Целитель

Глава 1

— Да-а-а… Не даром говорят: «Бойтесь своих желаний — они имеют свойство сбываться». Кто это сказал? Михаил Булгаков в романе «Мастер и Маргарита», кажется.

Вот так и я попал. Дожил до своей «законной» смерти по старости и попал, как кто-то мне обещал, переродившись снова, только не в себя, чего я сильно не хотел, а в другого мальчишку. Прямо так и переродился. Со всеми, кхм, вытекающими из рождения ребёнка последствиями в виде беспомощности, невозможности говорить и управлять своим телом. Да ещё Бог знает в каком времени. Не-не… Слово Бог я теперь только с большой буквы, хм, не пишу пока, думаю с большой буквы «Б». Ибо… Этот кто-то, кто мне тогда в тысяча девятьсот девяносто четвёртом году приснился, точно им был! Не пишу я не потому, что не знаю как, а просто не умею. Не могу ещё так двигать своими ручонками. Мал ещё. Года нет, как на свет народился. Э-хе-хе…

Ручки, ножки, огуречик вот и вышел человечек. Мужского пола, хоть, ито слава богу. Да-да, пардон, с большой буквы «Б». Богу! Господи, прости! И огуречик на месте, да… Я его сразу нащупал, да чуть не оторвал от радости. Пальцы-то настроены всё хватать, а руки двигаются самопроизвольно. Вот и… Больно было, капец! А мамки-няньки смеялись. Из того, что у меня были мамки-няньки, стало понятно, что я не босяк какой-то.

Однако, судя по «палатам» и не боярского рода-племени. Но отца и мать видел и признаю, да. Нормальные такие отец и мать. Отца Степаном кличут, мать — Варварой. Одеты, вроде, неплохо. Но кто их разберёт, эти одежды древние. Рубахи, порты… Сапоги увидел как-то, когда он меня на колени брал. Нормальные такие сапоги. Кожаные, коричневые, вроде, — замшевые, или это называется сафьяновые? Ни бум-бум я в древнерусской одежде-обуви… Ни бум-бум…

— Бум сиську?

— А как же!

Глава 2

Попал я в этот мир гол, как сокол. Как и обещал мне «тот, кто тогда приснился». Как обычный человек. Без способностей блуждать по мирам, без инопланетного космического челнока, без контактов с плазмоидами, без сверхразумного помощника Флибера. Однако мои персональные достижения, как-то: видение тонких тел и наличие очень прокачанной матрицы, контролирующей нейронную сеть, осталось. Так это и понятно. Ведь моя же матрица переместилась в сознание и тело этого младенца. Которого зовут Фёдором.

Варвара называет меня Федюнюшкой. Я у неё первенец. Очень набожная у меня мать. Даже придя ко мне и забрав от кормилицы сразу начинает молиться. В основном мать молится Богородице.

— Под Твое благоутробие прибегаю, Богородице, молитв моих не презри в скорбех, но от бед избави нас, едина чистая и благословенная…

Молитвы для меня, что тёмный лес, как и православное, или какое другое христианство в принципе. Не крещёным я был в тех мирах. В этом меня крестили, как и подобает, опусканием в купель. А родился я, между прочим, в феврале. Лютень его тут называют. И что в храме, что на улице мороз стоял соответствующий названию месяца. Да и дуло в церкви так же. А может ещё и сильнее. Сквозняки, мать их! Думал дам дуба. Околею, подхвачу пневмонию и сгину. Или снова переродюся… Ан нет. Принесли меня домой развернули из пелёнок и одеял, облепили тестом и, о Боже (С большой! Буквы!), положили на деревянную лопату, лицо накрыли тряпицей и ногами вперёд засунули в печь.

— Вот тебе и Ивасичек Телесичек, — подумал я. — Запекут в тесте и сожрут!

Однако было тепло и приятно. Жар почти не ощущался. Не, ну, ощущался, конечно, но терпимо.

Минут через пятнадцать меня вынули. Обжарившийся хлеб с меня сняли, как панцирь с воина, положили на стол голого, и сев вокруг стали пить и закусывать. Пили что-то бражное, а закусывали моим, хм, «телом». Тестом зажаренным. Это так они убивали сразу двух зайцев. Э-э-э… Даже трёх. Посвящали меня Христу и Роду, ну и от простуды делали профилактику. Я тоже обрадовался свободе и дал фонтанную струю в воздух. Держался в печке до последнего. Так эти христиано-язычники ещё и подставляли под мою струю свои кружки, ха-ха! Я здорово смеялся. Смеялись и отмечавшие мой день рождения. Вернее, как тут называют, именины.

В тот день я и узнал, что меня нарекли Фёдором. А фамилия моё оказалась Колычев. Ничего мне не говорящая фамилия. Похожая на «Калачёв». Но эта произносилось, как слово «кол». Наверное от него и происходила. Колыч — похоже на кольщик. Кольщики мы, короче. И, похоже, что кольщики не дров, а чужих голов, так как отец заходил увидеть сына, то бишь меня, в кольчуге. Это уже мне года полтора было. Летом отец ушёл воевать и вернулся только под зиму.

У меня много было времени, чтобы подумать, повспоминать, поразмышлять. Хорошо, что можно было отключиться и не обращать внимание на «бытие», которое, как известно, определяет сознание. Матриц у меня было дофига, одну, основную, можно было и выключить. Так «первый» со вторым делал. А тогда, когда я своё сознание отключал от реальности, время летело быстро. И это мне позволяло не сходить с ума, в этом, теле-тюрьме.

В полтора года я уже мог бегать, но няньки таскали меня на руках. Я отбивался и орал «благим матом», отстаивая право на свободу передвижений и в конце концов они от меня отстали, но контролировали нещадно, опасаясь, что я ненароком куда-нибудь втюхаюсь. Мышечная масса была никакая, голова, руки-ноги, несоразмерны с тельцем, поэтому меня заносило на поворотах «будь здоров». И спортом не позанимаешься. Встал я как-то ночью, пока нянька заснула, так она потом такой визг и ор подняла, что вся челядь сбежалась.

— Он! Он! На полу молится! — просипела нянька и наконец обмякла.

А я не молился, а просто отжимался от пола. Но когда меня спросили, что я делал, ответил, что, да, молился Богу. Да-да… Только с большой буквы «Б».

— И где это видано, чтобы годовалое дитя земные поклоны било?

— Ах если бы, — сказала, очнувшаяся нянька. — Он ведь как старец какой лежал на полу руки расставив крестообразно.

— Лежал на полу крестообразно? Как древние старцы лежали? — спросил домашний поп, сильно удивившись и изменившийся в лице. Он осенил сначала себя крестным знамением, а потом меня.

— Так давно никто не молится. Гордыня сие.

— Какая же гордыня у дитя годовалого? — спросила Варвара. — Побойся Бога, Никодим!

— Ты точно молился? — спросил строго поп.

— Молился, — ответил я, прячась у Варвары на руках от сурового взгляда попа.

— И как ты молился?

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного…

— Господи, помилуй! — снова осенил себя крестом поп. — Невиданное дело. Дитя к Иисусу взывает молитвой молчальников. И где ты видел, чтобы так молились?

— Нигде, — сказал я, пряча лицо в шее матери. — Мне так самому хорошо было.

— Отстань от дитя! — шумнула на попа мать. — Вон все пошли! И ты ещё разоралась! Чего кричать-то было? Резали кого?

— Так я подумала, что убили, — взвыла нянька. — Федюню убили! Лежит на полу и не дышит!

— Дышал я! — буркнул я.

А мне просто отдохнуть захотелось перед следующим, кхм, подходом.

— Научишь его иначе молиться, — сказал поп напоследок и вышел из спаленки последним.

Конечно же я не мог показать, что я уже говорю довольно сносно. Как «нормальный» полуторагодовалый ребёнок я не договаривал слова. Но поп молитву признал. И дальнейшим объяснением был удовлетворён, а поэтому привёз из Новгорода аж целого епископа Новгородского.

Мы с двумя няньками гуляли после обеденного сна во дворе, когда за воротами послышался топот копыт, шум и крики.

— Отворяй! Епископский выезд! — услышал я.

— Матушка свята! — воскликнула одна нянька и попыталась подхватить меня на руки.

Я бегал от одной к другой, а они меня, вроде как, пытались поймать, хлопая в ладоши. А тут я сделал финт, как бразильский футболист Гаринча, присев на левую ногу, и переступив два раза засеменил вправо к воротам, которые как раз открывались, кстати, и в которые, тяжело дыша и хрипя, ворвался низкорослый жеребец, разбрызгивающий из ноздрей слюни. Жеребец, увидев меня, неожиданно появившегося у него на пути, встал, как вкопанный, и седока выкинуло из седла. Этим седоком и оказался наш поп Никодим. Он перелетел через лошадиную голову, сделал сальто, так как успел схватиться за луку и приземлился прямо на пятую точку передо мной.

— Ох! Бл-л-л-л… Богородица — матерь Божья! — вырвалось у попа, а потом вдохнул и уже с трудом выдохнул. — Вот, владыко, про сего Фёдора я говорил.

Другой жеребец подъехал ко мне не спеша. На нём, где-то высоко-высоко сидел кто-то, кто показался мне Богом, так как произнёс таким басом, что у меня затряслись все поджилки и не от страха, а просто от вибрации.

— Так, то ж дитя…

Тут же подбежали обе няньки и одна из них подхватила меня на руки.

— Дуры, косорукие! — услышал я голос матери. — На конюшню я вас!

Она, когда я игрался, сидела на скамье под домом в тенёчке с пяльцами. Что-то вышивала. Рядком вдоль стены кто на заваленке, а кто тоже на скамьях, сидели и дворовые девки. Двор у нас был большой и дворни много, вот вся она и вывалила, когда по двору пронеслась волна возгласов и вскрикиваний:

— Владыко! Владыко Новгородский! Архиепископ! Серапион!

И тут меня снова едва не раздавили, потому что нянька вдруг бухнулась со мной вместе на колени перед сошедшим с коня суровым мужиком, а дворня её едва не запинала, пытаясь пробиться ближе.

— Благослови! Благослови, батюшка!

— Вон пошли! Вот я вас! — услышал я снова голос матери и глухие удары твёрдым по мягкому.

— Всех! Всех благословлю!

Пробасил «владыко».

Мне, тем временем, стало неудобно находиться скорчившись у дородной тётки в объятиях, и я снова вывернулся — у меня это ловко получалось — и встал перед Архиепископом Новгородским Серапионом. Он мне показался огромным.

— Благослови, ватыка, — проговорил я, намеренно «проглатывая» согласные звуки «г» и «с».

— Ого! — рыкнуло сверху. — Оно ещё и разговаривает. Грха!

С выкашленным воздухом, до меня донёсся запах чеснока и вчерашнего вина.

— Грхы! Прости, Господи… Благословляю! Зравствуй, хозяйка, Варвара Петровна.

— Здравствуй, владыко! Благослови!

Мать упала на колени рядом со мной.

— Благословляю.

Передо мной появилась огромная мужская кисть правой руки и я её взял своими ручонками, понюхал и приложился лбом. Вот ещё! Руки я ещё не целовал грязные!

— Он у нас чистюля, — проговорила Варвара. — Сам руки перед едой моет.

— Грхм! — кашлянул пришелец. — Испить бы чего. Водицы иль квасу…

— Пошли в тенёк, владыко. Побежала уже девка за квасом. Не ждали тебя. Хоть бы упредил бы отец Никодим, встренули бы по-особому.

Она обернулась и, найдя глазами кого-то, крикнула:

— Баню топить! Быстро!

Я удивился, попав сюда, увидев культ чистоты. Мало того, что все принимали баню еженедельно. Причём, бань на берегу озера, где стояло наше село, было много, если не сказать очень много. Так вот, кроме мытья в бане, руки мыли перед едой обязательно. Ноги и руки с лицом перед сном ежевечерне. Меня купали ежедневно перед сном. Столовую посуду тоже мыли с песочком и золой, «разбавленной» в воде. Меня мыли овсяной мукой, замешенной на отваре каких-то трав. Сама мать и няньки мыли волосы в отварах ромашки и крапивы, а тело после купания умащивали разными пахучими маслам на основе пчелиного воска.

Поэтому я и учуял русский дух от архиепископа, проскакавшего верхом на малорослом конике верст тридцать с гаком. Путь от Новгорода до нашего сельца был не близкий. По мне так и не стоило гнать лошадей за сто пятьдесят вёрст из-за какого-то неправильного исполненного молебна. Дитём неразумным исполненного. Оно же неразумное, дитя-то. Какой с него спрос? С меня, то есть…

— Разумен он больно, — проговорил Серапион. — И взор такой взрослый.

Да-а-а… Со взглядом у меня не заладилось с самого рождения. Пугались няньки моего взгляда. Как я не прятал его, а нет-нет и прострелит какую-нибудь девку, а та и в краску, да в слёзы, да вон из горницы… А что делать прикажете, когда девки вокруг сочные, да вкусно пахнущие. Сейчас-то научился делать индифферентное лицо и взглядом скользить, но бывало, да. Как сейчас, например.

Владыка ещё раз осенил меня крёстным знамением, и я заулыбался. Принесли жбан с квасом и ковши, и гости отвлеклись от разглядывания меня на питие, а мать тихо приказала меня унести.

В детской светёлке, где я обычно играл, просто бегая кругами или скача на деревянном конике, подпрыгивая на ногах (тоже неплохая тренировка для тела), я просто забрался в медвежью шкуру и уснул. Тело часто посылало сигналы в мозг об усталости и я их не игнорировал, а засыпал там, где приспичило. Я ведь «прокачивал» своё тело постоянно: бегая, прыгая, приседая, ползая на коленках и на карачках, бросая разные годные для того предметы. С обеих рук бросая…

Спал я не долго. Разбудили няньки. Спать на закате в этом мире не полагалось, а вот после — сколько угодно. Но если человек набожный, обязан вставать ночью и молиться. Мать моя Варвара была именно, что набожной и просыпалась сама, будя всех девок, как положено. Спали все одетыми, а женщины и в платках, а потому всё проходило чинно с толком и расстановкой. Уснули, проснулись, помолились и спать. Моя постель была обычным ящиком с тряпкой, покрывавшей солому. Младенец же, ссался. А куда деваться, ежели приспичит? Не встанешь же и не сходишь «на ведро», как другие. Зимой мой ящик укрывался одеялом.

Мы с мамками и няньками обитали в отдельной пристройке, называемой — терем. Отец с со своими дворовыми и холопами в другой части здания. Приличный был домик у нас. Терем в три яруса, как здесь называли этажи, а хозяйский сруб стоял из двух жилых клетей. Ну и складские подклети имелись конечно. Это всё я понял из разговоров окружавших меня людей.

Молились в придомовой часовне, куда имелись входы с обеих половин. И мать часто уходила после молитвы к отцу. А бывало что и вместо. О том девки и няньки шептались, вернувшись с молебна. Пока никого не было, я мог хоть немного пошевелиться нормально.

Меня снова вынесли во двор. Солнце садилось. Наступала прохлада. Август на северо-западе Руси вечерами был не жарким. Да и озёра с болотами и реками выручали. Не люблю я жару.

— Так вот ты какой Фёдор сын Степанов, — такими словами встретил меня Серапион. — Ну иди ко мне на колени. Пойдёшь к дяде?

Его руки с грубыми рудовыми ладонями протянулись ко мне. Будь я простым младенцем, я бы к нему ни в жизнь не пошёл, а так пришлось протопать вперёд и ухватиться за его большие пальцы.

— О, как! — удивился он и поднял свои руки вверх.

Я держался за пальцы, как за перекладину турника и поэтому взлетел довольно высоко.

— Не урони, владыко! — взмолилась мать.

Серапион посадил меня на сгиб своей левой руки, а правой достал свой нательный крест. Он был одет в простой зелёный кафтан с одним рядом часто расположенных пуговиц, штук пять верхних были расстёгнуты.

— Ну, ка, целуй крест, — сказал он и я вынужден был крест поцеловать. Но он не пах ничем, кстати.

— Кефт, — сказал я, протягивая левую ручонку к символу христианской веры. Правой рукой я схватился архиепископу за бороду. Вернее, пальцы сами сжались. Они порой работали сами по себе.

Схватив серебряный равноконечный крест я заглянул Серапиону в душу.

— Ты холосый, — сказал я и погладил Серапиона по щеке. — Ты, мой тятя.

Душа архиепископа была наполнена чистым светом цвета морской волны с картины Айвазовского пронзаемым солнечными лучами. Он мне сразу понравился. А вот наш поп нравился мне не очень.

— Тятя твой на войне, — сказала Варвара. — Простите его, отче.

— Да, ничего-ничего. От его слов вдруг стало как-то спокойно и тепло. И вообще с ним спокойно.

— Девки тоже любят его на руках носить.

Глава 3

Я сидел на руках у епископа и мирно сосал его нательный крест. Ну а как я покажу, что сознание у меня детское. Тяни всё в рот, и сойдёшь за ребёнка.

— Что ещё за своим Федюней замечала? — спросил Серапион. — Где он Иисусову молитву мог слышать? Не от вашего ли попа? Не от Никодимки ли?

— Так, нешто, грех это? Сю молитву читать?

— Прелесть сие! — поморщился Серапион. — Монахам пристало исихастам следовать, а поп другие молитвы читать должон, тем паче с мирянами. Сам на сам — сколько угодно,но не прилюдно. Прелесть сие!

— Не замечала за ним такого. Может, обмолвился при Федюне. Он всё схватывает. Много слов знает. Говорит плохо, но складно.

— Удивительное дитя, — кивая сказал архиепископ. — Раз твой Федюня признал меня как «тятю», присмотрю за ним. Кто у него крёстные?

— Марфа, тётка моя, да друг Степанов — Никита Чумной. На войне они с мужем ноныче.

— Ну, да ладно, свидимся ещё. Примечайте всякое необычное и мне отписывайте. Да и о своём житье-бытье тоже пишите. Большое у вас хозяйство?

— Восемь сёл и деревень. Эта старшая. Бурмачкина пустошь зовётся.

— Хорошая пустошь! — изумился Серапион, улыбаясь в бороду. — Добротные строения у крестьян. Поля обильны хлебами. Рыбные промыслы, смотрю, изрядны. Людишки не жалуются, как у других хозяев. В другое место приедешь, так и начнут жалобщики идти. А тут: благослови, благослови, да спаси Боже.

— Так, то Степан мой с дружиной своей. Есть у него и два немца, которых он в ту войну с ляхами пленил. Они мельниц понаставили по ручьям, что в озеро втекают, а на них токарные и иные промыслы. Кузнец у нас добрый. Железо болотное куёт. Топоры, мечи, сабли, кистени, наконечники копий ладит.

— Ты, гляжу, тоже в мужских делах разумеешь, — с улыбкой и «хмыком» произнёс Архиепископ.

— Как не разуметь, когда муж то и дело на войну ходит? Хозяйство на мне остаётся! Приходится разуметь. Родичи не больно помогают, хоть и рядом хозяйство имеют. Да и то… За ними целая волость Кушеверская. Не чета нашему хозяйство, а тоже все мужья вои.

— А, ты говоришь, немцы… Присмотрели бы. С них добрые управляющие.

— Немцы тоже воюют с мужем. Вои они.

— Понятно, — покивал головой Серапион.

Так из этого разговора я узнал, что наше село называется Бурмачкина Пустошь, или просто Бурмачкино. И ещё я узнал, что мои родственники по отцовской линии весьма зажиточны, в отличие от нас. Но, как по мне, так и восемь сёл-деревень тоже значительная «вотчина».

Так произошло моё знакомство с архиепископом Новгородским Серапионом. Нежданно-негаданное знакомство, вызванное подозрением попа Никодима, что в меня вселились бесы, ха-ха… Знал бы он, как был близок к истине. Не на счёт бесов, конечно, а на счёт вселения.

После отъезда Серапиона поп Никодим крутился вокруг меня и я его понимал. Ему ведь виднее, что со мной твориться, что-то необычное. Однако, я больше не падал «ниц», распластавшись «аки крест». А молитву Христовую, всё-таки, время от времени, произносил. Если уж начал что-то делать, надо было продолжать. А мне и в радость, почему-то, стало её произносить. Прямо и не знаю, что подумать. Веселее с ней я себя чувствовал. Бодрее. То мне сильно было одиноко в этом немощном детском теле, а теперь вроде как и не скучно. Вроде, как и не сам на сам в заточении сём… Да-а-а…

Зато я начал водить хороводы с маленькими детьми. Много и х было на нашем подворье. И подворье было большим и людей на нём было много. Ну, как много? Человек десять детишек. Какие-то здесь и жили, какие-то приходили с матерьми что-то делать по хозяйству. Причём уже лет с трёх-четырёх ребятишки прилаживались с труду. Кто-то гусей пас, кто-то за курами-утками приглядывал, кто-то из мальчиков старшим братьям помогал, девочки — старшим сёстрам. Всё так хитро закручено было, что любо-дорого было смотреть, как работали другие люди, кхе-кхе… Никто не сидел в тенёчке и не щурился без толку на солнышко. Все, хоть и неспешно, но что-то полезное делали.

На подворье имелась столярная мастерская, где готовили на зиму сани, бондарная, где клепали бочки, стягивая изогнутые доски, железными обручами. А мне казалось, что в это время должны ещё ивовыми. Ан нет. Железными! Я удивился. И проявил к производству интерес.

Со стороны бондарни в основном стучали топоры и звуки строгательных приспособлений, раскалывающие дубовые чурбачки на досочки и придающими им нужную форму, а от столярной мастерской слышались звуки пил. Я так часто порывался туда подойти, что мать, уставшая наблюдать, как я настойчиво меняю траекуторию движения, как-то крикнула:

— Отведите его уже туда, наконец! Пусть посмотрит!

Нянька меня отвела и подержала, пока я наблюдал, как несколько мужиков творят чудеса сноровки и мастерства, собирая из дощечек разной длины разные емкости. Тут я выпросил себе пару дощечек: одну светлую, мягкую и сладкую (я её сразу попробовал на зуб), другую тёмную и твёрдо-кислую, явно дубовую. На озере ловили рыбу, которую солили-вялили и отправляли в бочках в Новгород. В лесах собирали воск и мёд, из которого варили питье и хранили в бочках, которые тоже куда-то отправляли.

Запах у мастерских стоял такой вкусный, что я невольно задышал через нос, шумно втягивая воздух. Пахло и хвойными породами тоже. Мужики, увидев как я дышу, немного одобрительно посмеялись. А я для себя решил обязательно научиться этому искусству.

