бар, подошел к стойке, наклонился к оттопыренному уху толстяка в белом пиджаке:

— Тэдди! Верни-ка мне те бумажки, что я швырнул в пепельницу.

Бармен расплылся. Бакстер сунул бумажки в карман, туда, где уже лежала карточка с адресом.

Склеить шесть клочков, что сделать куклу, — пара пустяков.

Василий Веденеев

«ПЧЕЛА» УЖАЛИТ ЗАВТРА

Четверка «фантомов», резко опустив носы, спикировала вниз, метнув из-под скошенных крыльев длинные огненные молнии ракет; глухо ухнула земля от взрывов, противно потянуло гарью, уши заложило от визга и криков раненых. Новое пике, вновь из-под крыльев скользнули стрелы ракет, еще один удар, словно бьют тяжким молотком в широкую грудь земли. Сразу стало нечем дышать, и Сэм Грант… проснулся.

Опять тот же кошмар! Неужели он будет преследовать его всю оставшуюся жизнь, как только закроешь глаза? Временами хочется разбежаться и разбить голову о стену или прыгнуть из открытого окна вниз, только бы больше не мучиться так во сне, покрываясь липким, противно холодным потом и вновь переживая ужасы войны. О, если бы он знал, что его ждет, когда их подразделение морской пехоты неожиданно направили выполнять задание президента на Гренаде, Сэм просто прыгнул бы за борт и никогда не ведал таких мучений.

Сегодня он решил попробовать перехитрить свой навязчивый кошмар и лег спать днем. Но уловка не удалась — во сне снова жутко выли ракеты, снова все вокруг пылало и противный запах горелого человеческого мяса назойливо лез в ноздри…

Сэм медленно провел рукой по мокрому от пота лицу и тяжело сел, опустив босые ступни на прохладный глиняный пол. Холодок утрамбованной глины пополз от ног выше, к груди, умеряя бешеное биение сердца. За окном противным высоким голосом кричал уличный торговец, расхваливая свой грошовый товар, за стеной монотонно стучала пишущая машинка — кто там живет, Сэм никогда не интересовался — зачем? — здесь он чужой всем и все так же чужды ему. Плевать на все и на всех!

Наскоро умывшись, Грант оделся и вышел на улицу. Постоял немного, привыкая к яркому солнечному свету, ослепившему после привычного полумрака его затхлой конуры, и, не торопясь, зашагал к дешевому итальянскому ресторанчику — надо перекусить, а потом опять идти на поиски работы и денег или, если вам так хочется, денег и работы.

Настроение было отвратительным — монет почти не осталось, вокруг чужая жаркая страна, чужие равнодушные люди, чужой, уже начавший раздражать язык, чужие, непонятные обычаи, а дорога домой заказана. Там, в Штатах, возвращению Гранта могут обрадоваться только власти, которые не преминут упрятать его в тюрьму за дезертирство. Впрочем, плевать на это — домой он пока не собирается, тем более что самого дома просто-напросто нет.

В ресторанчике, вернее, в забегаловке, которую содержал пожилой, хитроглазый итальянец, Грант взял порцию спагетти с двойным соусом и уселся за колченогий столик в углу. Наматывая спагетти на вилку и меланхолично отправляя их в рот, он размышлял о том, сможет ли завтра вновь позволить себе такое пиршество — надо купить сигарет, заплатить за каморку хозяину-турку, зайти в лавку за новыми носками… А еще надо бы купить лезвий, а это опять деньги, деньги. Хотя с лезвиями, наверное, можно поступить проще всего — стоит попробовать не бриться и отпустить бороду: вот тебе и экономия. Сэм невесело усмехнулся.

— Разрешите?

Подняв глаза, Грант увидел перед своим столиком средних лет мужчину с маленькими черными глазками. Гавайская рубаха туго обтягивала его жирные плечи и весело выпиравшее круглое брюшко.

— Разрешите? — повторил мужчина и, не дожидаясь ответа, плюхнулся на свободный стул. Поставил на стол открытую бутылку джина и два стакана. Налил и один стакан небрежно подвинул к Сэму: — Выпьем?!

— С какой стати? — мрачно поинтересовался Грант, разглядывая незнакомца. Дать этому, в пестрой гаванской рубахе, сразу понять, что он, Сэм, не собирается здесь долго засиживаться и тем более лакать дешевое пойло с кем попало, или…

— Я угощаю, — махнул короткопалой рукой черноглазый. Его глазки-бусинки при улыбке прятались в складки набрякших век, как изюминки в рыхлое тесто. — Я слышал, вы объяснились с хозяином по-французски?

— Я не француз, — все так же нелюбезно буркнул Грант. — Ошиблись адресом.

— Ну, все равно, белый человек среди этих… — толстяк неопределенно покрутил в воздухе рукой и небрежно тронул стакан Гранта краем своего стакана. — За белых людей!

Немного поколебавшись, Сэм взял стакан и влил в себя сивушную жидкость, сразу почувствовав, как спиртное обжигающей волной подкатило к голодному желудку. Незнакомец тут же налил еще.

— Дикая жара… — вытирая лоб скомканным мокрым платком, доверительно, как давнему знакомому, пожаловался толстяк. — Невозможный климат, поверьте, просто невозможный. Меня зовут Огюст Реми, а вас? — спросил он, снова поднимая свой стакан.

— Грант. Сэм Грант.

— Англия? Нет, судя по выговору, скорее Канада или Штаты. Так? — Реми предложил Гранту сигарету. — В добрые старые времена в Северной Африке все говорили на хорошем французском, а теперь… — он сокрушенно развел руками. — Пейте, пейте, джин прекрасно помогает переносить эту дьявольскую жару. Поверьте, я знаю, что говорю.

Неожиданно резво Реми вскочил со стула, подкатился к стойке и быстро вернулся, неся в руках еще две бутылки, большую тарелку с жареной рыбой и горкой овощей.

— Ну вот, а то сидим, как бедные родственники на деревенских поминках. — Он весело засмеялся и налил. Себе и Гранту. — Не стесняйтесь, Сэм, пейте, но главное — разговаривайте, разговаривайте, черт возьми! Я так соскучился по родному языку. Вы должны понять, как скучают на чужбине. Если не секрет, чем промышляете среди арабов?

— Не секрет, — криво усмехнулся Грант. — Решил отпустить бороду.

— Блестяще! — весело хлопнул в ладоши Реми. — А до этого?

— Долго рассказывать. Всего понемногу… — Сэм начал понемногу хмелеть. И пустая болтовня толстяка Реми его уже не раздражала, но казалась просто занятной. — Учился в университете, потом осиротел, пришлось бросить.

— Ай-яй-яй… — изобразив на лице сочувствие, повертел круглой, лысеющей головой Реми. — Как же так?

— Автомобильная катастрофа, — лаконично пояснил Грант. Вдаваться в подробности не хотелось, чтобы не ворошить боль старой утраты. Не то ночью к военному кошмару прибавится еще один: придут во сне мать и отец, живые и здоровые, а после пробуждения окружающая действительность покажется еще более безрадостной. — За университет надо было платить, а платить стало нечем.

— Понимаю, понимаю, — закивал француз и снова наполнил стаканы. — Простите меня за назойливость, но что же загнало вас, белого человека, в эту африканскую дыру? Здесь хотя и Северная, но все равно Африка!

— Что загнало? — переспросил Сэм. — Пожалуй, дешевизна и теплый климат.

О том, что, как только его подразделение направили на Средиземноморье и Грант, испугавшись, что их могут высадить с десантом в Ливане, при первой же возможности дезертировал, не вернувшись из увольнения в одном из портов, он решил благоразумно умолчать. Кто знает, что на уме у этого француза? Поймет ли он, что жить в ожидании новых военных кошмаров, таких, какие он видел на Гренаде, Сэм больше не мог. Потому и ушел тайком, да, дезертировал, да, украл деньги, на которые некоторое время жил. Ну и что? И не такое случается в жизни. Работал понемногу, чего только не приходилось делать — силой природа не обидела, а человек, имеющий целые руки и ноги, всегда может заработать, если удается и немного повезет.

— Это верно, — согласился Реми, и Сэм понял, что последние слова, сам того не заметив, произнес вслух.

«Пора отваливать, — решил Грант, допивая джин. — С ужином, который для меня одновременно и обед, повезло. Повезет ли так же с заработком?»

— На каком факультете учились? — уставился на него француз.

— Геология. Окончил два курса. — Сэм хотел встать, но толстяк удержал его.

— Подождите! Это как раз то, что мне надо. Вы умеете водить грузовик? Сможете разобрать колонки кернов, пробить взрывчаткой шурфы, ну и все такое прочее? Сам я в этом недостаточно разбираюсь, мое дело — обеспечить всем необходимым изыскательскую партию. Как?

— Что — как? — не понял Грант. — Грузовик водить я могу, все остальное тоже. Но зачем это вам?

— Есть работа! — Реми разлил остатки джина из второй бутылки по стаканам. — Как я понял, вы сейчас здесь ничем существенным не заняты, в Штатах вас никто не ждет и чем заниматься дальше вам все равно, а я предложу возможность заработать неплохие деньги. Идет? Тут практически невозможно найти приличных людей, одни местные, но на них надежды мало: получать деньги любят, а вот работать не очень. Предлагаю вам отправиться в пустыню. Там, говорят, снова нашли признаки нефти. Моя компания, не моя собственная, конечно, — тут же поправился он, — а та, на которую я работаю, должна провести первоначальную геологоразведку, смонтировать буровую установку, пробурить несколько скважин в разных местах и все такое прочее.

— Что за компания?

— «Петроэкстраксион», «Нефтедобыча». Не слышали?

— Нет, — честно ответил Грант. Он раздумывал над неожиданным предложением француза. Мысли в хмельной голове ворочались тяжело, словно старые мельничные жернова. С одной стороны, предложение толстяка Реми почти спасение, но почему он его сделал так быстро? Подозрительно быстро.

— Ищете, в чем подвох? — засмеялся француз. — Напрасно. Представьте себе, все много проще. Вы тут бываете постоянно, многие, в том числе и хозяин заведения, вас хорошо знают. В этих кварталах живет не так много европейцев, а нам действительно нужны надежные люди. Не тащить же их сюда из Европы? Только лишние расходы. Ну вот мне о вас и сказали. Меня совершенно не интересует ваше прошлое. Просто мне нужен надежный человек в партию, белый человек. Решайтесь, Грант.

И Сэм решился.

— Хорошо, пусть будет так. Куда я должен прийти за контрактом и когда?

— Деловой разговор! — повеселел Реми. — Завтра же все и оформим, а через пару дней отправитесь в дорогу: нам как раз не хватало одного водителя. Адрес, куда вам надо будет прийти, я сейчас дам. Ну что, обмоем соглашение?

Сэм в ответ только махнул рукой: плевать — пустыня так пустыня. Изыскательская партия тоже совсем неплохое занятие, к тому же денежное — по крайней мере, он будет занят делом два-три месяца, заработанные деньги помогут продержаться на плаву еще с полгода, а там станет видно. Если вдруг ему повезет, то, может быть, удастся пристроиться к изыскателям из «Нефтедобычи» на более долгий срок, хотя — не стоит сейчас ничего загадывать…

Выезжали душным вечером, когда после дневного зноя город, казалось, раскалился добела. Маленькая колонна тяжелых грузовиков осторожно пробралась по узким улочкам предместья и выкатила на широкое, современное шоссе, ведущее на юго-восток.

Сэм сидел за рулем первого грузовика — далеко не нового, без кондиционера в кабине, но мотор гудел ровно, а в крытом брезентом кузове плотно стояли большие бочки с горючим и водой. Рядом с Грантом устроился проводник — нанятый Реми местный парень по имени Махтджуб, с правильными чертами смуглого лица и неожиданными для черноволосого и смуглого араба голубыми глазами.

— Настоящий бербер, отличный знаток пустыни! — знакомя их, отрекомендовал проводника Реми. Сэм критически оглядел поджарую фигуру Махтджуба, казавшегося рядом с рослым Грантом подростком, и молча протянул ему руку, пожав узкую ладонь.

И вот они рядом в кабине. Грант поглядел в боковое зеркальце — сзади по шоссе растянулись еще шесть крытых грузовиков. Второй ведет Отто — малоразговорчивый седоватый блондин лет под шестьдесят, но еще крепкий, как мореный дуб. Следом идет грузовик Пьера — почти до глаз заросшего сивой шерстью верзилы, со шрамом на бандитской физиономии; водитель четвертого — Шардон-южанин. Почему его прозвали южанином, Сэм не знал, а спрашивать у своих новых товарищей ему пока не хотелось. Пятый грузовик доверили Бастьену — ничем не приметному, тихому человеку — такие обычно бывают подкаблучниками у своих крикливых, неопрятных жен, очень любят детей и молчаливо сносят любые насмешки. Шестым грузовиком правит молодой француз по имени Жак — франтоватый, смешливый, задиристый, с татуированными руками завсегдатая портовых притонов. Замыкал колонну фургон с технической группой специалистов компании — пять или шесть молчаливых людей, которых Сэм увидел только перед отъездом. Их машину вел средних лет итальянец, к которому все обращались просто: «Эй, Фиат!»

Месье Реми с ними не поехал — начальником экспедиции оказался высокий тощий господин, назвавшийся Домеником. Грант заметил, что остальные водители слушались его беспрекословно. Ну что же — господин Доменик так господин Доменик! Плевать! Задаток выплатили без обмана — вот они, денежки, лежат в нагрудном кармане рубахи — а там будет видно…

— Ты правда бербер? — протягивая Махтджубу сигарету, недоверчиво поинтересовался Сэм. — Отчего у тебя глаза голубые? Французы крови подмешали?

— Нет, — усмехнулся проводник. — Среди берберов голубые глаза далеко не редкость. Мы называем себя имазиген или имаджиген, что означает «свободный народ», а вообще у берберов много разных племен: шлех, рифы… Мы жили здесь еще до арабов.

— Вот как? — удивился Грант. — Разве вы сами не арабы?

— Не совсем. Арабы пришли сюда, в Северную Африку, в VII веке. Знаешь про Отелло и Дездемону? Так вот Отелло был бербером.

— Почему же его тогда во всех театрах изображают чернокожим?

— Распространенная ошибка, — тонко улыбнулся Махтджуб. — Греки называли берберов «маурос», черными, отсюда и пошло. Ты, похоже, тоже не чистый француз, судя по произношению.

— Из Штатов, — Сэм протянул тяжелую руку и дружески похлопал проводника по плечу. — Надеюсь, мы будем добрыми приятелями? Дома я учился в университете, но пришлось бросить, не стало денег. Вот так. А когда не хватает денег, человека часто мотает по свету.

— Я тоже студент, — сообщил о себе проводник. — Подрабатываю. Ты впервые идешь в пустыню?

— Да. — Сэм приоткрыл стекло и выбросил окурок. Снова поднял стекло: лучше духота в кабине, чем мелкая, моментально забивающаяся в рот и нос африканская пыль. — Пустыня — она и есть пустыня. Тишина и пустота, кругом песок, жара, миражи на горизонте, жажда, верблюды…

— Ты мало знаешь, — усмехнулся Махтджуб. — Мы, берберы, относимся к пустыне как к живому существу, которое днем мучается от палящего солнца, а ночью празднует свое освобождение от пекла. И так тысячи лет, день за доем. Увидишь, насколько прекрасна пустыня при луне.

Сэм только иронически хмыкнул в ответ.

— Это трудно понять поначалу, но мы будем ехать ночами, а днем спать: так лучше и для машин, и для людей. Если постараешься быть внимательным, то пустыня потихоньку начнет приоткрывать перед тобой свои тайны, — пояснил проводник.

— Там живет кто-нибудь? — недоверчиво покосился на него Грант.

— Да. Кочевые племена. Есть змеи, волки, саблерогие антилопы-ориксы, изредка попадаются деревья у колодцев.

— Тянутся, как похоронная процессия, — недовольно буркнул Сэм, поглядев в боковое зеркальце, и резко прибавил скорость. — Что за люди едут в фургоне, не знаешь? Какие такие специалисты? И что за человек наш начальник Доменик?

Бербер в ответ только пожал плечами и начал мурлыкать себе под нос протяжную старинную песню. Неожиданно он замолк и повернулся к Гранту:

— Самое главное в пустыне — никогда не терять присутствия духа. Чтобы с тобой ни случилось, надо всегда верить, что обязательно встретишь людей и найдешь воду. И не бояться миражей.

— А что может случиться? — удивленно поднял брови Сэм. — У нас в кузове полно горючего и воды. И мы все вместе. Целый караван.

— Да, но мы все недостаточно хорошо знаем друг друга. У нас раньше так никогда не ходили в пустыню. Караванщики подбирались, как экипаж на корабле, а арабы были и прекрасными мореходами.

— Как же, знаю, читал, Синдбад-мореход, — засмеялся Сэм. — Скоро нам сворачивать?

— Еще полночи пути, — ответил Махтджуб и снова негромко затянул заунывный мотив…

На дневку расположились с восходом солнца. Доменик передал по портативным рациям, которыми был снабжен каждый водитель, приказ остановиться между двумя холмами. Грант послушно приткнул свой грузовик к чахлому одинокому дереву, похожему на скрюченного корчами уродца, скинул осточертевшие сандалии и, открыв дверцу, с удовольствием ступил босыми ногами на остывший за ночь песок. Махтджуб закурил, усевшись на подножку грузовика.

Подъехали остальные. Отто вылез из кабины тяжело, вытирая большим клетчатым платком потное широкое лицо и красную шею. Не говоря ни слова, буквально рухнул на песок, даже не постелив одеяла. Подошел Пьер с бутылкой спиртного в руках, Бастьен принес походный примус. Поставив свои грузовики, притащились усталые Шардон, Жак и Фиат. Пьер сунул каждому в руки по маленькому пластмассовому стаканчику и разлил виски.

— Лучшее средство от жары, — повторил он слова Реми.

— Не увлекайтесь, — предупредил как из-под земли выросший Доменик. — Поесть и спать. Впереди еще долгий путь, и надо быть свежими.

— Здесь нет дорожной жандармерии, месье, — шутовски поклонился ему Пьер, но осекся под ледяным взглядом Доменика.

Сэм отметил про себя, что «инженеры», как он окрестил ехавших в фургоне, к компании водителей, похоже, не собираются присоединяться. Интересно, с кем будет завтракать Доменик — с «инженерами» или останется здесь?

Доменик не остался. Широко шагая длинными худыми ногами, он направился к фургону. «Ну и черт с ним», — лениво подумал Грант, ища глазами Махтджуба. Тот, сидя на подножке грузовика, разворачивал сверток с бутербродами. На призывный жест Сэма он только отрицательно качнул головой и грустно улыбнулся.

Бастьен быстро разжег примус; зашипело на сковороде мясо, вскипела вода, и заварили кофе. Над пустынными, залитыми призрачным светом раннего утра холмами поплыл дразнящий аромат мокко. Заговорщически подмигнув, Пьер притащил еще одну бутылку. Выпили. Ели молча, жадно, как едят уставшие от тяжелой физической работы здоровые мужчины. Допив кофе, Сэм закурил и, обращаясь ко всем сразу, сказал:

— Наш проводник утверждает, что пустыня полна тайн и загадок. Ночью он рассказывал мне про старые города, еще сотни лет назад скрытые песком.

Отто сходил к машине и принес колышки для палатки. Пьер, пустив в горлышко пустой бутылки из-под виски клуб сигаретного дыма, заметил:

— Эти арабские мартышки все время тщатся что-то придумать, как будто от этого они станут умнее.

— Зря ты так… — длинно сплюнул Фиат. — Я тоже не раз слыхал о городах, засыпанных песком. Наверное, если точно знать, где они, можно разбогатеть, найдя древние клады. Куча денег! Золото, да еще древнее, в Европе или Штатах просто оторвут с руками.

Бастьен молча пил кофе мелкими глотками, полуприкрыв темные глаза: разговор, казалось, его нисколько не интересовал. Шардон, лежа на животе, покуривал трубку.

— А вот мы сейчас все узнаем… — Пьер отбросил пустую бутылку и, привстав, крикнул: — Иди сюда! Быстро!

Проводник перестал жевать и повернул голову в его сторону:

— Вы мне?

— Тебе, тебе! Давай сюда, дело есть.

Махтджуб подошел.

— Рассказывай про засыпанные города, — закуривая новую сигарету, приказал Пьер.

— Зачем это вам? — непонимающе уставился на него бербер.

— Ты еще будешь пререкаться, скотина! — Пьер неожиданно вскочил на ноги и, быстро шагнув к проводнику, сильно ударил его по зубам. Махтджуб отлетел в сторону и, разбросав руки, затих. Сэм тоже встал.

— Что он тебе сделал? — подойдя к Пьеру, спросил он.

Остальные настороженно наблюдали за происходящим.

— Защищаешь мартышку? — громила недобро прищурился. — Спелись за ночь?

— Что он тебе сделал? — повторил Сэм, не давая Пьеру подойти к пришедшему в себя Махтджубу. Краем глаза он видел, что бербер уже сел и начал шарить рукой у пояса.

— Пошел! — Пьер замахнулся. Грант заученным приемом поймал его руку и перебросил тушу Пьера через спину. Когда тот рухнул на песок, Сэм врезал ему пяткой по ребрам. Не ожидавший такого оборота событий, Пьер скорчился от боли, но, видимо пересилив себя, поднялся и, пригнувшись, пошел на Сэма, раскинув длинные руки, готовясь поймать, смять, задушить…

— Перестаньте! — лениво прикрикнул на них Отто, но Пьер словно не слышал.

Отпрыгнув в сторону и ловко увернувшись от лап противника, Грант со всей силы ударил его ногой по почкам. Пьер снова растянулся на песке. Фиат засмеялся, показав желтые, прокуренные зубы. Шардон вяло хлопнул в ладоши.

— Браво! Кто кого! — загоготал Жак. — Ставлю на янки! Отто, принимай ставки.

— Прекратить! — между американцем и пытавшимся подняться Пьером появился Доменик. — Нашли забаву.

Шрам на лбу Пьера побагровел. Неожиданно отпихнув в сторону Доменика, он шустро кинулся к своему грузовику, распахнул дверцу и сунулся в кабину. Доменик быстро догнал его и с силой ударил дверцей кабины по спине. Пьер охнул и сполз вниз, мешком осев около колес.

— Я привык, чтобы меня слушались с первого раза! — стоя над ним, сквозь зубы зло процедил Доменик. — Если ты еще раз посмеешь затеять драку, я просто брошу тебя здесь одного, без глотка воды и запаса пищи. Понял? Это относится и ко всем остальным. За драку вычту из жалованья: по три процента с участников и по одному со зрителей за то, что не прекратили, — и он снова ушел к фургону, мерно переставляя по-журавлиному длинные ноги.

Пьер, бросая злые взгляды на Сэма, залез в кабину своего грузовика, кряхтя улегся ничком на сиденье. Отто растянул палатку. Утомленные водители, лениво волоча по песку одеяла, потащились под ее тень. Грант взял фляжку с водой, подошел к проводнику, помог ему вымыть разбитое лицо. Потом они курили, сидя на теплом песке, прислонившись спинами к ребристым скатам машины.

— Почему ты вступился за меня? — помолчав, спросил Махтджуб.

— С некоторых пор я ненавижу, когда сильный нападает на слабого. — Сэм выпустил струйку синеватого сигаретного дыма и лукаво подмигнул берберу: — Что ты там нашаривал на поясе? Не скрывай, я же видел.

— Я его зарежу, — просто, как о каком-то обыденном деле, сообщил Махтджуб. — Он из ОАС, фашист.

— Перестань молоть чепуху, — отмахнулся Грант.

— Он еще до выезда пригрозил мне расправой, если я осмелюсь есть и спать рядом с белыми. Оасовцы всегда так делали. Мужчины моего племени никогда не прощают обид, их смывают кровью, — Махтджуб достал старинный кинжал в кожаных ножнах.

— Дай сюда! — американец перехватил его руку и, вывернув ее, ловко отобрал оружие. Вынул клинок из ножен. Сталь сверкнула на солнце синеватым муаром, рукоять удивительно удобно ложилась в ладонь. — Не хватало еще убивать друг друга… — пряча оружие в карман, назидательно сказал Грант. — И так слишком много убивают. Я видел, как это делали наши парни на Гренаде, потому не захотел больше служить в морской пехоте: противно жить среди убийц.

— Отдай… — тихо попросил Махтджуб.

— Нет! — твердо отказал Грант. — Есть и спать ты будешь вместе со всеми. И выбрось свою древнюю дурь из головы. Вернемся, тогда отдам. Не бойся, Пьер тебя больше не тронет.

— Ты не знаешь оасовцев, — горько сказал бербер.

— Зато я знаю себя… — ответил Сэм.

…Они шли по обочине узенького шоссе с крутыми поворотами. С обеих сторон дороги тянулись невысокие холмы, покрытые вечнозелеными лесами, садами, плантациями мускатного ореха. То и дело приходилось раздвигать лопушистые резные листья-ветви диких бананов. Лица у морских пехотинцев были вымазаны зеленой краской — для маскировки. Оружие держали наготове. Сержант приказал: «Если кого увидишь — убей его!»

Вдали подпирали голубое небо конусы вулканов. Жужжали мухи. Тихо, жарко. Дощатый сарай, на который они неожиданно наткнулись, показался сначала чем-то нереальным, так не вязался он с окружающей картиной. Когда начали цепочкой окружать строение, из него вдруг выскочил худенький темнокожий мальчишка. Боб быстро полоснул из автомата. Парень страшно и топко закричал, ничком ткнувшись в изумрудную траву, густо пятная ее алой кровью.

— Убей, убей! — дико орал сержант…

Грант застонал и открыл глаза. Кроваво-красный диск солнца наполовину скрылся за горизонтом, в воздухе все еще дрожало знойное марево, но тени от грузовиков и дерева-уродца, под которым стояла палатка, уже вытянулись больше человеческого роста. Шея во сне затекла, и Сэм с трудом повернул голову — Махтджуба рядом не видно. Грант хлопнул ладонью по карману — кинжал был на месте.

Проклятье! Опять тот же опротивевший кошмар! Даже в безлюдной пустыне нет от него спасения. Неужели прядется так мучиться всю жизнь, последними словами кляня себя, свою горькую судьбу, собственную чувствительность и совестливость? Поневоле поверишь в досужую болтовню священников о страшном грехе и его искуплении, но где оно, искупление, и в чем его грех? Он выполнял приказ, как все, а потом понял, что больше не сможет выполнять такие приказы, и дезертировал.

Отто уже вылез из палатки, разжег примус. Появился Шардон с неизменной трубкой в зубах, следом за ним пришел меланхоличный Бастьен. Пьера нигде не было видно — наверное, строил в уединении планы мести. Этого верзилы со шрамом на лбу Сэм совершенно не боялся — он уже понял, что Пьер нахален, но драться как следует не умеет. Если вздумает снова напасть, то опять получит свое.

Махтджуб нашелся под грузовиком. Грант почти силком заставил его пойти вместе с ним к компании водителей. Никто не возразил ни слова. Подошел помятый Пьер, молча взял свою долю еды и отошел в сторону, глухо бормоча под нос ругательства. Шардон, выпив кофе, не спеша раскурил трубку и с плохо скрываемой тревогой спросил:

— Тут есть скорпионы? А то мы так беспечно расположились, словно у себя дома…

— Нет. Только змеи, — ответил проводник. — Но если их не трогать, все будет в порядке.

— Хорошенькое дельце, — сплюнул Фиат. — Змеи… Ядовитые?

— Есть и ядовитые. Некоторые зарываются на день в песок, поэтому лучше не ходить босиком.