В столярно-плотницкой мастерской делали сундуки, деревянные лопаты, грабли, лестницы, плуги, сани, сёдла, какие-то клинья, клетки для птиц… Просто кололи, пилили и строгали доски и брёвна. Короче, много чего интересного делали. Плотницкий сарай, так же как и бондарный, был огромным. Но в бондарном имелась ещё и печь, поэтому тот сарай печной стенкой подходил почти к самому озеру.

Часто мы ходили в те мастерские и я приноровился засыпать под звуки инструментов и негромкое пение. А потому мне вскоре соорудили ящик типа яслей с перегородками, через которые я мог наблюдать за чужой работой, а как захочется, так и спать.

Видя, как я из дощечек складываю разные конструкции, мастера напилили мне кубиков и досочек, из которых я как-то собрал настоящий сруб и укрыл его крышей. Посмотреть на моё творение собрались не только мастера, но и другие обитатели подворья. А поп Никодим даже зарисовал его серебряным стилом на пергаменте, словно это была не шаткая постройка ребёнка, а пирамида Хеопса. Я только мысленно посмеялся.

Потом у меня постройка развалилась и я, разумеется, расплакался. Плакал я, вообще-то, редко. А тут надо было привлечь к себе внимание. Когда ко мне подошли, я пытался проделать в палочке ямку, скребя её другой палочкой.

— А ведь он желоб делает, — сказал один плотник.

Я посмотрел на него и передал ему чурбачок.

— Олоб, — сказал я. — Олоб нада.

Плотники удивились, но наделали мне брёвнышек с желобами для поперечного скрепления сруба. И я построил настоящий терем. Правда, пришлось просить мастеров сделать мне много таких брёвнышек с пазами. Когда дело дошло до крыши, я скрепил несколько штук брёвен и поставил углом вверх на сруб. А на них положил тряпицу, что нашёл у себя в яслях. Положил, но потом прилюдно убрал, скривив недовольную физиономию.

Снова сбежалось всё работное население подворья. Ну, и поп Никодим прибежал со своим серебряным стилом и пергаментом. Хе-хе… Художник, мля!

С того случая мои ясли вынесли во двор и расширили, но наступила осень, зачастили дожди, и я уже не мог удивлять дворню своими постройками, так как мои прогулки перевели в терем. А удивить было чем. Плотники понаделали столько «строительных материалов, в том числе и плоских перекрытий для крыши и напольных миниатюрных 'досок» и даже дверей. Правильно! Я ведь оставлял дверные проёмы и они зияли пустотой. Непорядок, однако.

Плотники так интересовались, что же я построю из их деталей, что матушка разрешала отнести моё строение в плотницкую для обозрения. А посмотреть было на что. Хоть я и сдерживал свои творческие порывы, однако терема выходили симпатичными. Хотя что там было строить? Соединяй брёвнышки и выращивай из них здание. Однако… В руках ребёнка всё чаще всего разрушалось, но не у меня.

Дошло до того, что кто-то из плотников вырезал детали для малюсенькой лавки и стола (дощечки с дырочками) и я их собрал. Это вызвало фурор среди плотников. Это же надо было сначала догадаться, а потом правильно вставить паз в паз.

Потом вернулся с войны отец. И сходу обомлел, увидев мои конструкции, коих скопился целый город. Мало того, что сама идея сборных соединений была исключительным ноу-хау, так и воплощение было на высоте. Хотя, конечно, отец уже был предупреждён Архиепископом. У того скопился целый альбом рисунков. Кстати, неплохо рисовал Никодим. С пропорциями и перспективой, хм. Учился где-то, наверное… Где-нибудь в Польше у иезуитов, хе-хе… В здешних «университетах» такому попов не учат.

— Как же так? — только и промолвил отец, увидев мои творения. А среди двух и трёх ярусных хором и храмов, стояли и многоярусные башни крепостей. Вся детская светёлка была заставлена и я ходил мед домов и храмов, чувствуя себя Гулливером, в стране лилипутов…

— Холосо? — спросил я.

— Очень холосо, сын! Очень! Но, как же так?

— Это плотники наши придумали ему такую забаву и показали, как собирать, а ему и понравилось.

Мать именно так поняла, что первично, кхм, яйцо, или курица.

— Плотникам по копейке каждому, — уверенно сказал отец. — Да-а-а… Удивил меня отец Серапион, но не поверил я его словам. Сказал, что хочет митрополиту московскому писать. Чудом считает, сие.

— Да, какое ж тут чудо? — воскликнула мать. — Не надо нам никаких чудес! Вот ведь напасть какая. И всё это поп твой, Никодимка проклятый. Не надо было тебе его от ляхов выручать. Пусть бы и сидел в яме.

Отец подошёл к матери. Он всё ещё был в походной одежде, только верхний кафтан сбросил. Он обнял жену и привлёк к себе.

— Да пусть его! Ничего ведь дурного нет! Узнают зато о нас в Москве. Глядишь ко двору позовут. Прозябаем ведь…

— И что? Прозябаем! Какой там прозябаем⁈ И ржа уродилась, и овёс, и просо. Репы, вон, целые пять ям зарыли песком. Морквы… Напраслину наговариваешь! Не гневи господа нашего! Рыбы вона сколько! Не бедствуем…

— Да, я не о том. В селе прозябаем. Разве не скучно тебе московской девице в сельце захудалом маяться?

— Фу, на тебя! Выдумаешь, тоже! Хорошо мне здесь. Вон какой сынишка растёт! Не радость разве? Крепкий, здоровый, прости Господи и дай Бог ему долгие лета, разумный. Весь в тятьку. Разве не ты построил сие сельцо? Ведь пять землянок было. А теперь? Хаты рубленные. У старосты пятистенок. Разрастаются да надстраиваются. А ведь и двух лет не прошло, как мы тутыча основались. Не гневи Господа Бога, Степан! Ладно мне тут!

— Ну, ладно, так и ладно, — улыбнулся отец.

А я стоял и тоже улыбался. Нравились мне они оба.

* * *

Наверное, если бы я был боярским или княжеским сыном, я бы сидел в тереме с мамками и няньками, а мой отец был служилым человеком второго уровня, то есть категории дворян или так называемых — «детей боярских», то есть тех, кто «ходил» во время войны под боярами. И вся его многочисленная родня тоже была дворянами, служилыми людьми по отечеству. За службу и мы, и наши родичи были одарены землями-поместьями, передаваемыми по наследству. И клятву верности давали персонально царю.

С отцом стало веселее. Он хоть и пропадал то на охоте, то на подлёдной рыбалке, то в набегах на карел, финов и чудь, шаливших на берегах Ладоги, но временами со мной играл. Я в два года мог позволить себе самостоятельно мыть и вытирать руки и лицо, одеваться и раздеваться, сам держать ложку, есть и пить из деревянной чашки, пользоваться стилом, мелом и угольками, то есть — рисовать. Рисовал я природу: дождь, солнце, деревья. Всё, конечно, «по-детски», однако и в этом я находил возможность самовыражения. Детские рисунки — это тоже, знаете ли, искусство, если использовать знания золотого сечения и японо-китайской живописи.

Лето тоже прошло весело. Я лазил по заборам и лестницам, бегал, прыгал, играл с другими детьми в догонялки, водил хороводы и пытался танцевать как танцевали отцовы вои. С викидыванием ног и присядкой. Не особо, конечно усердствовал, сдерживая себя изо всех сил. Но уже было можно прокачивать мышечную массу не только ночью, когда все спят.

С танцами стало ещё интереснее жить. Но танцы поп Никодим категорически не приветствовал, обзывая их бесовщиной. Но народ на попа внимания не обращал, а когда надо, — веселился до упада. Очень весело было летом в ночь Ивана Купалы. Но песни и смех я мог слышать только через открытое окно. Июль был здесь жаркий и душный.

Странно было, что и отец с матерью уходили на эти, явно не христианские праздники, оставляя меня на няньку, которая тоже сбегала к «суженному-ряженному», высвистывавшему её через окно соловьиной трелью. Я же говорю, весело было.

А осенью, как только убрали рожь и засеяли озимые, отец снова собрал свою дружину и уехал в Новгород. Сказал, что туда аж целый царь Василий Иванович приезжает. Будет де, Псков усмирять.

— О, как, — подумал я. — А Псков разве не в составе России?

Потом я вспомнил, что Псков ещё долго после Новгорода имел своё вече. И вот, видимо, и ему пришёл конец.

С отцом в Новгород уехал и поп Никодим, увозя с собой стопку исписанных листов со сказкой про Федюню-дурочка. Хм! Наоборот… Про Федюню «умничка». Молился я так серьёзно, что даже мать с отцом посматривали на меня с опаской. В два с половиной года я уже знал несколько главных молитв. Но я не слишком усердствовал в молениях.

Отец вернулся зимой в канун моих третьих именин и привёз мне маленького живого коника.

— Вот, сын, какой подарок тебе, — сказал он, когда меня одели и вывели во двор. — Специально у немцев ещё год назад заказал. Из самой Франкии привезли. Рановато тебе ещё верхом ездить, но пусть будет.

— Хочу на коника! — серьёзно сказал я.

Пони был красив и под детским седлом со стременами выглядел, как настоящий боевой конь.

— Рано тебе ещё, — сказал отец неуверенно.

Я оглянулся на мать.

— Хочу! — повторил я.

Мать вздохнула.

— Не отстанет. Прокати его. Что уж, коли показал…

Отец поднял меня и усадил в седло и вставил мои носка сапог в стремена. Я протянул руки к поводьям.

— Ты за луку держись! — сказал отец.

— Хочу, как ты! — упрямо сказал я.

— Дай ему! — сказала мать. — Он на деревянном так и скачет целыми днями, какты уехал. Говорит, тятю догоню и всем ляхам головы порублю!

Отец рассмеялся и дал мне повод.

— Только сабельки у меня для тебя нет, сынок.

— Поехали, — сказал я и ткнул пятками коника.

Коник вздрогнул от удивления и не шевельнулся. Видимо на нём никто никогда и не ездил. А может быть и ездили, но давно. Только он даже оглянулся и посмотрел на меня одним левым глазом.

— Поехали, — снова сказал я и снова ткнул пятками коника.

Коник недовольно заржал, но команду воспринял правильно и переступил несколько раз ногами.

— Ха-ха! — засмеялся отец и сказав, «ну, поехали», ткнул коника кулаком в селезёнку.

Удар отец не придержал и коник, как-то по-человечески икнув, подкинул круп и скакнул вперёд и вправо, а я благополучно вылетел из седла, но сдуру крепко держась за повод правой рукой, едва не угодил конику под передние копыта. Однако я умудрился подбить их при их соприкосновении с землёй своим тельцем и коник рухнул оземь, перекатившись через меня.

Хорошо, что я продолжал крепко держать повод и коник через меня перелетел, словно я его «бросил» приёмом самбо или айкидо. Сам я, перекинув коника через себя, поднялся, отряхнулся от снега и сказал:

— Если б я имел коня, это был бы номер. Если б конь имел меня, я б, наверно, помер.

Глава 4

О моём удивительном спасении из под копыт коника, а в конике было весу килограммов сто, разнеслась молва по всей нашей вотчине. Так как вскоре стали приходить люди посмотреть на чудо-богатыря Фёдюнющку трёх лет отроду, взвалившего коня себе на плечи и перекинувшего через голову. Хм!

В принципе, так и получилось, ежели смотреть со стороны. Когда падал, я выставил левую руку и сделал перекат через плечо, специально махнув правой ногой, вырывая её из стремени. Вот и ушёл коник в полёт, перекатившись через меня вверх ногами. И меня потянув за собой, поэтому и встал я на ноги легко. Айкидо, мать его. Мастерство не пропьёшь и не растеряешь за многие перерождения!

Не зря! Не зря я отрабатывал этот кувырок на полянках во время детских игрищ. И отец сие заметил.

— А ведь он, стервец, присмотрел, как мои вои через щит кувыркаются! — изумился, как-то отец, до этого сидевший задумавшись над миской супа. — Так они от коней и спасаются. Падают, уходя от столкновения и прикрываясь щитом от копыт. Но где Федька увидел сие?

— Так, на поле вашем бранном. Где ж ещё? Подсмотрел. Он люби кувыркаться.

— Ай, да, мастак, Федюнюшка! Ай, да мастак! Прикажу сделать ему щит и меч деревянные.

— Акстись, Стёпушка! Малой он ещё с вашим оружьем бегать. Ты ему ещё сброю сшей!

— А ведь верно! И сброю сошьём. Хочешь воем стать, Федюнюшка?

— Хочу воем стать! — сказал я. — Как тятя хочу. Меч хочу, щит и сброю.

Я выскочил из-за маленького стола и, подбежав к «своему» углу, взял остроконечный шлем, сделанный из бересты и прутик с поперечной палочкой-гардой. Взял и встал в позу воителя, выставив прутик перед собой и согнув колени.

— Ха-ха! Точно! Щита не хватает! Щит тебе и можно в бой!

— В бой! В бой! — закричал я.

— Ешь садись! Аника-воин… Чтобы сильным воем стать, надо много каши есть, а ты совсем не кушаешь. Смотри, как тятя ест. Вот с него и бери пример. Хочешь таким же сильным стать?

— Хочу! — сказал я и усевшись за столик на маленький табурет, схватился за ложку и принялся уминать густую овсяную кашу, сваренную на молоке и запивать ягодным киселём.

С коником мы подружились и вскоре я уже разъезжал на нём по двору, снаряжённый в кожаный доспех, надетый на овчинный полушубок, со щитом в левой луке и мечом в правой. К всеобщему удивлению, коником мне удавалось править одними ногами. Как-то с того раза животинка зауважала меня, перевернувшего её вверх копытами. Она теперь реагировала на моё малейшее прикосновение, а мне удавалось крепко держать её ногами. Да-а-а… Не зря я три года сидел в стойке «всадника», называемой в Японии «киба-дачи». Знал ведь, что придётся когда-нибудь на настоящего коня садиться. Любимая моя стойка в каратэ, кстати. Очень в ней удобно и дыханием заниматься и движения рук отрабатывать. И, кхм, геморрой лечить, втягивая, кхе-кхе, всё, что надо, в себя.

Коник, вообще-то, был кобылкой. Гнедой кобылкой. А раз гнедой, то у меня сразу всплыла в сознании слова песни широко известного в народных массах автора исполнителя Розенбаума: «… Я с гнедою сросся… Стремена по росту и не жмёт лука…» Её я и напевал, чаще всего, сидя в удобном седле и тихим лошадиным шагом перемещаясь вдоль высокой изгороди-частокола, ниже остро обтёсанных и заострённых брёвен которого, по мостку, ходила редкая стража. Хм! Должна была ходить, да, но довольно часто, когда отец уезжал из городка, как называл его он сам, стражник спал, ска, растянувшись на дощатом мостке.

Кстати, слышал я, как отец матери рассказывал, как усмиряли Псков. До большого побоища дело не дошло, слава Богу! Но Более трёх сотен самых знатных купцов из Пскова «выселили» в двадцать четыре часа. Дали всё-таки клятву верности псковичи царю Василию Иановичу.

Поводом к замятне стал конфликт, разгоревшийся между новым царским наместником и горожанами, которые приехали в Новгород на наместника жаловаться. А наместник уже пожаловался. Для разрешения конфликта царь и прибыл в Великий Новгород.

Тех жалобщиков арестовали и обвинили в бунте и заставили дать присягу и согласиться с отменой самостоятельности, ликвидацией вече и снятия вечевого колокола. А для пущей сговорчивости выслали триста семей, взамен которых привезли другие, лояльные царю, ибо Псков стал не самочинным городом, а пограничным оплотом России. Вот так сходил мой отец на Псков, привезя с «войны» несколько подвод разного дорогого имущества. И мать нисколько не комплексовала от того, что оно было отцом награбленным. Может быть и не отнятым у кого-то, но ведь что могли забрать с собой люди, которым дали на сборы ночь. Только самое дорогое.

Прогуливал я коняшку ежедневно, и пел ежедневно, так моя песенка и ушла в народ. Когда песня дошла до родителя, он призвал меня к ответу.

— Ты, где услышал такую песню. Сказывают, ты песни поёшь?

— У стрельцов услышал. Что на ограде ходят.

— А они говорят, что ты пел.

— Я пел и они пели, — пожал я плечами. — Ладная песня. Мне нравится. Про Федюню и коника.

— А какие ты ещё песни знаешь? — спросил отец настороженно.

— Что нянька пела про «баю-бай».

И запел тоскливо:

— Баю-баю баюшки. Жил мужик на краюшке. Он не беден и богат. У него много ребят. У него много ребят. Все по лавочкам и сидят. Все по лавочкам и сидят. Ккашку с маслицем едят. Кашку с маслицем едят, пирожки с творожком. Пирожочки с творожком для них мама напекла. Для них мама напекла. Мама добрая. Баю- баю, баю- бай, дитя, глазки закрывай. Бай- бай- бай.

Хорошо у меня получилось. Душевно и ладно. Матушка аж прослезилась. А отец нахмурился.

— Так, не ты значит, придумал?

— Ну, откуда ему, Сёпушка? Он и знать не знает, что такое Дон.

— А что такое Дон?

— Какой дон. Не знаю никакого дона. Нет там про дон, — насупился я.

— Ну, как же… Ты же сам поёшь: «На Дону на Доне, гулевали кони…»

— Доня? Так нянька свою Машку называет.

— А при чём тут кони? — удивился отец.

Я пожал плечами.

— У коней тоже дони есть, наверное.

Отец с матерью переглянулись и отец облегчённо вздохнул.

А песня прижилась. Ушла, как говорится, в народ. Её пели протяжно, раза в три медленнее, чем её пел я, скача на своей кобылке. Очень красиво у них получалось. Особенно, когда вступали высокие девичьи голоса. И я пел эту песню не стесняясь во весь голос. Что-то другое я петь зарёкся.

Мне ещё рано было исповедоваться, а поп Никодим пытал меня и пытал, пока мать не погнала его «ссаными тряпками» от меня и сказала ко мне не подходить, а то пожалуется архиепископу. На что поп буркнул, что «и на него управа найдётся». Сказал он тихо, но я-то был рядом и всё слышал. И он, взглянув на меня и встретившись с моим взглядом, понял, что я тоже слышал, кх, и не только слышал, но и всё понял. Поп недобро нахмурился и погрозил мне пальцем. А я подумал:

— Обломал бы я тебе палец, поп. И не только палец, а и рога.

Но грешить в этом мире мне не хотелось. Ибо… Ибо… Да-а-а… Ибо азм есть… Хм! Христос во мне… Хм! Да-а-а… Дожили…

Но, вообще-то, с Христовой молитвой, которую я старался произносить как можно чаще, в моём сердце стало теплее и спокойнее. В своих мирах мне, естественно, приходилось рассуждать на тему сотворения мира, смысла жизни и участия в нём религии, много читать по этому поводу и слушать разных знатоков. Я даже склонялся к принятию буддизма, так как шёл по пути дзэна и расширял своё и так почти бесконечное самосознание.

Однако только здесь и сейчас я почти поверил в «него». В Бога с большой буквы «Б», ибо свершилось то, что он сказал. Без всякого Флибера свершилось, от которого я избавился в году этак две тысячи двадцать шестом. Перенесла меня чья-то сила туда куда я как-то ЕГО попросил, не подумавши. Ага… Теперь только с большой буквы. Любой буквы любого алфавита. Ибо я искренне поверил с НЕГО.

Хотя… Веришь, не веришь, а соответствовать христианскому образу я был обязан. Строго тут было с этим. Люд хоть и куролесил на языческих праздниках в оргиях, переходящих в вакханалии, но в церковь ходил исправно. Там, где она была. И где был поп. Такой, как наш Никодим кому хочешь проклюёт черепушку, до мозга доберётся и мозг выклюет.

— И зачем его отец держит? — иногда думалось мне.

Но отца поп боялся и с ним вёл себя тишайшим образом, как кроткий агнец. Мать тоже жаловалась на попа, что тот лезет не в свои дела и едва ли не в каждую закупоревуемую бочку, но отец лишь отмахивался, спрашивая: «А кого?».

Так закончилась моя четвёртая зима, а за ней весна, лето, осень. Наступила пятая и после моих четвёртых именин отец засобирался на очередную войну с ляхами. Беспокойная у него была жизнь. А если у него, то и у нас. Ведь матушка переживала за отца. Не все его вои возвращались до дома, до хаты. Да и отец приходил пораненным. Я мылся с ним в бане и видел его почирканное розовыми шрамами тело.

Мои прошлые умения не канули в лету и я кое чем помог отцу, ускорив его мышцы и уплотнив кости и даже кожу. За свои многие жизни, я видел много людей и понял, что не у всех людей всё одинаково. Кожа, кости, волосы — всё разное. Даже состав слюны у мужчин и женщин одной расы различается. Да-а-а… Вот и научился я модифицировать сначала своё тело, а потом и чужие. Когда смог дотянуться до из нейронных связей, вкладывая в них скопированные программы. Ведь теряют же чувствительность и приобретают «набитость» суставы кулаков и кожа с костями на ногах кикбоксёров. Это ведь происходит по воздействием, как вешних так и внутренних процессов. Так что много что в организме можно было подправить, но я уже наигрался в эти фокусы в прошлых жизнях и теперь желал только отцу не хворать и оставаться более менее невредимым. И, судя по его рассказам после походов, мои изменения его тела на его «ранимость» повлияли.

Как сказал отец при расставании с матерью:

— Пришло время возвернуть Смоленские земли.

— Всё бы вам что-то возвертать, — вздохнула Варвара. — Сколько от той войны с Литвой прошло? Три лета всего.

— Так они же сами лезут напрашиваются, — даже удивился непонятливости жены Степан.

— Ну, словно дети малые, — снова вздохнула жена. — Не поделили поляну.

— Ничего себе, поляна! — рассмеялся Степан. — Смоленщина дорогого стоит.

— Дорогого стоит, значит дорого обойдётся, — буркнула Варвара, плюнула три раза через левое плечо и перекрестила себе губы. — Возвращайся живым. Третий сынок у нас будет.

— Да⁈ — обрадовался Степан. — Вот ты ж какая у меня умница! Погодки един за другим. Точно знаешь, что ещё сын? Воин?

— Точно знаю! — вздохнула Варвара. — Воины вы мои. Слёз на вас не хватает.

Она обняла меня и мы с двухлетним братом прижались к отцовому кафтану.

В пять лет у меня уже получалось на скаку «рубить лозу». Правда деревянной сабелькой, да. Однако уши я уже себе не «оттяпывал», шапку с головы не сбивал и ноги кобылке не рубил. Метал на скаку сулицы, учился попадать в мишень из лука. Правда — детского. Плотники выстругали и составили из двух половин какого-о дерева. Стелы были ноть и не острые, но с оперением и с утяжелённым наконечником. С места в обмолоченный сноп с двадцати шагов я уже попадал, а вот на скаку мазал.

Отец на мои пятые именины с войны не вернулся. Не вернулся и на шестые, и на седьмые. Однако «подарки» как он писал в своих посланиях Варваре, приходили регулярно. Кстати, как сказала мать, не многие князья и бояре умели писать и читать. И сказала, что пошла за отца, потому что сама писала и читала, и он её удивил грамотой и знанием шведского и немецкого языков. Многие за неё сватались, но все были неучи, а она оказалась дочерью боярина Ивана Андреевича Лобана. Тоже из рода Колычевых, но дальнего. И очень знатного, кстати. Аж «целого» окольничего у царя Ивана Васильевича. В смысле, «третьего», конечно.

На троюродных сестрах можно было, оказывается, на Руси жениться. Вот отцы их и поженили, чтобы усилить владения моего деда, у которого детей мужского рода было человек десять, и каждому нужно было отмерить землицы, коей очень не хватало. А у Лобана её было, ну просто завались.

Колычевы, как оказалось, вели свой род от Андрея Кобылы. И это имя мне уже было знакомо. Андрей Кобыла считался предком царей Романовых. Так вот внук Андрея Кобылы — Фёдор имел прозвище Колыч, то есть — кольщик. Вот от него и пошли Колычевы. А жил Кобыла в четырнадцатом веке. Вот и считай, сколько у меня родичей?

Родичей много, да почти все больше по воинской части, а не по боярской. Колычевы и есть «колычевы». Голову кому срубить на скаку, копьём проткнуть, — это — да, а вот «порулить» страной… Это другие… Да, я по отцу видел, что ему власть совсем ни к чему. Он и дворней своей не руководил, когда они что-то строили, а участвовал в строительстве. Много они понастроили, пока отец дома был: мостов, плотин, мельниц. И плодовитые мужики были на сыновей. Вот и воевали.

Это мать мне рассказывала, когда я уже, по её меркам, начал соображать кто есто кто. Лет с шести. А в семь я уже сам работами, что нужны были по хозяйству, руководил. Самому мне нравилось работать с деревом и перво-наперво, что я сделал — это себе нормальную кровать.

Настрогал досок, сколотил из них невысокий короб чуть пошире предыдущего, переложил его дно гнутыми липовыми дощечками, а сверху уложил тюфяк, который мне пошили из мешковины и набили конским волосом вперемешку с пером и простегали. Я терпеть не мог мягкие постели, но как им скажешь, когда ты дитя? Кто тебя послушает? А сейчас я был уже почти взрослый. В это время дети взрослели очень рано. В пять лет уже полноценный помощник по хозяйству в крестьянских семьях. А кое кто в пять лет уже и лошадь с плугом водил, а для этого нужно было иметь большой опыт и развитый ум.

Терем-теремок требовал ремонта, у отца до своего всё руки не доходили, и мне пришлось провести оценку состояния строения, составить дефектовочную ведомость, смету на ремонт и распределить обязанности.

Я читал раньше по то как русские могут валять Ваньку, но никак не думал, что сам столкнусь с подобным дуракавалянием.

Плотники едва не развалили нам весь дом. Я-то им рассказал про весь «фронт работ», вот они и начали ломать всё подряд, хорошо, что я вовремя пресёк бесчинство. А после этого взял руководство в свои руки, давая ежедневные задания. Но они продолжали валять даже не Ваньку, а натурального дурака. Вроде бы знал я этих людей и они меня знали, а всё равно, что-то им не давало подчиниться семилетнему ребёнку.

Но я не нервничал, а смотрел на плотницкие ухищрения в затяжке работ с насмешливой улыбкой.

— Если бы здесь был мой отец, вы бы вели себя по другому, — как-то сказал я, улыбаясь. — Но я ведь тоже выросту когда-то и тогда я всё вспомню каждому. Я даже отцу жалобиться не стану, а просто подожду, когда я вырасту. Вырасту и отдеру вас за уши. И напомню, как вы измывались над малым ребёнком. Что это такое, то топор не тот, то тесало, не то, по подточить, то приколотить, то топорище сменить, то пилу подправить… Каждого запомню, а уйдёте в другое село, всё равно вас найду, вот вы у меня где.

И я развернул сложенный в четверо лист бумаги и показал, что в нём написано.

— Микитка Чёрный, Стёпка Сидорчук, Бурмакин Славка, Полушкин Пётр, Гончаров Григорий. Вот вы где у меня записаны. Найду и воздам по заслугам. Каждому по делам его. Вот, перед Богом обещаю.

Ещё два дня я ходил с листом бумаги, на котором были написаны имена плотников, положенной на тонкую дощечку, выпиленной мной по размеру листа и выструганную самолично до тончайшего состояния. Миллиметров до восьми. Потом показал плотникам то, что на нём появилось. А появились на нём портреты плотников. Портреты-миниатюры. Не сильно вышли похожими, но основные, характерные особенности их лиц, я передал. Не потому, что не мог нарисовать их лучше, а чтобы совсем не свести с ума мать и не прослыть в этом мире супер-художником. Не нужна мне стезя придворного портретиста. Было дело. Проходили.

Показал рисунки плотникам и те не просто обомлели, а окаменели.

— Вот. Теперь я точно не забуду ваш облик и через пять лет и через двадцать пять. По этим рисункам вас кто хочешь опознает. Похоже ведь?

— Я не похож, а вот Стёпка, Славка, и Петька очень схожи.

— Сам ты… похож! Я не похож! — крикнул Стёпан Сидорчук, и его голос от волнения «дал петуха». — А вот вы все похожи. Вон у тебя, Гришка, и щека разрезана.

— Ты, это, паря… Зачем с нас иконы написал? — спросил сурово Григорий Гончаров.

— Это не иконы, а рисунки. Списки ваших образов.

— Вот и я говорю, что образа, — продолжил он же. — Не надо с нас образа списывать. Грех это.

— Грех свой я отмолю, но хочу иметь ваши лики у себя.

— Христом Богом прошу, — Григорий упал на колени. — Замалюй ты их. Мой замалюй, Христом Богом.

Гончаров почему-то взвыл и ударился лбом об пол. Другие плотники тоже попадали на колени и завыли. Я чуть листок бумаги не выронил, но вовремя взял себя в руки.

— Вы, это… Если дурака валять перестанете, после сделанной работы отдам каждому его облик. Перед Богом обещаю. Но только, если вы всё сделаете так, как надо и в обещанные мне сроки.

— Сейчас отдай, — выл и стенал Гончаров.

— Так, хватит снова дурака валять. Скоморохи мне нашлись! Встали и пошли дело делать.

Они стояли на коленях вверх задницами.

— Я, вот, порву сейчас ваши лики, будете знать тогда! — пригрозил я.

— Стой! — закричал Микитка Чёрный и вскочил. — Я уже пошёл.

Подскочили все и, продолжая стенать и оглядываться на меня, разбрелись по хоромам.

Вечером того же дня меня после вечернего молебна пытался перехватить поп. За ухо хотел перехватить, но я ловко увернулся. Пальцы у попа были крепкие и однажды мне пришлось вырываться из них с помощью деревянного каблука сапога, которым я наступил ему на ногу. Со всего маху наступил. А сапожки-то у попа мягкие, сафьяновые. А каблук у меня дубовый. Сам кромку точил на точильном камне. Вот с тех пор он ко мне из далека руку и тянет, а я, поэтому, успеваю увернуться.

— Экхе, — кашлянул поп. — Федюнька, что за лики бы с плотников писал? Они жаловались.

— Какие лики, отче? Так, рисунки, — сказал я небрежно.

— А где они у тебя?

— А тутыча, — сказал я и показал на 'отворот кафтанчика.

— А дай ка сюда, — сказал поп, протягивая руку и шагая ко мне.

— А зачем? — спросил я, отскакивая.

— А грех это с людишек иконы писать.

— Э-э-э… Какие же это иконы? — удивился я и достал лист бумаги с именами и рисунками.

На листе напротив имён были нарисованы «детские карикатуры» на плотников. Очень отдалённо походившие не только на иконы, но и вообще на человечков. Ручки, ножки огуречик, ага…

— Это что? — удивился поп.

— Рисунки. Это — Гришка. Это Стёпка. Это…

— Постой-постой! А где лики?

— Какие лики?

— Они сказали, ты их лики написал.

— Это я так только сказал, — улыбнулся я.

— Тьфу, — смачно плюнул поп на пол домовой церкви.

Плюнул и, посмотрев на меня, растёр плевок сапогом.

— Ты ничего не видел, — сказал поп, глядя мне в глаза, словно пытаясь загипнотизировать.

— Что ты в церкви плюёшься? Как не видел? Ты же прямо мне под ноги харкнул.

— Тьфу, ты! — снова сплюнул поп и осенил себя крестным знамением.

— И вот ты снова плюнул, — сказал я и спросил. — В тебя бесы вселились? Мама, мама, в Никодима бесы вселились, он на пол в церкви плюётся!

— Бы что, бесёныш, шумишь, — прошипел поп.

— Мама, мама. Никодим меня бесёнышем назвал, — продолжал горлопанить я. — Значит папа мой бес, а ты…

— Тварь! — просипел покрасневший как варенный рак поп и попытался зажать мне рот своими скрюченными пальцами, но по несчастью один из них оказался у меня во рту и я, превозмогая брезгливость, что есть силы прикусил его. Не мог я упустить такого шанса отомстить. Хоть и грех это. Прости, Господи!

Такого ора я давно не слышал. Поп орал, брызжа кровью во все стороны, ибо мотал рукой, как пропеллер. Я орал: «Бес! Бес!», показывая на попа. Мать звала на помощь, ничего не понимая в сумраке тесной церквушки. Ещё поп своими маханиями загасил почти все свечи и лампады… Короче, было весело.

Поп с дуру бесноваться не перестал и я его понимаю, прокусил я ему палец прилично. Поэтому Никодима скрутили двое отцовых слуг, оставленных для обеспечения безопасности, так сказать… Скрутили попа и когда я сказал, что он мне зачем-то засунул в рот палец, его посадили в ближайшую баньку и заперли там. Стоял май и замёрзнуть поп там не мог.

Никодим понял, что «накосарезил» и затих. Иногда только тихонько вскрикивал:

— Выпустите меня! Выпустите!

— Ага, — отвечал сторож. — Тебя выпусти, так ты ещё чего учинишь. На дворянского сына руку поднял.

— Он бес! — прошептал поп.

— Вот епископ приедет, кхм, и разберётся, кто тут бес, а кто сошёл с небес.

Опрашивали меня с пристрастием. Пугали Божьими карами если солгу. Ага… Плотникам я пообещал, что если они расскажут про лики, выколоть на ликах глаза. Поэтому, они твердили, никаких ликов не видели. Грубо и подло? А кто сказал, что я ангел? Все мы грешники на этой земле. Покаюсь. Дай Бог, исправлюсь. Дай Бог буду прощён. Я просто не верил в любовь трудящихся к правящему классу. И это я проходил. Только страх заставляет человека трудиться. Не опасался бы человек сдохнуть с голода, он бы палец о палец не ударил бы. Как малайцы среди банановых пальм. У каждого своя пальма, с неё он и кормиться. Ну, или нефтяная скважина… Тоже неплохой себе банан, хе-хе…

Поэтому, если мои работники будут меня бояться, это самый лучший для меня вариант. Я не «покололся». Плотники тоже. Мне топить попа не пришлось. Он сам себя затопил. Своим дерьмищем, прости Господи, затопил. У него в клетушке нашли целую пачку исписанных листов, где он писал обо всех и обо всём. И про епископа в том числе. Здешних адресатов нам не озвучили, а вот про один сказали. В Варшавский университет поп писал, но уже о делах государственных. О наших делах, российского государства. И подробно так писал. Я их читал. Ещё раньше читал. Потому и затеял эту бучу. Пресекать нужно было утечку информации. Душить источник. Я и придушил. Цель оправдывает средства, однако.

Глава 5

Совесть меня не мучила совсем. Ну, а за что она меня должна мучить, что я шпиона-лазутчика выявил? Хм! Так и нет. Похвалил я себя мысленно, за удачно проведённую спецоперацию. За провокацию и мгновенную реакцию. Мне ведь к бабке ходить не надо было, чтобы понимать, что поп «клюнет» на моё рисование людских образов. Плотники — это ведь люд простой и в интригах не искушённый, хоть и хитрый по-своему. Они сказали «образа», имея ввиду картинки. Поп спросил «образа», имея ввиду иконы. Плотники подтвердили — «образа». Вот и всё. Клетка за Никодимом захлопнулась.

А у него уже, на самом деле, скопилось огромное досье на меня. И скоморошничал я, и на бубне играл, и на дудках дудел, и на балалайке играл, и медведя водил. Да-а-а… Хм! Приезжали к нам скоморохи на ежегодную ярмарку. Не! Ну, как, хм, ярмарку? Так… Торг небольшой. Наши умельцы тарелки и кружки точили из разного дерева. Но лучшими были твёрдые породы: дуб, ясень, а дуба у нас, как оказалось, было завались. Отчего и бочарное производство не простаивало и точильное процветало. Вот, за «бочкотарой» и посудой к нам и приезжали купцы отовсюду. Даже не нужно было на большую ярмарку в Новгород ездить. А всё благодаря мельницам, что отец поставил.

Вот и приходили скоморохи со своими расписными кибитками, бубнами, дудками, шутками и прибаутками. Они кувыркались, ходили на руках и колесом, плясали в присядку и выпрыгивали, широко расставив ноги. И танцевали они залихватски. Даже на голове один скакал, выбрасывая ноги вверх и подлетая над землёй едва ли не на полметра.

«Цирк» уезжал, а «клоуны», в виде меня, оставались. На улице я не удивлял никого, а у себя дома повторял всё то, что творили скоморохи. Ради физических упражнений, а не ради потехи, но матери это не рассказать. И попу, шпиону-диверсанту, тоже…

Однако, с семи лет меня стали выпускать гулять за двор одного. Сначала, правда, за мной приглядывали и охраняли старшие ребята нашей дворни, но потом мне удалось завоевать доверие и уважение среди сельской ребятни. На почве футбола.

Да-да, здесь существовал настоящий футбол с круглым кожаным мячом, который пинали ногами. Правда ворот не было. Мяч закатывался на половину соперника и это считалось за победу. Игра была настолько популярна, что в неё играли мужчины всех возрастов, всё свободное время и даже в ущерб посещения церкви. Почему церковь и протестовала против этой игры. Батюшка из соседнего с нами села даже приходил к нам и отчитывал нерадивых «прихожан». Мы тоже по праздникам ездили в «настоящую» церковь к настоящему, как говорила мать, батюшке.

Так и вот… Мяч, туго набитый перьями, я пинал легко. Правда, он был для меня великоват. Разрешалось играть только в лаптях, чтобы не побить и не оттоптать друг другу ноги. И это мне понравилось сразу. То есть, по ногам не только разрешалось бить, а по ногам, чтобы забрать мяч, надо было бить. Мяч до моего появления на озере, назывался «шалыга». Через пару дней все называли «шалыгу» мячом. Так, просто, короче кричать: «Мне мяч!». Да, в шалыгу играли и на льду. Просто потому, что лёд по умолчанию ровнее кочковатой поляны.

Я сразу придумал вплетать в лапти проволоку и игра сразу стала зрелищнее. Не удержалось моё «ноу-хау» и двух дней. Меня специально сбили и рассмотрели секрет не скользящих по льду лаптей. Ха-ха… Ну и ладно!

У нас во дворе мы играли в шалыгу и поэтому команда у нас отличалась сыгранностью. Количество игроков в команде варьировалось по количеству пришедших на игру. Просто вожаки набирали себе команду по очереди из тех, что делились, имелись. А мы приходили уже полным и постоянным составом. И мы играли с воротами. Потому, что за воротами двора тренировались. Во дворе места для шалыги не находилось. Да и мяч улетал чёрте куда. Ой! Прости, Господи! Бог знает куда. Ворота подворья и стали нашими первыми футбольными воротами. Такие мы и предложили поставить на льду. И начертили линию, за которую нельзя забегать. А если мяч улетал или «уходил» за линию ворот, его выбивал кто-нибудь из команды. Вратаря я пока поставить не предлагал. Мяч и так с трудом перемещался по «полю».

Во всех своих жизнях мне хоть как-то приходилось играть в футбол. Не на профессиональном уровне, а на «дворовом». В хоккей, да, я мог играть неплохо и даже очень неплохо, а в футбол — так себе.

Здесь мне понравилась сама идея наполнения кожаного шара пером. В шаре имелась прорезь, как у нормального футбольного мяча, и в эту прорезь запихивалась «подушка» с пером, где пера было больше, чем мог вместить шар. И подушку с силой запихивали в шар, постепенно зашивая и утягивая прорезь. Как в наших «старых» мячах резиновую камеру, которую накачивали через резиновый «хвостик-трубку», которую перевязывали ниткой и запихивали под шнуровку. И что удивительно, здешний мяч получался упругим и даже имел некоторую прыгучесть.

Этот футбол дал моему телу то развитие, без которого я страдал и маялся. Правда поиграть удавалось только по воскресеньям, та как дел даже зимой у крестьян было предостаточно. То рыбу ловили, то на охоту ходили, то ложки резали, то плотничали, готовя на лето телеги и починяя другую деревянную рухлядь. Мало кто из взрослых ребят имел много свободного времени и зимнюю обувку. А лапти разбивались буквально после трёх игр.

Но мне и моих одногодок для игрищ хватало. Таких, как я, не особо загружали хозяйскими делами. Однако и зимнюю обувь редко для игр давали. Валенок в этом времени ещё не было. Детишки на «двор» выбегали в поршнях или чоботах. Первые — повыше, вторые, по размеру и форме напоминали тапочки. У всей обуви подошва была плоской кожаной. Только я себе выточил совсем небольшой «каблучок» и самостоятельно приладил к сапогам, выпросив кузнеца сделать мне два супинатора и несколько гвоздочков, которые всё равно пришлось загибать внутри и прокладывать в сапогах стельку. Сапоги лежали мне «на вырост», но после моей модернизации, стали впору. Я напихал в носок мягкой кожи, и ортопедическую стельку с мягкой «высокой» пяткой, а после набивки каблучка, носок у сапожек загнулся.

Наш дворовой сапожник Фрол, что разрешил пользоваться его инструментом и кожей, сильно удивился, увидев как я прилаживаю супинаторы и доклеиваю подошву. К моему удивлению, он всё понял сразу.

— Кхм! Фёдор Степанович, а не дозволено ли и мне будет просить кузнеца сделать такие железки. Тоже хочется попробовать такие сапоги сладить.

— Кому ты их собираешься ладить? — спросил я.

— А, хоть бы и для матушки твоей.

— Для матушки можно. А больше никому! Понятно?

Я показал сапожнику кулак.

— Мы много женских сапог сделаем и на продажу пустим. Им сносу не будет, сапогам нашим. Какая у нас кожа есть?

— Хм! Юфти есть немного. Опойки тож. Сафьяна совсем мало. Персидский товар, привозной. Юфть и опойку сами выделываем, или в Твери закупаем.

— А сафьян почему покупаем у персов?

— Дк… Потому, что сами не делаем.

— А почему сами не делаем?

— Дк… То мне не ведомо. Овцы у них другие, мо быть. У них и шерсть мягче, и кожа. У нас овчина, токма на шубы для простых людишек, а их овчина — на боярские душегрейки.

— Ладно, — подумал я. — Посмотрим, что за юфть?

Про, как делать юфть я знал. Интересно,они её в дёгте вымачивают?

— Вот смотри, режешь из кожи такие блинцы, склеиваешь их рыбьим клеем и кладёшь под спуд. Из толстой кожи вырезаешь подошву, которую нужно сварить и уложить тоже под спуд на вот эту гнутую поверхность, чтобы она приняла её форму. Под мешок с дробом свинцовым или песком. А лучше я тебе пресс сделаю из дерева.

Про правый и левый сапог я тоже пока не стал говорить. Сделаю сам колодки и всё.

Во всех жизнях был у меня лучший друг Олег Выходцев, который шил прекрасную обувь, вот у него я и подсмотрел технологию её изготовления. Подсмотрел и изучил. За столько лет жизни-то. Сам я ничего серьёзного не шил, кроме боксёрских приспособлений: груш и мешков, когда их в магазине было не достать. А тут, похоже, что знания мои должны пригодиться.

Железо было неважное, поэтому я показал кузнецу, как сделать штамп, чтобы на супинаторе получался выдавленный «профиль». Канавка-желобок, не дающая пластинке гнуться. И, да, колодки на мамину ногу я выточил сам, измерив её полноту, длину и ширину. Сначала из липы вырезал, которой на одни сапоги хватит, а потом пусть плотники режут из дуба.

Сапоги носила только знать и не только потому, что они были дорогие. Неудобные они были для носки. В лаптях намного удобнее и ходить и бегать. Я понял это, когда футболом увлёкся.

Знатные женщины: купчихи, в основном, сапоги носили тоже не из-за их красоты, а из-за грязи. И для того, чтобы когда поднимут юбки голые ноги не были видны. Ну, не совсем голые… На ноги женщины надевали «ноговицы». Это, как рукавицы, только наоборот. Чулки, короче.

Вязаные чулки носили и крестьянские жёны зимой. В основном, до колена. Мужики побогаче шили кожаные чулки, на которые надевали лапти или какую другую обувь попроще сапог. Те же самые поршни, например.

Сапоги матери понравились. У них был жесткий задник в который было удобно вставлять пятку с помощью длинной деревянной «ложки», и мягкая стелька с подпяточной прокладкой из мягкой пробковой коры. Дорогие вышли сапоги. По качеству дорогие. Сделанные с любовью. И я действительно любил эту женщину, вскормившую меня грудью. А как её было не любить? Не смотря на мои матрицы с прошлой памятью прожитых жизней, я физически ощущал её своей матерью. Она вызывала во мне теплоту и спокойствие, когда я её обнимал.