Сэм непроизвольно взглянул на свои босые доги и побежал обуваться…

Темнота опустилась на пустыню как-то сразу. Сэм включил фары, и два луча света заплясали по дороге. Сидевший рядом Махтджуб отрывисто командовал:

— Прямо… Теперь правее… Налево… Прямо…

Выплыла из-за барханов большая, неправдоподобно яркая луна, стало светлее, резче обозначились тени от холмов, казавшихся чернильно-черными, словно провалы, ведущие в неведомую глубину земных недр. Вершины пологих холмов выглядели посеребренными светом луны, словно залитые загадочным, призрачно мерцающим туманом, в котором непременно должны водиться многочисленные злые духи.

— Как ты умудряешься находить дорогу в пустыне? — спросил у проводника Грант. — Здесь все так однообразно: холмы, песок, небо…

— Это только кажется, — улыбнулся Махтджуб, — Кажется тем, кто совсем не знает мира пустыни. Сейчас спала дневная жара, и на охоту вышли волки, вылезли из песка змеи и ящерицы, скачут к водопою антилопы. Просто мы не видим всего этого, потому что их пугают свет фар и рокот моторов.

— А люди?

— Туареги обычно не живут в такой глуши. Правда, в этих краях есть несколько родов и племен, но я точно не знаю, где они сейчас кочуют. У них своя жизнь — козы, верблюды, палатки из темной шерсти, женщины, дети…

— Дети? — недоверчиво хмыкнул Сэм. — Среди безбрежного песка и палящего зноя?

— У нас говорят, что молодость и вода — великая милость аллаха. Туареги знают, где находятся колодцы, а человек должен иметь детей. Кочевые племена свято хранят вековую мудрость пустыни, которую уже начали забывать в наших городах.

— Слушай, насчет ОАС ты серьезно сказал или так, просто твои предположения? — решил переменить тему Грант. При упоминании о детях у него перед глазами снова встали видения кошмарного сна: дощатый сарайчик, темнокожий подросток и алые пятна крови на изумрудно-зеленой траве…

— Зачем тебе это? — уклончиво ответил проводник. — А кинжал ты мне отдай.

— Отдам, когда вернемся, — упрямо сжал губы американец.

Махтджуб хотел еще что-то сказать, но в этот момент в свете фар призрачными тенями мелькнули саблерогие ориксы — пустынные антилопы, распластанные в изящном легком прыжке; мелькнули как мираж, как приоткрытая на мгновение сокровенная тайна пустыни. И тут же коротко простучала автоматная очередь.

Сэм резко вдавил ногой педаль тормоза. Ожила портативная рация, лежавшая рядом на сиденье. Голос Доменика громко приказал:

— Всем остановиться! Из машин не выходить! Фары поставить на ближний свет!

Грант послушно переключил свет фар и напряженно вгляделся в черноту ночи, словно пытаясь разглядеть того, кто выпустил автоматную очередь по ориксам.

— У туарегов есть автоматы? — нервно облизнув языком пересохшие губы, поинтересовался он у проводника.

Побледневший Махтджуб отрицательно покачал темноволосой головой:

— Я об этом никогда не слышал. Да и зачем им? Ты уверен, что стреляли именно из автомата?

Сэм только криво усмехнулся в ответ: неужели он, бывший морской пехотинец, может обознаться — сухой треск автоматной стрельбы ему ни с чем не перепутать до конца своих дней.

Скрипнул песок под подошвами — кто-то шел в темноте к их грузовику. Махтджуб напрягся, Грант опустил руку вниз, нащупывая в кармане рукоять кинжала — смешно, конечно, пытаться защититься от автомата коротким куском острого железа, но так уж устроен человек…

Послышался уверенный голос Доменика. Через секунду он приоткрыл дверцу кабины их грузовика.

— У вас все в порядке? — начальник экспедиции испытующе поглядел на обоих.

— Нормально, — облегченно вздохнув, ответил Грант. — Что случилось? Кто стрелял?

— Неизвестно, — тонкие губы Доменика поджались. — Через минуту отправляемся…

Ведя машину, Сэм раздумывал о выстрелах в ночи. Проводник утверждает, что поблизости нет стоянок кочевников, да и действительно, откуда у тех могут взяться автоматы, зачем они им? Винтовка — понятное дело, без нее в кочевой жизни не обойтись, но автомат… И власти не могли допустить такого, не принять меры к изъятию автоматического оружия. Но если не кочевники — а это точно не они, — то стрелять могли только из какой-нибудь машины их небольшого каравана. Из какой? Да так ли важно из какой — важно другое: зачем изыскательской партии возить с собой автоматы? Странно и непонятно.

Холодок неясных, мрачных предчувствий заполз в душу Сэма, но он решительно постарался отогнать их…

На дневку, как и в первый раз, остановились с восходом солнца. Машины выстроились в ряд перед местом временного лагеря. Сэм увидел несколько деревьев — засохших, с голыми, безлистными ветвями — и чахлую, жесткую траву под ними.

Бастьен разжег примус, пришел Шардон с неизменной трубкой в зубах, Жак притащил тушу убитой антилопы, подвесил ее к дереву и начал сноровисто свежевать, ловко орудуя ножом.

— Пока шеф обходил колонну, я смотался за добычей, — ничуть не смущаясь, пояснил он на вопросительный взгляд Гранта. — Не пропадать же добру?

— А кто стрелял? — не особо надеясь на правдивый ответ, на всякий случай спросил у него Сэм.

— Не знаю… — пожал плечами Жак. — Не все ли тебе равно? Пьер прав: здесь нет жандармерии.

Грант поглядел на кроваво-сизое месиво внутренностей выпотрошенной антилопы, небрежно брошенных Жаком под деревом, и отошел.

Фиат наломал сучьев, намереваясь развести настоящий большой костер, Бастьен взялся ему помогать. Пьер, покуривавший, сидя на одеяле, лениво заметил:

— Требуху надо выбросить подальше, а то завоняет и мухи налетят.

Никто ему не ответил, и он, посидев еще немного, принес от своего грузовика кусок старого брезента, взял сучок и сгреб им на него требуху. Держа свернутый брезент как можно дальше от себя и брезгливо скривившись, он пошел в сторону от лагеря.

— Подальше отнеси… — крикнул ему вслед Жак.

Пьер сердито забурчал в ответ, но послушался — видимо, перспектива отдыхать в обществе роя мух ему совсем не нравилась.

Шардон начал ногой заравнивать песок на том месте, где лежала требуха, хозяйственный Бастьен отобрал несколько лучших кусков мяса и, сложив их в пластиковую миску, понес к фургону «инженеров».

Жуткий, леденящий кровь крик, раздавшийся с той стороны, куда недавно ушел Пьер, заставил всех вздрогнуть и буквально застыть на месте. Первым опомнился Шардон — не вынимая изо рта трубки, он неуклюже затрусил к вершине холма, за которым скрылся волосатый верзила со шрамом. За Шардоном последовали остальные.

Пьер катался по песку, прижав к животу левую руку. Когда к нему подбежали, он поднял на столпившихся вокруг шоферов белые от боли глаза:

— Меня ужалила змея!

— Где она? — сразу же спросил Махтджуб.

— Э, парень, какое это теперь имеет значение… — отмахнулся Фиат.

— Чтобы помочь, надо знать, какая змея укусила, — объяснил бербер.

— Там, — превозмогая боль, указал Пьер.

Подняв с песка валявшийся рядом со свертком брезента сук, Махтджуб бросился за пригорок. Сэм поспешил за ним.

— Как это могло случиться? — спросил он на бегу.

— Наверное, он наступил на нее или решил убить, не зная, как это нужно правильно сделать. Плохо, что она укусила его в руку… — отрывисто говорил проводник. — Слишком близко к сердцу.

Сэм внимательно смотрел себе под ноги — перспектива оказаться в положении Пьера его никак не прельщала.

— Вот она! — крикнул Махтджуб.

Грант и сам уже успел заметить длинное, извивающееся тело, быстро скользившее по плотному песку. Видимо поняв, что ей не уйти от преследователей, змея свернулась в кольцо и зловеще зашипела. От этого звука у Сэма пошли по коже мурашки, возникло гадливое чувство отвращения и страха.

Махтджуб ударил змею палкой по голове. Удар отбросил ее, она вновь попыталась уползти, но двигалась уже медленнее. Проводник в два прыжка нагнал ее и добил.

— Отрежь ей голову, — велел он Сэму.

— Зачем? — не понял тот.

— Обычай пустыни. Если этого не сделать, то гадины будут преследовать тебя. Они сползутся на место гибели этой твари и потом начнут искать ее убийцу. А мы зароем голову, и они ничего не узнают. Ну!

Преодолевая отвращение, американец наступил ногой на скользкое, словно упругий шланг, тело и, вынув кинжал Махтджуба, одним взмахом отсек змее голову.

— Вот и хорошо… — проводник сноровисто вырыл ямку в песке, и скоро ничего не напоминало о том, что здесь произошло. Обезглавленное тело змеи он поднял на палку и пошел обратно.

— Что это за тварь? — стараясь не смотреть на ношу Махтджуба, поинтересовался шагавший рядом с ним Сэм.

— Плохая… Очень ядовитая. Боюсь, оасовцу уже ничего не поможет. Туареги в таких случаях сразу отрезают себе руку, если хотят спасти жизнь…

Проводник оказался прав. Когда они вернулись, все было кончено. Пьер, с вымазанным темной кровью лицом лежал на песке — странно вытянувшийся, он казался еще больше ростом, а шрам на его лбу приобрел какой-то лиловый оттенок. Доменик, окруженный водителями, молча стоял над телом, глядя на приближающихся Сэма и Махтджуба.

— У него пошла горлом кровь, — негромко пояснил Фиат Гранту. — Теперь некому вести один грузовик…

— Ты, — Доменик ткнул пальцем в грудь Махтджуба, — умеешь водить машину?

— Да, — проводник далеко в сторону отбросил палку с телом змеи.

— Тогда сядешь за руль вместо Пьера. Будешь получать его деньги. Тихо! — Доменик поднял руку, призывая замолкнуть недовольно зашумевших водителей — речь зашла о деньгах, и все тут же забыли о погибшем. — Никто из вас не поведет два грузовика разом, а парень может быть одновременно проводником и шофером. Поедешь первым, на машине Пьера, вторым Грант, потом Отто, ну а дальше — по порядку… Да, вот еще что, у нас нет возможности таскать с собой тело по проклятой пустыне. Выройте ему здесь в песке яму поглубже и прочтите короткую молитву. Все.

— Надо бы хоть какой ящик, — поскребывая ногтями давно не бритый подбородок, протянул набожный, как все итальянцы, Фиат.

— Используйте старый брезент. Еще вопросы? Нет? Исполняйте! — Доменик по-военному развернулся и пошел к фургону…

Ночь Сэм провел в кабине грузовика в одиночестве. Теперь впереди него красными светляками горели габаритные огни грузовика Пьера, за рулем которого сидел Махтджуб. Странная и страшная смерть бывшего оасовца произвела на всех гнетущее впечатление. Когда его тело, небрежно завернутое в брезент, опускали в наспех вырытую под начинающим сильно припекать солнцем яму, набожно перекрестившийся Фиат тихо прошептал:

— Первый из нас.

Вспыльчивый Жак хотел было съездить итальянцу по шее, чтобы не каркал, но Отто не дал разгореться ссоре — то ли действительно не желал возникновения раздоров, то ли хорошо помнил об угрозе Доменика вычитать за драки из жалованья, а может быть, не желал присутствовать на еще одних похоронах?

Грант признался себе, что ехать вместе с Махтджубом ему было веселее — проводник или напевал, или рассказывал старинные легенды и предания, не давая Сэму задремать за рулем. Оказывается, за две ночи Грант уже успел привязаться к этому живому, непосредственному и в то же время немного странному парню. Поболтать бы с ним по рации, но Доменик категорически запретил не относящиеся к делу переговоры. И вообще, он очень напоминал Сэму сержанта — та же строевая выправка, приказной той, те же жесткие требования к дисциплине. Может быть, в пустыне действительно иначе нельзя?

А что за люди ведут другие грузовики? Кто такой итальянец Фиат, откуда он родом, каким ветром занесло его сюда? Нет ответа…

Или, к примеру, взять Отто — немец, и не скрывает этого, да и что толку скрывать: его французский сразу выдает уроженца Рейна. В таком возрасте, как у него, надо не шоферить по геологическим экспедициям в жарких пустынях, а покуривать фарфоровую трубочку в собственном ухоженном тенистом садике. Хотя, чего только не сделаешь ради денег, а вокруг и так полно безработных. Кто такие Жак, Бастьен или Шардон? Почему едущие в фургоне «инженеры» никогда не общаются с водителями? Спросить об этом Доменика? Но получишь ли ответ? А если получишь, то какой?

Сэм не без оснований предполагал, что ночью из автомата по антилопам стрелял Жак. Значит, Доменик об этом знает, раз он позволил ему забрать добычу, и знает об автомате. Не он ли сам и дал Жаку оружие? Но зачем?

Просто голова идет кругом от всего этого…

На дневке все шло по уже сложившемуся порядку — Шардон с неизменной трубкой в зубах, Бастьен со сковородой, Отто, натягивающий палатку…

После завтрака Махтджуб знаком отозвал Сэма в сторону. Они зашли за грузовик, сели, прислонившись спиной к горячим скатам, закурили.

— Ты знаешь, куда мы едем? — после долгого молчания спросил проводник.

— В пустыню, — устало усмехнулся Грант. Ночные раздумья не давали покоя, и не хотелось ложиться спать, чтобы во сне вновь не окунуться в надоедливый кошмар.

— В ливийскую пустыню, — тихо уточнил Махтджуб.

— Какая разница… — вяло отозвался разморенный жарой Сэм.

— Ты что, на самом деле не видишь никакой разницы? — повернулся к нему бербер.

— Здесь, по-моему, везде пустыня, — безразлично зевнул американец.

— Сэм, Доменик внезапно изменил маршрут, и теперь мы движемся к территории соседнего государства.

— Что? — американец даже привстал. — Ты не ошибся? Зачем нам через границу?

— До границы еще далеко, — успокоил его Махтджуб. — Но мы уже вторую ночь движемся в ее сторону. Сегодня я сунулся в кузов своего грузовика, просто так, от любопытства, хотел только посмотреть, где лежит запаска. В кузове оказались какие-то странные железяки, очень похожие на рельсы. Я думал, мы будем монтировать буровую, а не строить железную дорогу, но эти штуки никак не похожи на буровое оборудование. Мне все не нравится, Сэм: и ночная стрельба из автоматов по ориксам, и погибший Пьер-оасовец, и непонятные железки в кузове, и то, что с нами совершенно не общаются люди из фургона. Ты обратил внимание, они по очереди, даже в самое пекло, торчат у машины, как часовые? Когда я вечером подошел к грузовику Пьера, Бастьен вытащил из его кабины сверток в тряпках. Похоже, у Пьера тоже был автомат, и он побежал именно за ним, когда ты его отделал на первом привале. Почему у тебя нет автомата, Сэм? Или ты его от меня спрятал?

— Глупости, откуда у меня автомат? — ошарашенно вытаращил глаза американец. — А насчет Пьера ты не того?..

— Вот, нашел в кабине его грузовика, — Махтджуб раскрыл ладонь. На ней лежал автоматный патрон, новенький, золотисто-желтый.

Грант взял патрон и внимательно осмотрел. Гильза протерта масляной тряпкой, круглое, красноватое донышко пистона, тупая головка пули. Очень мирный предмет, если не знать его назначения.

Сэм опустил патрон в нагрудный карман своей рубахи, потом лег на живот и внимательно оглядел лагерь. После бессонной ночи, разморенные жарой и жирной пищей водители отдыхали. Доменика тоже не видно — наверное, как всегда, сидит в фургоне, с «инженерами».

— Пойдем взглянем на твои железки, — вставая, предложил Грант. — Только осторожно.

— Ты думаешь? — начал проводник.

— Потом будем думать! — оборвал его Сэм. — Нам ни к чему лишние неприятности… — и он похлопал ладонью по карману, в котором лежал автоматный патрон.

Брезент на кузове грузовика покойного Пьера был туго затянут тросом, пропущенным через кольца, прикрепленные к деревянной обшивке бортов. Махтджуб торопливо распустил узел троса, приподнял брезент, и Сэм быстро скользнул под раскаленный полог в нутро кузова.

Под брезентом оказалось сумрачно и душно, тело сразу покрыла липкая испарина, среди множества ящиков груза трудно повернуться, но то, о чем говорил бербер, Грант увидел сразу. Присев на корточки, он наклонился над длинными, действительно похожими на железнодорожные рельсы — со множеством отверстий в боковинах — брусками, осторожно провел по ним рукой, ощутив тепло прогретого металла. Слишком знакомы ему такие «рельсы», чтобы спутать их с чем-то другим или принять за детали буровой установки. И еще Сэм знал, что рядом с «рельсами» должно быть другое приспособление, пусть даже сейчас и разобранное на части, но обязательно должно быть. Есть ли оно здесь? Где, в этих ящиках? Но они заколочены. Отодрать тонкие доски и прессованный картон, посмотреть, что в них?

Стараясь не шуметь, Грант вынул из кармана кинжал и подсунул его лезвие под крышку одного из ящиков. Слава старому кузнецу, выковавшему булатный клинок! Кинжал, словно спичку, срезал державший крышку ящика гвоздь, потом второй, третий…

Сэм попытался заглянуть под приподнятую крышку — темно, ничего не видно, кроме бесформенных свертков навощенной, промасленной бумаги. Тогда он запустил в ящик руку по локоть и разорвал заводскую обертку. Так и есть — его пальцы нащупали ребристую винтовую штангу, похожую на стойку домкрата. Остальные ящики он проверять не стал. Приведя все в прежний вид — ему очень не хотелось, чтобы Доменик или кто-то из его компании, вздумав проверить груз в кузове грузовика, случайно обнаружил, что его осматривали втайне от них, — Грант осторожно вылез наружу.

Спрыгнув на песок, Сэм помог берберу затянуть удерживающий брезент трос. Сделав знак Махтджубу следовать за собой, американец подошел к своему грузовику и присел в тени. Махтджуб опустился рядом с ним на корточки, терпеливо ожидая, что скажет его приятель.

— Дело странное и, наверное, весьма нехорошее, — закурив, медленно сказал Сэм. — Там лежат разобранные направляющие станки для военных ракет…

Несмотря на усталость, Грант весь день провалялся на одеяле без сна — вертелся, потел, ходил раза два умываться, рискуя навлечь на себя недовольство остальной шоферской братии за лишний расход воды, потом опять старался хоть немного подремать, понимая, что впереди еще долгая ночь за рулем, но из головы никак не шли проклятые направляющие, обнаруженные Махтджубом в кузове грузовика покойного Пьера.

Зачем изыскательской партии нефтедобывающей компании «Петроэкстраксион» везти с собой в пустыню установку для пуска ракет? Сэм не мог ошибиться — это была именно такая установка, только в разобранном виде, но что стоит собрать ее, если есть сведущие люди? В ящиках упоры для пусковых станков, он сам ощупал пальцами штангу одного из них. Нет, ошибки здесь быть не может, ему самому приходилось учиться собирать такие пусковые установки, но зачем, зачем они изыскательской партии, с которой он так опрометчиво отправился в пустыню? Опрометчиво? Нет, скорее от безвыходности, от безденежья…

Что толку сейчас заниматься выяснением у самого себя причин его пребывания здесь? В том, что он рядом с территорией сопредельного государства, у Сэма тоже не было причин сомневаться — Махтджуб не ошибается: Доменик каждый вечер показывает ему точку на карте, куда надо к утру вывести караван грузовиков.

Кому они везут станки для запуска военных ракет? Кому и для чего? Эти направляющие не для метеорологических ракет, а именно для боевых, а если здесь и сами ракеты?! Но где, где?

По кому стрелять ракетами в глухой пустыне, где только ползают змеи, пробегают волки да разбросаны редкие кочевья туарегов, как это утверждает Махтджуб? Проводить секретные испытания? Но для таких целей существуют закрытые полигоны, на испытаниях присутствуют военные, представители фирмы-изготовителя, всякие администраторы, наблюдатели…

Загадочная история, заставляющая о многом задуматься, особенно после ночной стрельбы из автомата по ориксам, в роли которых Сэму выступать никак не хотелось.

К вечеру, когда жара немного спала, Грант нехотя подошел к костру — итальянец Фиат просто обожал огонь и, как только видел деревья, тут же ломал сучья, разводил костер, садился у огня, задумчиво вороша палкой горячие угли. Вот и сейчас он сидел около костра, не обращая внимания на сердитое ворчание Отто:

— И так пекло, как в аду, а ты еще больше хочешь нас поджарить?

— Выпей с нами, — заметив подошедшего Сэма, протянул ему бутылку с виски Жак. — Помянем беднягу Пьера, пусть песок ему будет пухом.

Грант глотнул прямо из горлышка, вернул бутылку Жаку и присел рядом с Фиатом. Отто, видимо продолжая разговор, прерванный появлением Сэма, сказал:

— Нас тогда предали генералы, оказавшиеся полным дерьмом. Я жалею, что не служил в гестапо, сейчас на земле осталось бы меньше коммунистов.

— А где ты служил? — спросил Шардон.

— В зенитчиках. Пытался сбить ихние «летающие крепости», — Отто кивнул на американца, — каждую ночь осыпавшие наши города бомбами. Но лучше бы я был в гестапо…

— В Иностранном легионе тоже служилось неплохо, — раскуривая трубку от горящей ветки, заметил Шардон. — Веселые подбирались ребята, были и ваши, немцы. Лютые парни и компанейские, а уж по части выпить, особенно за чужой счет…

— Послушаешь, зависть берет, — засмеялся Жак и сделал большой глоток из бутылки с виски. — Все чего-то повидали, что-то успели в жизни. Эй, янки, ты воевал во Вьетнаме? Как тамошние девочки? Говорят, у каждого из вас их было сколько хочешь. Это правда или врут, как всегда?

— Я был на Гренаде, — мрачно ответил Сэм.

— Там негритоски… — презрительно скривился Жак. — Выпьешь еще?

— Нет, скоро отправляться, разомнусь немного, — Грант встал и направился к своей машине.

— Не задерживайся, а то выпивка кончится, — крикнул ему вслед Жак.

— Зато нам больше достанется, — рассудительно заметил Фиат.

Отойдя в сторону от костра, Сэм огляделся — где Махтджуб? Бербер ждал его около своего грузовика.

— Что ты решил? — бросился он к Сэму.

— Пока ничего, — честно ответил Грант. — Я никак не могу понять, зачем им нужны эти штуки? Кстати, у нас оказались весьма веселые попутчики: Отто служил еще в гитлеровской армии, а Шардон в Иностранном легионе.

— Вот видишь… — помрачнел Махтджуб. — Нам надо немедленно бежать от них. — Он схватил Сэма за руку. — Сядем на твой грузовик и умчимся в пустыню. Я знаю здесь все дороги, им нас ни за что не найти.

— Не успеем, нас догонят. Про это забыл? — американец достал из кармана рубашки автоматный патрон и подбросил его на ладони. — Далеко не уедем.

— Что же делать? — проводник опустился на песок перед радиатором грузовика.

— Ты бывал в фургоне, Доменик приглашал тебя туда, как проводника? — садясь рядом с ним, спросил Сэм.

— Нет, ни разу, — покачал головой бербер. — Он всегда приходит ко мне сам.

— Тогда нам надо нанести им визит, — усмехнулся Грант. — Я пойду впереди, а ты следом за мной. Если увидишь что-нибудь подозрительное, потихоньку свистни.

— Что ты задумал? — Махтджуб встал.

— Ничего, — пожал широкими плечами Сэм. — Просто хочу посмотреть, что находится в этом фургоне. Что и кто. И только потом решать, как быть дальше. Ну, идем?

Фургон стоял последним в ряду грузовиков. Быстро темнело, и Грант, прячась за машинами, никем не замеченный, подошел к нему вплотную. На одном из окон фургона занавески были отдернуты, из открытой двери падал на песок прямоугольник желтоватого света от аккумуляторной лампочки. Привстав на подножку кабины, Грант осторожно заглянул в окошко. В фургоне за столом сидели пятеро «инженеров» и увлеченно играли в карты. Ничего особенного, вполне мирная картина — шлепают по крышке пластиковые листы, парни одеты в легкие парусиновые брюки и рубахи с короткими рукавами, открывающими загорелые мускулистые руки; распахнутые воротники, у одного на шее висит на тонкой цепочке костяной амулет в виде маленького слона с призывно поднятым хоботом. В боковые окна встроены два кондиционера, но они сейчас выключены для экономии электроэнергии — и так стало прохладнее, вполне можно терпеть.

Горка мелочи на столе, пара пустых банок из-под пива, пачка сигарет «Житан», а в углу — мощная рация и около нее сидит человек в больших наушниках, с кобурой тяжелого пистолета на широком брезентовом ремне. Рубахи у сидящих за столом на спине и под мышками покрыты темными пятнами пота, а тот, около рации, видимо, сопрел под брезентовым поясом и распустил его, так, что кобура оказалась на виду.

Сэм уже хотел спрыгнуть с подножки, когда с другой стороны машины послышались шаги, и он просто пригнулся, спрятавшись за кабину. Кто-то вошел в фургон — лязгнули ступеньки ребристой металлической лесенки, — и голос Доменика сердито произнес:

— Опять не выставили охрану?

— От кого? — недовольно отозвался один из игравших. Голос у него был сиплый, как будто говорил человек, болеющий ангиной. — Кругом ни души, водители справляют поминки по Пьеру, ты же им сам разрешил.

— Порядок есть порядок, — буркнул Доменик. Загремел пододвигаемый стул. — Даже в пустыне должен быть порядок.

— Ладно… Сейчас, только доиграем, — ответил сиплый.

— Последняя радиограмма… («Это, наверное, радист», — догадался Грант.)

Несколько секунд тишины, потом щелчок зажигалки, потянуло сигаретным дымком и запахом горелой бумаги. «Сжег листок» — понял Сэм.

— Что там? — поинтересовался сиплый.

— «Пчела» должна ужалить через два дня, — отчеканил Доменик. — Выставьте охрану, минут через сорок отправляемся.

Дожидаться, пока он выйдет, Сэм не стал. Легко соскочив с подножки кабины фургона, он скрылся в сгущающейся темноте.

Тяжелые тела боевых кораблей казались мрачными серыми скалами, перегородившими лазурную поверхность бухты.

Бом… Бом… — сначала вспышка выстрела корабельной артиллерии, потом бьющий по нервам тугой звук. Пузатые боевые вертолеты «кобра» шли на малой высоте к югу, в сторону нового, еще не достроенного аэродрома. За ними, прикрываемые истребителями, волной летели транспортники. Вот от одного из них отделилась едва заметная точка, за ней вторая, раскрылся купол парашюта, и вскоре все небо покрылось белыми пятнами, словно сдули пушинки гигантского одуванчика.

— Бом… Бом… — била корабельная артиллерия, взрывались бомбы, трещали автоматы, и назойливо лез в ноздри запах горелого человеческого мяса…

Грант вздрогнул, тряхнул головой, отгоняя от себя навязчивое видение, — кажется, он слегка задремал за рулем? Раньше за ним такого никогда не замечалось. Наверное, сказалась бессонная ночь в дороге и жаркий, полный маеты и тревожных событий день. Хорошо, что ничего не случилось, — впереди все так же маячат красные огоньки машины Махтджуба, сзади осторожно щупает дорогу лучами фар грузовик Отто, который недавно в компании у костра так сожалел, что ему не довелось послужить в гестапо.

Прелестная компания у вас, сэр Грант! Стоит закрыть глаза, как наваливаются кошмары гренадских событий, а с открытыми глазами ведешь по пустыне грузовик в компании бывшего гитлеровца и наемника из Иностранного легиона, известного своим садизмом, насилием и разнузданными грабежами, за что его солдат прозвали «гиенами», намекая на сходство пятнистых комбинезонов со шкурой хищников.

Это только двое. Пьер, зарытый в могиле, оставшейся на вершине безымянного песчаного холма, затерявшегося в пустыне, по утверждению проводника, был оасовцем, что равносильно понятию «фашист».

А кто остальные? Кто такой итальянец по прозвищу Фиат, которому доверено вести фургон с мощной рацией и радистом, вооруженным пистолетом? Кто такой тощий, длинноногий Доменик, так пекущийся об охране фургона, кто отдает ему приказы по рации — приказы закодированные, малопонятные и оттого приобретающие еще более зловещий смысл?

Наконец, кто такие Бастьен, весьма похожий на мужа-подкаблучника, Жак, с татуировками уголовника и спрятанным в кабине грузовика автоматом, «инженеры», приученные нести боевое охранение даже в условиях знойной пустыни?

Кого должна смертельно ужалить их «пчела» через полтора суток? Куда вонзится ее страшное жало и откуда его выпустят? Отсюда, с этих грузовиков, везущих станки для запуска ракет, а может быть, и сами боевые ракеты?

Сэм нашарил лежавшие рядом с ним на сиденье сигареты, прикурил, стараясь не смотреть на язычок пламени зажигалки, чтобы потом не моргать глазами, вновь привыкая к темноте. Ароматный табачный дымок немного успокоил его, мысли потекли ровнее.

Действительно, зачем Доменику и его «инженерам» таскать с собой по пустыне направляющие и остальные детали станков для пуска ракет, не имея самих ракет? Правда, их могли доставить в нужную точку заранее и другим способом, например на грузовом вертолете. Тогда в конечной точке путешествия их караван ждет охраняемый лагерь, поскольку оставлять без присмотра такие серьезные вещи, как боевые ракеты, никто не станет, разве что умалишенный.

Нет, неправдоподобно — зачем нужно снаряжать целую экспедицию, сильно рисковать, если проще все сразу забросить вертолетами. Экспедиция нужна только в том случае, если такой возможности нет и надо соблюсти полную секретность предприятия. Значит, и ракеты здесь, в кузове одного из тяжелых грузовиков, а группа специалистов-ракетчиков, по всей вероятности, едет в фургоне.

Так, тогда подумаем, где могут быть ракеты, в чьем грузовике. Фургон отпадает, его собственный грузовик тоже — в кузове только емкости с горючим и водой. Грузовик Пьера? Нет, его груз Сэм уже осмотрел, даже вскрыл один ящик, да и негде там было бы разместить ракеты, учитывая другой груз, а для залпа нужна не одна ракета и не две. Остаются четыре машины: Жака, Бастьена, Шардона и Отто. Снаряды должны быть минимум в двух, а то и в трех из них.

«Хорошо, — остановил сам себя Грант, — зачем тебе знать, в каких грузовиках спрятаны ракеты? Что ты сможешь сделать, да и стоит ли тебе вообще что-нибудь делать в такой ситуации? Привел грузовик на место, потом приехал обратно, сполна получил свои заработанные деньги… Стоп! А приедешь ли ты обратно при таком раскладе, вот в чем вопрос! Нет никаких гарантий остаться в живых, после того как увидишь все спрятанное в кузовах грузовиков. Не оттого ли его так быстро и взяли в эту экспедицию, что о нем некому спохватиться ни здесь, в Африке, ни дома, в Штатах? Власти особенно тужить не будут, а старые приятели и подружки, с которыми Сэм когда-то учился в университете, наверняка давным-давно забыли о его существовании. С тех пор как он завербовался в морскую пехоту, никаких связей с бывшими сокурсниками не поддерживал, да и прошел уже не один год — они закончили учебу и разлетелись кто куда — кто на свое ранчо, повесив диплом в рамочке на стену, кто в офисы компаний по разработке недр, кто на родительские предприятия…»

Сэму стало вдруг так тоскливо и одиноко, что хоть вой на луну, выглянувшую из-за холмов. Прелестная перспектива — догадываться, что тебя непременно ухлопают, но только не знать точно когда — завтра или послезавтра. И еще не знать, как именно — может быть, тот же татуированный Жак воткнет тебе в спину нож, когда ты будешь наливать утром кофе, или спокойно выстрелит в затылок Отто. Немцы, говорят, просто обожали подобные штучки. Хотя и Жак и Отто могут быть сами в таком же положении, как он, но пока не подозревают об этом.

«Нет! — подумал Грант. — Вспомни про автомат Жака, убитую антилопу и ностальгию Отто по службе в гестапо! Они же прибьют тебя и проводника, ни секунды не задумываясь. Дадут ракетный залп, а потом уберут их самих. За группой «инженеров» и Домеником прилетит вертолет, и все… Рвануть баранку в сторону, скрыться в ночной пустыне? Но куда скроешься?»

А если действительно сбежать вместе с Махтджубом — он вроде надежный парень, не должен подвести, — но кто помешает «инженерам» вызвать по рации вертолет и прижать их грузовик в пустыне? Не зря же у Доменика в фургоне рация? С другими водителями затевать переговоры опасно — можно накликать беду раньше времени, а зачем будить лихо, пока оно спит?

Зашипел динамик портативной рации, и голос Доменика приказал:

— Останавливаемся. Разрешаю выйти из машин и перекурить.

Этот приказ Сэм воспринял как подарок судьбы — можно перетолковать с Махтджубом, посоветоваться и решить, что им делать дальше, как быть. Спрыгнув на песок с подножки своего грузовика, он побежал к машине бербера.

Махтджуб попался ему по дороге. Предупреждая расспросы, он шепнул:

— Иду к фургону. Доменик вызывает… Жди.

Грант вернулся к своему грузовику и, усевшись на подножку, закурил. Ожидание казалось тягостным, а отсутствие Махтджуба бесконечно долгим. Отто вылез из кабины, проскрипел слежавшийся, остывший за ночь песок под его тяжелыми шагами.

«Пошел к Шардону, — понял Сэм. — Нашли друг друга».

Наконец появился проводник. Сел рядом с Грантом, достал сигареты.

— Пока будем стоять, — прикуривая, пояснил он. — Ты говорил, у них там рация? Наверное, он ждет новых указаний…

— Может быть, — согласился Сэм. — Сколько мы будем здесь торчать?

— Не знаю, но они все не спят.

— Я прикинул, у кого в кузове могут быть ракеты, — тихо сказал Грант, опасаясь быть услышанным: в ночной пустыне звуки разносились далеко. — У машины Бастьена сильно проседают рессоры.

— Отто выматывается за рулем, у него тоже очень тяжелый груз, — возразил проводник.

— Значит, они оба везут, — заключил Сэм.

— Что ты надумал? — прямо спросил Махтджуб, но ответить Грант не успел: бербера позвали и он побежал к фургону, вновь оставив американца наедине с его невеселыми мыслями.

На этот раз проводник отсутствовал дольше — когда он вернулся, Грант уже успел выкурить несколько сигарет.

— Ну? — не скрывая нетерпения, спросил он.

— Я был прав, мы едем на чужую территорию, — шепотом сообщил Махтджуб. — Доменик сейчас показал мне на карте точку, куда надо привести караван.

— Но граница! — возразил Сэм.

— Какая граница? — негромко рассмеялся бербер. — Ты что, думаешь, тут, как в Европе? Пограничные посты, таможня, заполнение деклараций, проверка документов? Нет, здесь кругом только бескрайние пески. В лучшем случае полиция объезжает на «джипе» линию границы раз или два в месяц, а многие кочевники даже не знают, в каком именно государстве они живут. Просто кочуют туда-сюда со своими стадами, и все. Кто тут будет думать о нарушении границ! Нам осталось пути на шестьдесят — семьдесят километров до того места, которое нужно Доменику. Он приказал пока ждать. Я понял так, что он хочет прибыть на место обязательно во второй половине дня.

— Странно… — пробормотал Грант. — И непонятно. Если мы еще не в чужой пустыне, а до границы осталось всего шестьдесят километров, то надо понимать, что углубляться на сопредельную территорию Доменик не намерен?

— Наверное, — согласился Махтджуб. — Вот еще что я заметил: на карте, примерно в ста километрах от места, куда мы должны прибыть, сделаны непонятные значки у крупных поселений, уже на чужой земле. И рядом на карте написаны какие-то цифры.

— Возможно, кодовое обозначение цели, — предположил Грант, и тут его, словно молнией, пронзила догадка. — Слушай, Махтджуб, — он схватил бербера за руку и, притянув ближе к себе, зашептал ему в самое ухо: — Я понял! Я все понял! Они хотят ударить ракетами по поселениям, где расположены военные базы. Как раз перед отъездом я видел по телевизору в программе новостей, что там еще остались французские солдаты. А вечера ждут потому, что хотят накрыть их ракетным залпом ночью. Тогда будет больше убитых и раненых. Понимаешь?

— Но ведь это бить по своим? — с ужасом отшатнулся от американца бербер. — Там полно местных жителей и таких же французов, как эти, что едут с нами.

— Какие это французы?! — досадливо отмахнулся Сэм. — Отто? Недобиток Гитлера. Шардон? Профессиональный наемник из Иностранного легиона, «гиена». Пьер, как ты сам сказал, был оасовец, короче говоря — фашист, как и Отто. А кто наши остальные попутчики? Им плевать и на местных жителей, и на французских солдат. Правы были древние арабы, тщательно подбирая людей в караваны, отправляющиеся в пустыню. Доменик тоже подобрал себе команду, только — как на пиратском корабле. Но оставят ли эту команду в живых после залпа? Может быть, нарядят их в чужую форму и перестреляют? Или прилетит вертолет и даст по нас пару ракет с воздуха? Впрочем, это равнозначно.

— Отдай кинжал! — вцепился в американца бербер. Сэм с трудом оторвал его руки от своей рубахи, встряхнул парня, успокаивая.

— Зачем тебе нож?

— Я убью Доменика! Такой ракетный залп — это новая война! Во всем обвинят арабов и начнут агрессию.

— Глупец! — отпихнул его Грант. — Они стрельнут и без Доменика, а ты всех не перережешь… — Он опустился на песок, дрожащими руками вытащил из мятой пачки сигарету, прикурил. — Сядь, подумаем вместе, что делать, как нам спастись из этой чертовой западни.

— Ты трус, Сэм Грант! — свистящим шепотом сказал Махтджуб. — Трус! Ты побоялся быть убитым в новой заварухе, куда могли сунуть твою морскую пехоту, и потому дезертировал. И сейчас ты вновь обдумываешь пути дезертирства, а эти, — проводник махнул рукой в сторону фургона, скрытого темнотой, — готовятся начать новую войну. Здесь, в Африке! Ты эгоист и трус!

— Успокойся! — немного повысив голос, прикрикнул на него Сэм. — Я не люблю, когда меня обвиняют в трусости.

— Не любишь? — издевательски переспросил бербер. — Но думаешь о собственном спасении, а не о том, как им помешать!

— Что мы можем? — с отчаянием спросил американец. — Что? Пойти с голыми руками на автоматы? Угнать машину с ракетами или пусковыми станками? Да нас прибьют, и все! Нас двое против одиннадцати вооруженных людей, готовых на любое преступление.

— Тогда я буду действовать один, — решительно сказал Махтджуб.

— Не делай глупостей! — Сэм хотел поймать его за руку, однако проводник ловко увернулся и бросился к своей машине. Грант побежал за ним, но не успел.

Взревел мотор грузовика, и он, выбрасывая фонтаны песка из-под колес, лихо развернулся и пошел на грузовик Бастьена.

«Хочет таранить машину с ракетами! — с ужасом подумал бывший морской пехотинец. — Боже праведный, что он делает?!»

В сером, предутреннем свете несущийся на скорости запыленный грузовик казался похожим на некое доисторическое животное — тупое, огромное, готовое снести на своем пути любую преграду, смять, изжевать ребристыми скатами с каждой секундой сокращающееся пространство между ним и грузовиком Бастьена.

Из фургона шустро выскочили «инженеры», услышавшие рев мотора. Доменик судорожно вытаскивал из кармана оружие. В кабине грузовика мелькнуло бледное лицо Бастьена, которого Сэм про себя окрестил «подкаблучником».

«Сейчас он выскочит из своей машины», — решил Грант.

Но Бастьен не собирался бежать. Он распахнул дверцу кабины своего грузовика и дал очередь из автомата по скатам летящей на него машины. Потом еще одну. Сэм поразился тому, с каким хладнокровием этот, ничем не примечательный внешне человек встретил надвигавшуюся смертельную опасность.

С гулким хлопком, слышным даже сквозь натужный вой мотора, лопнули скаты. Машина Махтджуба, словно раненная, начала клониться на бок, ее резко повело в сторону, и наконец она остановилась, все же успев ударить кузов грузовика Бастьена.

Бербер сидел в кабине, осыпанный осколками стекол, бессильно упав грудью на баранку. Сэм думал, что он сейчас выпрыгнет, попытается удрать, скрыться в пустыне, но…

Бастьен шустро подскочил к подбитому грузовику, рванул на себя дверцу кабины, выволок бесчувственного проводника, бросив его на песок. От фургона бежали «инженеры» во главе с Домеником, с другой стороны спешили Фиат, Жак и Отто.

Сэм тоже побежал, ни на что не надеясь, просто повинуясь безотчетному желанию хоть чем-то помочь распластанному на песке Махтджубу.

Больше всего Грант сейчас боялся услышать короткий треск автоматной очереди, ставящей точку в скоротечной трагедии, лишающей его единственного друга и союзника. Слава создателю, этого не произошло.

Видимо, Махтджуб потерял сознание при ударе. Глаза его были закрыты, в углу губ темнела тонкая струйка крови.

— Жив? — подбежав, спросил Доменик и наклонился над проводником.

Бастьен поднял стволом вверх десантный автомат и медленно вернулся к своему грузовику. «Инженеры» остановились чуть поодаль, а водители сгрудились вокруг лежавшего проводника и склонившегося над ним Доменика.

— Зачем ты это сделал? — потряс Доменик за плечо Махтджуба. — Отвечай?

Вернулся Бастьен уже без автомата, но с флягой в руках. Он отвинтил колпачок и вылил воду на голову бербера. Тот застонал, открыл глаза. Доменик повторил свой вопрос. Махтджуб молчал.

Выпрямившись, Доменик достал пистолет и направил его ствол в голову лежащего. Сэм быстро шагнул вперед и отвел руку Доменика в сторону:

— Не делайте этого!

Доменик повернулся, его глаза казались черными от злости. Он хотел вырвать свою руку, но Сэма неожиданно поддержал Отто:

— Янки прав! Без араба нам не выбраться отсюда!

— И он должен все-таки сказать, зачем устроил здесь автородео… — с нехорошей ухмылкой добавил Жак.

— Да, нам еще ехать обратно, — жалко пробормотал Фиат.

— Хорошо! Пустите… — Доменик убрал оружие. — Отнесите его к фургону. Поставьте домкраты и смените скаты. Я сам поведу его машину. Быстро! На все даю час… — И он ушел, уводя за собой «инженеров».

— Как ты? — Сэм опустился на корточки рядом с Махтджубом.

— Не трать зря времени, — тронул американца за плечо Отто. — У него наверняка сломаны ребра от удара об руль, а может, и что-то лопнуло внутри. Видишь, кровь на губах? Берись, понесем. Фиат и Жак пока возьмут домкраты.

Сэм послушно взял показавшееся странно легким тело Махтджуба за ноги. Отто поднял его за плечи, и они перенесли бербера в тень фургона. Доменика не было видно, «инженеры» забрались в свой ящик на колесах и прикрыли дверь. Небрежно подвинув проводника ногой, Отто пошел к подбитому грузовику, бросив Сэму через плечо:

— Не задерживайся тут…

Грант решил не обращать на это внимания. Сейчас ему преподали урок самопожертвования и силы духа, которая сильнее тела. А что же он сам, много знающий и умеющий, действительно трус и эгоист, как недавно сказал о нем этот парень? Неужели он, Сэм Грант, только и может всю свою жизнь заниматься спасением собственной шкуры от неприятностей и мучиться от назойливых кошмаров во сне? Помешать этим людям сделать их темное дело — помешать возникнуть новому военному конфликту, способному неизвестно куда завести, начав захватывать в сферу военных действий все больше и больше стран и народов.

Тихонько пожав безвольно лежавшую вдоль тела руку Махтджуба, Сэм с обидой и огорчением увидел, что его приятель отвернулся от него, как ни трудно ему было это сделать.

— Прости меня. Слышишь? Я им не позволю. «Пчела» завтра не ужалит, — сказал Грант и пошел к грузовику Бастьена.

Решение было принято, и он больше не сомневался в том, что оно единственно верное.

Бастьен стоял у кабины своего грузовика и курил, прислонясь к борту кузова, затянутого брезентом. Увидев подходившего Гранта, он бросил сигарету и настороженно спросил:

— Тебе чего? Иди работай…

Сэм, сделан вид, что послушался, повернулся и неожиданно ударил Бастьена ногой в живот. Тот согнулся от жуткой боли. Удар сцепленными руками по затылку добил его, заставив рухнуть на песок.

Быстро открыв дверцу кабины грузовика, Грант схватил короткий десантный автомат, начал торопливо шарить в поисках запасных кассет с патронами. Они нашлись на полу кабины, в брезентовом чехле. Сэм повеселел — теперь его просто так не взять.

Вытянув из брюк Бастьена ремень, Грант крепко связал ему руки за спиной. Оторвав рукав рубашки, сделал кляп и сунул Бастьену в рот. Потом впихнул все еще не пришедшего в себя водителя в кабину грузовика и захлопнул дверцу. Теперь к фургону!

Прятаться не было времени — в любой момент его могли обнаружить, и тогда начнется перестрелка. Это в планы Сэма не входило: он хотел решить все по возможности мирно.

Первое — он сделает все, чтобы обезоружить и запереть в фургоне «инженеров» и Доменика, который наверняка сидит там с ними. Замка на внешней стороне дверцы фургона нет, есть только ручка и скважина для ключа. Хорошо бы, конечно, закрыть их на ключ, но где его взять? Придется сейчас где-то отрезать кусок троса и, сделав петлю, накинуть ее на ручку двери фургона, а свободный конец обмотать вокруг подножки или зацепить за что-нибудь так, чтобы нельзя было открыть дверь изнутри. Да, еще рация! Но с этим совсем просто — дать очередь из автомата в ту стенку фургона, около которой она стоит, и рация станет грудой искореженных пулями электронных деталей.

Второе — водители, сменяющие исхлестанные автоматной очередью скаты грузовика, на котором Махтджуб пытался таранить машину Бастьена. Их придется под угрозой оружия загнать в тот же фургон и снова закрыть дверь. Потом можно будет оказать помощь бедняге берберу, лежащему на песке, и подумать, как поступить с ужасным грузом, который вез их караван. Не может быть, чтобы ему не удалось ничего придумать, когда он станет хозяином положения, а он обязательно должен им стать. Обязательно!

Подходящий кусок троса Сэм отрезал от брезентового полога грузовика Отто. Как раз то, что нужно, и по длине должен подойти. Перекинув автомат в левую руку, Грант нагнулся за упавшим тросом, и в этот момент ему прыгнули на спину, сбили с ног, пытаясь вырвать оружие.

Сэм, стараясь сбросить с себя нападавшего, напрягся до красных кругов в глазах, но противник был тяжелым и физически сильным, его туша, словно скала, давила сверху, мешая дышать. Кто-то второй навалился на ноги, Грант почувствовал, как одну ногу захлестнула петля — то ли ремня, то ли веревки.

«Пощады не будет!» — понял американец, и, решив обмануть противников, расслабился, выпустив из руки автомат.

Уловка удалась — тяжесть, лежавшая на спине, немного сдвинулась влево. Сэм рванулся, поворачиваясь на бок, и — заученным движением — сильно рубанул ребром правой ладони туда, где должна быть поясница лежавшего на нем человека. Грант знал, что даже если он не достанет его ребром ладони, то попадет хотя бы локтем, достаточно будет и этого, чтобы скинуть врага с себя, получить хоть какую-то свободу действий.

Удар достиг цели. Ужом вывернувшись из-под насевших на него противников, Сэм увидел Отто, отброшенного его ударом к кузову грузовика и упавшего на бок Доменика.

Медлить нельзя было ни секунды — удар ногой, и Доменик, сложившись пополам, скрючился на песке, но Отто тут же вновь навалился на Сэма, хрипя от напряжения и злости, вцепился ручищами в горло. Грант боднул его головой в лицо, но немец не выпускал, не обращая внимания на кровь, идущую из разбитого носа и губ.

«Он меня задушит», — теряя сознание, отстраненно подумал американец. Его рука непроизвольно потянулась к карману, где лежал кинжал бербера…

Свалив с себя хрипевшего Отто, Грант вскочил на ноги. Доменик уже сидел и, сморщившись от боли, трясущимися руками оттягивал затвор пистолета.

«Нельзя дать ему выстрелить!» — мелькнуло в голове Сэма, и он одним прыжком очутился рядом с начальником экспедиции. Доменик попытался отползти, поднять оружие, но не успел. Грант выбил у него из рук пистолет и, приставив к горлу француза кинжал, приказал:

— Давай ключ от фургона!

Доменик, скосив вытаращенные глаза на острое, окровавленное лезвие, сделал слабый жест рукой в сторону своего нагрудного кармана. Сэм быстро вытащил оттуда ключ.

— Ты меня не убьешь? — просительно заглядывая в лицо Гранту, просипел Доменик.

— Пока нет, — не отводя острия кинжала от сонной артерии Доменика, Сэм ногой подтянул к себе веревку, которой ему хотели связать ноги.

— Суй сюда руки! — велел он французу, подняв на уровень его груди петлю веревки.

Тот выполнил приказание только после того, как Грант слегка кольнул его кинжалом. Затянув веревку, американец несколько раз обмотал ее вокруг запястий Доменика, а свободный конец привязал к его брючному ремню. Потом он подобрал пистолет и автомат. Отто лежал без движения, песок под ним уже успел пропитаться темной кровью.

— Откуда вы здесь взялись? — Грант сплюнул песок, набившийся в рот во время схватки.

— Отто следил за тобой… И я был уверен, что проводник действовал не один. — Доменик немного успокоился. — Если ты меня развяжешь, я сохраню тебе жизнь. У тебя все равно нет никаких шансов…

— Поглядим, — мрачно ответил Сэм. — Вы успели освободить Бастьена?

— К сожалению, нет, — отводя глаза, ответил Доменик, и Грант не понял: лжет он или говорит правду.

Все равно еще остались «инженеры» и водители. Если считать, что трое выбыли из игры, то на одного Сэма не менее семи противников, и пока неясно с Бастьеном. Вернуться, поглядеть? Нет, надо торопиться, схватка с Отто и Домеником отняла несколько лишних минут, а может быть, уже и лишила его преимущества внезапности.

— Вставай! — Сэм ткнул Доменика носком ботинка в бок. — Пойдем.

— Мы могли убить тебя, но не сделали этого… — быстро заговорил француз. — Подумай о последствиях.

— Ты не убил меня потому, что хотел потом нарезать ремней из моей шкуры, выпытывая, почему я это сделал и кто мне велел так поступить, — наклонившись к бледному лицу Доменика, тихо сказал Грант. — Вставай, пошли к фургону. У дверей крикнешь: «Это я, ребята!» — или что-нибудь в этом роде. И без сюрпризов!

Сэм передернул затвор автомата и помог французу подняться на ноги. Тот понуро зашагал впереди американца к фургону.

Теперь Грант был постоянно настороже — еще одна непредвиденная схватка, и все может сорваться, а то и просто всадят пулю между лопаток.

В тылу у него остаются связанный Бастьен, Жак и Фиат, впереди фургон с «инженерами». А если кто-то из них сейчас стоит на часах, как велит Доменик? И надо бы, наверное, забрать автоматы из кабин других грузовиков, хотя бы из грузовика Жака. Как он мог забыть об этом?!

Внезапно Доменик метнулся за кузов ближайшего грузовика и, громко крича, побежал к фургону, неуклюже раскачиваясь на бегу и утопая ногами в песке. Кинувшийся следом за ним Грант тут же остановился — из фургона кубарем скатился один из «инженеров», вооруженный автоматом. Сэм дал по нему очередь. «Инженер» ткнулся в песок и затих. Таиться больше не имело смысла.

Нырнув под грузовик и прикрываясь его скатами, Грант выпустил длинную очередь по фургону. Там что-то зазвенело, раздался нечеловеческий рев, как будто он ранил дикого зверя.

Возившийся у подбитого грузовика Фиат шустро упал и ящерицей пополз в укрытие. Жака нигде не было видно. Доменик бестолково заметался перед стоявшими в ряд машинами, видимо не зная, на что решиться. Ему очень мешали связанные спереди руки. Сэм хотел выстрелить в него, но передумал и торопливо пополз ближе к фургону.

Доменик тоже упал на песок и, помогая себе ногами, уползал к подбитому грузовику, туда, где спрятался Фиат.

Осторожно выглянув из-за колеса, Сэм увидел Жака. Тот, настороженно поводя в разные стороны стволом автомата, вылезал из кабины своей машины. Перекатившись, Грант вскочил на ноги — теперь его и Жака разделяли стоявшие в ряд грузовики. Вспрыгнув на подножку фургона, Сэм сунул ствол автомата в разбитое окно, через которое он недавно подслушал разговор Доменика и «инженеров».

Разглядывать, что творится в салоне фургона, ему было некогда. Поведя стволом, он дал еще одну очередь, целясь в тот угол, где стояла рация, — они не должны сообщить своим хозяевам о том, что произошло в пустыне. Ах, если бы у него была хоть одна граната!

Сэм едва успел спрыгнуть с подножки, как обшивку фургона распорола очередь, выпущенная Жаком, — он успел проскочить на эту сторону колонны и хотел расстрелять Гранта в спину.

Жак подставляться был не намерен — он лежал, спрятавшись за колесом грузовика, и бил короткими очередями, заставляя Сэма плотно вжиматься в уже начавший раскаляться под солнцем песок и потихоньку переползать в сторону пустыни, дальше и дальше от колонны.

«Хочет, чтобы я уполз из мертвой зоны и можно было стрелять по мне из окна фургона. Надеется, что там еще есть живые», — понял Грант. Перспектива оказаться между двух огней не прельщала, и он снова пожалел, что у него нет гранат.

Сгруппировавшись, Сэм рывком кинулся под днище фургона. Сзади, запоздав, выбили фонтанчики песка пули, выпущенные из автомата Жака. Недолго думая, Грант крест-накрест исполосовал длинными очередями весь грузовик, под которым прятался противник. Стрелять было удобно — Сэм лежал под днищем фургона, и Жак оказался на биссектрисе огня.

Еще раз перекатившись, американец вскочил на ноги и рванул дверь фургона. О Жаке он больше не думал — вряд ли тот уцелел под ливнем свинца.

Влетев в фургон, Грант тут же упал на бок, больно ударившись о поваленный стул, и дал очередь. Со звоном посыпались стреляные гильзы, раскатились в стороны. Повисла тишина, потом раздался слабый стон. Мгновенно оценив обстановку, Сэм поднялся на ноги, не выпуская из рук оружия.

Два «инженера», видимо, были убиты его первой очередью по фургону — они ничком лежали на залитом кровью полу. Радист, насквозь прошитый пулями, упал грудью на разбитую вдребезги рацию. Двое оставшихся в живых были ранены — один стонал, сидя прислонясь спиной к стенке фургона, второй пытался доползти до оружия, стоявшего в углу. Упираясь в пол руками, он упрямо тянул за собой окровавленные, перебитые ноги.