* * *

Отца привезли на четвёртое лето после его убытия на войну всего израненного. Где-то они попали с дружиной в передрягу и из двадцати отцовских воев выжило только трое. Мне сразу вспомнились слова из песни: «Их оставалось только трое из восемнадцати ребят…»

Отца, скорее всего, привезли домой умирать, потому, что он почти не приходил в сознание, а его сопровождающие имели такие скорбные лица, что когда они прибыли молоко у коров скисло прямо внутри самих коров.

Порублен отец был изрядно. Хуже всего, что у него были перерезаны внешние сухожилия на левом колене. Перерезаны и за то время, что его везли, стали загнивать. С этим я справиться не мог. Воспаление-то я снял и активизировал с помощью лимфы вывод токсинов, но срастить сухожилия так, чтобы нога работала как прежде, я был не в силах. Ну, не хирург я от слова «совсем».

Я часами сидел у лежанки отца и молился. К моему удивлению, молитвы давали мне покой и хороший настрой. Ещё Серапион, когда приезжал в первый раз, сказал мне:

— Молись, глядя себе в сердце. Там Христос.

Я тогда удивился. Всегда полагал, что молятся кому-то наверху. Ведь сказано же, «… иже еси на небесех…». Хм. А Христос, значит, в сердце моём? Интересно…

И, да… Концентрируясь при молении на груди, мне становилось спокойнее. Не то, чтобы я считал, что вера в Христа как-то меня изменит так, что Бог, изменит ко мне отношение. Но тут так полагалось. Где-то взывают к Аллаху и пророку Магомеду, где-то другим богам. И, наверное, там бы я молился иначе. Здесь и сейчас я взывал к Иисусу. И, скажу откровенно, мне кажется, от моих и Варвариных молитв отец выздоравливал быстрее. Все удивились, что он вообще стал выздоравливать после трёх дней страшной горячки. Но не зря я ещё раньше, пять лет назад, укрепил все его внутренние органы, настроив их на ускоренную регенерацию и открыв для этого верхний канал поступления здравы. Так здесь называли «прану».

После недельного «бурления» праны-здравы, которое было необходимо для выведения токсинов и снятия воспаления, во время которого отец метался по лежанке и вскрикивал от болей в кишечнике, который и стал основным, хм, «теолочисиителем», и в мочевом пузыре и почках, в которых я дробил камни, как шахтёр руду, отцу стало легче.

Он открыл глаза в полдень, когда я продолжал молиться. Ведь я всё время проводил с ним и никто не смог убедить меня, что я это делаю зря. Поп из соседнего села прочитал по отцу отходную, которая включала в себя много чего, а заканчивалась молитвой на исход души. Но это произошло в самый первый день, когда отца привезли. А он всё не умирал и не умирал. И вот он открыл глаза. И мы с ним встретились взглядами И улыбнулись друг другу.

— Здрав будь, отец, — сказал я.

— Твоими молитвами, сын. Какой ты у меня большой стал. Вверх приходится смотреть.

— Так ты же лежишь. А лежанка низкая.

— Так и с этой лежанки я на тебя смотрел ранее свысока. Я же у себя в усадьбе?

Я кивнул.

— Совсем не помню, как сюда везли. Как и выжил-то, не пойму. Столько крови потерял…

— Правильно, — подумал я. — У тебя костный мозг настроен на воспроизводство стволовых клеток для регенерации тканей и ускоренную кроветворную функцию, при кровопотере. Вот ты и дожил до нашей встречи.

— Мы с князем Шуйским этим летом напали из Ржева на Витебские земли и ладно там повоевали. Там на нас и напали ляхи, когда мы продуктовый обоз сопровождали. Помню, что ляхов было много, а у меня полусотня всего. Вот и побили нас.

Отец тяжело вздохнул.

— Во мне три стрелы торчало, когда я вдруг приснул. Кхм-кхм… И очнулся уже на волокуше, что уносила с места побоища. И снова отключился.

— Правильно, — подумал я. — Нечего силы терять. Хорошо сработала моя матрица.

Сейчас я своими матрицами не мог управлять на расстоянии, но внедрять их мог. Вот и внедрил в отца и двух его «ближников», что и сами выжили и отцу сгинуть не дали.

— Ничего, отец, с божьей помощью поднимешься.

— Нога болит, — сказал он. — Что с ней? Рубанул топором лях, вот я и упал.

— Нога целая. Хромать будешь.

— Конному хромота не помеха, — усмехнулся отец. — у нас все хромые. Колченогие. Вот и Колычевы.

Я удивился новой версии происхождения нашей фамилии.

— Пойду, мать найду, — сказал я. — Обрадую.

— Надо же… Отец, мать… Совсем взрослый стал. Как с хозяйством нашим? Не бедствуем?

— Слава Богу, тятя. Всего в достатке. Я смотрю за хозяйством. Чай десятый годок…

— Ну-ну, — улыбнулся отец. — Сам назвался, с тебя и спрошу.

Я спокойно посмотрел на отца и тоже улыбнулся.

— Сам назвался, сам и отвечу, — сказал я.

Глава 6

Я продолжал молиться у постели отца и тот быстро шёл на поправку. Одновременно я, конечно же, помогал его организму восстанавливаться, прочищая его энергетические каналы. Воспаления в тканях суставах и связках привели к множественному поражению нейронов. С воспалением мне и приходилось бороться, помогая заново вырастать нервным клеткам. И не только ментально, но и с помощью травяных взваров: крапивы и солодки.

Крапива в округе росла обильно и её заготавливали для разных нужд. От употребления молодых побегов в пищу, до банных «припарок» на воспалённые места.

Солодка, от того и называлась так, что использовалась вместо сахара для забраживания кваса, а также в качестве вкусовой добавки при обработке рыбы, при квашении капусты, мочении яблок и брусники. Корни и корневища солодки я перетирал, настаивал на водке, которую здесь не гнали, а закупали у заморских купцов и использовали именно для вытяжки. Тоже у заморских купцов научились, покупая различные лечебные настойки. Новгород ведь. Немцы сначала для себя привозили, потом торговать лекарствами стали, но и местный люд постепенно понимал, что да как и сам стал экспериментировать.

Вот и я, чтобы не прослыть колдуном, давал отцу солодку каплями, и накладывал крапивные «компрессы». Никаких иных лекарей мать к отцу не подпускала, видя как я грамотно за ним ухаживаю, обтирая и убирая за ним. Да! И всякие молочные продукты мы исключили из его рациона. Забраживают они кишечник, а он и нуждался в первую очередь в снятии воспаления.

Так с молитвами, шутками и прибаутками прошло ещё две недели и отец впервые поднялся с постели. На левой ноге у него имелся гипсовая повязка. Гипс в этом времени активно использовали для строительства и для вырезания из него игрушек. А ещё из Перми привозили камень называемый «Марьины слёзы». Почему так назвали, не знаю, может быть потому, что минерал легко кололся и крошился, а его использовали, как и слюду, вместо оконных стёкол.

Может, какая-то Марья разбила когда-то «стекло» и потом сильно горевала? Так вот, это тоже был гипс. Я узнал об этом, увидев его раскрошенным и раскисшим в луже, куда его положили местные ребята и лепили из него разные фигурки. Ручки, ножки, огуречик, блини… А я ко всему присматривался и расспрашивал о том, что сам не понимал, вот и пристал к ним. Тем более, что «окно» было моим. Да и кто мне откажет? В свои восемь лет я вымахал на все десять. Зря, что ли, с костной тканью работал, как спать ложился. Лепил я своё тело медленно и аккуратно, провисая на турнике и на руках, и вниз головой, зацепившись за перекладину носками ступней.

Долго расспрашивать не пришлось. Мне сказали, что такой белый камень роют в Нижнем Новгороде и Пскове. Используют в смеси с глиной и песком для изготовления форм для отливок из меди и бронзы. Пушек, например, колоколов, бус, серёг и всякого другого. Купить, как оказалось, «тесто-камень» можно было и в Великом Новгороде, куда я и послал гонца. Гипса привезли целую телегу. На него все смотрели равнодушно. Я же с ним немного поигрался, сделав для пробы несколько гипсовых форм для отливки изразцов. А потом и сами изразцы из глины. Печь у нас имелась с изразцами. Вот с неё я и сделал гипсовые слепки. Плитки, которые я обжёг в печи, получились симпатичные, но без глазури и нераскрашенные смотрелись убогенько. Однако я сложил их в свой сундук и, по возвращении отца, показал ему. Как и другие мои поделки: сапоги с каблуками, деревянные, обтянутые ножны для боевого меча, выкованного мне кузнецом, лук, со стрелами, самосшитый тягиляй.

Не верил отец, что я всё это сделал сам, а я и не настаивал, главное, что ему понравилась мои выдумки, особенно выдумка с гипсовой повязкой на его ноге. Главное, что воспротивиться наложению гипса он не мог. На, хе-хе, безжизненное тело, ведь, я его накладывал. Аккуратно накладывал, с помощью «ближников» правильно сложив ногу в прямом состоянии, а не в согнутом, как она уже начинала срастаться, положении. Мне удалось разъяснить отцовским дружинникам цель наших манипуляций и они всё поняли правильно.

Ещё я лично сделал для отца настоящие деревянные костыли, какими и сам, бывало, пользовался в своём, кхм, прошлом. Регулируемые по росту костыли! Винты уже знали в этом мире, а гайку я вырезал из винтового сочленения. Вот этому плотники удивились. На деревянных винтах плотники сделали для сапожника струбцину и большой пресс. Годный, кстати и для книгопечатания, но до них я пока не добрался. Рано. Время книгам ещё не пришло. Зачем торопиться? И куда? На костёр?

Я ведь знал, что придёт на Русь время костров. Хотя… Лубочные картинки икон почему бы не попробовать печатать. Но, чуть позже. Лет через пяток… Дитя я совсем.

— Как ты додумался до этого? — отец похлопал по загипсованной ноге.

Я пожал плечами.

— Мальчишки играли с этим тестом и лепили из него себе рукавицы. Тесто высыхало и рука переставала двигаться. А в чулане мне попалась старая, рваная кисея. Вот я и приспособил. Сначала на себе попробовал палец закрепить. Забавно было им мальчишкам под вздох тыкать. Как палкой. Потом и попросил привезти побольше. Целый возок привезли из Великого Новогорода. Хотя столько многог не нужно. После единого использования, можно и другорядь наматывать. Только кисея нужна.

Отец смотрел на меня с удивлением.

— На тебя глядючи можно сказать, что ту совсем взрослый, и дела твои взрослые. Ты хоть играешь с ребятами?

— Наш двор всех в шалыгу обыгрывает. А сборная дружина нашего села обыгрывает все окрестные сёла.

Отец в удивлении расширил глаза.

— Вы в шалыгу с другими сёлами играете⁈

— Играем.

— И, небось, ты придумал?

— Ну… Да…

Я скромно потупился.

— Мы хитрости разные придумали, как играть лучше и стали всех обыгрывать. Но эти хитрости нашими не долго оставались. Все тоже стали мяч пробрасывать вперёд и ногами крутить, как скоморохи. Вот мы и поехали в другое село, а потом и в третье… Так все и обыграли. Сейчас к нам приезжают сразиться. Мы перестали куда-то ездить.

— Что так?

— А зачем? Сено к корове не ходит. Мы победители. Кто хочет нас победить, к нам и едут.

— Ха-ха! — Отец рассмеялся. — Сено к корове! Ха-ха!

Потом посерьёзнел.

— Значит ты, сын, на придумки горазд? Ну, пошли, покажешь, как живёте-можете?

Он поднялся не без помощи Савелия, — одного из ближников и опёрся на костыли. Опёрся и покачался на них.

— Надо ж ведь! И костыли придумал лучшие, чем есть. Ранее из ветки с развилкой вырезали да за сучок хватались. А тут… Ишь ты… Рукоять. Всё честь по чести.

— И даже кожица набита на оконечник, — сказал другой ближник — Никифор.

Они уже перестали плакать от радости, что их воевода выжил. Когда они со мной молились за отцовское здравие, я и их подлечил. И они заметили, что стали быстрее выздоравливать. Наверное, потому и приходили именно со мной молиться, что почувствовали, как говорится, разницу.

Вообще, они ко мне стали относиться чуть ли не с пиететом и видно было, что сдерживались от того, чтобы не сложить руки перед грудью или не взять меня за руку. Слышал я, как они говорили, что от меня тепло идёт. Я всегда подслушиваю у дверей перед тем, как войти. И к дверям стараюсь подходить тихонько. Не подкрадываюсь, нет. Просто тихо подхожу. Все половицы скрипучие переложили. Это вам не японский самурайский дом, где чужаков так ловят. У нас чужие не ходят.

Вот с показа того, что сделано в нашем доме, мы и начали осмотр хозяйства. Я достал смету и по пунктам дал отцу отчёт: что сделано, в какую цену обошлось и сколько потрачено человеко-часов.

— Чего-чего потрачено? — спросил отец.

— Человеко-часов, — сказал я. — Засекал время на часах.

— На каких часах? — удивился отец. — Нет у нас часов.

— На солнечных. Я покажу тебе.

— Да, кто тебе вообще про часы сказал? — в изумлении воскликнул отец.

— Поп Василий рассказывал. Я к нему на учёбу ездил.

— Ездил? Почему ездил? А теперь?

— Теперь не езжу. Теперь монах с Успенского монастыря меня учит. Он тоже про солнечные часы знает. С ним и смастерили. Да, там и мастерить то ничего не надо. Вбил в колоду палку и размерил круг на двадцать четыре части, вот и часы.

— Ты и цифирь знаешь⁈ — поразился отец.

— До сотни, — горделиво произнёс я. — И писать могу цифры. И греческому счёту учусь. По псалтири.

— Греческому счёту? — снова удивился отец. — А ну ка! Веди на Глаголь?

— Э-э-э… Жизнь!

Я с трудом запоминал таблицу умножения записанную русским алфавитом. Греческие цифры тоже были буквами, а арабских монах не знал. Вот я и страдал.

— Так ты и буквицы знаешь⁈ — удивлению отца не было предела.

— Знаю, — вздохнул я. — Но плохо.

Очень трудно мне давалась русская грамота.

Так мы спустились во двор и тоже обошли его по кругу, заглядывая то в плотницкую, то в кузню, то в амбары, то в овин, то в цех переработки рыбы. Это теперь и не цех был, а цеха: разделочный, посольный, вяления, копчения. Появился у нас и огромный холодильник, то есть — ледник, — выкопанная в земле трехметровой глубины и почти сто метровой длинны яма, укрытая нескольким накатами брёвен переложенных мхом. Я столько жизней отдал рыбной промышленности и хозяйству, что грех было не использовать свои знания. Эта яма делилась на четыре помещения, разделённых перегородками и имевших свои входы-выходы. И температура в них была разная.

Отец сильно похудел за время болезни и мы усадили его на мою Красаву, которая мной почти не эксплуатировалась и сильно своей ноше удивилась, но посмотрела мне в глаза и с участью смирилась. На ней я катал своих младших братьев, а сам уже год ездил на «нормальном» жеребце русской низкорослой породы, которая по высоте мало отличалась от пони, но имела достаточно мышечной массы и мощный костяк, чтобы носить не очень «влатанного» воина.

Отцовые кони были тоже не аргамаками, но отобрали их у тевтонских или ливонских рыцарей и они сильно отличались комплекцией от наших. Отец за годы войны, прислал много обозов с подарками, запряженных крепкими конями, которым я уделял много времени, опасаясь, чтобы они не околели, а потому тщательно следя за эксплуатацией (коней раздали по разным селам), уходом и выгулом.

Отец от увиденного призадумался. Когда мы возвращались, он о чём-то тихонько переговаривался с ближниками и они изредка поглядывали на меня.

— Что задумал, отец? — спросил я.

— Хм! — он скосил на меня глаз.

Не пристало в этом времени сыну малолетке так обращаться к отцу.

— Говорю, же. Совсем взрослым себя чувствует, — сказал он, обращаясь к дружинникам. — К отцу уже запросто обращается, как к ровне, а ещё даже в новиках не состоит. Девять лет оболтусу, а такое хозяйство держит. Кому скажи, никто не поверит. Может тебе своё сельцо выделить? И женить тебя?

Я нахохлился, но потом выпрямил спину.

— Одного села мало. Во всех других твоих сёлах тоже полный порядок и тоже промыслы расширены. В Новый Город много рыбы на ярмарку возим. А за сапогами к нам даже из Москвы едут.

— За, какими сапогами? — нахмурился отец.

— А вот за такими, — показал я свои сапожки, вставленные в стремена.

Отец прищурился, вглядываясь в них и спросил:

— А что в них не так?

— А ты у сапожника спроси.

— Ты не дерзи, сын, — нахмурился отец. — А то, не посмотрю, что меня выходил, а отхожу ремнём.

— Я не дерзю, отец. Просто на словах не расскажешь. Это нужно к сапожнику идти. Или сапог снимать. А в прочем…

Я заложил левую ногу на загривок жеребцу и стянул сапог.

— Вот, видишь? — сказал я, сгибая подошву. — Мягкая, но прочная. Там железная пластина стоит.

— Пластина, говоришь? А ну, дай ка сюда!

Я передал ему сапог. Отец согнул подошву.

— Хм! И правда.

— В такой обутке легко ходить, — сказал я. — Ноги не устают. И воевать удобнее. Ваши сапоги, как каменные. Сидеть в седле в них ладно, а ходить — невмочь.

— Хм! А ведь он прав, други мои. Хотел бы и я попробовать поносить такие сапоги.

— Поносишь ещё, — я улыбнулся. — Какие твои годы. Вот нога срастётся и поносишь.

— А такое железо, на сапоги тратить прекращай. Ежели оно такое крепкое, так его на оружье лучше пустить.

— Это простое железо, болотное. Оно выгнуто и особую канавку имеет, оттого и не гнётся.

— Ладно, посмотрим. Всё одно продажу таких сапог прекрати. Смотрите они у тебя ещё и выгнуты особливо. Как по ноге. И к чему?

Отец даже фыркнул пренебрежительно.

— А вот наденешь такой сапог и узнаешь, — улыбнулся я.

Глава 7

Гипс с отцовой ноги сняли ещё только через неделю. Однако отцу понравилось ходить с костылями.

— Эх! Мне бы ещё две руки, можно и на войну возвращаться.

— Вернёшься ещё! Ишь, какой неугомонный! Только с постели встал, не обжился ещё, хозяйство в порядок не привёл, а на войну собирается! — Возмущалась с улыбкой Варвара.

— Так, вон у тебя какой помощник вырос! И мне никакого дела не оставил! Всё сам там, где надо поправил, где не надо выправил. Ха-ха!

Отец потешался, удивляясь, что у нас и впрямь дела катились как-то сами собой. И никого подгонять не надо было. Правильно, а зачем подгонять сельских старост, когда в них мои матрицы? Жаль, что ботов я не мог сделать, а то бы я бы… Хе-хе… Но зато сейчас у отца новых двадцать боевых холопов имелось. Подросли недоросли и военную переподготовку прошли.

Ещё два года назад, когда кузнец выковал мне настоящую сабельку и я стал учиться ею владеть и конно, и в пешем порядке, я «вооружил» ребят постарше своими матрицами. Я знал, что когда мне исполнится двенадцать лет, придётся идти на войну. Сначала в качестве «новика», то есть на подхвате, а через год-два, включали в «боевое расписание», то есть в списки регулярных войск или в «резерв», если нет войны.

Вот я и готовился к будущей службе с. Для этого у меня имелся колченогий дядька, приставленный ко мне с первого дня, как я сел на мою собственную лошадку, то есть — с трёх лет. В таком возрасте, в общем-то, и садили в первый раз будущего воина на коня. Но не для обучения, а для того, чтобы посмотреть, как этот «воин» поведёт себя. Если схватится за гриву и удержится при ходьбе, значит будет ладным воином. А я… Хм… Взялся за повод, упал и кобылку перекувыркнул через себя. Поэтому отец и приставил ко мне «дядьку». Звали его Кузьма. И фамилия у него была тоже Колычев. И был он мне настоящим дядькой, как оказалось, только двоюродным. По каким-то причинам он ушел из своей семьи и осел у нас. Что-то там было с земельным наследством неладное, но я в чужие проблемы не вникал.

Дядька не особо мной занимался поначалу. Приглядывал больше, чтобы не пропал по детской дури. Чтобы не упал куда или откуда, не попал под телегу или более крупную лошадь, участвовал в наших детских игрищах, сделал мне первый лук со стрелами…

А вот лет с семи уже взялся. Я же говорил, что мы всех обыгрывали в футбол. И почему, думаете? Да потому, что играли мы «по-взрослому» используя смесь арсенала рукопашного боя, рэгби, хоккея, ну и «нашего» футбола немного. Вот и понял дядька Кузьма, что мне другой ватаги и не нужно. Слушалась меня моя команда и подчинялась беспрекословно, действовали мы слаженно, прикрывая владеющего мячом корпусом и выполняя обманные манёвры. Вот и стал дядька Кузьма нас натаскивать, продолжая удивляться нашей слаженностью и тем, как мы быстро схватывали «на лету» его, так называемые, боевые ухватки владения луком, мечом, копьём и щитом.

Одна из моих матриц имела память, умения и навыки одного из «меня», специально учившего древнее военное искусство и даже применявшего его в иных средних веках. Это долгая история, и когда-то об этом стоит рассказать подробнее, но не сейчас. С моими матрицами, что сидели во мне много чего происходило, но сейчас не об этом[1].

Просто во мне, во время моего переноса в этот мир и в это время, «сидело» более тысячи ментальных матриц накопившихся за все мои перерождения в одно и то же тело, постепенно переродившиеся в нечто не только в память и опыт, но и в умение видеть свои тонкие тела и управлять нейронными связями, способными перестраивать не только мой новый организм, но и организмы людей, так как и их тонкие тела я мог видеть. И вселять в них свои матрицы.

В тех жизнях был у меня, можно сказать, друг, который и научил меня всему этому. Это тоже долгая история, как он стал моим, хм, другом. И с ним было связано много моих приключений в разных моих перерождениях. Но сейчас, как уже было сказано, не об этом. Главное, чтобы было понятно, с чего бы это ц меня имелись такие ментальные матрицы. Правда их осталось уже не тысяча, а значительно меньше. Порастерял я их в разных мирах, да-а-а… Но и этого количества мне вполне хватило бы, чтобы создать батальон таких же воинов, как и я. Не проверенных настоящими баталиями, однако и не новичками.

Правда, как я знал по своему жизненному, мать его, опыту, бой на ближней дистанции холодным оружием не предсказуем. Не зря японцы отрабатывают практически один удар мечом, но очень быстрый. Так это в пешем порядке… А конным? А против копья? Вот несётся на тебя лава с копьями или с пиками наперевес и что делать? Чем встречать острие копья? Не увернуться ведь! Если и ты с копьём, то у кого копьё длиннее, тот и победил.