Грант перешагнул через него, вынул из стоявших в углу автоматов кассеты с патронами и выбросил их в окно. Посадил второго раненого рядом с первым к стенке фургона. Оружия у них не было. Прихватив пистолет радиста, Сэм вышел.

— Эй, Фиат! — крикнул он. — Иди сюда, не бойся!

Итальянец опасливо выглянул из-за колеса разбитого Махтджубом грузовика и снова спрятался. Досадливо сплюнув, Грант сам пошел к нему, чувствуя, как солнце начинает прожигать спину под рубахой. По дороге он взглянул туда, где прятался Жак, и тут же отвернулся — слишком напоминала эта картина то, что он часто видел в своих навязчивых кошмарах.

Как оказалось, Фиат успел развязать Доменика, и теперь они оба боязливо жались друг к другу, прячась под днищем грузовика. Из приоткрытой дверцы кабины своей машины на американца злобно глядел связанный Бастьен с кляпом во рту.

— Вылезайте! — приказал Сэм итальянцу и Доменику. — Хватит убитых!

Первым повиновался Фиат. Неуклюже выбравшись из-под машины, он стоял, нервно облизывая губы и со страхом глядя на автомат в руках Гранта.

Быстро обыскав его, Сэм отобрал складной нож и подтолкнул итальянца к машине Бастьена:

— Помоги ему добраться до фургона, но не вздумай развязывать.

Фиат рысцой потрусил исполнять приказание. Доменик вылез из-под машины мрачным.

— Иди! — подтолкнул его к фургону Грант. — Где перевязочные материалы?

— В кабине фургона, — буркнул Доменик. — Ты все равно труп!

— Иди, иди! — разозлился американец. — Я тебя сделаю трупом быстрее.

Загнав Бастьена и Доменика в фургон, он запер за ними дверь снаружи, предварительно сбив внутреннюю головку замка прикладом автомата.

«Вот и тюрьма на колесах», — невесело усмехнулся Сэм, твердо решивший по возвращении сдаться властям и рассказать о происшедшем в пустыне.

Проверив кабину фургона, он убедился, что там нет оружия, и, разыскав аптечку, сунул ее в разбитое окно:

— Окажите помощь раненым.

— А убитые? — язвительно спросил Доменик.

— Разберемся… — пообещал ему Сэм тоном, не сулящим ничего хорошего.

Фиат послушно сидел на том месте, которое ему указал Грант. Разыскав другую аптечку и взяв флягу с водой, Сэм приказал ему перевязать бербера, а сам пошел проверять кабины других грузовиков. Оружия больше нигде не было. Сменив кассету в своем автомате, Грант, преодолевая приступ тошноты, подошел к телу Жака и, подняв его автомат, забросил его подальше в пески. Когда Фиат закончил перевязывать Махтджуба, Сэм отпер дверь фургона и разрешил вынести убитых, потом снова запер фургон, загнав в него и послушного Фиата.

Теперь можно было перекурить, подвести итоги и подумать, что делать дальше. Пьер укушен змеей и зарыт в песке, убиты Жак, Отто, три «инженера» и радист. В живых остались сам Сэм, покалеченный бербер, Доменик, Фиат, Бастьен и два раненых из фургона. Бросить здесь на произвол судьбы никого из живых Грант не хотел, а уезжать только на фургоне нельзя — там негде разместить запасы горючего и воды. Придется ехать на двух грузовиках — машину с водой и горючим он поведет сам, устроив в кабине рядом с собой раненого проводника, а за руль фургона посадит Фиата.

А где же Шардон? В пылу скоротечного боя Сэм совсем забыл о нем. Где этот бывший наемник из Иностранного легиона, у которого наверняка тоже было оружие? Спрятался и ждет удобного момента, чтобы разрядить свой автомат в спину Гранта? Не побежит же он в пустыню?

Американец снова обошел грузовики, держа наготове оружие, — Шардона нигде не было. Сэм стал заглядывать под днища и в кузовы.

Шардона он нашел в кузове того грузовика, под которым прятался Жак. Наемник лежал ничком, сжимая в руках автомат, — видно, достала шальная пуля во время перестрелки. Сэм не стал его трогать, так и оставив на длинных ящиках из тонких досок, заполнявших кузов. Вернувшись к пришедшему в себя Махтджубу, Грант взял приятеля на руки и отнес в кабину своей машины.

— Потерпи, скоро поедем назад.

Бербер ответил ему слабой, вымученной улыбкой. Закинув автомат за спину, Сэм влез в кузов грузовика Отто и отодрал доски на одном из заполнявших его ящиков. Тускло блеснула серая поверхность сигарообразного предмета. Да, ракеты были здесь, но оставлять их Сэм не был намерен. Доменик должен везти с собой взрывчатку, обязательно должен — она могла пригодиться на неизвестном ему месте, где пришлось бы разворачивать ракетную установку для залпа, — пусть кругом песок, но с ним тоже возня, а направленный взрыв значительно облегчает любые работы по подготовке площадки.

Обливаясь потом под палящими лучами солнца, от которых временами темнело в глазах, Грант начал методично обшаривать грузовики. Наконец в кузове грузовика Пьера обнаружился ящик с круглыми палочками взрывчатки. Еще полчаса Сэм потратил на то, чтобы изготовить из них связки и размотать бухту бикфордова шнура. Заметив по наручным часам, за какое время выгорает метр шпура, Грант разложил взрывчатку в кузовы грузовиков с ракетами и пусковой установкой, соединил шнуры, оставив запальный конец: вот и пригодились занятия по взрывному делу.

Притащив от своей машины тяжеленную канистру с бензином, он на всякий случай облил им брезентовые тенты заминированных грузовиков. Отогнал в сторону свой грузовик, потом поставил за ним фургон, зацепил его бампер тросом, взяв на буксир, и остановился, только порядочно отъехав. Вернулся пешком к брошенным машинам и, чиркнув зажигалкой, поднес язычок пламени к запалу бикфордова шнура.

Убедившись, что он не потухнет, Сэм прибежал назад и, скинув трос буксира, отпер дверь фургона:

— Фиат! Вылезай!

Итальянец не заставил себя ждать. Закрыв за ним дверь, Сэм показал ему на кабину:

— Я поеду впереди, а ты за мной. Понял? Не вздумай сворачивать в сторону — вода и бензин в моей машине.

Фиат кивнул и сел за руль, завел мотор. Грант забрался в кабину своего грузовика. Потный и бледный Махтджуб смотрел на него полными боли глазами.

— Что ты собираешься делать?

— Возвращаться, — ответил Грант, включая зажигание. — Нам куда?

— Прямо, пока все время прямо… — стиснув зубы, прошептал бербер.

Сэм гнал машину, нетерпеливо поглядывая на часы: вот-вот должно громыхнуть сзади. Бросив беглый взгляд в боковое зеркальце, он с ужасом увидел, что фургон, за рулем которого сидел Фиат, сильно отстал и уже разворачивается, намереваясь повернуть назад.

— Стой! — Грант остановил машину и выскочил на подножку. Передернув затвор автомата, дал очередь в воздух. — Стой!

Но выстрелы словно только подстегнули Фиата. Видимо, Доменик командовал им через разбитое окно фургона, приказывая во что бы то ни стало вернуться назад, к брошенной колонне, туда, где валялись на песке трупы убитых в перестрелке и полные патронов кассеты к автоматам. А потом на машины и в погоню за Сэмом…

— Стой! — снова закричал Грант и понял, что его не слышат или не хотят слышать. В зеленоватом окошечке циферблата электронных наручных часов неумолимо выскакивала цифра за цифрой — догонять фургон, который издали уже казался не больше спичечного коробка, было бесполезно…

Пустыня словно качнулась, и тугой ком горячего воздуха ударил Сэма в грудь. Фургон, который вел Фиат, высоко подпрыгнул и, перевернувшись в воздухе, повалился на бок, беспомощно вращая колесами. Высокое, казавшееся белым в ярком свете пустынного солнца пламя поднялось на месте брошенных грузовиков с ракетами. Поднялось и опало. Потом тяжко бухнул взрыв, и песок под колесами машины вздрогнул, словно нечто огромное повернулось в самой глубине недр.

Не обращая больше внимания на частые гулкие взрывы за спиной, Грант торопливо погнал грузовик дальше от страшного места, где огонь пожирал все, что осталось от поисковой партии фирмы «Петроэкстраксион»…

Махтджуб умер ночью. Сначала Сэм хотел везти его тело с собой, но потом решил, что лучшим местом для успокоения бербера будет пустыня, которую он считал живым существом, — пусть теперь вместе с ней мучается днем от палящих лучей, а по ночам празднует избавление от зноя, познавая ее самые сокровенные тайны при загадочном свете полной луны.

Насыпав над Махтджубом небольшой холмик из песка, Сэм дал прощальный салют из автомата и заплакал. Слезы ручьем текли по его небритому, дочерна обожженному солнцем лицу, и он не стеснялся и не вытирал их — они словно смывали всю грязь, накопившуюся в его душе, делая ее светлее и чище.

И еще Грант понял, что он теперь остался один на один с чужой, непонятной и враждебной ему пустыней…

Через несколько дней скитаний по пескам за рулем грузовика Сэм впервые увидел мираж — раскидистые тонконогие пальмы и манящую лазурную гладь моря с белоснежными парусами яхт. Но у него еще оставалась вода, и он только зло рассмеялся, даже не почувствовав, как из пересохших, лопнувших губ потекла на заросший щетиной подбородок тонкая струйка крови…

Еще через три дня мотор грузовика неожиданно заглох, и все попытки Сэма оживить его оказались бесплодными. Сначала он хотел было идти по пескам пешком, неся на себе оставшийся запас воды, но потом им вдруг овладела странная апатия, и Грант остался около машины, прячась от палящих лучей в ее тени.

И снова в его воспаленном мозгу натужно выли пикирующие «фантомы» и злобно кричал сержант: «Убей его! Убей!»

— Как успехи? — голос, звучавший в телефонной трубке, был сух и деловит.

Леду явственно представил себе большую, веснушчатую руку, небрежно прижимающую трубку к поросшему рыжевато-седыми волосками уху. Вот бы хорошо, если бы сам Леду был там, в Париже, а на его месте сидел этот, уже начавший питаться по диете человек и оправдывался. Но это только пустые мечтания…

— Непредвиденные обстоятельства, — с трудом выдавил из себя Леду.

— Они всегда возникают там, где есть серьезные недостатки в организации, — назидательно сказали в трубку. — Кто-нибудь остался?

— Нет, месье.

— Хорошо, — на том конце провода то ли вздохнули, то ли зевнули. — Я скоро прилечу. Подумаем вместе еще раз… — в наушнике раздались короткие гудки.

Леду вытер потный лоб платком и осторожно опустил трубку на рычаги аппарата спецсвязи…

Вечером Огюст Реми направился в китайский ресторанчик — он любил изыски азиатской кухни, считая, что в жизни надо почаще баловать себя, не дожидаясь, пока это сделает недогадливая фортуна.

На улице его обогнал темный автомобиль. Сидевший сзади водителя человек высунул в открытое окно ствол автомата и выпустил в месье Реми почти половину диска.

Толстяка развернуло и бросило на стену, словно вбивая в нее пулями. Автомобиль уехал, а тело Реми сползло по стене на тротуар, глядя ему вслед невидящими глазами…

Господин Леду хорошо помнил о том, что вместе с месье Реми уходила в небытие история неудавшейся экспедиции фирмы «Петроэкстраксион»…

Яхта легко качнулась на волне, дрогнули и смешались солнечные блики, игравшие на подволоке просторной каюты, обшитой светлым деревом.

— Какая же все-таки гадость… — гость брезгливо отодвинул от себя тарелочку с мьюзли[1]. — Плохо быть больным и старым человеком.

Сидевший напротив гостя Леду оторвался от сочного бифштекса:

— По-моему, вы несколько преувеличиваете.

— Ну, нет! Когда человек начинает выдерживать диету — пиши пропало! Это одна из верных примет близкой старости, как ни печально.

Леду поглядел на крупные, все еще мускулистые руки гостя, покрытые густой сыпью рыжих веснушек. «Кокетничает. До дряхлой старости ему еще ой как далеко».

— Хотите сигару? — гость закурил.

— Нет, благодарю вас.

— Как знаете… Вторая примета старости — склонность к воспоминаниям. — Гость откинулся на спинку стула и мечтательно прищурил небольшие светлые глаза. — Какие раньше были люди, Леду! Так легко и приятно было с ними работать, например с Минье. Впрочем, его вы не можете помнить, тогда вы еще учились в университете…

Гость ошибался. Леду помнил Руфино Минье. Полтора десятка лет назад тело Минье нашли на мостовой в одном из ночных кварталов Марселя. Его убили после появления в печати сведений о секретной операции западных спецслужб в Северной Африке. Минье пристрелили прямо на улице, выпустив в него почти всю обойму из окна проезжавшего мимо автомобиля. Уже потом, много лет спустя, Леду узнал, что Руфино Минье являлся одним из участников операции, но, видимо, не сумел удержать язык за зубами или польстился на обещанный крупный гонорар за сообщенные сведения, а может быть, просто пришла пора и ему замолчать навсегда. Кто знает? Гость из Парижа, сидящий сейчас напротив с сигарой в руке?

Весьма возможно, что по прошествии долгих лет сам Леду вот так же будет вспоминать об Огюсте Реми.

Наверняка парижский гость уже тщательно изучил специально подготовленный для него доклад о начатой новой операции. Не так давно ставшая полностью независимой страна стремится освободиться от чужих военных баз на своей территории, намеревается национализировать принадлежащие крупным фирмам рудники и закрыть свои порты для кораблей, имеющих на борту ядерное оружие. Дурной пример заразителен, а страна так близка к территории «нефтяных эмиратов» и имеет выгодное стратегическое положение.

Сейчас так нужен конфликт, любой конфликт, чтобы задержать вывод еще оставшихся там войск и ввести новые, навсегда растоптав кованым каблуком солдатского ботинка все попытки обретения действительной самостоятельности и независимости. Нет, внешне все стоит оставить по-прежнему и позволить их лидеру и дальше произносить громкие речи о национальной гордости, но только внешне…

Ну не получилось с первого раза, с кем не случается. Надо попробовать еще разок.

— Вы прочли мой доклад? — Леду не стал скрывать своих мыслей.

— Да, прочел. Поэтому и трачу здесь на воспоминания свое время, которого у пожилых людей остается не так уж мною. Вы сумели найти интересный ход, Леду, хотя он далеко не новый. Таким способом воздействовали на складывающуюся ситуацию еще в «третьем рейхе». Там тоже были прекрасные мастера своего дела. Но меня опять волнуют исполнители, Леду. Исполнители! Вы же не сможете все сделать один? Американцы любят прибегать к помощи мафии — их люди организуют исполнение замысла секретной службы, а потом сами убирают ненужных свидетелей. Но в арабском мире нет такой мафии. — Гость засмеялся, но тут же оборвал смех: — Время идет, Леду, вам надо поторапливаться со второй попыткой, но — без осечек!

— У меня уже есть новый руководитель группы, а у него люди, готовые на все ради денег. Не хватает только нескольких человек, но это дело двух-трех дней. А потом все замолчат, как Руфино Минье.

— Прекрасно… — гость бросил в пепельницу окурок. — Прекрасно, Леду. Заказанное вами оборудование уже в пути. Думаю, завтра груз прибудет в порт назначения. Руководитель надежен?

— Да, вполне. Проверен делом.

— Хорошо, — поощрительно улыбнулся гость и положил свою руку на плечо Леду: — Давайте поднимемся на палубу, немного подышим. Я так люблю воздух Средиземноморья…

Туареги, случайно обнаружившие в пустыне одинокий заглохший грузовик, сняли с него все, что только могло им пригодиться в кочевой жизни, а машину и так скоро занесет песком, навсегда скроет ее следы — пустыня прекрасно умеет хранить свои тайны.

Находившегося без сознания, отощавшего высокого светловолосого бородатого человека, обожженного палящим солнцем, они взяли с собой — так распорядился вождь, когда ему подали старинный берберский кинжал в кожаных ножнах, найденный на теле чужестранца. Светловолосого поили козьим молоком и ухаживали за ним, как за ребенком.

Через несколько дней Сэм Грант пришел в себя и с удивлением обнаружил, что мучившие его кошмары исчезли.

Хотелось верить, что навсегда…

Валентин Машкин

РАНДЕВУ В САНТО-ДОМИНГО

«Сначала отведаем гусиной печенки, затем полакомимся семгой, потом отдадим честь лангусту и под конец возьмемся за мясистую пулярку с грибами…» Тут кто-то локтем заехал ему в бок, он нечленораздельно буркнул, выражая свое неудовольствие, и его мечтания разом растворились в пропахшем потом и бензиновыми парами, спертом и жарком воздухе переполненного автобуса, который, противно дребезжа разболтанным туловом, тяжелой ракетой мчал по прокаленным улицам Санто-Доминго. Нет, Фермина Валенте не ждал дома изысканный ужин. Скорее всего, жена опять сунет ему под нос тарелку с отварным окунем и рисом. Но помечтать-то можно! Греха в том нет.

За обедом он поругался с супружницей. Так, из-за ничего. Сейчас и не вспомнишь. А повздорив, отправился на пляж, благо что все утренние, связанные с работой дела уже закончены и до завтра можно бить баклуши.

У моря — благодать. Вода теплющая. Особенно у берега. А он далеко и не заплывал никогда. Хватит! Заплыл мальчишкой — лишился левой руки по локоть: надо же, чтобы в тот проклятый день какая-то заблудшая акула (вообще-то они к пляжам подплывают редко) цапнула прожорливой пастью. Еле удалось спастись. Помог Чаро, старый верный друг. Бросился в воду, не трясясь за собственную шкуру. Вытащил приятеля уже терявшего сознание — от боли, от потери крови, от мысли, что зубастая тварь, почуяв кровь, не преминет сделать второй заход.

Лежа на пляже, он вспоминал об этом без горечи, равнодушно — что было, то было, и прошлого не вернешь. Солнце, затянутое облачной нелепой, приятно припекало — именно что приятно: не так обжигающе, как обычно во второй половине дня. Славно поваляться на прокаленном песочке! Зато возвращаться в битком набитом автобусе несладко. Сесть не удалось, и отдых, полученный от купания, выветривался от долгой маеты на ногах. Так и не удалось Валенте накопить денег на собственную машину!

Фермин Валенте втянул носом (он у него был «пипочкой») вонючий воздух и недовольно поморщился. В очередной раз промокнул платком лицо. Тучный коротышка, он и вообще-то был потлив, а в такой тесноте и духотище крупные капли пота стекали со лба не переставая.

Он взглянул на часы. Чуть было не опоздал к воскресной вечерней радиопередаче! Хорошо, что вовремя спохватился. Теперь поспеет к восьми часам. Привычка слушать эту передачу давно и прочно вошла в его жизнь.

Но сегодня он ее не услышит. Сегодня ему суждено не слушать, а видеть, и то, что он увидит, не забудется никогда.

Автобус дернулся, усилив разноголосицу в салоне, и встал на остановке, нужной сеньору Валенте. Отсюда до дома — рукой подать.

Домишко — одноэтажный, старый. Окна забраны витой деревянной решеткой. Крыша — под потемневшей черепицей. Стены комнат мрачновато покрыты зеленоватой масляной краской. Пол — каменный, приятно холодит ступни, если идешь босиком. Обстановка — самая незатейливая: широкая железная кровать в спальне, зеркало на стене с пуфиком перед ним, в гостиной — простой стол, дешевые стулья, пара кресел-качалок с плетеными спинками, — словом, типичное жилье небогатого доминиканца. Валенте оно в общем-то по душе, хотя зависть к тем, кто преуспел в жизни и, как говорится, купается в роскоши, порой и копошится в его душе. А вот жена — та просто из себя выходит. Недотепа, видите ли, он. Живет бедняк бедняком. А все потому, что ленив, не ищет работу поприбыльней. Устроился за гроши на полдня у своего дружка Чаро Мондрагона и доволен, пентюх несчастный. А ведь белый, чистокровный белый, не то что Мондрагон, мулатишка несчастный.

Не следовало бы ей так говорить о человеке, спасшем ему жизнь. Не женщина — яд в юбке.

Ладно, пусть лается. Притерпелся. Работа у него, конечно, не шибко добычливая, зато и нехлопотная. Да и где безрукому инвалиду найти занятие получше? То, что он горбатится на старого школьного товарища, — немножко унизительно, это верно. Да что поделаешь? Каждому свое.

Он, Валенте, — сын мелкого почтового служащего. А у Чаро папаша был не то чтобы богатенький, но и не бедный. Магазином готового платья владел папаша. И когда Чаро закончил школу, а учиться дальше не пожелал, родители преподнесли ему к дню рождения подарок, который обеспечивал парню интересное занятие на всю жизнь и достаточно сносное существование.

Мини-радиостанция — вот что это был за подарок.

Мини-радиостанция и квартира при ней.

Квартира — четырехкомнатная. А станция состоит, собственно говоря, только из студии, разделенной звуконепроницаемой прозрачной перегородкой (по одну сторону перегородки — место для диктора, по другую — операторский пульт, сбоку от которого стационарный магнитофон для монтирования и тут же, рядом, звукопередающая аппаратура).

Мощность этой очаровавшей юного Мондрагона игрушки невелика — округа, где на слышимость грех пожаловаться, в диаметре всего километров пять.

Но зато что это за округа! Тут пролегает улица Эль Конде с ее дорогими магазинами, модными парикмахерскими, известными пошивочными ателье, первоклассными фотографиями. Да и живут здесь люди почти сплошь состоятельные.

«Эль Конде» — так и назвал свою радиостанцию Чаро Мондрагон.

Ему, естественно, понадобился помощник: как ни мала «Эль Конде», одному со всем не управиться. Закадычный друг-приятель Фермин Валенте с радостью согласился на предложенное амплуа.

С тех пор прошло добрых пятнадцать лет. Фермин и Чаро усердно собирали информацию о больших и малых радостях и горестях обитателей улицы Эль Конде и окрестных улочек и переулков — о рождениях и смертях, о конфирмациях и помолвках, о свадьбах и разводах, о банкротствах и счастливых выигрышах в лотерею, об отъезде старожилов и приезде новоселов, да и мало ли еще о чем: жизнь людская редко течет без происшествий. Мимо внимания друзей не проходили никакие мало-мальски заметные события, случавшиеся в округе, — выставки цветов, скажем, или новые спектакли здешнего любительского театра. Словом, новостей хватало, и эти новости, сдобренные шлягерами, или, как их стали теперь называть, «хитами», ежедневно шли в эфир, все больше завоевывая местную аудиторию. А это вело к тому, что медленно, но неуклонно росло количество рекламных объявлений, получаемых радиостанцией. Она-то, кормилица-реклама, и обеспечивала безбедное существование Мондрагона и сносное — Фермина Валенте.

Чаро был един в трех лицах — и директор станции, в репортер, и диктор. Фермин подвизался на поприще репортера и звукооператора, много реже — диктора, а как раз эта возможность — сказать: «Добрый вечер, друзья мои, слушатели!» — и красивым, как ему казалось, тенорком, умело модулируя голос, энергично, о напором зачастить о событиях дня — именно эта возможность привлекала его больше всего. В такие минуты он чувствовал себя не последним человеком на земле. Завтра в ближайшей «бодеге», прихлебывая пиво, кто-нибудь скажет ему: «Слышал тебя, слышал. Здорово ты выступал» — и похлопает уважительно по плечу. А Фермину большего и не надо, честолюбие у него не из гипертрофированных.

Увы, возможность вырваться в эфир предоставлялась Фермину лишь по субботам и воскресеньям.

Почему так получалось, надо объяснить особо.

«Эль Конде» работала без выходных. Но по субботним и воскресным дням Мондрагон проводил в студии всего два часа — вечером: прокручивал записанные на пленку передачи, подготовленные до обеда Фермином Валенте.

Вот эти-то передачи Фермин и любил послушать, покачиваясь в кресле-качалке у себя в гостиной. Причем слушал он их неизменно от начала и до конца — с восьми до десяти вечера, не желая отвлекаться ни на какие развлечения, приемы гостей или «выходы в свет», чем несказанно раздражал жену. «Встретиться с друзьями можно и в будний день — разве не так? — втолковывал он ей. — Да и в кино сходить… или куда еще… тем более что по понедельникам у меня, как ты прекрасно знаешь, всегда выходной…»

Было уже около восьми, когда Валенте добрался наконец до дому, Он сразу прошел в гостиную. Включил приемник.

Так, ровно восемь. Сейчас зазвучит песня о Кискейе, заменяющая радиостанции позывные, — песня о прекрасной Кискейе, как называли свой остров индейцы-аборигены до появления завоевателей — испанцев.

Но что это? Три минуты девятого… Пять минут… Что он, заснул там, что ли?

Фермин уже не сидел в кресле. Подойдя к радиоприемнику, он крутил рычажок настройки. В эфире — толкотня музыкальных фрагментов, разноголосица — даром что в Доминиканской Республике на пять миллионов населения свыше ста радиостанций, больших и малых.

Но «Эль Конде»? Куда она-то запропастилась?

Когда часы показали четверть, Фермин сорвался с места, крикнул на ходу жене: «Ужинать не буду», отмахнулся от нее, выскочившей из кухни, и помчался пешком к улице Эль Конде, до которой, слава Всевышнему, было не слишком далеко, — мочи не было ждать автобуса, а такси не попадались.

Уже стемнело. Небо вызвездило так огнисто, как это бывает только в тропиках. Беспокойным казался свет окон, тут и там разбросанный по бетону зданий, мимо которых скользила неуклюжая фигурка встревоженного толстяка, — после урагана тридцатого года, разрушившего столицу, пощадив лишь самые древние, могучие сооружения, город внешне американизировался, оделся в железобетон и стекло. В основном, конечно, в центре.

Вот и дом, где обитает и работает Чаро, — пятнадцатиэтажная башня. Радиостанция и квартира — на самом верху, под крышей. Скоростной лифт не слишком (кажется, Фермину) торопится. Скорей! Скорей! Что-то случилось. Не было ведь ни разу, чтобы «Эль Конде» не вышла в эфир в назначенный час.

На звонок никто не отзывается — час от часу не легче! Фермин нашаривает в кармане брюк свой ключ от радиостанции-квартиры. От волнения не сразу отпирает замок. В гостиной никого нет. В спальне тоже. И в других комнатах пусто. А в студии… Валенте, потрясенный, смотрит на друга. Тот в кресле. Голова лежит на пульте. Полчерепа снесено. Стеклянная перегородка, разделяющая студию, — в трещинах, лучами разошедшихся от пулевых отверстий. По ту сторону перегородки в дикторском кресле откинулась, застыв неподвижно, Марисоль. Она, это она, точно, хотя лицо и обезображено застывшей кровью. Череп тоже поврежден.

Первый порыв — броситься к ним на помощь. Но какая уж тут может быть помощь?

Валенте пятится к двери, поворачивается, бежит в гостиную, хватает телефонную трубку, набирает номер криминальной полиции.

Сослуживцы, знакомые знали его как Хуана Монтенегро. А был он на самом деле Иваном Черногоровым.

Нет, нет, к числу бесстрашных разведчиков он не принадлежал, новоявленным Штирлицем не был. Все куда как проще. Отец его, подхваченный толпой бегущих от революции, оказался сначала во Франции, потом в Соединенных Штатах. Инженер-путеец, строивший когда-то (рассказывал сыну) железную дорогу вдоль Черноморского побережья, он в эмиграции, на американской земле — земле автострад, вынужден был заняться дорожным строительством. Скопил кое-что. Заработал себе пенсию. Не то чтобы маленькую, но и не слишком большую. Во всяком случае, благоразумно рассудил пенсионер, лучше перебраться на жительство в Латинскую Америку: на те же деньги просуществовать легче. Так многие делают.