И я сразу сказал дядьке Кузьме, что, хм, «на копье я видал такие непредсказуемые битвы».

— Моё копьё будет длиннее вражеского однозначно.

— Как это? — удивился Кузьма. — Длинное копьё тяжёлое и держится оно повесёдке. И даже ближе к острию. Четыре аршина всего, а если пополам, то — два.

— Мне и пяти аршин хватит, чтобы первым насадить врага на острие. Но лучше все шесть или восемь.

— Хм! — улыбнулся Кузьма. — Долго не удержать такое копьё даже Илье Муромцу.

— А вот посмотрим. Я скажу плотникам, чтобы они мне сделали копьё по-моему.

— Ну-ну…

Плотники сделали древко, кузнец выковал наконечник. Древко имело длину пять метров и сужалось к острию, а острие было не плоским, и обоюдоострым, как меч, а коротким и четырёхгранным. При полном балансе я держал копьё не посередине, а на одну треть дальше от наконечника.

Дядька Кузьма, взяв пику, крякнул.

— Я понял тебя, — сказал он задумчиво. — Но почему ты остриё сделал, как у стрелы? А если придётся пешим драться?

— Хм! Ну, вот смотри, дядька Кузьма. Я что этим остриём не вспорю врагу шею или не порежу ноги? Да и не буду я размахивать копьём, как сабелькой. Копьё — это самотык. Швейная машинка «Зингер».

— Чего? — не понял дядька.

— А! — я махнул рукой. — Оговорился.

— ТО, что — самотык, это понятно. Так копьём один на один и бьються, только в сече один на один — редко случается. Заколол одного, а с боку другой, а с другого боку третий. Это — сеча, а не судебный поединок. Вот для того и делают копьё острым, как меч.

— До этого надо ещё от одного вражеского копья увернуться, или от двух.

— От одного торч[2] защитит, а от другого надо научиться уворачиваться. Вот таким макаром.

Дядька Кузьма развернул тело влево и склонил туда же.

— Бок подставляй. Пусть по спине острие скользит. А к комлю древка петлю из верёвки привязать и ту петлю ногу вставить. И в последний миг отпустить древко и склониться в противную сторону.

— О, как! — удивился я. — Интересный приём.

Мы потом так и ходили с верёвочной петлёй на ступне и учились, отпуская копьё, втыкать его в цель. А я показал, как мы палки забрасывали ногой, когда в «пекаря» играли. Ставишь палку на мысок и толкаешь ногой вперёд. Дядька Кузьма пожал плечами.

— На кой? Если метать, так сподручнее рукой. Но копьё не бросают. Это тебе не сулица. Это отличное оружие, против которого и меч не горазд. Правильно ты говоришь. Самотык скор, как жало змеи.

Над моей идеей разновесного древка дядька Кузьма обещал подумать.

Сулица мне нравилась. Это было лёгкое копьё длинной метра полтора. Но оказалось, что сулицы, оружие пехотинцев, сейчас практически не используются. Но для тренировки бросковой техники сулица была самое то. А бросок — это тот же удар мечом или саблей. Да и камнем кинуть, тоже иногда полезно бывает. Тренировались, короче. Как обычно, я тренировал обе руки. Как бить-рубить, так и копьём тыкать.

* * *

Сильно удивился отец, увидев мою команду в действии.

— Где же ты таких воев набрал, Кузьма Сергеевич? — спросил отец дядьку. — Им хоть сейчас под боярскую руку и в сечь.

— Малы они. Старшему — четырнадцать, — покрутил головой Кузьма. — Как раз, как твоему Федьке стукнет четырнадцать, так и эти созреют.

— Ладная дружина, — качал головой глядя на нас, маршировавших «в ногу» мимо него.

До этого мы показали конные упражнения: стрельбу из лука разом, разворот и уход направо (так стрелять было сподручнее), стрельбу из лука по очереди, двигаясь по кругу и двигаясь в колонне, попадание копьём в кольцо, рубку лозы саблей на скаку, спарринг на копьях, спарринги на мечах. В спаррингах использовались приёмы рукопашного боя и боевого самбо.

Лупили деревянными мечами мы друг друга нещадно, так как надевали кожаные доспехи и кожаный шлем с наушниками, защищённый изнутри войлоком. Нормальная получилась снаряга. Точно, как в моей прежней жизни. Жизни реконструктора, млять! Грезил я попаданчеством, и вот попал. Причём, я уже и не отделял те жизни, которые сам прожил от тех, которые прожили два моих предшественника. Один устал проживать одни и те же жизни и ушёл в нирвану, другого подсидел я, перехватив в нужный момент ментальную инициативу. Без доминирующей матрицы второй «я» остался. Первоосновы, так сказать. Отдал он её случайно какому-то боту, ну и потерял контроль над Флибером. А я перехватил тот контроль.

Матрицы, которые я передал членам своей команды, не сильно доминировали над первичным сознанием ребятишек, прописывая необходимые знания и развивая из в умения, а умения в навыки. Это касалось командных игр, воинского искусства и здешней грамоты, которую осваивал сам. Читать, писать и считать «по-нашему» я их не заставлял. А ту грамоту, которую изучал здесь, пересказывал своим товарищам. Во-первых, чтобы им было на кого сослаться, а во-вторых, так и мне запоминалось легче. Слишком мудрёный здесь был алфавит и слова. Говорили «ходить», а писали «ходити». Не имелось в алфавите мягкого знака.

Больше мои матрицы ни в какие сферы здешнего бытия не «встревали». Не хватало нам чтобы всё село посчитали поражённым бесами, заблокировали заставами и сожгли вместе с жителями, как зачумлённое. Повсеместно такое имело место. И не только на Руси. Рассказывали старожилы. Да и «наши» карантинные зоны, блокирующие эпидемию чумы…

Кстати, мои размышления о борьбе с чумой с помощью антибиотиков и вакцин из будущего оказались только размышлениями. Тогда мне так и не довелось самому «нырнуть» в прошлое, а отправленные куда-то сюда человеческие боты с челноком так и находятся где-то в районе Соловцов. Кхм… Место на карте я-то помнил, но как привязать точку на карте с реальной территорией — тот ещё вопрос. Да и чтобы самоходом пойти на Соловцы, нужна какая-то веская причина. До шестнадцати лет было ещё ого-го сколько… Жить и жить. И жить надо было весело. Вот я и развлекался пока с пользой и для тела, и для дела.

Да и присягу отец давал царю Василию. А где отец, там и я.

Помнилось мне, что умер царь Василий Иоанович в одна тысяча пятьсот тридцать третьем году от рождества Христова. Значит ждать мне даты моего исхода «осталось»… Тридцать три минус семнадцать… Шесть пишем два на ум пошло… Да! Шестнадцать лет. Ха! Делов-то! Шестнадцать лет подождать! Но ведь это же не шестнадцать лет на галерах или на рудниках! До четырнадцати поднаберусь уму разуму. Память — хорошо, но без умения, перешедшего в навык, знания — ничто. Книжный ум — туп. Фарисейство это. Знания без практики — мертвы. Вот я и «практиковался» уже почти пять лет.

Научился строить избы, бо вместе с отцовскими «подарками» приходили и полонённые литвины. Чаще это были крестьяне, которым всё равно на кого работать, на польского пана или на русского дворянина. Но были и профессиональные военные. Пришло таких пятеро. И «раскидали» мы их по разным сёлам. Они были хоть и подраненные, но не очень сильно. Главное по пути не околели, а тут я их немного подлечил и свои матрицы вложил. Чтобы не дурили.

Один такой венгр-наёмник, самый молодой, остался у нас до прихода выкупа от родственников. Из какого-то знатного рода Батори, как он говорил, оказался парень, а потому был спесив неимоверно. Звали его Андраш, он прекрасно говорил по-русски и было Андрашу Батару всего восемнадцать лет. Почему я понял, что он венгр? Да, потому, что он называл себя мадьяром из Шимлё сыном Иштвана Четвёртого.

— Где это? — спросил я почти безразлично.

— Это в Трансильвании, — гордо вскинув подбородок, сказал венгр.

Во всеобъемлющей голове замелькали образы. Батор, Батори, Баторий! А-а-а! Стефан Баторий — король Речи Посполитой. В-в-в… В конце этого столетия, да… В тысяча пятьсот семьдесят пятом году. Коронован в семьдесят шестом. Умер в восемьдесят шестом от почечной недостаточности. Да-а-а… Брат этого Андраша, хе-хе. Но этот Андраш скончается в шестьдесят третьем. Нормально так проживёт! Но не доживёт до коронации братца, да-а-а…

Так я думал, когда Андраш приехал. Потом мы с ним «подружились», как может подружиться семилетний пацан с восемнадцатилетним. Но Андрашу тоже понравился наш футбол и он на время забыл, что он из княжеского рода Баториев.

Андраш немного поучил меня тем наукам, кои изучал в Краковском университете аж целый год. И учился он, я удивился, у самого Николая Коперника. Да-да! Того, кто изложил свою гелеоцентрическую модель мира. Учился, но не доучился.

Коперник в тысяча пятьсот двенадцатом году уехал во Фромборк в маленький городок на берегу Вислинского залива, где он всё это время числился каноником, и приступил к своим духовным обязанностям. Андраш расстроился и записался наёмником к литовцам и в первом же бою попал в плен к моему отцу.

Про гелиоцентрицескую модель мира он, конечно же знал и про неё мне рассказал в первую очередь. Теперь мне было на кого ссылаться, если что. Тем более, что Андраш дал мне почитать рукописный конспект теории Коперника: Commentariolus, или «Малый комментарий о гипотезах, относящихся к небесным движениям», написанный, млять, на русском языке! Нет, не Коперником написанный конспект, а Андрашом, конечно же. Но переписанный слово в слово с конспекта, написанного рукой Коперника.

И вот тут я понял, что живу в то время, когда происходят настоящие исторические события.

Совсем недавно Колумб открыл Америку! Эрнан Кортес ещё даже не отправился завоёвывать Мексику[3]. Ещё не уничтожена ацтекская империя. Франциско Писаро ещё не захватил Перу.[4] А Британская колонизация Северной Америки начнётся только в начале семнадцатого века[5]. А Магелан ещё не открыл «свой» Магеланов пролив и не подошёл к островам «пряностей» с востока[6].

— Да-а-а… Мир делят без участия России, которая тормозит из-за постоянных набегов то с востока, то с запада, то с юга.

И я ещё был мал, чтобы участвовать в сих увлекательных мероприятиях.

— А на индейцев ацтеков я бы посмотрел, — тогда подумал я, сожалея, что в своё время так и не решился на прыжок в прошлое с полным набором путешественника из будущего: лекарствами, автоматическим оружием, невидимым космическим кораблём пришельцев и глобально-космической сетью плазмоидов, позволяющих вести наблюдение за любой точкой планеты и передавать информацию на любое расстояние не только в физическом мире, но и во времени.

А сейчас я был «гол, как сокол». Ни каких тебе «роялей в кустах», да-а-а… Кроме целительства. Но, хм. До меня доходили слухи, что некоторые ведуны тоже справляются с разными болячками заговорами. Даже мать моя, христианского вероисповедания, тихо читала над отцом заговоры. Я слышал-слышал… Она меня специально отправляла, покушать, а сама… Без бумажки читала, между прочим. На память. Я потом, словно невзначай, зашёл неожиданно, так она стушевалась и просила никому не говорить, что старых богов поминала.

— Главное, — чтобы твой тятя встал.

Это в первый день было. И во второй. И в третий. И дальше.

Потом она сказала мне про силу мою. Ту, что люди чувствовали, как тепло. Сказала, чтобы я к ней обращался, когда стану молиться за отца. Вот я и обращался к своей силе в молитвах. Христос говорил: «Врач! Исцели самого себя!» Так я и делал, проецируя свою силу на отца.

А мать всегда спрашивала меня, что я чувствовал, когда молился?

— Встанет отец?

— Встанет отец, мама, — говорил я ей тогда. — Встанет.

— Дай Бог! — говорила она. — Дай Бог!

* * *

[1] См. цикл «Флибер» https://author.today/work/series/45484

[2] Торч — щит.

[3] 1521

[4] 1532

[5] В начале XVII века Британия основала первые колонии в Америке: в 1607 году — Виргиния, в 1620 году — Массачусетс.

[6] Острова пряностей (Молуккские острова) были открыты в результате экспедиции Фернана Магеллана — первого кругосветного плавания (1519–1522).

Глава 8

— Дюже ты разумный, сын, — сказал мне отец после тягостных раздумий, длившихся около трёх месяцев.

Мне были видны его страсти, разгоравшиеся, при моём появлении, что говориться, изнутри. Они и без меня кипели, а как только появлялся я, его внутренние энергетические потоки приходили в бурлящее состояние и мне приходилось то и дело корректировать их циркуляцию. Иначе отец за эти месяцы в буквальном смысле сжёг бы свою печень.

— Прямо и не знаю, что с тобой делать⁈

— А что со мной делать? — удивился я. — Вернее, зачем что-то со мной делать? Вроде, не провинился ни в чём.

— Вот видишь, как ты со мной разговариваешь? Другой бы просто поковырял в носу и спросил, в лучшем случае, «чо»? А к тебе даже и придраться нельзя. Не к чему! Нет вины за тобой ни большой ни малой.

— Так и ты, отец, не прост в речах своих. Да и в мыслях своих, мниться мне. Тоже уже могу сравнить.

Отец посмотрел на меня и нахмурился ещё больше.

— Твой двоюродный дед Семён Андреевич, у царя Ивана Васильевича первым послом по немецкой стороне был. В Думе сидел. Многие посольства возглавлял. Наш род тогда в Москве жил. Там и сейчас дядька твой, Иван. Потом, когда Новгород под Москву отошёл, нам поместье в Новгородчине выделили. В деревне Ворсино на реке Моча… Там и я народился. Твой дед Андрей, тоже послом был. Вместе они с Семеном с крымчаками, да с Литвой дела имели. Вот и учил нас твой дед по-своему. Немцев-учителей для нас зазывал. Нас семеро у него мужей было и все грамоту и счёт знали. Но наша родовая ветвь по посольскому делу не пошла. Другой царь — другие порядки. Но деды наши и ратным премудростям нас учили. Посол с мечом убедительнее посла без меча, — сказал отец и усмехнулся.

Отец рассмеялся, а я удивился.

— Так и повелось у нас в роду, учить детей своих. Кхм! К чему я веду… Кхм! Дядька твой двоюродный Иван сейчас приставлен к посольской палате царя Василия Ивановича. Зело разумный Иван, князю Шуйскому приглянулся, тот и отправил его к царю. Послов от шведов и данов Новгород встречает, вот дядька твой и вёл дела с ними. В Москве теперь, да-а-а…

Отец снова посмотрел на меня и вдруг расправил брови и улыбнулся.

— Хочешь в Москву? — вдруг спросил он.

Поднял брови и я. Сначала поднял, потом нахмурил.

— В Москву не хочу, — сказал я. — Здесь интереснее. Охота, рыбалка, игрища ратные. Мне сие больше нравиться. Смогу я в Москве таким заниматься? Да и жить где? У дядьки в приживалах? У него своя семья. Заклюют меня его молодцы. А я ведь и покалечить могу. Ты же знаешь. Для меня правил в драке нет.

Отец ещё шире улыбнулся.

— Да, кто же тебя одного в Москву-то отпустит? В чужую семью? Не-е-е-т… Меня твой дядька в Москву зовёт. Справлялся о моем здравии, так я отписал, что хвор стал для войны. А он и позвал меня в царскую посольскую палату.

Я сильно удивился, война — основной источник «доходов» нашей семьи, но промолчал.

— Передохну немного от ратных дел, — сказал отец, словно Все в Москву поедем. Там и жильё нам нашли.

— А здесь? Хозяйство на кого оставишь? — поинтересовался спокойно я.

Отец дёрнул головой влево вправо и, хмыкнув, сказал:

— Не знаю, что ты с крестьянами сделал, но они бояться тебя; пашут, сеют и убирают они безропотно. Старосты строги к своим селянам, как никогда не было. Вечно они юлили и оправдывали. А это… Что за слова ты нашёл?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Не говорить же отцу, что я нарисовал «парсуны» старост в полный рост и тоже пригрозил магической расправой. Причём, самому недоверчивому пришлось сжать сердце, прежде проколов иглой в нужном месте нарисованную фигурку. После демонстрации моей силы сначала селяне того села засуетились, как пчёлы. А потом и все остальные. В магию русский люд продолжал верить безусловно.

— Сказывают, что ты пригрозил им сердца вырвать.

Я снова пожал плечами.

— Может и говорил что-то такое. Я много, что им говорил.

— Силу им не показывал свою? — спросил отец нахмурившись.

— Какую силу, отец? — удивился я.

Отец вздохнул.

— Сторожись, Федюня. Такую силу все бояться. Редко у кого она проявляется. У нас в роду ты первый с такой сильной силой, но раны заговаривать и мой отец умел. Да и многие вои умеют. Матушка твоя умеет… На мне Господь отдохнул, хе-хе… Тебе Бог мою силу отдал. Попы зело охочи ведунов изводить. Оговаривают и отдают на расправу царю, а тот вынужден к казни приговаривать. Поэтому я и решил отсель съехать и тебя увезти. Не балуйся больше с силой своей.

Отец помолчал.

— И всех твоих дружинников заберём. Сказывают, что околдовал ты их. Так ли?

— Не так, конечно, — покрутил головой я.

Отец махнул рукой.

— Ладно! Собирайся. Как снег ляжет, так по первопутку и отправимся.

* * *

Как отец сказал, так мы и поступили.

Снег выпал в начале ноября. Мы уехали из очень полюбившейся мне Новгородчины, как только пробили санный путь. Буквально на второй день. У нас у каждого был свой возок, с запряжённый в него лошадкой. На возке лежали вещи и один пассажир. С матерью ехал младшенький Сёмка, с отцом — средний Петька. Я ехал один. Ко всем саням были привязаны вторые лошади. Моя команда, что постарше, ехала верхом, тоже «одвуконь». Младшие мои «други», те кто не достиг четырнадцати лет, ехали, как и я в крытых повозках.

Наши зимние повозки имели кожаный, специально сшитый, «покров», лежащий на деревянных дугах, ибо путь лежал долгий. Но с остановками, да. Дуги и покров придумал, для материной повозки, я. А потом их сделали и на другие. Возничие управляли лошадками, сидя на них верхом. Некоторые особенно груженные возки запрягались двумя лошадьми: одна в оглобли и дугу, а другая — пристяжная — тянула повозку за постромки.

На всём пути до Москвы, через тридцать-сорок вёрст, были устроены «ямы» — дорожные станции. Где можно было отдохнуть и отогреться. Но «банда» у нас была большая и большинство ночевало в санях под шкурами, собравшись по двое-трое. Нам, детворе, было весело. Засидевшись в санях мы, поев каши, резвились от души, устраивая свалки и шутливые побоища. Хорошо ехали. Весело. Бросаясь на ходу друг в друга снежками. Соскучились по зиме. Радовались снегу.

Ближе к Москве тракт походил на растянувшийся на многие вёрсты поезд и стал занимать две-три полосы движения. Ну, две то — точно. Встречного транспорта было не меньше попутного.

Волоцкая дорога привела нас к Москве, куда мы, по мосту переехав ров, въехали через Сретенские ворота Китайгородской стены. В столице было грязно, слякотно и дурно пахло. Но я был рад окончанию пути. Благо, что у нас в Москве уже был свой двор и весь наш табор уместился в нём.

— Много, должно быть, отдал отец за такое подворье, — подумал я. — Оно было точно не меньше нашего сельского.

Как сказал отец, двор раньше принадлежал бывшему посольскому дьяку Долматову Василию Третьяку, который попал в опалу к царю Василию, за то, что отказался ехать с посольством к германскому императору Максимилиану. Долматов сослался на свою бедность. Царь не поверил и приказал обыскать двор Долматова. «Сыскари» нашли три тысячи рублей. Дьяка заточили в Белозёрский монастырь, где он и умер. Усадьба «ушла» с торгов за долги. Выкупил её мой дядька, так как пожалел семейство Долматова, которому дал некоторое время в нём пожить, пока не определяться со своим жильём. И теперь усадьбу выкупили мы.

В усадьбу заранее уехали наши слуги, которые вымыли и вычистили хоромы, прибрали в хозяйственных постройках. У дьяка имелась большая конюшня, коровник, птичник, большой сад-огород и много чего другого.

— Думаю, если хорошо поискать, то здесь ещё можно найти кое что, — подумал я. — Хотя… Если тут жила семья дьяка, то, скорее всего, они-то и выкопали захоронки. На что бы им было покупать себе иной жильё. Передал, наверное, дьяк, где схоронил нажитое, непосильными трудами.

Меня удивило в этой истории то, что посол должен был покупать подарки императору на свои деньги, а не за счёт казны. Это как это?

— А нас не заставят? — спросил я отца.

Тот только улыбнулся.

— Меня, хе-хе, к императору Максимилиану не пошлют. А на другие посольства моих денег хватит.

Отец весело подмигнул мне. Тот разговор состоялся у нас ещё в Новгородчине, а сейчас я про него вспомнил. И подумал, что становиться послом мне совсем не хочется. Ответственное это дело, посольства. Правда, сейчас послам писали чёткие инструкции, которые послы заучивали слово в слово. «Отсебятина» каралась жестоко. Но мало ли… В Крым ещё пошлют… Но мне ещё оставалось вырасти. Одиннадцатый годок всего шёл. А в Москве можно не только послом сделаться. В грамоте нынешей я поднаторел. И таблицу умножения русскую выучил. Честно говоря, я был сильно удивлён, что такая имелась. И я её одолел.

Дважды два четыре, я пел, как «веди-веди добро». Да, что там учить-то? Эо как таблицу умножения на английском, немецком, или других языках. Как разведчики «залетают»? На вот таких мелочах, которые с младшей школы и до конца жизни любой «абориген» знает. А я в своё время в нескольких жизнях служил по этому ведомству. И готовили нас качественно. Не на один заброс.

Уже в этот же день к нам заявился дядька Иван — шумный, в отличие от нашей породы, круглолицый. Видно, дядька уже давненько не брал в руки «шашку».

Мой отец тоже не отличался высоким ростом, но не был пухл. Да ещё болезнь и высушила его. Поэтому они, стоящие рядом, смотрелись комично. Дядька походил на ёлочную игрушку, а отец на ветку, на которой эта игрушка висит. Я невольно улыбнулся, поддавшись сравнению и дядька мою улыбку заметил.

— Это твой старший? Ты писал, что ему десять лет.

— Так и есть. — кивнул головой отец

— Но он уже с тебя ростом.

— Богатырь растёт.

— Послов-богатырей, что-то я не помню. В рындах — да. Но в рындах грамота вредна.

— Там видно будет. Бывает, что и перестают расти. Вон, как Гришка наш вымахал к шестнадцати и всё. Не на много нас выше теперь.

Пока говорили, дядька разделся. Под первой шубой оказалась вторая и сам дядька оказался не особо толст. Так… Средней упитанности мужчина в полном расцвете лет. Однако отец не преминул потрогать его за телеса и похихикать.

— Раздобре-е-е-л ты, Иванка! Раздобрел! На посольских хлебах?

— Да, какие там хлеба? Тому дай, этому дай, третьему дай… А ты, Степан, что-то и впрямь, высох весь. Здоров ли? Царь не жалует доходяг и хворых. Даже опасаюсь тебя ему показывать.

— Виделись мы с Василием Ивановичем в Новом Городе, когда Псков усмиряли. Я тогда при Шуйском состоял, а он полки смотрел. Но не узнает теперича, да-а-а…

— Не напоминай ему о том. Чтобы он не испужался тебя.

— Я два кафтана пододену, — посмеялся отец.

— И надень! — вдохновился идеей дядька. — Верно! Пододень что-нибудь!

— Шуткую я. Хвороба моя не заразная. Раненый я был весь. Исколот так, что живого места не осталось. Князь Шуйский самолично отправлял меня домой умирать, так возрадовался, когда отписал ему, что живой остался и прошу временной отставки для выздоровления. Есть у меня письмо его, где он перечисляет все мои раны. Хм! Читать страшно.

— Да, как же ты выжил, тогда?

— Вот их молитвами, — отец показал бородой на нас с матерью.

— Заговоры? — прошептал дядька.

— Молитвы, — с нажимом произнёс отец и продолжил со значением в голосе. — Говорю же, великих способностей малец растёт. Увидишь ещё.

— Кхм! — кашлянул дядька. — Поглядим-увидим.

— Чего стоим в сенях? — спросила Варвара. — Проходите в трапезную. Стол ждёт.

После изрядно выпитого и откушанного меня, как водиться, вызвали на экзамен, который я с честью сдал. Писал, плясал, наизусть весь псалтирь с таблицей умножения прочитал, чем поразил дядьку Ивана до икоты.

А когда я, заставив дядьку испить водицы из ковша, наклонивши тело вперёд и вытянув по гусиному шею, избавил его от той икоты, он взмолился:

— Всё-всё-всё! Возьмём его писарем. Так, как он своей скорописью пишет, никто не пишет. А государь как про скоропись узнает, так и похвалит ещё. Деньгу может немалую отвалить. Завтра же идём к нему!

Дядьку покачивало, когда он одевался. Во вторую шубу он так и не попал руками и просто накинул её поверх первой.

— Всё! Пришлю завтра посыльных. Спасибо этому дому. Хорошо посидели!

Отец с матерью проводили гостя до его повозки. Москва утопала в низко стелющихся дымах.

— Снег ночью будет, — сказал отец, вернувшись в дом. — Заметёт Москву.

Глава 9

Как и предсказал отец, Москву за ночь замело и утро началось с откапывания подворья. Все работники, кому хватило лопат, грузили снег на сани, в корыта и бочки, а тем, кому не хватило лопат, оттаскивали заполненные снегом емкости в сад-огород и там их опорожняли. Откопав подворье, мы принялись прокапывать улицу. Так делали все, поэтому улица очистилась от снега к полудню.

На общественных работах я познакомился с ребятнёй соседних усадеб.

Слева стояло подворье Ховриных. Оттуда, кроме работного люда, высыпало с дюжину ребятишек, одетых побогаче, но они играли сами по себе и ко мне видимого интереса не проявляли. Ховрин старший, мне рассказывал отец, был тоже послом и даже царским казначеем. С ним отец встречался в Новгороде, когда туда приезжал царь Василий Иванович. Однако лет семь назад Ховрин умер, оставив усадьбу на четверых взрослых сыновей и это, судя по всему, были его внуки.

Почему отец мне об этом сказал? Да потому, что эти сыновья пытались выкупить «нашу» усадьбу у дядьки Ивана и были сильно недовольны, что купили её мы. Поэтому отец и предупреждал меня, что с соседями могут возникнуть осложнения во взаимоотношениях, а семья у них, де, большая.

Из усадьбы, что стояла справа от нас, ребята были пообщительнее. Ко мне сразу же подошёл парень, назвавшийся Мишаней — серьёзный отрок лет четырнадцати, тёмноглазый, большеносый и худосочный, чуть выше моего роста. Он познакомил меня с сестрами: Настей, Марией и Еленой — девчонками погодками, младшей недавно стукнуло девять, старшей, Насте, двенадцать. Настя мне понравилась больше других. У неё глаза так и искрились, а с лица, при взгляде на меня, не сходила добрая улыбка. Ни Мишаня, ни девчонки и не думали снег убирать, а наоборот, валялись в сугробах, баловались и разбрасывали его.

Когда я стал играть в снежки с «правыми» соседями, увидел, что ребятам «слева» это не понравилось и, судя по всему, они стали готовить для нас каверзу. Они косились на меня с явно не добрыми намерениями. Тут я и представил весь ход наших дальнейших взаимоотношений. Хе-хе…

Пришлось продемонстрировать наши силы и я крикнул к себе всех моих «дружинников», с которыми мы принялись грузить снег в сани, покрытые рогожей и возить его к Москва реке, чем сначала привлекли внимание, а потом и возбудили интерес соседок. А у соседей слева интерес ко мне пропал.

— Возьми нас с собой? — попросила раскрасневшаяся Настя.

Она стояла с большими салазками. За ней стояли её сёстры. В руках у Насти был крюк с верёвкой.

— Ха! Хитрые! — одобрительно подумал я.

Мы-то с парнями ехали на санях, стоя по бокам на полозьях.

— Здорово придумали! — сказал я. — Цепляйтесь.

— Мы всегда так катаемся, — улыбнулась Настя и, накинув железный крюк на задок саней со снегом, быстро уселась в санки сама и посадила впереди себя сестёр.

— Трогай, — крикнул я и подумал, что нужно сделать лыжи. Как это я до сих пор не додумался? Наверное потому, что рядом с нашим селом в Новгородчине горок приличных не было.

Спуск к реке со стороны усадьбы Глинских хоть и был довольно полог, но уже хорошо раскатан повозками, а поэтому наши сани неслись быстро. Я смотрел на катящихся вслед за санями девчонок, радостно визжащих, и мне, почему-то стало такрадостно, что захотелось заорать или запеть. Но я сдержался. Как-то вдруг стыдно стало своего порыва.

Хоть я уже свыкся со своим здешним возрастом и мало отличался повадками от мальчишки, но всё-таки многие прожитые мной жизни давлели над детским сознанием и иногда перебороть себя старого у меня не получалось.

На льду наши сани занесло. Занесло и маленькие с девочками. Они, не без воли седоков, опрокинулись. Девочки так задорно при этом смеялись, что я, не удержавшись и решив добавить им веселья, взял лопату, и стал забрасывать их снегом. Вдоль реки дул ветерок, который подхватывал снег и развевал его, слово шелуху обмолоченного зерна. Девчонки в ответ стали бросать снег в меня… А потом напали меня и повалили в снег. А потом… Потом пригласили к себе в гости.

— А что у вас есть интересного во дворе, чего у нас нет? — спросил я, зная, что дети в дом в гости не ходят, тем более мальчики к девочкам. — А мы играем в шалыгу и в городки. У нас большая ватага охочих до игрищ ребят.

Я показал рукой на членов своей команды.

— Это кто? — спросила Настя. — Дворовые слуги?

— Это мои други. Боевые холопы.

— Боевые холопы? — удивилась девочка. — Разве так можно? Ты ведь и сам ещё не воин. Сколько тебе лет? Четырнадцать?

Я решил прибавить себе возраст и кивнул.

— Ну, вот… У нас Юрки восемнадцать и он в воях у боярина Данилы Васильевича Патрикеева-Щени вместе с отцом и дядей Михаилом. Они и сейчас на войне. А Мишку на войну не взяли. Хоть ему и четырнадцать. А дядя наш Михаил в большом полку воеводой. Вот.

— Меня тут оставили за вами приглядывать! — буркнул Мишаня.

Я махнул рукой.

— Ну и что? Когда-то ведь возьмут на войну, а мы уже сейчас готовимся. У нас и оружие и доспехи имеются. А как вашего дядю величать? — спросил я на всякий случай. Большой воевода — это солидная должность.

Девочка выпучила на меня свои и так слегка выступающие глаза.

— Как это как⁈ — возмутилась она и сказала гордо. — Князья Глинские мы! Дядя — Михаил, а отец Василий Львовичи.

— Ёксиль-моксиль! — удивился я мысленно. — Слева будущие родственники Ивана Грозного, справа его будущая мать Елена.

Я посмотрел на младшую Настину сестру, которая смотрела на меня с хитрой улыбкой.

— Да-а-а… Тесна Москва, — подумал я.

* * *

Вот так я познакомился с семейством Василия Глинского. Что для меня оказалось большой неожиданностью. Такой большой, что я постоянно думал об этом и думы мои отодвинули на задний план думы о предстоящей встрече с царём Василием Ивановичем.

Наша встреча и близкое знакомство с фамилией могло принести мне как большие преференции, так и серьёзные проблемы. Глинских ведь во время бунта сорок седьмого года придут убивать и кое-кого убьют тогда, а кое-кого и после. Всех, кто был близок царице Елене, так или иначе Шуйские изведут. А сейчас познакомившись и сойдясь, неужели получится отказать ей в помощи по управлению страной после смерти царя Василия Ивановича? Вот уж точно, только из-за этого придётся прятаться в Соловках.

Мне уже давно стала понятна судьба моего визави. Догадался я, что КТО-ТО перенёс меня в тело Фёдора Колычева, в дальнейшем ставшего настоятелем Соловецкого монастыря, а в дальнейшем, митрополитом Филиппом, восставшим против опричнины царя Ивана Грозного, разжалованного им и погибшего от рук Малюты Скуратова двадцать третьего декабря тысяча пятьсот шестьдесят девятого года.

В шестьдесят два года умереть в это время ещё умудриться надо. Я-то — ладно. Могу и до ста пятидесяти дожить, если не убьют. А мой исторический персонаж как умудрился? Или бытие выстроило историю уже с моим присутствием? Может и не было в прошлом другого митрополита Филиппа? Тогда с какого перепуга меня задушит какой-то Малюта Скуратов? Неужели у меня и силы не будет, ему сердце сжать? Даже если мне руки скуют! А не нужны мне руки, чтобы человека жизни лишить. Да-а-а-а… Странная история.

То есть, сегодня, после встречи с Глинскими, я снова вернулся к обдумыванию своей дальнейшей жизни. Ведь не сам я сюда жить переехал, а отец привёз. А значит я попал в самый центр исторических событий случайно, а не по своей воле. Случайно? Хм! Писали же, что исследователи в моё время, что Филипп был любимцем Ивана Грозного. А я всё думал, каким любимцем? Где тот Филипп, а где Иван Васильевич.

После смерти царя Василия Колычев спрячется в Соловецком монастыре, но когда царь Иван организует опричнину, он призовёт настоятеля Филиппа к себе и предложит митрополичью должность. Посчитает его самым близким себе. С какого перепуга? Значит помнил по детству. Через мать Елену помнил. Может и она Ивану наставления давала, кто Ивану друг, а кто враг. Вот царь Иван и призвал Филиппа, рассчитывая на его любовь. О оно вон как обернулось.

А я? Что я могу противопоставить опричнине? Или она нужна была? Знать бы ещё, что там за опричнина такая? Война царя с боярами? За что? Как говорили в наше время — всему виной деньги. Все войны из-за денег. По моему, царю Ивану просто не хватало денег на нормальное войско, которое бояре и дворяне предоставлять не хотели или не могли. Эпидемии, голод… Не зря ведь опричники угоняли из земщины крестьян на свои земли. А не желающих менять место жительство, — уничтожали.

Такое как поощрять? А Иван Васильевич совсем голову потерял в этом кордебалете. Сам всему не голова, если голова на плечах царя-правителя такого государства, как Русь. Это тебе не герцогство Саксонское, какое-нибудь. Бр-р-р… Аж мороз по коже, как представлю Москву и её «окрестности» даже до Урала и до Балтики. А ещё Астрахань и крымский хан с Украиной, будь она неладна.

Ведь у царей не имелось «своей» армии. Как война, приходилось ждать милости от князей, бояр и дворян, что они кого-то с собой приведут. «Конно» и «оружно», блин! Многотысячное войско состояло только на процентов двадцать из боеспособных дружин, а остальное восемьдесят — крестьянский сброд, отнятый от земли и чаще всего с войны домой не возвращавшийся, даже после победы. Потому что «туда» их ещё кормили и снабжали, а обратно всяк добирался и кормился сам. А чем кормиться?, когда житные войска уже всё, что можно, собрали по обратной дороге для воевод и высшего командного состава. Небоевые потери победившего войска достигали восьмидесяти процентов численного состава.

А Россия воевала и воевала, воевала и воевала… Словно кто-то специально изводил её основной стратегический ресурс. А потом просто взяли голыми руками. Причём, поляки с запада, а англичане с севера. Ищи, кому выгодно! Тот и виновен! И что-то мне подсказывало, что в создании Иваном Васильевичем монашеского ордена поучаствовали иноземцы. Кхм! Ладно!

Я сидел, думал и вздыхал, когда наконец-то услышал топот ног в сенях и голоос дядьки, донёсшийся аж на третий этаж. Потом крикнул отец.

— Фёдор! Собирайся! Дядька Иван за нами прибыл. Царь ждёт!

— Охренеть! — подумал я. — Надо же! Царь ждёт!

К моему удивлению нас впустили в Тимофеевские ворота, расположенные рядом со Спасскими, ныне называвшиеся Фроловскими. Спасская башня, кстати, практически не отличалась от той, что я знал, только навершие было другим и часов не было и был ров перед Кремлёвской стеной, через который вёл широкий каменный мост.

Дядька крикнул привратникам Тимофеевских ворот: «Государево дело!», и онирасступились. А я подумал:

— Что так можно, да? И въезжать в Кремль на конях?

А потом догадался, что это в Спасские нельзя было въезжать, так как они считались священными, а Тимофеевские, — точно были проездными, ибо затоптан был проезд копытами изрядно.

Мы пересекли Кремль практически насквозь взяв несколько правее и миновав монастырские дворы и дворы первых бояр и царёвых братьев князей Андрея Ивановича и Юрия Ивановича. Дядька Иван как нормальный экскурсовод показывал руками то направо, то налево. Через некоторое время обогнув полностью Великокняжеский двор справа, мы въехали в него «с переду», как сказал дядька. «С заду» через Куретные ворота въезжали и въезжали повозки с рыбой, мясом, бочками и мешками. Въезжали полными и выезжали пустыми. Также туда въезжали повозки на женскую «половину» с женскими ходоками к царице. Некоторые боярыни сидели важно надувши выбеленные щёки, другие улыбались вычерненными зубами.

— И такая канитель целый день, — сказал я сам себе мысленно. — Круговорот воды в природе.

В переднем дворе тоже стояло много повозок и привязанных лошадей. Толклось много таких же, как мы, хорошо одетых, явно прибывших «к царю по делу срочно», людей. Наших лошадей приняли. С нас отряхнули снег и впустили в двухэтажное здание, где мы сбросили верхние шубы и прошли в помещение на втором этаже.

Это была широкая площадка на которой дядька нас оставил, а сам нырнул в какой-то коридор.

Через некоторое время он вернулся, идя вслед за царём Василием — бодрым стариком лет пятидесяти. Он посмотрел на моего отца и сказал:

— Помню тебя, Степан.

Потом царь посмотрел на меня.

— Вот ты какой? Иван сказывал про тебя, зело в грамоте горазд?

Я помолчал, но поняв, что от меня ждут ответа, сказал:

— Горазд, великий государь, Василий Иванович.

Так дядька научил говорить.

— Хм! Про какое-то особливое скорое письмо Иван говорил, что ты придумал. Сможешь сейчас показать?

— Смогу, великий государь Ва…

— Государя будет достаточно, — отмахнулся царь. — Не на титуле сейчас. Пошли со мной.

Царь резко развернулся и снова нырнул в низкий коридор, который вывел нас на круглую лестницу. Через неё мы попали в небольшую комнату с небольшими оконцами и раструбом из которого доносилась отчётливо слышимая речь. Рядом стоял пюпитр с бумагой, чернилами, перьями и стилами для письма.

Царь шепнул мне в ухо:

— Записывай всё, что услышишь.

Сам же, лишь быстро глянув в оконце, из тайной комнатки вышел.

— Вот это, я понимаю, работа, — подумалось мне. — Всю жизнь о такой мечтал. Сидеть на прослушке. Охренеть!

Однако встал за кафедру незамедлительно и сразу взял серебряное стило. Им легче писать быстро, не разбрызгивая чернила. А то посажу кляксу на самом важном месте, обвинят в саботаже и злом умысле.

В палате шли переговоры с представителями литовской стороны о ведущейся сейчас войне. Переговоры, судя по медленным речам, шли уже не первый час. Наши предлагали сдаться. Литовцы предлагали установить перемирие хотя бы на год.

Тут я хмыкнул, подумал, что ничего в этом мире не меняется. Мир — это время для подготовки новой войны. Я знал, что и сейчас существовала «скоропись».Это такой набор шрифтов, при котором буквы соединялись между собой и перо не отрывалось от бумаги. Наше простое письмо по сути и было скорописью. Однако я обладал стенографией, причем её разными системами: курсивной, геометральной, морфологической, фонетической.Последняя, например, нужна для фиксации слов на языке, имеющем разные смысловые тембры.

Не вникая в смысл переговоров, я просто фиксировал сказанное на листе бумаги, думая о своём. И всё о том же самом. Как жить дальше и не погибнуть в расцвете лет от рук Малюты Скуратова. Но и менять историю тоже не хотелось. А с другой стороны. Откуда кто знает, задушил Скуратов Филиппа или нет. Может, написали так? А на самом деле…

Были бы у меня здесь боты, можно было бы подставить его под расправу, а самому уйти куда-нибудь в леса. Или какое-нибудь другое имя взять. Во-во… Когда у меня будут боты… А у меня будут боты. Мне бы только челнок найти. И я его найду. Заветное слово я знаю. Сим-сим откроется, а там… Сокровища сорока разбойников. Да-а-а…

Пишут, что в том месте, где стоял Соловецкий монастырь, в это время был какой-то микроклимат, что росли разные овощи и фрукты, а в парниках даже арбузы, дыни и виноград. Это, извиняюсь, что за хрень? Климатический парадокс? Пётр первый купался в Белом море? Всемирное потепление? Думается мне там этот парадокс возникнет из-за меня. Ага… Накроет челнок куполом ложбину, где стоит Соловецкий монастыря и создаст микроклимат, хе-хе. А так-то откуда ему там взяться? Да ещё такому, чтобы арбузы росли. Пишут, что якобы воск там отбеливали, варя его на печах, оттого и парники были тёплые. И что это за печи такие? Кто их придумал? Я? Инок Филипп? Колычев Фёдор Степанович? Кулибин, мать его… Я и сейчас-то не знаю, как там так сделать, а он знал? Кто его научил? В каких университетах? Какие-такие «немцы», у которых у самих нихрена не растёт в их неметчине… Да-а-а…

Глава 10

Пока я стенографировал, государь появился в палате, где проходило обсуждение условий перемирия, воссел на трон и стал молча слушать полемику. Выдержал он минут сорок. Потом хлопнул в ладони и движением кисти правой руки приказал закончить дискуссию. «Все вон!», как говорится. Потом царь забрал исписанные подьячим листы и вышел из палаты. Потом появился у «меня».

— Давай! Читай, что написал! — приказал царь, впиваясь взглядом в «свои» листы.

Я начал читать. Царь остановил, нашёл то место у себя и кивнул. Я продолжил читать и читал минут пять. Потом царь, снова жестом, остановил меня и стал чесать подбородок, скрытый седеющей не очень длинной бородой. Потом он снял «тюбетейку» и почесал седую, лысеющую со стороны лба голову.

— Будешь моим послухом, — сказал Василий Иванович. — Всё, что услышишь, записывай и мне докладывай.

Мы спустились по круговой лестнице на ту же площадку, где так и стояли, перетаптываясь на месте, отец с дядькой.

— Выдашь ему тамгу для прохода во дворец и пристрой к подьячим-писарчукам, что переписывают скорописи. А ты, — погрозил мне пальцем, — не вздумай там писать то, что услышишь. На ус мотай, а потом разматывай. И никому не показывай своё письмо. Дюже оно у тебя непонятное. И как в этих закорючках что-то понять можно?

Царь снова посмотрел на дядьку Ивана.

— От слуховой комнаты ему ключ давай, когда спросит.

И снова мне:

— Там писать станешь. Там же и оставляй листы.

— Позволь спросить, государь?

Царь в удивлении вскинул брови, а потом нахмурился.

— Ну, спрашивай, коль смелый такой!

— Слушать везде или только в дворце?

Брови у Василия Ивановича снова взлетели.

— Хм! Резонный вопрос! Всё, что о моём правлении будет сказано, записывай. Или о каверзах, что против меня замышляют. Только имей ввиду, что за лжу спрошу на дыбе.

Я молча кивнул. Царь оглянулся на дядьку.

— Молчун?

Тот кивнул.

— Хорошо, что молчун. Язык резать не надо.

Царь хмуро посмотрел на меня, но в его глазах мне почудился смех. Да и нижняя «силовая» чакра и грудная не доминировали над остальными. Хотя… Кто их царей знает. Может у них работа такая? Спицифика. Реламент. Этой категории служащих отрезать языки, чтобы не проболтались и руки, чтобы ничего не написали. Хе-хе…

У царя ярко «светился» лоб, и обе крайние чакры, что ранее встречалось в моих жизнях довольно редко и только у тех, кто занимается «духовными» практиками йогов, не характерными для адептов христианства. Здесь же — в этом времени — активность обоих центров силы не была редкостью. Я даже как-то подумал, что может быть где-то сохранилась и нечистая сила типа: леших, кикимор и русалок. Свят, свят, свят…

* * *

Так началась моя работа во дворце. Начальником надо мной, как и над всеми переписчиками, а их было двое, кроме меня, поставили моего отца. Но он редко появлялся в канцелярии и пришлось мне «включать старшину» ибо те перестали работать вообще. Писарчуков, когда они снова устроили в канцелярии игрища, пришлось обработать палкой, наколотив им на голове шишек. Специально взял лёгкую липовую, чтобы не покалечить.