В Санто-Доминго (тогда этот город именовался Сьюдад-Трухильо — в честь правителя государства) Петр Васильевич Черногоров приобрел небольшой домик на самом берегу реки Осама (да и от моря недалеко). В Доминиканскую Республику занесла его, как говорится, нелегкая. Там правил в те годы диктатор Трухильо, можно было бы выбрать страну поспокойнее, с более либеральным режимом, да возобладало желание жить бок о бок со старым другом Новоконцевым, ранее поселившимся на этом карибском острове. Увы, друг вскорости умер. Однако вновь подниматься с места не было уже ни сил, ни желания.

Сыну старого эмигранта было пятнадцать, когда они перебрались в Санто-Доминго, друзья давно уже не звали его Иваном, величали по-американски — Джон.

Джоном он оставался в единственной в Санто-Доминго школе, где обучение велось на английском: там пестовались дети иностранных дипломатов, а также разных прочих чужеземцев, судьбой заброшенных на карибский остров. На улице же соседские ребята постепенно переименовали его в Хуана. А дома отец иногда по-прежнему обращался к нему ласково: «Ванюша». Так что все три аналога одного и того же имени перетасовывались в его жизни постоянно. Так же как и языки: в семье чаще всего звучала русская речь, в колледже был принят, естественно, английский, с «туземцами», как в шутку называл доминиканцев юный Черногоров, общение велось на испанском — он им быстро овладел, это не так сложно, когда молод и учишь чужой язык в стране, в которой все на нем говорят.

Через несколько лет по-испански он объяснялся безупречно — не хуже, чем по-английски. Русский знал послабее: разговорная речь похрамывала. Но читал на родном языке бегло. И читал много. Хорошо знал классиков. Знал писателей и поэтов русского зарубежья. И даже, хотя и отрывочно, бессистемно, знаком был и с советскими авторами — отец выписывал из Москвы кое-какие журналы.

Из журналов узнал о бедах родной природы. (Родной он называл, естественно, природу России.) Так зародился интерес к экологии. И уже не только в российских пределах: стал приглядываться к тому, как на новой родине Черногоровых — в Доминиканской Республике — человек уродует среду своего обитания, отравляет всякой там химией поля, загрязняет воздух, пакостит жемчужное море у берегов острова. Завел даже папочку с газетными вырезками — своего рода досье людских преступлений против природы.

Пробовал на эту тему говорить с отцом. У старого инженера, поклонника научно-технического прогресса, понимания не встретил. Хотя вообще-то они были близки — маленькая прочная семья из двух человек. Иван (Джон, Хуан) был поздним ребенком. Отцу перевалило за пятьдесят, когда сын родился. Немолодые отцы к молодому потомству особенно привязаны — это давно замечено. А тут еще и то обстоятельство, что мамаша (тоже из русских, моложе Петра Васильевича лет на пятнадцать) сбежала из дома через год после родов: может, — кто знает? — полюбила кого, может, прельстилась чьей-то состоятельностью, устрашившись будущего, сулившего ей не слишком радостное существование под боком у старика пенсионера.

Матери Иван, само собой, не помнил. И помнить не хотел.

Предательство такого рода не прощают. Иван, во всяком случае, простить не сумел. Тем более что мамаша ни разу не сделала даже попытки разузнать, как там живется брошенному ею чаду.

От застарелой обиды, чувства обездоленности вызрело в нем и укоренилось стремление всегда и во всем поступать со всеми по справедливости.

— С такими наклонностями — разве что в священники, — шутил отец. — Да только нет в Санто-Доминго православного храма.

Свое обостренное чувство справедливости юноша решил использовать в адвокатуре и, чтобы овладеть этой специальностью, поступил после школы на юридический факультет столичного университета. Хуан (будем звать его так, коль скоро стал он доминиканцем) наивно полагал, что адвокат всегда защищает невинных, облегчает участь оступившихся — словом, подвизается на поприще исключительно благородном. Но уже к концу первого курса, когда поднакопился опыт от походов — из любопытства — по судам, ему стало ясно, как трудно, а порой и просто невозможно вести защитнику все попадающие в руки дела в безукоризненно белых перчатках. Разочарование в избранной профессии заставило его сменить юрфак на биологический. Он будет защитником — только защитником природы. Он займется социальной экологией, иначе говоря, отношениями человека с окружающей его естественной средой.

Увы, на биофаке удалось проучиться неполный семестр, и судьба подвела черту под едва начавшей разворачиваться научной карьерой. Умер отец. Ему уже было за семьдесят. Последнее время он сильно хворал. А жили-то они на его пенсию. Так что пришлось расстаться с мечтами об учебе.

Приискать сколько-нибудь сносное занятие никак не удавалось, и отчаявшийся Хуан (уже кончились последние, более чем скромные сбережения отца) обрадовался, когда ему, как человеку, имеющему какое-никакое юридическое образование (год на юрфаке), предложили место инспектора в криминальной полиции. Вот там-то он и перевел свою фамилию Черногоров на испанский — стал Монтенегро. Черногоров — это звучало как-то чересчур экзотично. Так посчитал его новый шеф.

Педро Аранго, шеф, из молодых, да ранний, быстро расположился к инспектору, который был моложе всего на несколько лет. Служба у Хуана пошла успешно. Фантастической карьеры он, правда, не сделал, но комиссаром стал к сорока годам. Да так и пребывал в этой должности по сей день, когда уже побежал, отщелкивая годы, шестой десяток. Доминиканская Республика, слава богу, давно уже избавилась к этому времени от диктатуры, и комиссар уголовной полиции Хуан Монтенегро служил, не испытывая особого морального дискомфорта или каких-то там угрызений совести: старался делать свое дело честно, руководствуясь законом.

Шеф, Педро Аранго, тоже еще служил. Он-то и отправил комиссара на улицу Эль Конде, где случилось двойное убийство.

Без двадцати девять машина с Монтенегро, инспектором Серхио Коломе, полицейским фотографом, экспертом и врачом остановилась у подъезда.

Дверь, естественно, была на запоре. Но вот комиссар прошелся пальцами по кнопкам (код квартиры-студии Чаро Мондрагона сообщил по телефону Фермин Валенте), и динамик ожил, судорожно вопросив:

— Кто там?

— Открывайте, сеньор Валенте. Полиция.

— Сейчас, сейчас, — поспешно откликнулся динамик. Щелкнул замок, дистанционно управляемый из квартир здешних жильцов. Комиссар толкнул дверь, и четверо полицейских прошли в пустой вестибюль, экономно маленький, зато с полом из спрессованной мраморной крошки. Скоростной лифт доставил их на последний, пятнадцатый этаж.

Три двери выходили на площадку, одна полуоткрыта, в проеме — низкорослый толстяк.

— Прошу вас, сеньоры. — Толстяк распахнул дверь настежь. Стало видно, что он однорук.

Прежде чем войти в квартиру, комиссар бросил внимательный взгляд на люк в потолке, ведущий на кровлю. Его крышка была надежно заперта висячим замком. На перекладинах металлической лесенки, протянувшейся по стене к люку, лежала нетронутая пыль. Значит, для расследования люк интереса не представлял.

— Фермин Валенте?

— Он самый, сеньор…

— Комиссар, — подсказал Монтенегро.

— Сеньор комиссар, — послушно повторил Валенте. Зажатым в руке носовым платком он провел по мокрому от пота лицу.

Через гостиную прошли к студии, остановились у входа.

— Возьмите пробу воздуха, — сказал Монтенегро, обращаясь к эксперту.

Тот кивнул головой: знаю, мол, знаю, но глаза прищурил иронично — человек пожилой, подходящий к финишу своей профессиональной карьеры, он не очень-то верил в новомодную одорологию. Одор по-латыни — запах, логос по-гречески — учение. Отсюда одорология — наука о запахах, а точнее, о новейших способах идентификации преступника по запаху и кожным выделениям. Кроме Монтенегро, никто в Санто-Доминго этими способами не пользовался, а он узнал о них, когда год назад участвовал в межамериканском семинаре в одной из полицейских академий США. Там же, в академии, ему удалось приобрести весь необходимый инструментарий.

— Берите, берите пробу воздуха, — повторил комиссар, — а отпечатки пальцев и прочее — после.

Послушно открыв чемоданчик, эксперт достал большой шприц, похожий на медицинский, и полиэтиленовую флягу, шагнул в операторскую. Вот он вытянул руку, засосал воздух на уровне своей головы, потом пониже, затем у пола, все время стараясь брать пробы подальше от собственного тела. Шприц опорожнил затем во фляжку и плотно ее закрыл. Этот «запаховый след» с помощью особых веществ — сорбентов — будет надолго, на несколько лет, законсервирован и — кто знает? — быть может, позволит со временем выйти на преступника или преступников. Нет, не благодаря собачьим носам — благодаря приборам-анализаторам, которые сравнят запах подозреваемых с тем, казалось бы, неуловимым запахом, что, подобно джинну, заключен во флягу.

Только после того, как пробы воздуха были взяты, розыскная группа прошла в студию. Врач принялся за осмотр, защелкал своим аппаратом фотограф, искал отпечатки пальцев эксперт, диктовал инспектору протокол Хуан Монтенегро.

«…Чаро Мондрагон сидел за пультом. Марисоль Сальдивер — в дикторском кресле».

В дикторском кресле… Значит, велась запись. Монтенегро глянул на стационарный магнитофон. Пусто. Бобины с пленкой нет. Тот, кто стрелял, забрал ее с собой.

— Ну-ка, — сказал комиссар, обращаясь к эксперту, — возьмите пробу воздуха еще и отсюда. Да, да, возле этого штырька, на который ставится бобина.

Второй шприц оказался извлеченным из чемоданчика эксперта и был пущен в дело.

— Опросите соседей по площадке и вообще всех, кого застанете из живущих в подъезде. — На этот раз приказание было обращено к Серхио Коломе. Инспектор, молодой, высокий, стройный и подвижный, резво направился к выходу.

— Завтра вечером еще раз опросите жильцов — тех, кого сегодня не застанете дома, — бросил ему вслед комиссар. Он отпустил затем врача, эксперта и фотографа, закончивших свои дела, а сам прошел в гостиную, где ссутулился на диване Фермин Валенте. Толстяк поднял склоненную голову, встретился взглядом с полицейским. Что было в этом взгляде? Страх вроде бы? Затравленность? Или просто застывшая ошеломленность рядового законопослушного человека, нежданно-негаданно столкнувшегося с преступлением?

А Валенте в свою очередь разглядывал комиссара. Ишь, белобрысый какой. И въедливые глазищи отдают зеленовато-синей бирюзой. Не похож на доминиканца. Скорее — на янки.

— Меня зовут Хуан Монтенегро, — представился полицейский, усаживаясь в кресло.

Выходит, все-таки доминиканец. Бывает же. Наверное, мамаша согрешила с американцем. Не только волосы и глаза — и лицо-то какое-то нездешнее, север проступает в его решительных твердых чертах.

— Итак, — продолжал полицейский с внешностью янки, — давайте побеседуем. Подсаживайтесь сюда, за стол. И назовите себя.

— Фермин Валенте, сотрудник радиостанции «Эль Конде». — Он подтянул к столу легкий стул с плетеным сиденьем и спинкой. Уселся.

— Фермин Валенте, — повторил комиссар, записывая имя и фамилию в протокол допроса. — Расскажите о себе, сеньор Валенте.

Тот рассказал, кто он и что и как заделался служащим «Эль Конде».

— Вижу, платил вам Мондрагон не слишком щедро.

— Больше не мог, видать, да я ему все равно был благодарен. Инвалид ведь я. Устроиться нелегко. А тут, на радиостанции, и работа к тому же интересная… была. — И это словечко «была», добавленное после паузы, прозвучало с горечью.

— Есть кому продолжить бизнес сеньора Мондрагона?

В ответ отрицательное — и печальное — покачивание головой:

— Он холостой был. Детей соответственно нет. Отец недавно умер, мать — старуха. Она, наверное, продаст радиостанцию.

— Из квартиры что-нибудь исчезло?

— Нет, я обошел все комнаты, ничего вроде бы не украдено.

— Завещания Мондрагон не оставил, вы не в курсе?

— Не знаю, думаю, что нет. С чего бы ему, человеку нестарому, составлять завещание? Впрочем, надо снестись с адвокатом, услугами которого пользовался шеф.

— Зовут адвоката?..

Валенте назвал имя, и комиссар сделал запись, подумав: «Снесемся, снесемся, обязательно снесемся. И если окажется, что завещание есть и что оно в твою пользу, я тебе не завидую. Кстати, как у него там с алиби?»

— Расскажите, чем вы занимались после шести часов?

— Утра?

— Да нет же, — досадливо ответил комиссар. — Я вас спрашиваю о вечере. (Врач сказал ему, что, судя по всему, убийство произошло в шесть — в половине седьмого. Вывод, конечно, предварительный. Более точное заключение — после вскрытия.)

— В шесть я был на пляже Бока-Чика.

— С женой? С друзьями?

— Один.

— Что так?

— Дело в том, что я на пляж не собирался, потому ни с кем из приятелей предварительно не сговаривался.

— Не собирались, но собрались?

— С женой повздорил, вот и убрался из дома. А в такую погоду, когда делать нечего, лучше всего на пляже.

— Но там хоть знакомых-то каких видели?

— Нет, не видел. И думаю, что вряд ли кто видел меня. Так что алиби у меня нет. Вас ведь это интересует, верно?

— Верно.

— Нет у меня алиби, — повторил Фермин Валенте, — только рассудите сами — зачем мне смерть моего друга и шефа?

Да вроде бы и впрямь смерть Мондрагона ему ни к чему. Если, конечно, завещание не в его пользу.

— Когда уехали с пляжа и как — на своей машине, автобусом?

— Уехал в восьмом часу. Автобусом — машины у меня нет… В автобусе знакомых не было, — добавил Валенте, предупреждая неизбежный вопрос полицейского. — Домой добрался около восьми. Почти в восемь, точнее. Никого из соседей у дома не встретил.

И далее он рассказал, как искал в эфире «Эль Конде», как спешил на радиостанцию и как был потрясен всем увиденным там.

— Убитая женщина… Вы говорили, когда мы пришли, что ее зовут Марисоль Сальдивар, — кто она?

— О-о. Это в двух словах не расскажешь.

— Рассказывайте не в двух.

Начало романтической связи Чаро Мондрагона с Марисоль Сальдивар относится к их ранней молодости, поведал Фермин Валенте. Какой она была в семнадцать лет! Тоненькая и в то же время фигуристая — Софи Лорен, да и только. Лицо нежное, открытое, славное. Взгляд доверчивый и веселый. Валенте сам в нее был немного влюблен, да ею многие ребята увлекались, а уж Чаро — слов нет! И пользовался взаимностью. Он тоже был парень хоть куда. Среднего роста, как и его подруга, но крепкий, мускулистый. Лицо, правда, обычное, лицо как лицо, но ведь мужчина чуть получше черта — уже красавец. Во всяком случае, любила она его крепко. В том, что они поженятся, все были уверены. И, увы, ошиблись. Мондрагоны-старшие воспротивились браку. Марисоль — из бедной семьи, к тому ж полукровка, да еще какая — от матери-негритянки и отца-китайца. Ну, знаете, он из тех нищих китайцев, что в двадцатые — тридцатые годы толпами приезжали сюда на заработки и застревали тут, женились на местных. Белые за них не очень-то шли, так они находили себе негритянок.

— Да ведь Мондрагон сам мулат, — не выдержал комиссар.

— Верно, мулат, и родители его мулаты. Потому, я думаю, и противились браку. Хотели, чтоб Чаро женился на белой. Улучшил бы породу, так сказать.

— А он, значит, холостяком остался?

— Да. Не смог забыть Марисоль.

Родители, рассказал далее Валенте, поставили Чаро ультиматум: либо он отказывается от брака с Марисоль — и тогда получает в подарок радиостанцию, либо женится — и остается на бобах. Юный Мондрагон, с детства страстно мечтавший заделаться владельцем станции, на какой-то момент заколебался, и это его погубило — чаровница в ярости выскочила за другого, за иностранца, притом за гаитянина, и уехала за границу, на родину мужа.

— Она что — сейчас в первый раз навестила Санто-Доминго?

— Да нет, бывала и раньше наездами. — Фермин Валенте помолчал. — Оба потом кусали локти. — Он еще помолчал, поколебавшись, добавил: — Возобновились их отношения. Втайне, конечно.

— Они были любовниками, иначе говоря, — констатировал комиссар с легким полувопросом в голосе.

Валенте согласно кивнул головой.

— Марисоль вы в этот приезд видели?

— Нет.

— Муж ее сейчас тоже в Санто-Доминго? Не знаете?

Валенте пожал плечами:

— Кажется, да. Чаро вроде бы упомянул об этом как-то раз — так, вскользь… Впрочем, точно не помню.

— А что он за человек? Чем занимается?

Оказалось, что Фермин Валенте с ним незнаком. От Мондрагона слышал, что муж Марисоль — судовладелец, что он намного ее старше и решительно нелюбим женой.

Под конец Валенте вспомнил еще, что чета Порель проводит время в Санто-Доминго, кажется, вместе с каким-то американцем по имени Барнабе и с его подружкой, американкой.

Опрос соседей оказался безрезультатным, в вечер убийства никто не видел ничего подозрительного. Завещания у Мондрагона не оказалось, так что Фермин Валенте фактически выбыл из числа подозреваемых. Зато сильные подозрения внушал муж Марисоль.

Довольно быстро удалось установить, что Франсуа Порель жительствует в отеле «Амбасадор», некогда принадлежащем к числу лучших в столице, а ныне с пяти звездочек съехавшем на три.

Уже утром следующего дня Хуан Монтенегро входил в номер, который снимал гаитянин.

— Комиссар уголовной полиции, — и Монтенегро показал удостоверение, забранное в пластик.

— Полиция? Что-то случилось с моей женой? Я как раз собирался в полицию — заявить о ее исчезновении. Она… она не ночевала в гостинице. — Последние слова дались Порелю с трудом. Он сглотнул. Провел языком по губам. Белки его кофейных глаз были в красных прожилках (не спал всю ночь?).

— Разрешите мне присесть? — Монтенегро заметно выделялся в полиции Санто-Доминго своей неизменной вежливостью.

— Конечно, конечно, — закивал Порель, отчего брылы на его кофейном, как и глаза, лице стали еще заметнее. — Садитесь, прошу вас, — он повел рукой в сторону кушетки. Но комиссар устроился в кресле, неприметно присматриваясь к хозяину гостиничного номера. Немолодой темный мулат, огрузневший с годами. За пятьдесят ему, наверное. И сильно за пятьдесят. Лет на двенадцать старше покойной жены.

— Что с моей женой? — повторил вопрос мулат. Ревнивец-убийца? Или человек, для которого известие о смерти его молодой супруги явится страшным ударом? — Что? Что с ней?

Нет, комиссар не собирался выкладывать ему сразу всю правду. Узнает об убийстве, и потом, глядишь, никакого разговора не получится: начнет стенать, разохается. А надо узнать, кто он и что, чем занимается, какие отношений у него были с ветреницей Марисоль, где он был в тот вечер, когда молодая женщина погибла.

— Не беспокойтесь. Ничего ужасного не произошло. — Вынужденная ложь. Ну, не во спасение, конечно, эта ложь, но уж во благо — точно, поскольку — в интересах расследования. — Я все вам расскажу, но сначала несколько вопросов.

Порель грузно опустился в кресле напротив комиссара.

— Не понимаю, ничего не понимаю, — устало пробормотал он.

Разговорить его было непросто. Однако россыпь сменяющих друг друга настойчивых вопросов все-таки возымела действие.

Кто он? Судовладелец. Точнее — владелец одного судна — сухогруза. Жительствует в Порт-о-Пренсе. Сюда, в Санто-Доминго, приехал на отдых: здесь поспокойнее, чем в Гаити, — там обстановка напряженная, ползут слухи о неизбежности очередного государственного переворота, безобразничают ушедшие в подполье тонтон-макуты, да и солдаты регулярной армии озоруют изрядно. Прибавьте к этому забастовки, уличные манифестации, митинги.

— Давно приехали сюда? — поинтересовался комиссар.

— С неделю уже здесь.

— Не первый раз в Санто-Доминго?

— О, нет! Конечно нет. В конце концов, все мы — и мы, гаитяне, и вы, доминиканцы, — живем на одном острове… Да еще Марисоль отсюда родом. Не раз сопровождал ее, когда ей хотелось навестить родину.

— И родных?

— Их у нее нет. Рано умерли… Но вы мне так и не сказали, что с ней? — начиная раздражаться, сказал гаитянин.

— Да, да, сейчас все объясню. Но сперва еще несколько вопросов. Вот такой, например: в Санто-Доминго вы всю неделю жили в отеле «Амбасадор»? — Хуана Монтенегро интересовало другое — всю ли неделю своего пребывания в Доминиканской Республике чета Порель провела в столице, но он прибег к небольшому камуфляжу.

— Да, — коротко, сухо, даже чуть резковато, ответил Франсуа Порель, не скрывая, что ему не по душе этот разговор, смахивающий на допрос.

— Странно. Люди приезжают на отдых и торчат целую неделю среди прокаленного солнцем бетона большого города, среди затоптанного асфальта. В стране есть неплохие курортные местечки.

Порель не удостоил вопрос ответом. Лишь дернул раздраженно плечом.

— А как вам показались наши столичные пляжи?

— Всего раз и были, пляж как пляж, — буркнул Порель. — Не пойму, к чему все эти пустые вопросы?

— Еще один пустой вопрос, — невозмутимо продолжал комиссар. — На пляже вы были всего один раз, потому что чем-то были заняты? Сочетали отдых с делами?

Стоп, что-то такое мелькнуло в глазах у Пореля. Настороженность? С чего бы это?

— Никакими делами я тут не занимаюсь! — отрубил гаитянин. Но — после паузы.

Почему, интересно, он помедлил с ответом? Или показалось?

— И ваша супруга тоже один только раз насладилась нашими прекрасными морскими купаниями?

— Насладилась… — фыркнул мулат. — Первый раз слышу, чтобы полицейский говорил так витиевато.

Речь самого гаитянина стилистическими изысками не блистала, сколачивалась из расхожих слов. Впрочем, для иностранца он болтал по-испански неплохо, хотя и с сильным акцентом. То был типичный акцент человека, для которого родным языком является креоль — гаитянский диалект французского языка.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Моя жена не имеет обыкновения развлекаться отдельно от меня.

Ответ прозвучал запальчиво. В самой этой чрезмерной запальчивости заключалось, пожалуй, свидетельство того, что старый муж жестоко ревновал молодую жену.

— Что вы привязались ко мне с этими пляжами? — несколько остывая, с искренним недоумением спросил Порель.

С той же искренностью комиссар ответил:

— Да вот странным мне это кажется: что за отдых без купаний? Наш город — душный каменный мешок… И, кстати говоря, подальше от него есть на взморье отличные курортные местечки.

— Санто-Доминго — международный курорт и туристический центр, — насмешливо продекламировал гаитянин. — Цитирую путеводитель.

— Конечно, конечно, — немедленно согласился комиссар. — Но здесь останавливаются обычно лишь те, кто впервые приезжает в Доминиканскую Республику.

— Нет правил без исключения… Да и, в конце концов, это родной город Марисоль. Она его любит.

Что ж, звучит довольно убедительно. Что-то его, Хуана Монтенегро, старую полицейскую ищейку, занесло не в ту сторону. Ну что он, в самом деле, вцепился зубами в эту несчастную неделю, проведенную Порелями в Санто-Доминго? В ней ли дело?

— Вы сказали, что родных у вашей супруги тут нет. А друзей?

Опять пауза.

— Нет, друзей нет, — наконец проворчал Порель. — Ну там… — снова пауза, — знакомые всякие… Немного, впрочем.

— И среди них, — быстро спросил комиссар, — Чаро Мондрагон? — Монтенегро уперся взглядом в судовладельца.

А тот вскинулся вдруг, привстал даже в кресле.

— Какого черта?! — Тон был угрожающим. — При чем тут этот журналистишка? А ну-ка, выкладывайте!

Последовал успокоительный жест комиссара.

— Отвечу. Не волнуйтесь, отвечу. Но сперва скажите мне, что вы делали вчера вечером?

Порель снял руки с подлокотников кресла. Привстал. Распрямился. Сделал шаг к комиссару.

— Что я делал вчера вечером? — сказал он медленно. — Вот так так! Значит, мне понадобилось алиби?

Полицейский молчал.

— Говорите! — яростно потребовал мулат.

Полицейский молчал.

— Убит этот стервец Мондрагон?

Молчание.

— Или?.. Или Марисоль? — Этот вопрос был задан шепотом. Брыластое, грубобульдожье лицо от душевной муки утратило окаменелость черт, растерянно, жалко обмякло, расплылось.

Но недоверчивый полицейский был неумолим.

— Отвечайте, где вы были вчера с полшестого до семи?

— Вчера? — Было видно, что Порель никак не может сосредоточиться на вопросе комиссара. — Вчера, часов где-то в пять, я пошел к Анри Барнабе. Марисоль оставалась в номере, она смотрела телевизор, с Анри мы еще днем условились о встрече, нет, нет, никаких дел, спустились в бар, выпили, поболтали, жена такого времяпрепровождения не любит, потому и не пошла со мной, засиделись часов до десяти.

— Кто-нибудь может это подтвердить? Бармен? Знакомые?

— Бармен, наверное, — предположил гаитянин.

— Кто это — Анри Барнабе?

— Знакомый. Американец.

— Он остановился здесь же в гостинице?

Порель кивнул.

— В каком номере?

— В тридцать пятом. На этом же этаже.

И тут Порель не выдержал:

— Да скажите же мне, наконец, в чем дело?! — взмолился он.

Да, теперь комиссар мог ему рассказать все.

От гаитянина Хуан Монтенегро направился прямиком к американцу. Тот словно ждал его. Сразу же открыл дверь, едва комиссар постучал.

Был он остроглазенький, ниже среднего росточка, худощавый блондин.

Раздвоенный подбородок (что вроде бы свидетельствовало о крепкой воле) вопросительно приподнялся: кто, дескать, и с чем пожаловали?

Сакраментальное слово: «Полиция!» — не сдвинуло его с места, не заставило посторониться, пропуская непрошеного визитера в номер. Подбородок опустился, но головка склонилась набок, глазки вопрошающе прищурены. И только когда у него под носом помахали удостоверением, он отступил в сторону.

— Прошу, — пожал он плечами, тон — недоумевающий.

— Я присяду, — не столько спросил, сколько сообщил комиссар. Бесцеремонным он бывал редко, но этот тип ему не понравился.

— Пожалуйста, — сказал американец сухо. Говорили они по-английски. Хозяин номера — с подчеркнуто американским произношением, в котором чувствовался, однако, еще какой-то акцент. Иммигрант из Франции? Фамилия-то французская.

Впрочем, сейчас было не до выяснения национальных корней приятеля Франсуа Пореля.

— Мистер Анри Барнабе? Я не ошибаюсь? — спросил Монтенегро, усаживаясь в кресло.

— Ошибиться трудно. Кто еще может быть в моем номере, кроме меня? — Тон сварливый, нагловатый.

— Да кто угодно, — невозмутимо ответил комиссар, бросив взгляд на дамский солнечный зонтик, прислоненный к стене.

— Жду, когда вы сообщите, с какой целью почтили меня своим присутствием, — присев на диван, сказал Барнабе.

Иронизирует, шельмец. А собственно говоря, чего ради он так задирается? Давняя нелюбовь к полиции? Или натворил что-то тут, в Санто-Доминго?

И еще один вопрос, куда более важный, занимал комиссара: не попросил ли Порель американца, чтобы тот подтвердил его алиби? Гаитянин мог сделать это заблаговременно, а мог и сейчас, пока он, комиссар, шел по коридору до номера Барнабе. Все это, конечно, если предположить, что Порель убийца и что Барнабе готов его покрывать.

— Навестил я вас вот с какой целью. Желательно мне узнать, что вы делали вчера с полшестого до семи вечера?

— А с какой, собственно, стати я должен отвечать на ваши вопросы? Сейчас позвоню в консульство и попрошу, чтобы кто-нибудь приехал сюда, дабы этот допрос велся в присутствии официального американского представителя.

Однако в консульство он не позвонил. Сидел и вопросительно глядел на полицейского. А тот так же молча смотрел на него.

Наконец Барнабе пошевелился. Достал из кармана плоскую металлическую коробку. Извлек из нее тонкую голландскую сигару. Обрезать кончик не стал — продырявил его спичкой. Закурил и, выпустив дым, произнес?

— Ну ладно, отвечу на ваш вопрос, мне скрывать нечего, непонятно только, с чего это вдруг мне понадобилось алиби. — Он вздернул носик: — А?

Комиссар промолчал.

— Ну хорошо, хорошо, — вздохнул американец, — Так как вы говорите — с полшестого до семи? В это время я был с одним своим знакомым в баре гостиницы. С неким Франсуа Порелем, чтобы быть точным.

Порель ссылался на Барнабе. Барнабе — на Пореля.

— В баре вас видели?

— Бармен, естественно. Я несколько раз делал ему заказы… Ну а теперь могу я, черт побери, узнать, чем вызваны ваши вопросы?

— Убита супруга Франсуа Пореля, — сказал Монтенегро, внимательно наблюдая за востроглазым субъектом.

— Как?! — Вопрос прозвучал вроде бы с неподдельным изумлением. Это, впрочем, вовсе не означает, Что неподдельное изумление нельзя подделать.

— Да, убита. Вместе с неким Чаро Мондрагоном. — И комиссар быстро спросил: — Знаете такого?

Головка американца несколько раз мотнулась из стороны в сторону. Нет, мол, понятия не имею.

— Но почему? За что? — допытывался он.

Комиссар пожал плечами.

— Да, да, — покивал головой Барнабе. — Понимаю. Следствие только начато. — Он внимательно посмотрел на полицейского; помолчав, добавил: — Я должен извиниться перед вами за нелюбезный прием. Ваш визит более чем оправдан. Вам, наверное, нужно взглянуть на мой паспорт?

Паспорт был в полном порядке. Мистер Анри Барнабе оказался из иммигрантов. Родился он на Карибском острове Сент-Кристофер. Как-то в отпуске комиссару довелось побывать там вскоре после того, как Сент-Кристофер вкупе с другим островом — Невис стал государством, независимым от своей прежней метрополии — Великобритании. Местные жители там — англоговорящие, но в некоторых рыбацких семьях в ходу также и французский, обедненный правда, да и покалеченный изрядно. Рыбаки эти — потомки выходцев из Франции. Переселение в Западное полушарие не принесло им счастья. Они стоят на самых низших ступенях общественной лестницы, что в Карибском бассейне для людей с белым цветом кожи — вопиющее исключение из правил. Их называют «белыми нищими», а еще к ним приклеилась презрительная кличка «ча-ча» неясных этимологических корней. К ним пренебрежительно относятся и белые, и мулаты. Образ их жизни почти такой же, как у негров. И негры — о, несправедливость, извечно присущая людям! — за это их тоже презирают. У Барнабе французская фамилия, имя тоже — не из этих ли он «ненастоящих белых»? Комиссара это занимало, разумеется, не из праздного любопытства. О любом человеке, с которым его сталкивало расследование, ему хотелось знать как можно больше: поначалу ведь чаще всего неизвестно, кто в деле статист, а кто на первых ролях.

— Отец ваш рыбак?

И потому, как румянец раздражения подкрасил белые щечки Барнабе, комиссар понял: он верно угадал, сегодняшний американец — вчерашний «ча-ча».

— А ведь это уже вопрос совсем, не к месту, — пробормотал досадливо хозяин номера. — Я понимаю, конечно, что вы хотите узнать, кто я такой, но при чем тут мой отец? — Он вытянул из кармана рубашки визитную карточку: — Вот, возьмите.

На карточке значилось: Анри Барнабе, член совета директоров химического концерна «Хатчинсон компани», Чикаго.

Вот как! Бывший бедолага с Сент-Кристофер преуспел в Америке. Да еще как! Шутка ли — член совета директоров!

— Правильность того, что значится на карточке, можете удостоверить в консульстве.

На карточке был и домашний адрес, что, вообще-то говоря, не принято. Правда, назван только дом — «Джон Хэнкок Сентер». Ни номера дома, ни улицы. Такое знаменитое здание, что ли?

— Всем полагается знать, что такое «Джон Хэнкок Сентер»?

Самодовольная усмешечка появилась на тонких губах вчерашнего «ча-ча».

— У нас в Чикаго не приходится объяснять, что такое «Большой Джон». Да и в других американских городах о нем наслышаны, я думаю.

Он замолчал. Молчал и полицейский. Тогда американец — как бы нехотя, но на самом деле с удовольствием — пояснил:

— «Большой Джон» — самый высокий жилой небоскреб Америки. Я подчеркиваю — жилой. Небоскребы ведь редко бывают жилые.

Выкобенивается, выскочка! Поучает! — Теперь Хуан Монтенегро уже не сомневался, что Анри Барнабе — выскочка. «Из грязи — в князи», — подумал он по-русски. Не будь этот бизнесмен нуворишем, он не кичился бы так своим фешенебельным жильем.

Да и столь ли уж оно фешенебельно?

— Я всегда полагал, что люди богатые предпочитают ныне жить в зеленых и тихих предместьях, подальше от городской сутолоки, от воздуха, отравленного автомобильными выхлопами.

Сытый хохоток был ответом на эти слова. А затем последовало разъяснение:

— Верно, верно! Так оно и есть. Но… — поднятый вверх палец призывал к вниманию, — но на девяностом этаже, где я живу, воздух за окном — отличный. К тому же нет необходимости участвовать в городской сутолоке — в «Большом Джоне» есть все: бассейн, сауны, гимнастические залы, почта, парикмахерская, билетная касса авиакомпаний, несколько баров и ресторанов. На время выборов открывается даже участок для голосования. Жилые этажи — с сорок пятого по девяносто второй. Внизу — учреждения. Там и штаб-квартира моего концерна «Хатчинсон компани». Так что бывают дни, когда я совсем не покидаю «Большого Джона»: из квартиры — в офис, оттуда — домой. Потом — в бассейн, в ресторан, кинотеатр. Да, да, и кинотеатр у нас есть.

Худенький Барнабе зажмурился, уподобившись вечно голодному коту, наконец-то наевшемуся до отвала, и продолжал:

— А какой вид у меня из окна! Городской центр, окраины, а за ними — озеро Мичиган. У меня сильный бинокль, и я из квартиры иногда слежу за регатами на озере. Конечно, когда небо безоблачно. А когда облака, чувствуешь себя, как в летящем самолете: облака-то много ниже окон; идешь на улицу, приходится по телефону справляться у портье, какая там внизу погода, не дождит ли.

«Нувориш, точно — нувориш, — думал комиссар. — Типичный богач-выскочка. Но это, в общем, дело десятое. Важнее узнать, что связывает его с четой Порель и какими ветрами преуспевающего американского бизнесмена занесло в Санто-Доминго».

Оказалось, что американец, как и гаитянин, на отдыхе. Что когда-то, еще до приезда в Соединенные Штаты, он жил на Гаити, где и подружился с судовладельцем. Что в доминиканской столице пути их скрестились случайно. Так, во всяком случае, утверждал хитроглазенький Анри Барнабе.

— Попрошу вас пока не покидать Санто-Доминго, — сказал на прощание комиссар.

Впрочем, на порядочность американца Хуан Монтенегро не полагался. Сегодня же он отдаст распоряжение, закрывающее для Анри Барнабе возможность выезда из страны. Равно как и для Пореля.

Октябрь в тропиках жарок. За день город прокалился насквозь. Воздух был густ, вязок. Был он сыр от ветра с моря. Когда Монтенегро вышел из отеля «Амбасадор», шел уже пятый час. Застанет ли он Барри Майлса в его офисе?

Ветерок на улице скорее обжигал, чем освежал. От его дуновения сдвинулась на лоб русая прядь. Комиссар поправил ее рукой и сделал швейцару знак, чтобы из подземного гаража под гостиницей выгнали его машину. Стоянка у обочин в этом квартале была запрещена. Автомобили ставились в гараж не только постояльцами, но и теми, кто к ним приезжал или наведывался в «Амбасадор» ради ресторана или бара.

Ездил комиссар на собственном «фольксвагене», собранном на западногерманском заводе в Аргентине. Машина дешевая, но маневренная и высоконадежная. Вот только немного тесновата для его большого нескладного тела. Пригнувшись, Хуан Монтенегро втиснулся в кабину и повернул ключ зажигания.

Это короткое простое движение — поворот ключа, движение, многократно повторенное за долгую жизнь (в его пятьдесят два года она представлялась ему уже достаточно долгой), было привычным, но также привычно сопровождалось подсознательной опаской: случалось, что, включая зажигание, человек подрывал себя вместе с машиной, террористы любят такие подлые штучки. Комиссару криминальной полиции приходилось опасаться террористов из числа доморощенных мафиози. Да и не только доморощенных: американские гангстеры через своих верных людей держали под контролем немалую долю игорного бизнеса в Санто-Доминго.

Отъезжая от отеля, Монтенегро думал о нравственной деградации общества, где насилие отвоевывало одну позицию за другой. И только ли в Доминиканской Республике? Двадцатый век, близящийся к завершению, почти что повсеместно отмечен невиданным ранее размахом насилия, терроризма снизу и терроризма сверху — государственного.

Близился предвечерний час «пик», юркий «фольксваген» шустрил, пытаясь за счет обгонов ускорить свой ход, замедляемый бесконечными пробками. Ехать, впрочем, было недалеко. Вот и офис Барри Майлса, представителя американского Федерального бюро расследований. Разумеется, вывески не было на этом офисе, расположенном в небольшом особнячке, что укрыт развесистыми фрамбойанами в осыпи красных цветов. Отсутствие вывески, однако, не означало, что представительство ФБР глубоко законспирировано. Просто ни к чему зазря привлекать внимание ротозеев. А кому надо — работникам местной полиции, к примеру, — дорога сюда хорошо известна. В «округ» Майлса входила не только Доминиканская Республика, но и все островные государства Карибского бассейна: у ФБР, в отличие от ЦРУ, всего несколько миссий в Латинской Америке. Занимаются они американцами, скрывающимися в латиноамериканских странах от американского правосудия. Занимаются и местными преступниками — торговцами наркотиками, в частности, — если те в той или иной форме наносят ущерб интересам США. Есть и другие дела — всех не перечислишь.

Металлическая зеленая калитка обочь таких же ворот была, естественно, на запоре. Монтенегро нажал на кнопку. Почти тут же зажужжал еле слышный зуммер. Комиссар толкнул калитку, которая бесшумно поддалась под его рукой. Проходя через сад, небольшой, но густо заросший деревьями, он задал себе вопрос: чего, собственно, его несет к Майлсу? Анри Барнабе вроде бы подозрений не вызывает, чтобы наводить о нем справки. Так в чем же дело? Старый сыщик усмехнулся: интуиция, опять интуиция, его всегдашняя помощница, крепнувшая вместе с опытом.

Шеф офиса выкатил свое солидное брюшко на порог, встречая гостя. Американский коллега Хуана Монтенегро был низкоросл, добродушен физиономией и ясен взглядом. Меньше всего он походил на полицейского. Но, может быть, таким и должен быть зарубежный агент ФБР?

Обмен крепкими сердечными рукопожатиями и улыбками. А пройдя вместе с гостем в кабинет, Барри Майлс изобразил на лице вопрос. Оно и понятно: Майлс и Монтенегро не друзья-приятели, просто добрые знакомые, и знакомство это — на почве сотрудничества доминиканской криминальной полиции и ФБР.

— Не знаю, Барри, что заставляет меня задать вопрос, который я сейчас сформулирую. И знаю, напротив, Что вряд ли вы сможете мне на него ответить: интересующий меня человек к уголовному миру не принадлежит.

— Спрашивайте, — убрав с лица приветливость и придав ему деловитость, сказал Майлс.

— Анри Барнабе… Это имя ничего вам не говорит?

Лицо американского полицейского осталось бесстрастным, но в глазах искрой промелькнуло удивление.

— Представьте себе — говорит. Но тогда позвольте и мне задать вопрос: почему этот мистер привлек ваше внимание?

— Барнабе сейчас в Санто-Доминго… — начал комиссар.

— Знаю, — кивнул Майлс.

— Знаете? Это уже интересно.

— Да, знаю. Но об этом — после. А пока — продолжайте.

— Так вот, Барнабе — приятель одного гаитянина, жену которого вчера убили. Вместе с ее любовником-доминиканцем.

Представитель ФБР был явно разочарован.

— А… — протянул он. — Бытовая драма. Вряд ли Барнабе… — Он умолк, подумав может быть, что не слишком ловко влезать со своими суждениями в чужое расследование, детали которого ему совершенно неизвестны. А может, умолкнуть его заставили другие резоны?

— Вы сказали «вряд ли». Почему, собственно?

Майлс пожевал губами.

— Барнабе — бизнесмен, — медленно проговорил он. — И преуспевающий. О своей деловой карьере он очень печется. Он, как говорят у нас в Штатах, «селф мейд мен» — «человек, который сам себя сделал». Начинал он с нуля. Такие люди, как правило, не склонны к опрометчивым поступкам. — Он помолчал и добавил: — Во всяком случае, к опрометчивым поступкам в быту.

— А не в быту? — тут же подхватил мяч Хуан Монтенегро. Но американец не спешил с ответом. Он закурил сигарету. Вздохнул.

— Ладно, — сказал он наконец. — Так и быть, расскажу вам о Барнабе. Я ведь долгов не забываю. А я у вас в долгу за сведения… Ну те, что вы мне сообщили об Одноглазом Санчесе, этом вонючем кокаиновом бароне. Только учтите, дальше вас это не должно пойти. Компрометирующий материал на Барнабе не совсем достоверен. А мое начальство не любит, когда на людей богатых и влиятельных бросается тень.

— Как же почтенный джентльмен попал в сферу ваших профессиональных интересов, коллега?

Рассказ Барри Майлса перенес комиссара в страну, о которой он, признаться, и не слыхивал прежде. Есть такое островное государство Тонга — в южной части Тихого океана. Это — экзотическое карликовое королевство. Кудлатые пальмы, белосахарные пляжи… Красиво! Но некрасивыми делами задумала заняться великовозрастная наследная принцесса. Вознамерилась она — за солидный куш — предоставить один из подвластных ее семейству островов под захоронения токсических отходов чикагского химического концерна «Хатчинсон компани». Переговоры вел Анри Барнабе.

Аккуратно подстриженные брови комиссара (не подстригай он их, раскудлатились бы до неприличия) вопросительно поднялись, он заметил:

— Бизнес, конечно, грязный — пользоваться бедностью слаборазвитых стран, покупая у них право на захоронение ядовитых отходов. Да, бизнес грязный, но, увы, вполне законный. Не понимаю, почему ваше ведомство заинтересовалось мистером Барнабе.

Возникшее недоумение было тут же рассеяно. Оказалось, что сделка не состоялась: запротестовал врачебный корпус островов, начались народные волнения, и тогда Анри Барнабе досадливо обронил якобы такую настораживающую фразу: «Отходы можно захоронить и втайне, негласно. Обойдется не дороже. А то и дешевле». Неосторожные слова сорвались у американца, когда он успокаивал свои нервы двойным виски со льдом в компании какой-то местной красотки нестрогих нравов.

— …знавшей английский язык?

— Нет, — продолжал рассказывать Майлс, — девица английским не владела, что не мешало подвыпившему бизнесмену ораторствовать перед ней в одном из ночных клубов, что на окраине столичного города Нукуалофе. Откровения расстроенного американца расслышал его соотечественник — некий Джерри Флетчер, престарелый ветеран вьетнамской войны, ныне промышляющий поставками в Королевство Тонга знаменитого пива «Будвайзер». Он сообщил об услышанном в посольство, а то — в ФБР.

— Захоронение ядов на чужой территории втайне от местных властей — тяжкое преступление. Выходит, что мистер Барнабе не так уж осмотрителен в своих поступках?

— И да и нет. Его психологический портрет, составленный в ФБР, позволяет утверждать: состоятельный чикагский бизнесмен, выбившийся в люди с неимоверным трудом, ради сохранения достигнутого положения вполне способен поступиться свойственной ему осторожностью. А в его компании положение сейчас критическое. Она несет непосильные убытки из-за отходов производства. Хранить их на землях, принадлежащих концерну, негде. Приходится арендовать складские помещения, что стоит безумных денег. Единственный выход — вывезти отходы за пределы Соединенных Штатов. Это, конечно, тоже стоит денег, однако сравнительно умеренных.

Хуан Монтенегро кивнул, показывая, что понимает суть проблемы и что слушает внимательно.

Барри Майлс повел дальше свой рассказ. Анри Барнабе взяли под наблюдение, хотя полной веры словам Джерри Флетчера нет. Личность он достаточно темная, делец нечистоплотный. Самое же главное — это то, что поначалу он пытался стать посредником между принцессой и «Хатчинсон компани», но его услуги были отвергнуты. Так не оболгал ли он Барнабе с досады?

— И что же дало наблюдение за Барнабе?

— Пока ничего. На островах Королевства Тонга никаких тайных захоронений не делалось, что установлено точно. Из Нукуалофе американец вылетел в Санто-Доминго. Ничего подозрительного в его здешнем времяпрепровождении нет. Отдыхает человек, и только.

Выслушав затем ответный рассказ комиссара о преступлении на улице Эль Конде, агент ФБР пообещал:

— Узнаю что новое — сообщу.

«А не было ли у этого Барнабе интрижки с женой судовладельца?» — такая мысль пришла Монтенегро на ум, когда он выходил из представительства ФБР.

Мысль надлежало проверить.

Рабочий день, если брать в расчет его границы во времени, окончился. Но, как справедливо учат груды детективов, заполнивших мир, для сыщика эти границы — вещь условная. Был самый пик часа «пик», когда комиссар направил «фольксваген» к жилищу однорукого радиста. Быть может, Фермин Валенте что-нибудь знает об отношениях американца с Марисоль?

Задумавшись, он чуть не стукнул у светофора впереди идущую машину. За рулем — дама. Молоденькая девушка, точнее. Он увидел это, когда, приоткрыв дверцу, она высунулась наружу и пригрозила ему кулачком. Некрасивенькая девушка, носатенькая, патластая, и все же милая привлекательностью молодости. Хуан улыбнулся ей, нажал на клаксон, то ли заигрывая, то ли просто давая понять, что уже включен зеленый свет, — пусть автомобилистка понимает как знает. Девицы сейчас, в начале шестого десятка, стали притягивать его. Однако воли себе он не давал. Боялся СПИДа. Да, да, комиссар уголовной полиции, справедливо известный как человек неробкого десятка, смертельно боялся СПИДа. Одно ведь дело — профессиональный риск, связанный с азартом погони к тому же. И совсем другое дело — смертельная опасность, которой подвергаешься ни за что ни про что, кто что ни говори. Ни за что ни про что? Хуан ухмыльнулся. Почем знать, будь он юнцом, думал бы иначе, глядишь. В последние годы он был верен одной своей старой приятельнице, годков на десять его помоложе. Любовь? Да нет. Привычная необременительная привязанность. Полюбить он еще в состоянии, пожалуй, но совсем молодую. Он ловил себя иногда, что при какой-нибудь случайной встрече — в гостях, на вечеринке, в театре — вдруг жаркая нежность подымалась в душе, порожденная милым юным личиком. Но как подымалась, так и опадала: если на случайные связи с прелестницами он не шел, устрашенный «чумой двадцатого века», то серьезные чувства к девам глушил в зародыше, отлично сознавая, что неравный возрастной брак рано или поздно с неизбежностью закончится катастрофой, да еще и смешной катастрофой, а это уж и вовсе постыдно для старого холостяка, привыкшего в былые годы к успеху у женщин.

Приятная патластая дурнушка газанула, бросив машину вперед, — синеватое облачко вырвалось из выхлопной трубы. Направление мыслей сменилось у Монтенегро. Сколько ядов усилиями человека выбрасывается в воздух! Да и только ли автомобилями! А заводские трубы? А промышленные отходы? Отравляется не только воздух — земля, воды. Человек безжалостно насилует природу, забывая, что это — сродни кровосмесительству: ведь он — плоть от плоти всего окружающего его естества. Хуан досадливо качнул головой. Научно-технический прогресс! Он, может быть, и был бы хорош, коли б не отвратительные побочные явления. Нет, что касается его, Хуана Монтенегро, то он безоговорочно против такого прогресса. Уж лучше назад — к парусникам и лошадкам с их навозом.

Припарковав «фольксваген» подле дома Фермина Валенте, Монтенегро зашел в будку телефона-автомата. Звонок в штаб-квартиру уголовной полиции. Отданы распоряжения относительно американца и гаитянина: ни мором, ни воздухом, ни по суше они не должны пока покидать страны. А Валенте уже углядел комиссара в окно своего одноэтажного домишка. Спешит навстречу.

— Вы ко мне? — И взволнованно вытирает пот со лба. Чего он, собственно, волнуется?

— Пройдемте в дом, — предлагает полицейский, как если бы он был здесь хозяином. — На улице хоть противогаз надевай из-за выхлопных газов.

— Вот, вот, — кивает головой коротышка, — Марисоль говорила то же самое. Помешана была на экологии.

В гостиной комиссар продолжает разговор. Значит, покойная была неравнодушна к вопросам защиты окружающей среды? Ну а американец как относится к экологии?

Фермин Валенте не сразу понимает, о каком американце речь. Ну тот, напоминает Монтенегро, с которым Порель проводит время в Санто-Доминго, Валенте говорил о нем в день убийства. Ах, Барнабе, что ли? Нет, о нем Фермину ничего не известно. А этот Барнабе — не в близких ли был отношениях с Марисоль? — все же спрашивает полицейский. Нет, нет, они недолюбливали друг друга. К тому же янки, слышал Валенте от Чаро Мондрагона, явился в Санто-Доминго с подружкой.

Комиссар вспоминает, что еще в прошлый раз репортер говорил об этой подружке. Вспоминает он и о солнечном зонтике, виденном в номере у Анри Барнабе. Что ж, придется с дамочкой переговорить.

И какая-то еще мысль, неясная, не до конца пробившаяся из подсознания, не дает покоя. Да, вот она, эта ускользающая мысль. Марисоль — экологистка, и не исключено…

Хуан Монтенегро вряд ли смог бы внятно объяснить, почему возникла эта мысль. Может быть, потому, что убийство не связано с грабежом. И с ревностью — тоже, наверное, нет: не очень-то похож гаитянин на человека, способного из-за женщины на преступление. Но ведь должен же быть мотив! А может, появилась мыслишка об экологии из-за того, что странно это — приехали супруги Порель на отдых, а целую неделю торчали в душном городе, всего раз побывали на пляже; у Франсуа Пореля, сдается, какие-то дела в Санто-Доминго; и дружок его, этот американец, занимается бизнесом, промышленность же, как известно, заклятый враг природы; тот же Барнабе пытался, как утверждает агент ФБР Барри Майлс, обтяпать дельце с захоронением на каком-то тихоокеанском островке предельно токсичных отходов… Тут комиссар себя одернул: не слишком-то убедительный ход мыслей.

Однако интуиция подсказывала именно такой ход. Эта загадочная штука — интуиция. Хотя, в общем-то, как посмотреть, загадочная ли. Интуиция — а о ней Хуану Монтенегро размышлять приходилось — не есть ли спрессованный в подсознании опыт, помноженный на способность к аналитическому мышлению? Совсем незначащие факты, сущие фактики, мимо которых непрофессионал или профессионал малоопытный (или же от природы неспособный к «сыщицкому» ремеслу) пройдет о невозмутимостью, вполне могут подтолкнуть подлинного мастера своего дела на верный путь.

Мастер… Выл ли мастером Хуан Монтенегро? Он полагал, что да, и, скорее всего, не без оснований. Но понимал он и то, что не является какой-то там сверхъяркой звездой сыска. Первоклассный специалист? Да! Одаренный «от бога» расследователь криминальных шарад? Да! Только ведь и это немало. Хорошо, когда дело ладится, тогда и работа не в тягость. Скверно, когда человек работает лишь ради хлеба насущного. А сколько их, таких людей! Комиссар всегда их жалел. Сам он трудился на «сыщицком поприще» пусть с умеренным, но все же удовольствием. С умеренным в том смысле, что иногда хотелось, чтобы работы было поменьше, чтобы была возможность побыть на природе, чтобы больше времени оставалось для отдыха, для развлечений. Для жизни, черт побери! Хотя и служба, конечно, часть жизни. И жизни полнокровной, если служба — в радость.

Родился ли он для той деятельности, что ему выпала? Сам он считал, что родился для творческой работы. К таковой он относил и сыск. Но мог бы, ему казалось, быть и режиссером, скажем. И ученым-исследователем, специалистом по интересующей его о юности экологии. Или журналистом. А то и писателем. Почему бы и нет? Во всяком случае, автором криминальных романов он точно мог бы стать. Монтенегро усмехнулся. «Еще, может, и стану, — подумалось. — Вот выйду на пенсию и попробую себя в новом качестве. Здесь своих, доминиканских детективов, считай, нет. В ходу американские авторы. Кто знает, глядишь, стану основоположником доминиканского детектива».

Разговор между тем подходит к концу, заканчиваясь сообщением, которое комиссар не оставляет без внимания.

— Мне звонила мать Мондрагона, — говорит Валенте. — Вся изошлась в плаче, бедняжка. Сказала, кстати, что готова выделить тысячу песо тому, кто поможет раскрыть преступление, представив ценные сведения.

Выйдя на улицу, комиссар опять наведывается в будку телефона-автомата. Конечно, мать убитого не худо бы навестить лично. Но это — после. Не до того сейчас.

Сеньора Мондрагон? Монтенегро говорит слова соболезнования, сочувствия. Пытается успокоить старую женщину. Только как тут успокоишь? Ему нужно получить подтверждение, что сеньора Мондрагон готова выделить премию за поимку преступника, и он это подтверждение получает.