— Мой отец отвечает за вас, оболтусов, и за своевременную перепись документов, а вы, дурью маетесь. Ещё увижу, что дурака валяете, вылетите на улицу.

Однако писарчуки не угомонились, а наоборот, попытались устроить мне «тёмную» и, соответственно, получили от души. После этого «старых» писарчуков отец заменил на «новых». Мои самые старшие «товарищи», отроки шестнадцати лет, отлично справлялись с непыльной, но кропотливой работой, требующей усидчивости.

Кстати, об усидчивости. Мы при переписывании стояли за пюпитрами, а не сидели за столами и это, при письме гусиными перьями, было удобнее, так как нынешнее письмо больше походило на «написание картин». Весь день стоять было утомительно, но мы «придумали» производственную' гимнастику и использовали её для разгрузки чресел и спин.

«Писарская посольская изба», где мы работали, была частью двухэтажного строения, вписанного в общий дворцовый «ансамбль» и соединённым переходом с другими постройками. Называлось здание «Набережной палатой», а наше помещение находилось в нём между его двумя частями, укрытыми единой крышей: Столовой и Ответной палатами. В «Ответной палате» и проходили те переговоры, которые я слушал из тайной комнаты и записывал.

Непыльная работа на самом деле была пыльной. Потому, что кроме переписи новых переговоров, нужно было найти предыдущие и сделать на них ссылку и список нужных мест. А для этого нужно «последние» записи ещё найти. А вот это была уже работа пыльная ибо свитки лежали сваленными на полках, как в плохой библиотеке. Пришлось потихоньку начать систематизировать документы сначала по посольствам: Крымское, Османское, Литовское, и так далее, потом по датам, вписывая документы в картотеку и укладывая в коробки, собранные из досок черёмухи, отпугивающей мышей и крыс содержанием в древесине синильной кислоты.

Здесь боролись с грызунами, раскладывая везде корень красной белены, растения одновременно и ядовитого и лекарственного, называемого ещё «чернокорень». Однако, не затруднялись обновлением, высохших корней.

Войдя в курс дела, присмотревшись к порядкам и примелькавшись во дворце вместе с дядькой Иваном, которому многие оказывали знаки уважения, я стал появляться в местах скопления «посетителей» самостоятельно. Ходил, как и все писарчуки с тубусом на ремне через плечо и сумкой с писарчуковыми «причиндалами». Приходил и стоял, развесив уши. А потом писал. Писал всё. Как магнитофон. Способность запоминать, позволяла. А способность активизировать слуховые нейроны позволяла слышать, очень тихую речь, даже не как кошка, которая лучше всего слышит звуки в пределах от тысячи герц и выше, а как горбатые киты от двадцати герц и до десяти тысяч. Слышать ультразвук мне был ни к чему. К сожалению, у меня не было ультразвукового генератора, чтобы использовать уши как эхолокаторы, хе-хе…

Настройкой ушей я занялся тогда, когда понял, что «посетители» приловчились так тихо говорить, что и в метре от говорящих ничего слышно не было. Вот и пришлось перестраивать слух, буквально вырастив новые нейроны. Потому что постоянно ходить и слышать «шёпот звёзд» было слишком утомительно. А так… Включил дополнительный усилитель, выключил. Включил — выключил. Хе-хе…

— Как дела, сын? Справляешься с царёвым поручением? — дней через двадцать спросил отец.

— С каким именно, тятя? — уточнил я.

— С послухом.

— А-а-а… Справляюсь.

— Ты для этого ребятишек своих от работ по хозяйству освободил?

— Не освободил я, а к тем работам другие добавил. С теми работами они справляются.

— Как так? А ключник жалуется.

— Ключника гнать пора. Хотя… Не надо гнать. Я сам с ним поговорю. И онтоже со своими делами будет управляться так же скоро, как и мои ребята. А то он к тому, что они всегда делали ещё столько же добавить решил, когда они с той работой управляться стали. А моя работа и та, что он им добавил — две большие разницы. Или слушать, или в хлеву горбатиться?

— Хм! — нахмурился отец. — С ключником поговоришь? А ты ещё с ним не говорил?

— Что я, зверь какой, всем мозги вправлять?

— Мозги вправлять… Так ты им всем мозги вправил? Твоим ребятишкам и тем старостам?

— Вправил, тятя, — вздохнул я.

— И как ты это делаешь? — настороженно, наверное, чтобы я не замкнулся, спросил отец.

— А я им свой мозг отдаю.

— Как это? — удивился отец.

— А так. Передаю, всё, что хочу, чтобы они делали или могли. Грамоту, например. Ухватки боевые. Просто устои. Вон, наш староста ведь бражничал безбожно. Я поговорил с ним и всё. Как бабка пошептала…

— Бабка пошептала… — задумчиво повторил отец. — Была у нас в роду такая бабка. Заговаривала питухов, да…

Он помолчал, потом сказал.

— Не вижу я в твоих заговорах дурного. Поговори с ключником. Заелся он, так считаю. Воображать о себе много начал.

— Тогда я и с другими поговорю. Не удивляйся их переменам.

— Поговори, поговори, сынок. Ладно у тебя получается с людишками управляться. Кхм-кхм! Так и что слышно в государстве Российском?

— Переворот готовится в Казани против Шаха-Али[1].

— От кого слышал?

— От крымских посланников. Крымский хан Мехмед Гирей готовит поход на Казань, чтобы посадить на ханство брата своего Сахиб Гирея. Через два года, говорили, будут готовы.

— Кому говорили? — напрягся отец. — Здешнему послу говорили.

— Шаха-Али только посадили в Казань. Мехмед настаивал на Сахиб Герее, да. Но Василий Иванович отказался. Вот поэтому и пойдут на нас войной. Готовятся.

— Доложил царю?

— Доложил, — вздохнул я.

— Что сказал?

Я пожал плечами.

— Да так… Только хмыкнул и сказал: «Пугают!».

— Хм! Два года, говоришь? Надо готовиться.

— Возьмёшь меня на войну?

— Нас не отправят. Бельские по той стороне главные. Нас с Новгородско-Псковской стороны не сместят. Война идет с Литвой.

— Война, похоже, закончится. Литовцы на мир согласные. И это они крымского хана на Русь натравливают. Большие деньги хану платят.

— Мы тоже платим деньгу не малую, чтобы хан на Литву пошёл.

— Вот-вот… Они называют нас двумя баранами, зажариваемых на огне.

— Погоди, — нахмурился отец. — Ты крымско-татарский язык откуда знаешь?

Я пожал плечами.

— Я его не знаю, но понимаю. Я вообще многие языки понимаю. Государь тоже не поверил мне сначала, когда я принёс запись того разговора, и устроил мне экзамен. И сильно удивился, когда я пересказал то, что толмач мне наговорил.

Отец даже отстранился от меня.

— И что?

Я снова пожал плечами.

— Ничего. Сказал, что тоже был способен в языках. И сказал, чтобы на татарском языке говорить учился.

Отец только покачал головой.

На основании послухов я мы с моими «простыми писарями» стали готовить «агентурные» сообщения и складывать их в «накопительные дела». Мы не стеснялись «получать» сведения от источника «ОБС» (одна бабка сказала), излагая версии событий, почрпнутые из «исторических каналов». Ну, а как по другому? Не напишу же я сообщение от лица самого игумена Волоколамского монастыря Даниила, ученика Иосифа Волоцкого, который строил козни Максиму Греку. Сам Василий Иванович возвёл Даниила на пост игумена, а я на него донесения строчу… Но ведь не вру же. Правда, спросил меня Василий Иванович, откуда сведения. А я показал ему письма от казначея Гелаксия.

Встретились мы как-то с игуменом Даниилом во дворце. Приник я к длани его, дабы почтить сан его и принять благословение и стал он моим информатором. Он и казначей Гелаксий, его родственник, который стал отписывать мне всё то, что говорил ему игумен Даниил.

— Кхм! И как это тебе удалось! Даниила соблазнить? И, главное, чем?

— Не игумена, нет. Казначея. Ворует. Я спросил, он признался. Я пообещал никому не говорить, а он пообещал мне писать про дела монастырские. Вот и пишет.

Нахмурился Василий Иванович и долго сидел в раздумьях, а потом прямо так спросил:

— Ты колдун, мобыть?

— Не знаю я, государь. Заговоры не читаю, ворожить не ворожу, но нашими с матушкой молениями к господу нашему Иисусу Христу отца моего почитай из могилы вытянули. Все так говорят. Не мы. Совсем плох тятя был. А когда я с людьми говорю, то верю, что, как скажу, так и будет.

— Не боишься меня? Ведь колдовство это.

— Боюсь, Государь, но солгать не могу. Сила в тебе великая.

Василий Иванович хмыкнул.

— Почувствовал, значит!

— Как не почувствовать? — сказал я, мысленно облегчённо вздыхая.

Я уже готов был дать команду его внедрённой в царя матрице на взятие полного контроля над его разумом, но обошлось. И слава Богу. Не хотел я вмешиваться в дела Государевы и в историю. Но собственное здоровье дороже. Не хочу на дыбе висеть.

— Значит вот так ты себе послухов делаешь? Поговорил и всё?

— Так и ты, государь, сказал, чтобы я стал послухом, я стал. Так и я, кого попрошу, становятся. Не все, только те, кто слабее меня.

— И казначей Галаксий слабее? — удивился царь. — Тому палец в ррот положишь, так он руку откусит.

— Я же говорил, государь, что ворует он и посулы берёт, а игумен Даниил счёта не знает.

— А как ты его спросил, что он ответил?

— Просто спросил: «Воруешь?». Он сказал: «Ворую». Говорю: «Расскажи как?». Он рассказал.

— Хм! Так, может тебя в государевы тиуны[2] перевести? В судьи-дознатчики.

— Мал я для тиуна, государь. Дай вырасти сперва.

— Тьфу ты! — сплюнул царь. — А тебе сколько теперича?

— Двенадцатый год пошёл.

— Двенадцатый пошёл, значит? Ну, ништо, обождём. И так нам уже служишь, хоть тебе и только двенадцатый. Ха-ха!

С чего-то Царь Василий развеселился.

— Вот, паучок растёт, — вдруг сказал он, улыбаясь. — Не бойся меня. Я сам такой. Тамги ещё троим своим послухам и видокам раздал. Не много на себя берёшь воли?

— Поручение твоё, государь, слишком сложное. Один не справляюсь.

— А пошто отец твой отошёл от дела, что я поручил?

— Он мне доверил. Или не справляемся?

— Хм! Справляетесь, вроде. Дьяки на то не жалуются. Жалуются на то, что заставляешь дьяков их подписи ставить, когда письма забирают. В книгах особых. Сказывают, и порядок в писарской избе навёл?

— Чуть-чуть, государь. Наведение порядка в документах, это процесс долгий. Практически — бесконечный. А подписи… Так, чтобы не терялось письмо. Было уже такое. Я отдал, а он снова приходит. Может он кому его продал или потерял. Откуда я знаю. А всплывёт где-нибудь в туретчине письмо с моей рукой, так ты же мне эту руку и отхреначишь вместе с головой.

— Хм! Охреначишь, говоришь⁈ Забавное словцо. Кхм! Зайду к тебе. Посмотрю на твой порядок. Может и у себя в посольской палате так сделаю, ежели и впрямь порядок.

— Нам бы, государь, замок врезной в дверь. Мало ли что.

— Так врезайте.

Я кивнул. Царь хмыкнул.

— Денег стоит?

Я кивнул.

— С жалования возьмёшь.

Я захлопал на царя «невинными» глазами и спросил:

— А нам, что, ещё и жалование платить станут?

Василий Иванович тоже широко раскрыл глаза и даже, от неожиданности, рот, но потом понял, что я шучу, и рассмеялся и смеялся очень долго. Потом погрозил мне пальцем.

— Не шути так с царём. Хочу до рождения наследника дожить. А ты меня своими шутками уморить хочешь. Вот я тебе, проказник!

* * *

[1] Конфликт между Московским княжеством и Крымским ханством назревал давно. После распада Золотой Орды оба государства оказались втянуты в борьбу за влияние на соседние территории, особенно — на Казанское ханство. Василий III поддерживал своего ставленника — хана Шах-Али, а крымский хан — Мехмед I Гирей — продвигал кандидатуру своего брата — Сахиба Гирея.

Правление Шах-Али вызвало волну недовольства среди местной знати, а русские послы активно вмешивались в дела ханства, что привело к росту антимосковских настроений.

[2] Тиун — это историческое название должностного лица в Древней Руси и Русском государстве до XVII века, которое выполняло управленческие и судебные функции. В данном случае — следователь-дознаватель.

Глава 11

— Локти прижми к животу, а ладони держи перед собой.

Настя развернула кисти рук ладонями вверх.

— Опусти ниже.

Я надавил на её ладони и Настя вспыхнув, как маков цвет, отдёрнула руки, словно ожегшись.

— Ты чего? — спросил я, «не понимая».

— Ничего, — буркнула девочка.

Ей уже шёл четырнадцатый год, а мне только двенадцатый. В августе у неё отмечались именины и я подарил ей набор разноцветных шариков для жонглирования, которые выточил и раскрасил самолично. Она сама попросила, увидев у меня такие, когда я жонглировал ими у себя во дворе. Мать Насти, когда моего отца и дядьку Ивана отправили к османскому султану с посольством, стала заходить «по-соседски» к моей матери Варваре и пробивать её на счёт моего сватовства к её старшей дочери Насте. Однако обломилась, узнав, что я ещё «отрок младый». Обломилась, но с матерью «подружилась», ибо Ховрины Глинских, не жаловали, а через улицу Глинская ходить, отчего-то, опасалась. Ховрины вообще никого не жаловали, кроме Шуйских и Захарьиных.

Шарики я выточил, честно говоря, не для жонглирования и не для Насти, а для бильярда, который я сделал для «себя», подарив его «себе» на день рождения. Для себя же, как только отец уехал, построил «парную избу» с «нормальной» чистой и светлой баней «по белому», с огромной тёплой «светёлкой» и специальной комнатой отдыха, где установил обтянутый тонким английским сукном стол с сетчатыми лузами, разноцветными шарами и киями.

Брат Стёпка был хоть всего на год младше, но на полторы головы ниже меня и попросил сделать им с Ванькой и самым нашим меньшим братом Тарасом детский бильярд. Сделали. Вот этими шарами я и жонглировал во дворе, когда «женщины» занимались своими делами.

Мне всегда был по душе бильярд. Из всех видов спорта мне нравилось заниматься скалолазанием, самбо, каратэ, пинг-понгом, волейболом и бильярдом. Но бильярдом мне нравилось заниматься не как спортом, ради победы над кем-то, а ради победы над собой. Как, впрочем, и всеми предыдущими видами.

Почему я начал возводить парную избу после того, как отец уехал? Да потому, что это получилась не изба, а настоящая хоромина в которую я постепенно переместился жить. То жильё, в котором жили мы, меня не устраивало по разным причинам о которых рассказывать утомительно. Одно слово — «средневековье». Начало шестнадцатого века! О чём разговор?

Наш земельный участок, как и участки Ховриных и Глинских, простирались от улицы Варварки до самой Москва-реки. Ну… Почти до реки. Там был небольшой обрывчик метров трёх-четырёх высотой, укреплённый столбами и горизонтально уложенными брёвнами, и берег, на котором стояли, чуть не впритык, большие и маленькие лодки. По идее, по отписному листу и берег был наш, но мы с отцом посмотрели на эти лодки и махнули рукой. Хм… Пока…

Так и вот… До самого «забора» располагался сад в котором, в основном, росли яблони, чёрная рябина, боярышник, кусты смородины, малины и ежевики. Двухэтажную хоромину мы поставили прямо в саду, не пожалев с десяток деревьев. Ничего необычного с точки зрения меня в «хоромине» не было. Внизу баня, мыльня, туалет и столовая с кухней, наверху бильярд, мой кабинет и спальня.

Кабинет и бильярдная большие, спальня маленькая. В бильярдной, кроме стола и «бара», мягкие кожаные кресла и диван, в кабинете большой квадратный стол, на котором лежала карта Москвы, нарисованная нами по памяти после объезда города. Вокруг стола стояли стулья с простыми прямыми спинками. Кабинет использовался для совещаний и планирования мероприятий. В кого ещё внедриться, чтобы лучше проработать то или иное направление.

Никому я про бильярд не рассказывал и рассказывать не хотел, однако месяца через три, после того, как я подарил шарики «для жонглирования» Настёне, шарики оказались у государя и он их мне предъявил. Дело уже шло к зиме, да…

— Ты, сказывают, себе мыльную избу соорудил знатную? Словно моя грановитая палата светлую и где тёплая вода с потолка льётся?

Я вздохнул.

— Так и есть, государь.

Тут надо понимать, что даже в царской бане воду в кадушках нагревали с помощью раскалённых в печке-каменке, топленой по-чёрному, чугунных ядер, которые брались специальными щипцами. А у меня внизу в кухонную печь был вмурован чугунный котёл с горячей водой, вытекающей через кран с вентилем. Эта вода использовалась и для готовки, и для бани.

На втором этаже наверху в дымоход был вмурован другой котёл литров на пятьдесят, который прогревался до градусов пятидесяти. А рядом, наверху же, стояла простая бочка с холодной водой. Из бочки и котла вода стекала по свинцовым трубам в «душевую», называемую сейчас «мыльней», смешивалась в смесителе и вытекала из простого «распылителя» леечного типа. Я не стал мудрствовать и использовал даже не шаровидный, а конический вентиль с отверстием замыкаемым поворотом на девяносто градусов. Как в самоваре. Кстати, самоваров пока я нигде не видел.

— А почто мне не сказываешь о новинах?

— Это же надо показывать, а не сказывать. Стыдился пригласить в баню.

— Кхм! — царь кашлянул. — А вот мы с Захарьиным Михаилом Юрьевичем к тебе в гости зайдём. У тебя когда именины?

— Э-э-э… Не скоро ещё, в феврале.

— Ну, так и ладно, походим три месяца не мытые. Ха-ха-ха…

Царю самому понравилась собственная шутка и он долго смеялся. А я вспомнил анекдот про то, как в колхозе бани не было и народ мылся в реке.

— А зимой как? — спросили их.

— А что там той зимы-то⁈ — удивились колхозники.

Вспомнил анекдот, но рассказывать не стал. Не поймёт царь. Бани стояли по Москва-реке почти так же плотно, как и лодки. Приходи, топи, мойся. И везде так было. В селах было ещё проще. Дров полно. Лес вокруг.

Окольничий Михаил Юрьевич Захарьин занимал должность дворецкого и по рангу «боярского приговора» назывался первым после бояр. Он заведовал «литовскими делами» и возглавлял «комиссию русских представителей». При участии Михаила Захарьина происходили переговоры с прусскими послами. Важной фигурой на Московской шахматной доске был Михаил Юрьевич. Да и дальнейшая история развития Русского государства показала, что семья это очень даже непростая. Во-первых, — очень большая и дружная, а во-вторых, — очень осторожная. Они не были князьями или боярами, то есть — высшей аристократией, но очень стремились к власти, и для этого использовали самый верный способ — ни с кем не ссориться, молчать, терпеть и учиться, учиться и учиться.

Вот и я, собственно говоря, придерживался такой же позиции. Мне не было дело до чьих-то козней и уж точно, я не стремился «наверх», считая путь в монастырь, выбранный моим визави, самым верным в этом времени. Служить Господу Богу — верный путь к спасению и души, и тела. Только вот, кхм, гордыню бы ещё смирить… Да, не каждому это под силу…

Я не стремился к мирской жизни сего шестнадцатого века, потому что он мне не нравился. Я, конечно, не впадал от здешнего бытия в депрессию, но жить по здешним правилам и распорядкам мне начинало надоедать. Надоело ходить в церковь, служители которой погрязли в распрях, сажали противников в застенки и изводили насмерть. Раздражало то, что нельзя было просто пообщаться с девушками. Разнополые дети играли друг с другом лет до семи. Потом шло резкое разделение по «интересам». Причём девочкам навязывали какие-то обряды и образ поведения с противоположным полом. А чернение зубов? Отбеливание лица? Чёрные «соболиные» брови? Жутко малиновые румяна?.. Бр-р-р…

Да и знать мужской половины общества тоже выглядела не лучше. Наряжаясь в пять шуб с огромными воротниками и высокие шапки, они выглядели, как большие мохнатые яблоки и груши с черенком и листьями. По младости лет мне дозволялось одеваться иначе, но ведь придёт время, когда станут встречать по одёжке. И придётся соответствовать статусу придворного. Только какого придворного?

— Кем мне быть в этом мире? — ломал голову я. — Писарем или дьяком посольского приказа, которые организует Иван Васильевич? А может разбойным? Этим промыслом я бы занялся, тем паче, что ни с розыском, ни с дознанием проблем быть не должно. Внедряйся в сознание и коли татей, как орехи. Даже без пыток.

Но, нет. Не нравилось мне это время. Эпидемии ещё эти. Я ведь ни от оспы не привитый, ни от каких иных болячек. Искал я коров, больных коровьим видом этой болезни, да не нашёл пока. Себе бы я оспу точно привил. Да и своим братьям… Я знал, что можно было высушить содержимое оспенных пустул и хранить его в стеклянной посуде. Зачем говорить откуда и из чего сделан этот порошок? Врачебный секрет! И всё! Главное ведь результат?

Кхм! Но врачеванию надо учиться! А у кого в России можно учиться врачеванию? Только у знахарей. Знахарство на Руси пока не запрещено и с «нашим» сельским знахарем я общался, но становиться его учеником было опасно. Я не знал, как к этому отнесутся при царском дворе.

Теперь же, после того, как мы поговорили с царём Василием о внутренней силе «убеждения», я мыслил, что «поизучать» врачевание можно попытаться. Только царские медикусы Никола Бюлев и Феофил меня пока игнорировали. Можно было бы внедриться в их матрицы и заставить меня учить, но я и сам пока не был готов приступить к обучению. С началом лета я приступил к сбору трав, на что тратил всё своё свободное время. Официально я называл эти конные выезды «молодецкими гулянками», но на самом деле кроме воинских забав и шашлыков с пивом, мы очень активно занимались травосбором.