Дура! Неужели же он женится на немке? Да, говорила она себе, да, все началось с него, с этого холеного, изнеженного барчука, студента Института международных отношений, приехавшего тем далеким жарким летом в родной Новосибирск на каникулы. Гэл, так называл он себя, образовав американское имечко из исконно русского — Глеб, был, как говорится, из хорошей семьи: отец принадлежал к клану «отцов города», мать, когда-то в прошлом скромная врачиха, держала себя соответственно — «знатной дамой». Замашками «принца» отличался и отпрыск: вежливо-высокомерные манеры, снисходительные усмешечки, иронический прищур глаз. А как он одевался! Как уверенно, независимо держав себя в ресторанах, куда он водил Элеонору! Было от чего закружиться голове, девчонка-то она была неизбалованная, непривычная к легкой веселой жизни: какое уж тут веселье, когда ты, Элеонора Берг, немка, чья семья выкорчевана рукой «отца народов» из двухсотлетнего зажиточного, обустроенного гнезда в Поволжье и брошена в казахстанские степи. Эля радовалась до смерти, что вырвалась на учебу в Новосибирск, в педагогический институт. Она готовилась стать учительницей английского языка. Да, представьте себе, английского! Родной немецкий она почти не знала, и учить его не хотелось: в детстве родители всегда обрывали ее, если пыталась заговорить с ними на улице по-немецки, тревожно и смущенно оглядывались при этом, запуганные многолетними преследованиями, оскорблениями, разного рода запретами и ограничениями, вроде тех, что лишали их свободы выбора места жительства; упражняться в «дойче шпрахе» ей позволялось лишь дома, только не было уже на то желания. Английский и свел их с Гэлом. На вечеринке у подруги, тоже немки, но с подчеркнуто русским именем Татьяна, их познакомили: «Можете попрактиковаться в английском». Попрактиковались. И не один вечер. Хотя — обычная проблема — непросто было с местами для интимных (да, и до них уже дошло!) встреч. Гэл приходил к ней и в общежитие. Там-то и разыгралась катастрофа. Комендантша, бабища зловредная, никогда и никому не пожелавшая ничего доброго и уж тем более ничего доброго не сделавшая, подняла оглушительный скандал, застав парочку в недвусмысленном неглиже в пустой — за временным отсутствием товарок — комнате, запертой на ключ (к сожалению, ключ не был оставлен изнутри в замочной скважине, и потому грозная матрона смогла отпереть дубликатом). Последовали общественные и административные санкции: девушку исключили из комсомола, выгнали из института, выселили из общежития. Возвращаться в Казахстан, в деревню? Стать колхозницей? Ох, не хотелось этого после трехлетней жизни в Новосибирске! Временно ее приютила семья Татьяны — «немецкая солидарность». Нашлась работа продавщицей в книжном магазине. А Гэл, не дожидаясь, пока каникулы окончатся, укатил в Москву. Переписывались поначалу. Потом ручеек писем из белокаменной стал иссякать. «А ты чего ждала? — сказала ей Татьяна. — Дура! Неужели он женится на немке? Он ведь карьеру себе испортит, станет невыездным. А что это за дипломат, если он невыездной. Да и не станет он никогда дипломатом с немкой в супругах, понимать надо».

Гэл, видно, понимал, потому что к зиме роман — даже в его заочном варианте — вконец пресекся. А зима стояла вьюжная, промозглая — противная зима. Или свет стал не мил Элеоноре Берг?

Вот в этом-то сплошном ненастье — душевном, природном — и последовало предложение перебраться… куда бы вы думали?.. да считай, что в другой мир — в ФРГ! Туда перебиралась на жительство семья Татьяны — нашлись какие-то дальние родственники в Баварии. «У тебя ведь тоже, ты говорила, там есть родные?» — уговаривала подруга.

«А что? — размышляла Элеонора, — Отряхнуть прах со своих ног, унестись, можно сказать, на другую планету, все забыть, зажить новой жизнью!.. Соблазнительно!» Списалась с родителями. Те ответили решительным отказом — прижились в Казахстане, пообвыкли, да и трудно так круто менять жизнь в немолодые-то годы.

Уехать одной? Перед зеркалом в ванной Элеонора разглядывала себя. Немка она, немка. Можно сказать, типичная. Русые — хотя и с небольшой темнинкой — волосы. Большие серые глаза с поволокой. В крепко сбитой фигурке уже заметна склонность к полноте. Есть, правда, и что-то наносное в лице, чужое. Уголки глаз чуть подняты вверх по-азиатски. Легкая скуластость. Да ведь двести лет — не два года. За то время, что прожил их род в России, не могла его кровь не скреститься с другой, не немецкой кровью.

Маленького росточка, она поднялась на цыпочки, чтобы лучше разглядеть себя в высоко подвешенном зеркале. Губы-то какие полные. Такие называют чувственными. Вот и дочувствовалась со своим Гэлом. Да, надо уезжать. Иного не дано.

Раз принятое, решение стало быстро воплощаться в жизнь. Или только казалось, что быстро? Дни летели, как пожухлые листья под осенним ветром. Получение разрешения на выезд. Приезд в Москву. Обретение въездной визы. И вот уже под крылом самолета потянулись немыслимо белые, фантастические замки облаков.

Все! Германия, родина предков.

Однако новой родиной она для Элеоноры не стала. Дальние — седьмая вода на киселе — родственники, обеспечившие ей вызов в ФРГ, считали, что и так для нее сделали много, проявлять и дальше заботу не спешили. Ну и не надо! — гордо вздернула она нос. Обойдемся! Обойтись, в общем-то, можно было: власти обеспечили ее, как беженку, жильем, дали пособие на первое время, оплатили учебу на курсах немецкого языка. Все это — во Франкфурте, где Элеонора Берг решила поселиться, выбрав для жизни большой, шумный и, по-видимому, веселый город. Не то что этот тухлый, маленький городишко, где коптили небо ее местные родственнички. Во Франкфурте привлекало и то, что там издавна оседали различные «волны» русской эмиграции. Вот ведь незадача: в России она себя чувствовала немкой, в Германии стала ощущать русской.

Все вокруг было чужим, непонятным. Да и местные жители не считали репатриантку за немку. Как-то раз на улице она видела демонстрацию правых ультра. Те несли транспаранты: «Иностранцев вон из Германии!» Она понимала: это относится и к ней. Она тоже «разевает рот на чужой каравай». А здесь есть и свои безработные, и местные, нуждающиеся в дешевом муниципальная жилье. Наплыв из Советского Союза, Венгрии, Румынии чужаков, называющих себя немцами, но часто даже не говорящих по-немецки, не радовал «аборигенов».

Семья Татьяны тоже чувствовала себя неуютно на родине предков. И тогда у этой неугомонной Элеонориной подруги возник план: эмигрировать в США! Соединенные Штаты — страна эмигрантов, там приезжему ассимилироваться легче, чем где-либо еще на земном шаре. Там они недолго будут чужаками. Они — это семья Татьяны и конечно же Элеонора Берг. Элеоноре план понравился. Да и английским она в общем-то владела сносно после трех лет учебы на факультете иностранных языков. Во всяком случае, английский она знала несравненно лучше немецкого.

Штаты — страна эмигрантов, это верно. И правилен был расчет на более быструю, чем где-либо, ассимиляцию. На быструю — сравнительно, в перспективе. Но не сразу, разумеется. Далеко не сразу. И попервоначалу опять, как и в ФРГ, бывшим советским немцам довелось вкусить от горького хлеба пусть добровольного, но изгнания все же. А вдуматься, так не такого уж и добровольного.

Поначалу были и трудные поиски работы, и связанные с ними нервотрепки, страхи. И фрустрация от невозможности устроиться достойно с жильем: пришлось поселиться в старом, обшарпанном доме, в крохотной квартирке, кишевшей тараканами.

Потом, правда, все стало постепенно налаживаться. Из Нью-Йорка переехали в Чикаго. Там и работа нашлась хорошая. И разъехались они — Элеонора и семья Татьяны — по отдельным, вполне приличным квартирам. У Элеоноры появилось и новое увлечение — Анри Барнабе. Человек уже не молодой, однако же и не старый. Да что там этот переизбыток лет, когда человек так много добился в жизни, сделав себя из ничего! Он рассказывал ей, каких трудов, какой настойчивости стоило ему его нынешнее положение, нынешнее богатство (хотя о том, что он из семьи «ненастоящих белых», он все же умолчал, стыдился).

Приглашение Барнабе съездить в Доминиканскую Республику (развеяться) она приняла с охотой. Живенько испросила двухнедельный отпуск в офисе, где была приставлена к ротатору, множившему какие-то непонятные ей документы.

В Санто-Доминго, как и в Чикаго, были роскошные рестораны, ночные клубы, кабаре. Развлекались они уже с неделю. Чаще всего — вместе с друзьями Барнабе, супружеской парой с Гаити. Элеонора очень сблизилась с Марисоль, Они чуть ли не на второй день стали неразлучными подружками. Общались на английском, достаточно изломанном, но им вполне понятном.

Молодых женщин кроме внезапно вспыхнувшей взаимной симпатии подтолкнуло к сближению и то, что их мужчины частенько уединялись зачем-то. Элеонора и Марисоль оставались одни.

Надо, впрочем, заметить, что за неделю совместной жизни Анри, так восхищавший Элеонору в Чикаго, порядком ей надоел. Одно дело — редкие, хотя и регулярные встречи. И совсем другое — ежедневное общение. Ей просто не хватало тем для разговора с ним. Его интересы, тесно спаянные с бизнесом, были бесконечно далеки от привычных ей, интеллигентских: литература, живопись, музыка. Она, конечно, не была бог весть какой интеллектуалкой. Но, воспитанная в Советском Союзе, сохраняла присущий россиянам пиетет к культуре, которая (пришло ей однажды в голову) служит там, дома, своеобразным суррогатом благоустроенной жизни. Или, вернее, восполняет жизненные неустройства. Хоть как-то восполняет.

В эмиграции Элеонора читала запоем. По-русски. Книги американского издательства Камкина, других эмигрантских издательств. Прихватила несколько книг и в Доминиканскую Республику. Как-то раз она зачиталась стихами Игоря Северянина. Шел второй час ночи. Подобрав под себя ноги, она сидела на диване в гостиной (они остановились в двухкомнатном номере люкс). Из спальни послышался храп. «Наверное, перевернулся на спину, — подумала Элеонора с неудовольствием. — Вечно храпит, стоит ему так лечь». И вдруг она отчетливо осознала: не люб ей этот америкашка, пропади он пропадом. Тянуло к нему сперва лишь от одиночества, от неприкаянности на чужой планете, имя которой — заграница.

Совсем ей стало худо в Санто-Доминго, когда она узнала от своего приятеля о загадочной и страшной смерти Марисоль. Она торопила его:

— Давай поскорее уедем отсюда.

Уехать, выяснилось, пока было нельзя. Запрет полиции. Это тоже было тревожно для эмигрантки, и без того запуганной сложностями жизни. Ясно, что комиссар Монтенегро, когда он явился к ней в гостиницу в понедельник к вечеру, встречен был настороженно. Она вообще хотела перенести этот визит. Анри Барнабе нет, говорила она, ей не хочется давать показания в его отсутствие. Да и что она знает? Комиссар успокаивал по телефону, что отсутствие Барнабе не помеха, а поговорить им надо. И пускай мисс не беспокоится. Это пустая формальность.

По телефону он говорил с ней по-английски и отметил про себя, что этим языком она владеет нетвердо. Элеонора Берг… немка, что ли, из недавних эмигранток?

Немецкого он не знал и потому, явившись в отель, приветствовал молодую женщину опять-таки на английском. Впрочем, он не преминул спросить, не предпочитает ли мисс какой-нибудь другой язык, испанский к примеру.

— Нет, — качнула головой Элеонора, — испанского я не знаю.

— А я, к сожалению, не знаю немецкого. Вы ведь немка, я полагаю? Недавно эмигрировали в США?

— Недавно, — подтвердила Элеонора. — И верно — я немка. Только родной мой язык — русский.

— Русский? Эмигрантка из России?

— Да, да, именно так.

Элеонора с удивлением смотрела на отчего-то взволновавшегося полицейского. А тот поспешил объяснить, что он русский, хотя Россию знает лишь по рассказам отца и книгам.

— Вы сказали, зовут вас Хуан Монтенегро? — с недоверием к его «русскости» спросила — все еще по-английски — Элеонора.

— Разрешите представиться — Иван Черногоров, — переходя на русский язык, склонил голову в коротком поклоне полицейский комиссар. В этом поклоне мелькнуло что-то от дореволюционной России, перенятое от отца.

Перебивая друг друга, они заговорили о России. Ностальгией пронизалась атмосфера беседы, нарастающим взаимным дружелюбием. Впрочем, только ли дружелюбием? Бывает ведь «удар молнии», как говорят французы, — внезапно вспыхнувшая взаимная приязнь. Хуан смотрел на русоголовую (такая редкость в Санто-Доминго!) девушку и чувствовал, что на душе теплеет. А та разулыбалась, в серых глазах заискрилось кокетство. Ей, видно, тоже приглянулся этот немолодой (по ее понятиям) мужчина, немолодой, но моложавый, крепкий, с волевым лицом жестких очертаний и твердым взглядом, все понимающим, пронизывающим, казалось, насквозь. И какой рослый, крупный! Ей, не удавшейся ростом, всегда нравились высокие мужчины. Она не знала, что Хуан Монтенегро, напротив, не любил девиц гвардейской рослости, но чувствовала — этот русский, как говаривали в ее новосибирской компании, «положил на нее глаз».

Они не отдавали себе отчета, что Россия свела их. Далекая, но дорогая им Россия, которую каждый из них увидел друг в друге. Они говорили и говорили — о русских писателях, прошлых лет и нынешних, о Москве, которую Элеонора узнала перед отъездом из Советского Союза и о которой Хуан только читал. Говорили о российских морозах и нежных веснах, каких не увидишь в тропиках, о треволнениях, выпавших на долю сегодняшних обитателей страны, о переменах в ней.

Впрочем, точить лясы-балясы — жаль, но было некогда. Того и гляди, вернется Барнабе, ушедший, по словам его подруги («Что она нашла в этом мозгляке?» — недоумевал Хуан), по каким-то своим делам. А надо ведь задать несколько вопросов с глазу на глаз.

Первый звучал так:

— Вы были дружны с Марисоль Порель?

Вопрос поверг женщину в панику. Она заговорила сбивчиво, противоречиво. Нет, какое там дружны — всего неделю как знакомы… Хотя можно их назвать и подругами, сблизились они быстро за эти дни… Только все равно она не знает, почему с Марисоль случилось ЭТО.

— Да вы не волнуйтесь. — Он подошел к холодильнику, стоявшему в гостиной, заглянул в него и со словами: — Вы позволите? — извлек бутылку «кока-колы». Стакан с шипящей коричневой жидкостью подал эмигрантке из России. Та сделала несколько глотков и впрямь успокоилась — не столько от «кока-колы», конечно, сколько от тона собеседника, от его вида. Стоя перед ней, он казался еще выше ростом. Серьезные глаза, открытое, хотя и с суровинкой, лицо — все как бы говорило: «Этот человек не подведет, на него можно положиться».

Он наклоняется над ней, говорит негромко:

— Что-нибудь вы все же знаете, я уверен. Расскажите, это в ваших интересах.

— В моих интересах? — вновь настораживается женщина. Хуан делает успокаивающее движение рукой.

— Да нет, конечно, никто не считает вас причастной к этому двойному убийству. Но и сокрытие фактов — вещь серьезная. Ведь свидетельницей вам, надо думать, выступать придется. Во всяком случае, уезжать отсюда, хотите вы того или не хотите, пока нельзя.

— Да мне и уезжать-то не на что… — вздохнула девушка. Правда, она и не была уверена, что теперь, после знакомства с Хуаном Монтенегро, ей так уж хочется немедленно уехать отсюда.

— Вот, вот, — вроде как бы даже обрадовался комиссар. — Денег у вас нет, а могут появиться. Мать убитого назначила премию в тысячу песо тому, кто поможет найти убийцу или убийц.

Элеонора задумчиво на него смотрела. Нет, не прикидывала возможные выгоды от «куска», могущего оказаться у нее в руках. Доносительство — вот что ей претило. Но ведь совершено страшное, кровавое преступление, убита подруга. И тем не менее как трудно отрешиться от привычных представлений!

— Вы подумайте, подумайте, я обожду, — сказал комиссар. — Я догадываюсь, что вам есть над чем подумать. (Монтенегро блефовал: никаких особых догадок у него не было.)

А еще этот Барнабе, размышляла Элеонора, он, похоже, как-то связан с омерзительной расправой. Но ведь, начав говорить обо всем, что знаешь, без упоминания о нем не обойтись! Ясное дело, никаких нежных чувств Элеонора к нему уже не питает, да все же дружок, хоть душевно и позавчерашний, так сказать.

Вдруг ей стала понятна главная причина ее молчания. Она боялась. До одури боялась оказаться замешанной, хоть и самым краешком, в предосудительной — мягко говоря — истории. Ей, эмигрантке, это вдвойне страшно.

Но и таиться от этого славного русского ей не хочется. Что ж, она выложит все, что знает.

Во взгляде, который она метнула на полицейского, это четко прочлось, и тот поощрительно кивнул: говорите.

— Только никаких премий мне не нужно, — неожиданно для себя самой сказала Элеонора и почувствовала, что Хуану Монтенегро это понравилось.

Вот что рассказала Элеонора Берг.

В середине минувшей, столь трагически закончившейся недели у Марисоль было свидание с Чаро. Каждую такую встречу обставлять было непросто — Франсуа Порель был темпераментно ревнив. В этот раз решено было устроить так. Порель ждал к себе Барнабе для важного, надо полагать, разговора, потому что сам постарался избавиться от жены, отослав ее к Элеоноре: «Посидите, поболтайте». Подруги мигом сообразили, что «посидеть, поболтать» смогут Чаро и Марисоль, а Элеонора освободит их от своего присутствия.

После встречи с Чаро Марисоль по галерее, что опоясывает дом, возвращается в свой номер. Балконная дверь не заперта. Она входит в спальню. Из-за тонкой двери кабинета слышно бормотание знакомых голосов. Но почему Франсуа и Анри говорят на креоль? Женщина подходит ближе к двери, прислушивается. То, что она слышит, приводит ее в ужас. Приятели обговаривают (последние детали, как она понимает) операции по тайному захоронению на Гаити токсических отходов с заводов «Хатчинсон компани» (кадмия, кажется). Еще не вполне осознавая, для чего она это делает, Марисоль включает портативный магнитофон, взяв его со стола.

Она догадывается: говорят они на креоль из осторожности, конечно. Теперь ей ясно: из осторожности же свою «деловую встречу» они проводят не на Гаити, а в Санто-Доминго.

Марисоль совсем прильнула ухом к двери. «Значит, контейнеры погрузим в Штатах на твое судно, с таможней все будет о’кэй. Твоя «Палома» подойдет ночью к Гаити, к мысу Абаку. Места совершенно пустынные. Никто ничего не заметит. Катером за несколько часов перевезем все контейнеры на берег. Там рядом песчаный карьер. Твоя команда, надеюсь, сумеет аккуратно захоронить груз. И, надеюсь, будет держать язык за зубами». — «Будет, — откликается гаитянин. — Деньги заткнут им глотку».

Марисоль в отчаянии. Франсуа — ее муж, но она должна разрушить преступную сделку! В конце концов, дело даже не в том, что Гаити — ее какая-никакая, но все же вторая родина. Преступны тайные захоронения ядов где бы то ни было. Ведь такие захоронения всегда делаются небрежно, в плохих контейнерах, и опасность заражения почвы и почвенных вод возрастает многократно. Как может она, давняя участница движения «зеленых», допустить подобное беззаконие! Да нет, не просто беззаконие — настоящее преступление, которое может привести к гибели людей!

Она уже готова нажать ладонью на дверь. Но — задерживает движение. Ей ни за что не отговорить их от задуманной грязной сделки. Написать о готовящемся преступлении в газетах — вот что может помочь. И это ей устроит ее верный друг — Чаро Мондрагон.

Дверь распахивается. Входящие в гостиную Порель и Барнабе неприятно поражены.

— Что ты тут делаешь? Давно ты здесь? — спрашивает Порель.

Вымучив улыбку, Марисоль отвечает небрежно:

— Только что зашла за магнитофоном, решили с Элеонорой музыку послушать. — И она быстренько проскальзывает в балконную дверь, ведущую на галерею.

На этом временно прервем рассказ Элеоноры, поведаем, что было после ухода Марисоль.

Барнабе тяжело посмотрел ей вслед. Взялся за телефонную трубку.

— Бар «Кривой кот»? Нет ли там поблизости Дона Белза? Да, да, которого зовут Лопоухим… Дон? Мне нужно срочно с тобой переговорить. Выезжаю.

В полной растерянности Франсуа Порель слушает этот разговор.

— Что ты задумал?

— Да ничего с твоей красоткой не случится, не трясись. Хочу, чтоб типчик один, на все руки мастер, понаблюдал за ней. Сдается мне, что она кое-что слышала из нашего разговора. Как бы твоей взбалмошной женушке не залетели в голову вредные мыслишки. Она ведь из «зеленых».

— И что тогда? — зло спрашивает Порель.

— Да ничего, успокойся ты, ради бога. Если мы узнаем, что Марисоль действительно кое-что слышала, мы с тобой вдвоем уж как-нибудь сумеем убедить ее не распускать язык.

Гаитянину все это не по душе. Но дело сделано: Барнабе уже выходит из номера.

Элеонора Берг продолжает свой рассказ. В номер Барнабе — через балконную дверь — Марисоль влетела с галереи едва ли не спринтерским бегом. К счастью, Элеонора уже вернулась.

— Спрячь, — протягивая магнитофон, задыхаясь, проговорила Марисоль.

Хозяйка номера растерянно обвела взглядом четыре стены и заключенную меж ними немудреную обстановку.

— Да куда же тут спрятать? — Она решила, что магнитофон как-то связан с любовными отношениями Марисоль и Чаро. Горя желанием помочь, она предложила: — Идем. За углом, как ты знаешь, городская автобусная станция. Там есть автоматическая камера хранения.

Боже! Конечно! Как ей самой не пришло в голову? Марисоль выскочила из номера (она все время боялась, что муж отправится ее разыскивать). Элеонора последовала за подругой.

Но вот магнитофон надежно спрятан. На обратной дороге в отель Элеонора узнала наконец, что же произошло. Горячность, с которой ее подруга отнеслась к преступной сделке, была ей хорошо понятна.

— Действительно гадость, — сказала она. — Все равно что ради денег травить людей. Ну твой муженек дает! Да и Барнабе хорош. Все — вернемся в Чикаго, дам ему отставку.

— Думаю, что мое супружество с Франсуа тоже подходит к концу. Да и давно бы пора. Чаро еще в прошлый мой приезд сюда уговаривал уйти к нему. Говорил: «Детей у тебя нет от мужа, ну что тебя держит!..»

— Так что же ты?! — ахнула Элеонора.

— Стыдно признаться: убоялась сложностей бракоразводного процесса, скандала, который обязательно закатил бы мне Франсуа. Откладывала решение на потом, уговаривала себя, что спешка ни к чему.

— И что же теперь — вообще не вернешься в Порт-о-Пренс?

— Да нет, вернуться надо. Развод ведь нужно получить, вещи кой-какие забрать с собой. Вот встречусь с Чаро — обо всем договоримся. А для начала он поможет мне подложить мину под грязное дельце моего муженька и Барнабе… Постой, дай-ка я ему с улицы позвоню. Боюсь, что Франсуа уже в номере.

Марисоль позвонила из телефона-автомата, договорилась о встрече на завтра в небольшом кафе неподалеку от отеля.

— Будь точен, — предупредила она. — Не опаздывай, я смогу ускользнуть всего минут на десять — пятнадцать.

Встреча состоялась. Чаро Мондрагон был безмерно рад решению Марисоль уйти к нему. Он впал в такое волнение, что никак не мог сосредоточиться на просьбе своей подруги помочь ей со «скандальной разоблачительной публикацией», о которой она ему горячо толковала.

— Моя радиостанция слишком мала, чтобы вызвать сенсацию.

— Да не о твоей радиостанции речь! У тебя наверняка есть связи с «большой прессой».

Есть, подтвердил Чаро, но, чтобы опубликовать материал в солидной газете, одних устных заявлений недостаточно, издатель рискует крупным штрафом за клевету, если напечатает такие взрывные разоблачения, не подкрепив их документально. Да имеются документальные подтверждения! Марисоль рассказала о магнитофонной пленке.

Чаро молча протянул руку, раскрыв ладонь.

— Пленка в камере храпения на автобусной станции. Сейчас я забрать ее не могу. Нет времени. Тебе самому этого тоже лучше не делать. Вдруг служащие запомнили меня и, увидев мужчину, открывающего ящик, подумают, что это вор.

Договорились так: в воскресенье она сама принесет пленку в студию к Мондрагону. Вырвется из отеля любой ценой. А там будь что будет! За все придется отвечать разом.

На этом заканчивался рассказ Элеоноры. Одно ей не было известно: за влюбленной парочкой, сидевшей в кафе «Таино», скрытно велось наблюдение, а разговор Марисоль и Чаро — с помощью специального устройства — был подслушан от начала и до конца.

От Элеоноры Берг комиссар прямиком направился на автобусную станцию. Для очистки совести. Он не верил, что в автоматической камере хранения найдет магнитофонную пленку с записью сговора Пореля с Барнабе. Без сомнения, пленку забрала Марисоль (как она и собиралась это сделать), а после убийства (Хуану Монтенегро вспомнилась пустая бобина на стационарном студийном магнитофоне) преступник унес запись с собой.

И действительно — металлическая ячейка, номер которой сообщила Элеонора, оказалась пустой. Вернувшись к себе в кабинет, комиссар криминальной полиции поднял вверх оконные рамы, но горячий воздух, потянувший с улицы, не освежал. Чугунная духота навалилась еще ощутимей. Монтенегро покрутил регулятор кондиционера — бесполезно, не работает, проклятый, так и не починили с утра.

Он прошелся пальцами по кнопкам телефонного аппарата.

— Серхио? Хорошо, что вы еще не ушли домой. Кто там с вами из инспекторов? Прекрасно! Придется вам вдвоем обойтись сегодня без сна. Да, да, сожалею, но дело того требует. Какое? Все то же — двойное убийство на улице Эль Конде, в той радиостудии, в которой вы со мной побывали. Нет, дежурить надо не там — в вестибюле отеля «Амбасадор». Необходимо установить наблюдение за Франсуа Порелем, гаитянином, и за американцем Анри Барнабе. Расспросите портье — он скажет, как они выглядят, на всякий случай попросите его дать вам знак, если они появятся в вестибюле. Нет, я не знаю, в номерах ли они сейчас или где еще. Да, они подозреваются в соучастии. Если ночью им вздумается прогуляться — ну им или одному из них, — следует проследить, куда направились, зачем, встретились ли с кем-либо. Коли встретятся с неким Доном Белзом, хватайте его немедленно — преступление совершил, скорее всего, именно он. Утром вас сменят. Все.

Еще один звонок. Насчет Дона Белза. Не значится ли он в картотеке тех, что попадали в поле зрения доминиканской юстиции? Электронно-вычислительная машина над подобными вопросами долго голову не ломает. Через четверть часа получен ответ. Человека с таким именем в картотеке нет.

Так, теперь, наверное, самое время навестить «Кривого кота». Скоро там начнется вечерняя программа. Глядишь, и Дон Белз пожалует.

«Кривой кот» — это средней руки ночной клуб, что прилепился к склону холма, нависая над загородным пляжем Бока-Чика. По вьющейся серпантином крутой дороге «фольксваген» комиссара резво поднялся вверх, ко входу в плоское одноэтажное, но широкое и поместительное строение, на фронтоне которого улыбался сделанный из неоновых трубок котище с пиратской повязкой на левом глазу. Немолодой швейцар, представительный, как и все его собратья, шагнул навстречу, сделал приглашающий жест рукой: «Сеньор, прошу вас… Бой поставит машину на стоянку». Бой уже огибал автомобиль, готовясь сесть за руль. Пригнув голову, Монтенегро, большой и не очень складный, выбрался из салона, внимательно посмотрел на человека в слегка потертой униформе, украшенной поблекшими золотистыми галунами, достал из кармана бумажник, вынул пять песо и сунул банкноту в шустро подставленную ладонь.

Этот швейцар был, ясное дело, тертым калачом, он знал, что просто так деньгами не разбрасываются, и потому выжидательно уставился на полицейского.

— Дон Белз уже пришел? — Вопрос был задан небрежным тоном.

В ответ — непонимающее пожатие плеч и соответственно выразительная недоумевающая мимика.

— Ну тот, кого зовут еще Лопоухим, — пояснил комиссар.

Угодливо-выжидательное выражение глаз униформированной продувной бестии приобрело тревожный оттенок. Он не спешил с ответом.

Еще одна банкнота перекочевала к нему в ладонь. На этот раз десятка.

— За каким столиком он сидит? — требовательно спросил Монтенегро, почувствовав по смятению привратника, что вопрос попал в точку — Дон Белз в «Кривом коте».

— Но только… — нерешительно начал было швейцар, но Монтенегро его нетерпеливо перебил: — Да, да. Никто ничего не узнает. Говорите.

Страж ночного клуба уже понял, что перед ним полицейский. Его это, похоже, не слишком радовало. Но — деньги взяты. Он оглянулся по сторонам, подошел поближе, прошептал:

— Столик у самой сцены. Первый справа, в углу. Лопоухий там один.

Повезло! С первой же попытки наткнулся на Белза. Он тут, верно, завсегдатай. Сунув руку под пиджак, чтобы расстегнуть наплечную кобуру, Монтенегро решительным шагом прошел в распахнутую перед ним дверь. Остановился у входа.

Программа еще не начиналась, свет не был притушен, и Белз смотрелся как на ладони. Вид у него отнюдь не громилы: заурядное лицо, каких на десяток дюжина, рост не впечатляющий, кулак, которым он подпер голову, облокотившись на стол, вполне нормальных размеров. А ведь гангстер. Из Штатов, наверное: об этом говорят его имя и фамилия, да и весь его нездешний, северный облик.

Наемный убийца сидел у стены вполоборота к сцене. Удобная позиция: виден весь зал, вход в него.

Вот Белз убрал локоть со стола, опустил руку вниз. Монтенегро внутренне напрягся: не знает ли американец его в лицо? Хуан медленно побрел между столиками, оглядываясь по сторонам — вроде бы в поисках свободного места. Свет неожиданно потух, заиграла музыка, юпитеры высветили сцену, на которую выпорхнула улыбчивая дюжина легкомысленно одетых красоток. Полицейский отвлекся всего на полминуты. Но когда он взглянул в сторону Белза, то в темноте (она — по контрасту — казалась гуще, чем на самом деле) с трудом разглядел, что тот уже не сидел за столом, а стоя делал кому-то знаки рукой, звал кого-то. Кого? Комиссар неприметно оглянулся. В клуб входил Барнабе! Стоя посреди зала среди сидящих посетителей, полицейский бросался в глаза, и, несмотря на темень, американец тоже его заметил, остановился как вкопанный, потом вдруг круто развернулся и устремился к выходу. Хуан Монтенегро проводил его взглядом — ничего, никуда не денется, на улице его наверняка поджидает Серхио Коломе. Он кинул взгляд в тот угол, где находился Дон Белз. Тот быстрым шагом направился к дверце сбоку от сцены. Запасный выход? Проход за кулисы? Надо думать, мимо внимания гангстера не прошла немая выразительная сцена, разыгравшаяся с участием Монтенегро и Барнабе.

Петляя между столиками, полицейский устремился за преступником. Тот открыл дверцу и нырнул в проем.

За ним! Скорее! Отлетел в сторону пустой стул, попавшийся на пути. Со звоном разбилась о каменный пол ненароком сбитая со столика бутылка рома. Раздались женские вскрики, зал зашумел.

На дворе, куда попал комиссар через запасный или, скорее, служебный выход, — ни души. Громоздятся пустые ящики из-под пива, рома и других горячительных и прохладительных напитков. К ограде из зеленой металлической сетки приткнулся автофургон с намалеванным на боку разудалым окривевшим котом. Ворота во двор приоткрыты. Туда! Но прежде надо заглянуть в фургон — хотя бы для проформы. Так, пусто там, как и следовало ожидать.

Но пусто оказалось и за воротами, и на стоянке, куда прибежал комиссар, обогнув здание клуба. Швейцар стоял, привалившись к стенке у входа. Он удивленно выпрямился, увидев Хуана.

— Дон Белз уехал? — с трудом переводя дух, спросил полицейский.

— Нет, сеньор.

По склону холма — и вниз от клуба, и вверх — расползся густой кустарник. Укрыться там — проще простого.

— А приехал сюда Белз на своей машине?

— Нет, сеньор. На такси. Я еще удивился: раньше он приезжал на собственном авто.

— Такси он отпустил, конечно?

В ответ — почтительное:

— Конечно, сеньор.

Вызвать большой наряд полиции, чтобы прочесать холм? Нет, это дело бесполезное такой темной безлунной ночью. Да и когда еще прибудут сюда полицейские! Белз вряд ли сидит в кустарнике. Он небось улепетывает со всех ног, надеясь добраться до города пешком или на попутке.

Закурив, Монтенегро сел в свой «фольксваген». Снял телефонную трубку.

— Перекройте шоссе, ведущее от пляжа Бока-Чика, — сказал он, связавшись со штаб-квартирой криминальной полиции. — Надо задержать некоего Дона Белза, американца. Впрочем, у него могут быть документы и на другое имя. — И он обрисовал внешность заезжего гангстера.

Снова выйдя из машины, полицейский еще раз осмотрелся — уже спокойнее, почти совсем утратив охотничий запал. Серхио Коломе тоже не было видно.

— Кто-нибудь выезжал только что со стоянки?

— Да, сеньор. Мужчина — он был один, по виду иностранец. За ним отъехала еще одна машина. В ней был, по-моему, полицейский.

Наметанный взгляд у пройдохи! Коломе, значит, не упустил Анри Барнабе. Он проследит за ним.

Опять кабинет Хуана Монтенегро. На этот раз в нем прохладно: тихо жужжит починенный кондиционер. Комиссар, как всегда поутру, взбадривает себя маленькой чашкой крепчайшего кофе. Раздается телефонный звонок. Инспектор, что сменил вчера вечером Серхио Коломе и стойко провел бессонную ночь в вестибюле отеля «Амбасадор», сообщает: Анри Барнабе спустился в бар.

— Скоро ли вы пришлете мне смену? — В вопросе слышатся усталость и нетерпение. Не ради сообщения о переместившемся из номера в бар американце звонит инспектор — хочет напомнить о себе, страдальце.

— Вот-вот должен появиться Коломе. Пошлю его в отель, — успокаивает комиссар. — Потерпи еще немного. Знаю, что устал.

Хуану Монтенегро известие об отлучке Барнабе из номера — на руку. Следовательно, Элеонора одна! Он берется за телефонную трубку. Договаривается о встрече в кафе, что рядом с гостиницей. Судя по тону, девушка звонком не встревожена. Даже будто обрадована. Хуану хочется так думать. Его заочная собеседница не спрашивает, зачем она понадобилась. Повод для встречи есть, но не стоит говорить об этом по телефону: барышни гостиничного коммутатора развлечения ради не прочь, наверное, полюбопытствовать порой, о чем болтают клиенты.

Да, повод есть. Но это именно повод — не больше. И Хуан отдает себе в этом отчет. Впервые он нарушает свое золотое правило: не иметь дела с женщинами, которые намного моложе.

Кафе «Таино» — уютное, чистое, недорогое и потому пользуется успехом, но с утра здесь немноголюдно. Комиссар высмотрел столик в окружении таких же пустых — чтоб поговорить без помех. Подлетевшему официанту сказал, что ждет даму, появится она — тогда и будет сделан заказ.

Не ослепительная красавица, эта девушка из России. Но чертовски привлекательна! — свежестью, душевностью, а главное — той русскостью, что так явственна в ней, несмотря на немецкое происхождение.

Вроде бы и она к нему потянулась. Возможно, тоже потому, что он русский. Не будь он им — интересно, была бы она так откровенна? Надо признать, ее показания стали ключевыми в раскрытии дела.

А вот и она! Серые, широко распахнутые глаза улыбаются. Полные — но красивого рисунка — губы тоже в улыбке.

Стремительно встав навстречу, Хуан галантно подвигает ей стул. Спрашивает, что заказать. Как ничего? Она уже завтракала, оказывается. Ну и что же, что завтракала, хотя бы сок можно выпить или кофе. Сок, решает девушка, и Монтенегро повелительным жестом подзывает официанта.

Изложение дела, что послужило предлогом для встречи, не занимает много времени. Комиссар интересуется, когда Элеонора намерена получить премию, которую мать Мондрагона выделила тому, кто окажет существенную помощь в раскрытии убийства.

— Не нужно мне никаких премий, — повторяет Элеонора однажды уже сказанные слова. Тысяча песо — сумма для нее немалая, даже остро необходимая при нынешних обстоятельствах. Но есть в этом что-то низкое — получать деньги за сообщенные сведения.

Комиссар догадывается о ее чувствах. Его радует такое отношение девушки к возникшей ситуации: это еще одно очко в ее пользу. Но он знает — с ее же слов, — что нет у нее денег даже на то, чтобы вернуться в Штаты. Поэтому он говорит:

— Давайте порешим так: отложим вопрос на потом. Вам все равно нельзя сейчас уезжать отсюда. Вы — возможная свидетельница на будущем процессе. Да и где вам хранить деньги? В банке? — чековая книжка может попасться вашему другу на глаза. Наличными в номере? — тем более безрассудно.

«Вашему другу»… Ему нелегко выговорить эти слова. И думать о ее отъезде тяжко. Неожиданно с его губ срывается:

— По чести вам сказать, мне хочется, чтобы вы здесь пожили подольше.

«По чести сказать»… Ей симпатичен этот архаичный оборот, употребленный сыном давнего эмигранта.

— По чести вам сказать, — улыбается она, — мне вообще не хочется уезжать отсюда. — Молодая женщина сама идет навстречу, протягивая руку закомплексованному на своем возрасте комиссару. Ему все это ясно как божий день. И радостно, что события принимают столь желанный оборот. Но на сегодня — хватит: не время для романтических пассажей, которым к тому же противопоказана спешка. Они прощаются.

Первой выходит Элеонора — не стоит разгуливать по улице парочкой. Через несколько минут, расплатившись, за ней следует Хуан. Он останавливается у входа. Подняв голову, смотрит на вывеску, украшенную изображением индейца в головном уборе из перьев. Чаро Мондрагон и Марисоль тоже встречались тут — в «Таино». Предположительно тут и подслушал кто-то, как они договаривались о свидании на воскресенье, говорили о пленке. Иначе, почему убийца пришел в студию? Почему забрал пленку?

Видимо, Белз и подслушал разговор. Не могли это быть ни Порель, ни Барнабе — только кто-то незнакомый Чаро Мондрагону и Марисоль. Оказалась неосторожной влюбленная пара.

Но на самом ли деле была проявлена неосторожность? Уже направившись было к машине, комиссар вновь останавливается. Не воспользовался ли Дон Белз или кто иной специальным устройством для подслушивания на расстоянии? Если так, это ниточка, за которую стоит потянуть. Белз ведь исчез. Сгинул, черт его побери. Затерялся в столичном многолюдье. Невод, заброшенный вчера вечером на дороге из Бока-Чика, улова не принес. А гангстер нужен ему, Хуану Монтенегро. И потому, что американец — убийца. И главное дело, да, да, главное, как бы кощунственно это ни звучало, — потому, что без его показаний трудно, ох как трудно будет уличить ставших ненавистными комиссару Барнабе и Пореля, этих вполне почтенных по внешности дельцов, которые, будучи людьми не бедными, готовы тем не менее пакостить землю ради наживы и даже посягать на человеческую жизнь.

Верный «фольксваген» ходко доставил комиссара к штаб-квартире криминальной полиции. Войдя в кабинет, он потребовал принести сводку происшествий за минувшую неделю. Конечно, с перечнем происшествий он знакомился ежедневно, но теперь он знал, что искать. Вот оно! Некий Дик Томби, американец, приобрел на днях хитроумную «игрушку»: внешне — маленький транзистор, а на деле — мощное подслушивающее устройство. Такими торговали в магазине, где главным товаром было оружие. А хозяин магазина состоял в полицейских осведомителях и, если покупка или покупатель казались ему странными, не забывал сообщить куда следует. За это ему прощались кое-какие грешки, неизбежные при торговле оружием, а также «жучками» и всякого рода другими подглядывающе-подслушивающими приспособлениями.

«Волка ноги кормят, — вспомнил Хуан русскую пословицу и усмехнулся про себя: — Сыщика тоже». Теперь опять в машину — переговорить с торговцем. Осведомителей комиссар недолюбливал, но считал, что уголовной полиции без них не обойтись. Слава богу, что он, Хуан Монтенегро, не причастен к политическому сыску, — вот от тех осведомителей, которые работают на службу безопасности, его просто с души воротит. Грязное это дело — доносы на людей за их взгляды, мысли. Правда, сейчас не времена диктатуры. Однако политическая полиция не ликвидирована, и доносчиками она богата.

Торговец оружием оказался кряжистым детиной с маленькими злобными глазками на одутловатом лице. Этими своими глазками он поигрывал, посверкивал, словно бы чем-то недовольный. Визитом полицейского? Но он угодливо отвечал на все вопросы, демонстрируя готовность услужить, и стало ясно: недобрость органически присуща «зеркалу души» хозяина магазина, который, видно, принадлежит к сравнительно редкой, к счастью, категории людей, ненавидящих все и вся, любящих только себя и о себе лишь пекущихся.

— Подслушивающее устройство, замаскированное под транзистор? Минуточку, минуточку, сеньор комиссар. Сейчас все скажу вам. — Он полистал гроссбух. — Так, эта штука куплена в четверг на прошлой неделе. Покупатель — Дик Томби.

Специального разрешения — в отличие от оружия — на такие штуковины не требуется, но при покупке все же надо предъявить какой-никакой документ.

— Что за документ он предъявил?

— Водительские права, выданные в Чикаго.

— Фото на правах было точно его, этого самого Томби?

— Его, его, не сомневайтесь. Такая паскудная рожа.

Паскудная рожа? У Дона Белза — а комиссар подозревал, что документ на имя Дика Томби предъявил именно он — самое заурядное лицо.

— Ну, и что же у него за рожа, хотел бы я знать?

Торговец замялся.

— Собственно, рожа как рожа, конечно. Но есть в ней что-то неприятное.

«Тебе все люди неприятны», — подумал комиссар. Из дальнейшего рассказа хозяина магазина выяснилось, что Томби и Белз — одно лицо.

Это важно — что стало известно имя, которым Белз по прозвищу Лопоухий (кстати, почему Лопоухий? — уши как уши будто бы) пользуется в Санто-Доминго. Дона Белза агенты ищут в гостиницах, но пока безуспешно. Может быть, потому, что он зарегистрировался как Дик Томби? По телефону из машины комиссар отдал распоряжение разыскивать гангстера по двум фамилиям. (По маленьким отелям рыскать, разумеется, бесполезно — там документов обычно не спрашивают, зато в заведениях покрупнее ими интересуются, желая оградить приличную публику от нежелательной клиентуры — всяких там темных типов и ворья, не слишком-то любящих — во избежание дальнейших осложнений — идентифицировать свою личность.)

Тут в голову полицейского пришла счастливая мысль. Швейцар из «Кривого кота» говорил, что Белз приезжал раньше в этот ночной клуб на своей машине. Собственной ли? Вряд ли: не вез же он ее сюда из-за моря. Значит, нанимал. А это существенно упрощает поиск: гостиниц в городе много, фирм по сдаче автомобилей внаем — всего три.

Так и не тронувшись с места, все еще сидя в «фольксвагене» у магазина, Монтенегро принялся обзванивать прокатные фирмы. По закону подлости повезло лишь с третьей — и последней — попытки.

— Белз или Томби? Подождите у телефона, сеньор комиссар. — Томительная пауза и затем: — Да, мистер Томби брал у нас напрокат машину, но в понедельник вернул ее. Его адрес? Отель «Ксиомара».

Этот отель комиссару был известен. Маленький такой отельчик, третьеразрядный, из тех, где документов у постояльцев сроду не спрашивали, так что невод, заброшенный полицией по гостиницам, результатов заведомо не дал бы. Только это теперь неважно. Теперь известно, где следует искать бандита. В прокатной фирме Дон Белз не решился бы назвать неверный адрес: конторы такого рода всегда проводят по телефону проверку сообщенных данных, прежде чем вручить клиенту ключи от машины.

Еще раз взявшись за телефонную трубку, Монтенегро приказал Серхио Коломе двигать в спешном порядке в отель «Ксиомара» и сам наконец стронул машину с места.

Район, прилегающий к порту, был, как водится, не самым чистым, спокойным и безопасным местом в доминиканской столице. Здесь и утром, и днем, и особенно вечером по узким улицам-траншеям шатались компании подвыпивших, охочих до приключений торговых моряков из разных стран мира. Они же — а также местное жулье, пьянчуги, наркоманы — преобладали среди посетителей многочисленных баров, грязноватых рыбных ресторанчиков, увеселительных заведений сомнительного свойства. Вот тут-то, в припортовой клоаке, в приходящем в ветхость трехэтажном узком угловом здании постройки тридцатых годов и разместился крохотный отельчик «Ксиомара» — краткосрочное прибежище для парочек и более или менее продолжительное пристанище для приезжих с тощим кошельком (или для тех, кто не желает мозолить глаза кому не следует, не хочет привлекать к себе внимание, и живая тому иллюстрация — Дон Белз).

Администратор, сидевший за стойкой-барьерчиком, — маленький, худощавый, черная бородка, бакенбарды, блестящая лысина во всю макушку — вскочил на ноги, завидев комиссара: он узнал его — Хуан Монтенегро брал здесь однажды преступника. Беспокойство отразилось на еще не старом, но каком-то скомканном, линялом личике портье.

— Дик Томби? — Отрывисто, резко, требовательно.

— Второй этаж, десятый номер. — Поспешный ответ.

— Дома, значит.

— Сегодня не выходил.

Брать, не дожидаясь Серхио Коломе? Чуть помедлив, Монтенегро расстегнул наплечную кобуру, неприметную для окружающих, — костюм шился по специальному заказу, так, чтобы ствол не бросался в глава. В кобуре — проверенный в деле «смит-и-вессон». Проверенный, но не любимый. Стрелять по живым мишеням комиссару не нравилось. За оружие брался лишь в самых крайних случаях.

Он размышлял: итак, сегодня Дон Белз из отеля не выходил, прячется, что ли? Или наркотиками накачался? Или дрыхнет с похмелья? Администратор, человек многоопытный, тертый, догадался, о чем думает полицейский.

— Томби вернулся вчера в четвертом часу ночи, еле держался на ногах, пьян был в стельку.

Ах так, что ж — тогда ждать Серхио не обязательно, нетрудно управиться и без него.

— Возьмите запасной ключ. Пойдете со мной.

Охваченный профессиональным азартом, комиссар легко — не скажешь, что немолод, — взбежал по лестнице на второй этаж. За ним поспешал испуганно-взволнованный гостиничный служащий.

Легкое нажатие рукой на дверь. Заперта, как и следовало ожидать. Монтенегро глянул на администратора, молча крутанул собранными в щепотку пальцами — отпирайте, мол. Тот — подрагивающими руками — вставил ключ в замочную скважину, медленно повернул его, стараясь не производить шума. И тут же отступил в сторону на несколько шагов, изображать из себя мишень он не собирался. А Хуан Монтенегро вынул «смит-и-вессон», резко толкнул ногой дверь и стремительно вломился в номер.

Белз мирно спал, тихонько прихрапывая. Уютно — сверчком — чуть слышно стрекотал старенький кондиционер. Спал нокаутированный алкоголем бандит на спине. Одетый, только башмаки скинул.

Подойдя вплотную к кровати, полицейский опустил руку с оружием. Другой, свободной рукой осторожно пошарил под подушкой, стараясь не разбудить спящего. Вот он нащупал оружие. Вытащил его (это был крупнокалиберный пистолет «магнум») и сунул за пояс, косясь на гангстера — не проснулся ли? Тот лежал с закрытыми глазами, но, как выяснилось через секунду, уже не спал. Неожиданно для комиссара — распрямившейся пружиной — Дон Белз вскинулся, ребром хорошо, как видно, натренированной ладони вышиб с маху «смит-и-вессон» и соскочил с постели. Кулаком ударил под ребра, потом — в нос. И сразу же — в солнечное сплетение.

Сложившись вдвое, пошатываясь на ослабевших, подогнувшихся ногах, комиссар услышал резкий стеклянный звон. Уже рухнув на пол, он с трудом повернул голову и увидел разбитое окно. Выпрыгнул, стервец. Второй этаж — невысоко. Бежать через дверь поостерегся, опасаясь, наверное, что в коридоре — другие полицейские.

Темный цвет лица не позволял увидеть, побледнел ли Франсуа Порель, когда вечером того же дня в гостинице «Амбасадор» полиция производила арест. Но вот Анри Барнабе побледнел смертельно, и уверенность на лице, приличествующая преуспевающему бизнесмену, сменилась жалко-растерянным выражением: оно, это выражение, словно пришло из неустроенного горького прошлого американца — бывшего бедняка, выходца с островка Сент-Кристофер.

Перед тем как передать дело в прокуратуру, следователю, комиссар, по своему обыкновению, провел блиц-допрос обоих задержанных. Они напрочь открещивались от предъявленных обвинений.

Американец, несколько утратив присущую ему высокомерную задиристость, в полной мере проявленную при первой встрече с ним Хуана Монтенегро, успел тем не менее взять себя в руки, преодолеть сковывающий страх, который охватил его при аресте. Выставив вперед свой волевой, бороздкой разделенный надвое подбородок, он твердил, что полиции придется держать ответ за произвол, совершенный над ним, законопослушным честным бизнесменом.

— Сеньор Барнабе, но разве попытки тайно захоронить ядовитые отходы промышленного производства согласуются с правилами честного бизнеса?

Эти слова подействовали на американца, как неожиданный удар по лицу. Он замер, уставившись на комиссара немигающим взглядом.

— И разве… — Хуан хотел сказать о двойном убийстве, но янки его перебил.

— Все! — Голос звучал истерически, крикливо. — Все! Больше не скажу ни слова, пока не найму адвоката. Отвечать буду только в его присутствии.

— Ваше право, — спокойно пожал плечами комиссар. — Увести, — приказал он. — И доставьте сюда Пореля.

Гаитянина тоже разговорить не удалось.

— Вы должны знать, что ваши ответы могут быть использованы против вас. Так что вы вправе не отвечать, хотя… — начал было комиссар.

— Вот я и воспользуюсь этим правом, — буркнул Франсуа Порель, не дожидаясь окончания фразы.

— В прокуратуре, у следователя, все равно придется развязать язык, — заметил Монтенегро. — Дона Белза, ну этого вашего наемного убийцу, мы взяли, и он во всем признался.

Да, признался. В этом утверждении не было блефа. Велика сила новейших достижений криминалистики! «Запаховый след» стал уличающим обстоятельством. Запах убийцы совпал с запахом, оставленным им на месте преступления и затем «законсервированным» экспертами криминальной полиции. Дону Белзу предъявили заключение экспертизы. Кроме того, дали прослушать магнитофонную запись, сделанную Марисоль, ознакомили с показаниями Элеоноры Берг. И американский гангстер под тяжестью улик сломался, рассказав, как его наняли, как он следил за Марисоль Порель, подслушал ее разговор с Чаро Мондрагоном в кафе «Таино», а затем и убил обоих. Дон Белз рассчитывал признанием спасти себе жизнь.

Да ведь Белз бежал? — может с недоумением спросить читатель. Пытался бежать, это верно. Выпрыгнув из окна, он благополучно приземлился и припустил по улице, но был остановлен подоспевшим инспектором Коломе. Инспектор ловко подставил ножку, навалился на упавшего бандита и защелкнул наручники.

— Человек, которого вы называете Белз, мне незнаком, — отрезал гаитянин.

Однако на допросах в прокуратуре и он, и Анри Барнабе в конце концов заговорили — после очной ставки (проведенной в тот же день) с американским гангстером. В результате прояснилось, что же толкнуло этих двух солидных, как говорится, людей, принадлежащих отнюдь не к уголовным, а совсем к иным кругам, несомненно пекшихся о своей репутации, на соучастие в убийстве. Анри Барнабе, человек, «сделавший сам себя», этот выскочка, парвеню, нувориш, чрезвычайно дорожил завоеванным положением, до паники, до дрожи боясь потерять свой высокий пост члена совета директоров химического концерна «Хатчинсон компани». Между тем дела в чикагской фирме шли в последнее время неважно, складирование промышленных отходов — именно за это он отвечал — влетало в копеечку, оставалось искать возможности для явного или тайного захоронения ядовитых веществ за рубежом. Не справься он с поставленной задачей, рухнула бы, полетела ко всем чертям, как считал Барнабе, сделанная с таким напряжением карьера. У Франсуа Пореля — свои проблемы. Выяснилось, что он был близок к банкротству. Куш, который он надеялся сорвать за транспортировку отходов, удержал бы его на плаву. К тому же Анри Барнабе «открыл ему глаза» на измену жены, и гаитянин в ярости согласился сначала на слежку за ней, а потом и на расправу.

Выяснилось также, что Барнабе познакомился с чикагским гангстером (тот укрывался в Санто-Доминго от американской юстиции) в ночном клубе «Кривой кот» за несколько дней до того, как двум дельцам понадобились услуги беглого бандита. Знакомство состоялось случайно. Анри Барнабе услышал, как Белз по-английски обращается к бармену. «Американец?» — «Американец», — подтвердил тот. «Я из Чикаго». — «И я». Потом они пили вдвоем (Элеонора не поехала в клуб, осталась в отеле). Перебравший Белз многословно говорил о том, как ему надоело в Доминиканской Республике, где по душе пришелся лишь этот «Кривой кот»: «Бываю тут, считай, каждый вечер». А вконец окосев, он величественно разрешил: «Зови меня Лопоухий». И Барнабе понял, что имеет дело с уголовником.

Хуан Монтенегро мог быть доволен: преступление, совершенное в воскресенье, раскрыто на третий день — во вторник.

Возвращаясь вечером домой, он остановился на набережной, опоясавшей Осаму. Оперся о парапет. Закатные блики ленивой чешуей шевелились на медленно текущей реке. Иногда солнечные лучи высвечивали масляные пятна. Вода давно утратила былую чистоту. Плыли мимо какие-то палки, тряпье.

Поодаль густеющей синевой стыло в безветрии море, ярко, как бывает только в тропиках, окрашенное у горизонта золотом уходящего солнца. Захватывающе красиво! Но Хуан знал, что море у берегов замусорено. Человек неласков к природе. А иногда и преступно жесток.

Монтенегро мог быть доволен вдвойне. Раскрытие преступления на улице Эль Конде предотвратило крупномасштабный урон, который понесла бы окружающая среда на Гаити.

Он мог быть доволен. И он чувствовал себя довольным, он, старый любитель природы, недоучившийся студент, мечтавший когда-то стать специалистом по экологии.

И еще потому было хорошо на душе, что завтра его ожидала встреча с Элеонорой Берг.

Примечания

1

Блюдо из пшеничных хлопьев с фруктами.

Content

Светотени

Сергей Гук «МЕРТВЫЙ ТРАКТ»

Леонид Млечин ПРОВЕРКА НА СПИД

Виктор Черняк СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ НА ПЛЯЖЕ

Василий Веденеев «ПЧЕЛА» УЖАЛИТ ЗАВТРА

Валентин Машкин РАНДЕВУ В САНТО-ДОМИНГО

Примечания