Отнюдь не все мои матрицы когда-то принадлежали врачам, поэтому знания о лекарствах и лЕкарстве, как практической науки, нужно было перевести в умения. Чем мы на своих «игрищах» и занимались, проводя тренировочные реанимации, перевязки, хирургические операции. За более чем тысячу прожитых жизней чем только мой «предок» не занимался. Только в космос вместо земных космонавтов он не летал, но за пределами Земли (и не только) был, да. И всё это в моей матрице присутствовало именно в виде умений и навыков. Но если матрицы передавать другим людям, вних оставались только знания и умения того «меня», чья жизнь сформировала эту матрицу. Поэтому и нужна была практика.

Не буду рассказывать, что нами предпринималось с целью прохождения хирургической практики, кхм-кхм… Не все воспримут наши действия адекватными и кое-кто может обвинить автора в психическом расстройстве, однако все медикусы использовали и используют трупы для получения соответствующих навыков. Чтобы уметь резать, надо резать. Чтобы уметь шить, надо шить. Самовыкованные хирургические инструменты у нас имелись.

Дело в том, что и я сам лично в своей жизни не был ни лекарем, ни хирургом, и мне тоже нужен был толчок, чтобы знания переданные другими матрицами «заработали». Вот я и тренировался, кхм, прости Господи, на кошках, собаках и свежих покойниках. Причём, не все покойники были выкопаны из земли. В подмосковных лесах орудовали шайки разбойников и мои старшие «товарищи» на них охотились. Раненых татей они оперировали, приводили ко мне, а я «вербовал» их в свой отряд. Убитых мы использовали для медицинских практик.

И всем этим я занимался не ради того, чтобы стать придворным или каким другим лекарем, а для себя. Мало ли что может случиться со мной, с членами моей семьи или с членами моей команды. Жить то мне тут предстояло долго. Очень долго.

Даже если я доберусь до челнока, не факт, что он поможет мне вернуться в, э-э-э, будущее. Хоть и была у меня такая надежда, но она была такой мизерной, что совершенно не грела меня. Один шанс из миллиона. Почему я думал, что шанс был? Да потому, что в челноке в качестве штурмана присутствовала одна из моих матриц, которая через «искин» челнока должна была иметь связь с Флибером. Ведь я отправил его сюда тогда, когда Флибер ещё был со мной. А челнок — субстанция вневременная и внепространственная.

Это ведь был простой сгусток энергии образованный энергетическими сущностями существующий вне материи и вне времени как мы их понимаем. Правда приспосабливаемый для эксплуатации и материальных существ, ибо в том мире и втой части космического пространства, откуда он прибыл на Землю, эти две формы жизни существовали сообща.

* * *

— Знатные хоромы, правда Михал Юрьевич, — кряхтя от жара и постанывая под двойными ударами берёзовыми вениками, спросил царь Василий Иванович, лежавший, распластавши чресла на липовом полке, застеленным белой простынёй.

— Знатные, правда, Василий Иванович. Себе такие построю. Поможешь, Фёдор? А-а-а…

— Помогу, а-а-а… Что ж не помочь. Хочешь, мои мастера и соберут тебе её. За особую плату, конечно…

— Хе-хе… Добро! О плате сговоримся.

И меня, и Захарьина тоже охаживали вениками мои крепкие «отроки». Парное помещение было большим, на три больших полки и на одну маленькую, сидячую. С другой стороны широкой и высокой, в полный царёв рост (метр восемьдесят, если что), двери, располагалась выступавшая вовнутрь «каменка» на которую банщики плескали горячую воду, разбавленную квасом.

— Пожалейте царя, — простонал Василий Иванович.

— Прекратить? — спросил банщик, не останавливая процедуру.

— С чего бы это? — удивился государь. — Но помягше, помягше…

— Продолжайте полковник, — сказал я.

— Это кто полковник? — спросил царь. — Он? Мал ещё больно для полковника.

— Это я историю одну вспомнил про королеву Арагонскую Екатерину.

— Расскажи.

— Она скабрезная, государь. Стоит ли пересказывать? Про государыню ведь?

— Кхм! То не наше королевство! Про чужих господарей можны любые истории, еслои они мне рассказаны.

— Понял, государь. Тогда слушай… Шла как-то королева по дворцу и увидела, лежащую на полу серебряную монету и нагнулась за ней. А это один стражник так служанок приманивал. Они нагнутся а он подскакивал сзади, задирал подол и… Ну, ты понял, да, государь…

— Понял-понял, — сказал Василий Иванович, начиная подхихикивать.

— Ну, так вот… А во дворце-то у английских королей темно. Жадные они, на свечах экономят. Вот тот стражник и не узнал королеву сзади, подскочил, задрал подол и…

— А ха-ха! — рассмеялся царь.

— Это ещё не всё, государь. Королева, подмахивая, спрашивает: «Это кто такой дерзкий, что на королеву сзади напал?» Услышал стражник и узнал голос королевы и остановился в своём движении. «Стражник, Джон!» — бодро докладывает стражник. «Ну, что ж вы остановились, Джон» — говорит королева. — «Продолжайте полковник».

Парная едва не развалилась от хохота двух «лужёных» глоток. Потом царь, отсмеявшись, спросил:

— Так это ты так над своим государем пошутил? Продолжайте полковник, ты ему сказал.

— Ну, да. Чтобы тебя позабавить. Не надсмеяться над тобой, не дай Ббог. Если бы я не рассказал тебе эту сказку, то да, а я же для тебя, государь…

Я, своим быстрым-быстрым словоизвержением изобразил испуг.

— Ладно! Ладно! Не серчаю я на тебя. Добрая история, да Михал Юрич?

— Очень добрая. Так и просится на лубок.

— Хм! А и впрямь! Но, нельзя. Народу всё равно, чья государыня. Он и про англичан-то ничего не слышал, народ тот. Эх!

Потом поиграли в бильярд. Обоим моим гостям понравилась игра. И тот и другой легко освоили технику удара, так как от техники удара копьём она мало чем отличалась, а физическая подготовка, что у того, что у другого была на высоте. Оба имели мощную мускулатуру и высокий рост.

— Сделаешь мне такой стол, — сказал царь. — Доброе занятие. И одному можно, как ты говоришь: «шары погонять» и вдвоём.

— И вчетвером, государь, если пара на пару.

— Хм! Говорю же, доброе занятие. Пока один бьёт, другие могут поговорить. Главное, думать не надо, как в шахматах. Думы свободные, а руки движутся. Сам придумал?

— Сам, государь. Мы с ребятами в «шалыгу» любим играть, вот мне и привиделась такая шалыга.

— Точно! Шалыга! — рассмеялся царь. — Любил и я попинать её. И сейчас бы попинал, да царь я теперь.

— А ты приходи к нам во двор. Там и попинаем. Мы и там ворота сделали с вратарём, что шалыгу ловит.

— С вратарём? — удивился царь. — Это как?

— Ну, как? Просто! Стоит вратарь и шалыгу в ворота не пропускает. А другие лупят по очереди. Кто не забил — становится в ворота.

— Хм! Интересно! Покажешь, когда выходить будем.

Попарились до одури. В парной и везде по бане были развешены травы, подобранные по аромату: мята в комнате отдыха со специальными лежанками, на которых банщики нам делали массаж, в трапезной превалировал запах молотого кофе, который я купил у персов. Они везли кофе в Европу, но я перекупил у них целый мешок. И мешок сахара. По сумасшедшей цене.

Запах кофе царю понравился, а сам напиток не очень. Он покривился, хотя маленькую китайскую фарфоровую чашечку напитка осилил. А Захарьину кофе понравился.

— Что за питие? — спросил он.

— Кофе называется. Из Персии везут. Император Максимилиан, говорят, очень уважает.

— Дашь мне? — мягко спросил Михаил Юрьевич. Как он мог так мягко говорить, я не представлял. Мягко и, одновременно, твёрдо.

— У твоих поваров не получится его правильно приготовить. Но я дам, не жалко, хоть знаю, что испортишь, а он, между прочим, стоит сумасшедшие деньги.

Царь, рассмеявшись, буквально заржал, как конь, а отсмеявшись сказал:

— Ну, Фёдор, и можешь же ты сказать так, что… Убедительно сказать, ха-ха-ха…

— Приходите в гости. Или хочешь, я тебе своего человека дам. Он варить будет.

Царь с Захарьиным переглянулись. Василий Иванович улыбнулся.

— Спасибо, Фёдор, лучше я к тебе в гости приходить стану.

Царь снова рассмеялся.

Потом играли в футбол и царь стоял на воротах. Вот это было кино!

Глава 12

Когда мои «специалисты» собрали бильярд в царских палатах и мы с Василием Ивановичем играли пробную партию, я спросил:

— А нельзя ли, государь мне выписать привилегию на производство столов, киев и шаров для «шалыги»?

— Привилегию? — удивился царь. — Зачем?

— Чтобы только я мог строить такие столы и торговать ими. Иных привилегий мне не надо. С торговли, как и все, буду платить пошлину.

— Так ты в гости собрался записаться? — удивился Василий Иванович и прищурив левый глаз, прицелился не на кончик кия, а на меня. — А как же ратная служба?

— Да-да, государь, оговорился. Не на меня, а на Митьку моего. Он крестьянский сын. Из крестьян в столяры-плотники переписать и привилегию дать. Чтобы не перехватили торговлюшку.

— Разумно! — согласился государь и вскинул левую бровь. — Отпустишь его на вольные хлеба?

— Да, куда он денется, государь? — улыбнулся я.

— Ну-ну… Пусть челобитную пишет и через челобитную избу передаёт. Будет ему привилегия.

Василий Иванович полюбовался своим кием, склеенным из разных пород дерева, и снова прицелился им в шар.

— Как ты их такими прямыми делаешь. Не всякое копьё или сулица такой прямоты. И дерево какое-то чудное.

— Так клееное же. И… Если бы ты видел, государь, из чего клееное и как долго делается такой кий, ты бы удивился. Заметил, что о удара почти не чувствуется? Кий не изгибается и не вибрирует от удара. Им хоть в стену бей, а удара не почувствуешь и он не согнётся. В нём специальные гасители вклеены. Знал бы ты, как трудно их делать.

— Да, ну? — удивился царь. — А ну ка…

Он ткнул кием в стену как копьём.

— Хм! И впрямь! Но ведь сломается, если сильно ткнуть?

— Сломается, государь. Всё может сломаться, даже уд.

Брови царя вскинулись.

— Не уж-то⁈ А тебе откель знать?

— Был у нас в сельце один Федот. Он сломал. Знахаря звали, чтобы вправил. Я видел. Чёрная такая елда[1], у того Федота была. Страшно смотреть.

Царь выпучил на меня глаза, а потом искренне рассмеялся.

— Можешь ты развеселить, меня, Федька, как никто другой. Зачем же ты на ту елду смотрел?

— Хм! Интересно было, как знахарь её вправит. Тяга у меня к лекарству сызмальства. Отцу придумал из гипса сапог сделать, чтобы нога срослась правильно.

— Хм! Сказывал Иван по то. Подивились мы с ним твоей смекалке. Понятно тогда, почему у тебя везде травы сухие висят. Знатные у тебя с них взвары получаются. Вкусные.

— И полезные. В травах великая сила. Учился я немного знахарству у нашего знахаря, да не доучился. А твои лекари не берут меня в ученики.

Я вздохнул.

— Не берут? — царь нахмурился. — Я вот им не возьму! Давно говорю, чтобы расписали, что в снадобья кладут. Сторожатся, чтобы никто их секрета не прознал. Хочешь познать их тайны?

— Хочу, государь.

— Рында! — крикнул Василий Иванович.

В двери заглянул мордатый и высокий стражник.

— Кликнуть Николку Бюлёва!

Рында исчез. Не доиграли мы партии, как появился царский медикус.

— Возьмёшь сего отрока себе в ученики. И не перечь царю!

Лекарь вздумал было раскрыть рот, но тут же его захлопнул.

— И чтобы через год из него был такой же лекарь, как и ты!

— Сие невозможно, государь. Мне пришлось познавать медицину восемь лет в университете. Мне преподавали очень маститые профессора. Меня не учили преподавать. Меня учили лечить.

— Сказано учи, значит учи. Не справишься, на кол посажу. А то много глаголишь о нашей вере православной, сравнивая её с вашей Римско-католической ересью. Надоел ты мне, Николка.

— Отпустил бы ты меня, государь, — взмолился лекарь.

— Изыди! Я всё сказал! Прямо сейчас отрок к тебе и придёт. Смотри, жди его. А ты, Федюня, расскажешь мне, как он тебя учит.

— Как прикажешь, государь, — сказал и склонился в поясе царский лекарь.

Доиграв партию, которую я царю намеренно «слил», я пошёл к лекарю, коморка которого находилась этажом ниже в конце коридора. В каморке стоял если не смрад, то близкое к смраду эфирная субстанция. Уловил я и запахи, похожие на эфир.

— Хм! Откуда он здесь? — не поверил я, однако ранее читал, что эфир синтезировали чуть ли не в девятом веке арабы. А в тысяча пятьсот сороковом году перегнал его из водки с серной кислотой немец Валерий Кардус, который отметил его обезболивающие свойства.

— А этому немцу зачем эфир? — подумал я. — И главное, что он с ним делает? На кошках тренируется?

— Что бы ты, Фёдор, хотел бы узнать? — спросил, сделав губы куриной попкой, лекарь.

— Чем тут так воняет? — спросил я.

— Хм! Хороший вопрос! Лекарь всегда должен принюхиваться, присматриваться, прислушиваться и ощупывать больного. Запах в помещении, где лежит больной, может многое сказать о болящем. Тут, слава Господу, скорбящих здравием нет. Здесь пахнет лекарствами, которые не всегда приятны на запах и вкус. Персы говорили, что горькое лечит, а вкусное калечит. Но я с ними не совсем согласен. Среди горького осень много ядов.

Так, беседуя о том, о сём мы провели часа два. И да… У Николки Бюлёва имелся эфир, который он назвал «сладким купоросным маслом». Ну правильно, его же делают, используя серую кислоту, которую здесь и сейчас называют «купоросным маслом».

«Учитель» сказал, что усыпляет животных, которых вскрывает, чтобы они не визжали от боли. Вскрывает, а потом зашивает.

— Хм! Так можно и людей вскрывать? — спросил я.

— Кхы! Не все просыпаются. Кхэ! Далеко не все! К сожалению. А так бы да… Великий был бы прорыв в хирургии. Великий!

Медикус поднял правый указательный палец вверх.

Мне эфир был не нужен. Отключив болевые центры, я мог хоть пилить, хоть резать и пациент не дёрнется, а вот мои товарищи такой способностью не обладали. И им эфир был нужен. Тут я попытался у него узнать, как эфир делают, но лекарь изобразил испуг.

— Сей продукт очень ядовитый и я не могу тебе раскрыть секрет его приготовления. Вот когда выучишься на лекаря, тогда и скажу.

Я отстал от него на счёт эфира', но пристал на счёт других лекарств.

— Давай поступим так, — сказал он. — ты заведёшь тетрадь, куда станешь записывать то, что я тебе буду рассказывать. Можешь писать?

Я кивнул.

— Ах, да! Ты же посольский писарь. Скорописью владеешь. Отлично! Что там у вас в посольской избе? С литовцами когда замиримся? Устал народ от войны. Этот год снова недород был.

— Замиримся, — махнул я рукой, решив не отпугивать «лекаря» своим категоричным ответом: «Пошёл накуй. Ничего не скажу проклятый буржуинский шпион!». Не-е-е-т… Я давно к нему присматриваюсь. Он у нас в главном списке разрабатываемых, да-а-а. Для чего разрабатываем? А просто интересно, кто чем живёт. Вот, ей Богу. Не корысти ради и не для влияния на шахматную партию, которую играют другие. Но и слепой фигурой быть не хочется. Да и чем ещё тут заниматься, как не интригами? Хотя бы мысленно, хе-хе-хе…

Договорились, что я буду приходить к медикусу каждый день после полуденного сна. Медикус спал днём не более часа. Для чего у него стояли песочные часы, которые пересыпаясь, давили на рычаг, от чего срабатывала пружина, которая била в колокольчик.

— Будильник, мать его! — удивился я, в первый раз увидев приспособление. Причём у медикуса было несколько песочных часов и рычаг имел передвижной «груз», как в «старых» напольных весах.

— Время — деньги, — сказал он мне добив меня окончательно.

Оказывается, лекарь изготовлял лекарства на продажу. Никого другого, кроме царя он лечить не имел права, а лекарствами торговать царь ему разрешил. Кстати, у царицы Соломонии был другой лекарь.

Каждый день я записывал, записывал и записывал. Медикус «тупо» сначала пересказал мне рецепты всех известных ему лекарств, потом стал рассказывать, как лечить ту или иную болезнь. Я молча писал, не задавая ни одного вопроса. Месяца через два источник знаний иссяк.

— Всё, — сказал он. — Тебе осталось всё то, что записал, выучить. Когда выучишь, приходи сдавать экзамены. Сдашь экзамены за лечебный курс, перейдём к хирургии.

— Понял, учитель! — сказал я и ушёл.

Не сказать, что почти все его лекарства были бесполезны. Даже не просто бесполезны, а опасны. А в некоторых лекарствах он намеренно «прописывал» ингридиенты, здесь, в России, не присутствующие.

Но я никуда не торопился. Наоборот, солдат, как говорится, спит, а служба идёт. Мне бы год простоять, да два продержаться. А диплом я у него точно получу. А не получу, сам нарисую, хе-хе… Мне для этой жизни нужна, как говорят разведчики, «легенда». И я её «прокачивал».

Прокачивались мы с «товарищами» ратными игрищами, кулачными боями, на рождество, масленицу, троицын день, на седьмой день после Пасхи (Семик), а то и по воскресеньям. Как кто сговорится. Бились район, на район, молодые парни против женатых, «стенка на стенку» или в разнобой «один против мира». Дрались только кулаками по очень строгим правилам. А начали мы драться сразу, как только переехали. Буквально дня через два меня вызвал старший из отроков Ховриных Сенька — парень лет шестнадцати, и предложил помахаться. Я, окинув его оценивающим взглядом, и выдержав паузу, согласился. Сговорились на сшибку прямо там, на реке, где высыпали снег. Дюжина на дюжину.

Мы их, конечно же, забили как «мамонтов». Бокс против «махача», это даже не смешно. Результат настолько обескуражил Ховриных, что они на время попрятались и не «отсвечивали». Потом тот же Сенька предложил мировую и побрататься. А после «братания» предложил навалять Тверским. Мы наваляли. И пошло-поехало. Вскоре наша Ховрино-Колычевская братчина гремела на всю Москву. Соседи переняли наши ухватки довольно быстро. Но на следующий год мы заметили, что и другие перестали махать кулаками бездумно.

Это уже стало интересно. Нас вызывали на сшибку даже взрослые мужики, настоящие ратники, прошедшие огонь и воду, но мы побеждали всегда. Физически мы уже были очень развиты, да и постоянные едва-ли не ежедневные тренировки, ставили нас в неравные позиции с противниками. Но нам было не стыдно, что мы пользовались новейшими технологиями. Наоборот. Глядючи на нас, многие изменили свой стиль ведения боя и подход к боевой подготовке.

Даже государь изволил спуститься из своей усадьбы, что на Воробьёвых горах (там стояло сельцо Воробьёво) на реку Москву, где проходили святочные гуляния и кулачные поединки. Мне уже тогда «стукнуло» четырнадцать и вот-вот должен был стукнуть пятнадцатый год. Мы побили всех и побили красиво. Хоть бои и перестали быть лёгкими, но наш уровень мастерства в рукопашном бою для местного воинства пока был много выше.

— И тут ты! — удивился государь. — А я всё слышу: «Ховрины-Ховрины…» А тут и Колычев пристроился. Ловко вы всех лупцуете! Откуда такие ухватки?

— Тятька научил, — улыбнулся я. — У нас так все на селе в Новгородчине машутся.

— Хм! Спрошу у тятьки твоего откуда он такие ухватки взял. Пора им уже возвратиться.

— Он ещё научил меня ногами махаться. Боевой пляс называется, показать, государь?

Мы стояли на берегу Москвы-реки где были построены царские горки и царские шатры с угощениями. Вокруг нас толпился народ, глазеющий на настоящего царя. Тут же под шатром сидел с недовольным лицом митрополит Московский Варлаам. Церковь осуждала кулачные бои.

Мы с ребятами вышли в круг, заставив народ расступиться и исполнили что-то типа каратэковских ката с присядкой. Получилось, что-то типа русского пляса. Можно было бы и настоящий боевой пляс исполнить, но каратэковские удары ногами. Я бил сильно, но аккуратно, а мои товарищи отлетали, или оседали после ударов очень артистично.

— Горазд! Горазд! — похвалил царь. — Не видывал я ещё такой сшибки. Но ведь они встали, как ни в чём не бывало! Ты их бил-бил, а не побил!

— Ну, зачем же товарищей бить? Они мне ещё пригодятся. А кто ежели хочет попробовать настоящей сшибки, пусть выходит.

— А супротив моих рынд выстоишь? — с интересом глядя на меня спросил царь. — Они ратники умелые и вон какие дубины стоеросовые. Из детей боярских…

— А не будет обиды, государь? Мы ж ведь не их поля ягода.

— А щитить меня придётся? Тоже выбирать станут, кто познатнее?

— Ну, то щитить, а то так просто получить звиздюлей от отпрыска какого-то служилого дворянина.

Царь нахмурился.

— Не гоже так о своём отце выражаться.

— Так, то правда. — пожал я плечами.

— Хорошо! — вдруг стукнул царь себя ладонями по коленям и встал. — Записываю тебя в стольники[2]. Он — стольник и ты — стольник. Пиши, дьяк.

У меня глаза выкатились на лоб.

— Постой-постой, государь. Так это не делается!

Тот воззрился на меня, тоже весьма удивившись.

— А как делается? — спросил он нахмурившись.

— Наша фамилия не знатная.

— Как это не знатная7! — возмутился царь. — Ценна знать не по родству, а по службе. Твой дядька Иван — окольничий уже. И отцу твоему сей чин примеряю. Всё! Иди давай! Показывай свой боевой пляс! А то рассержусь?

— Как это — дядька Иван окольничий? И Тятька?

— Ступай-ступай, а то передумаю, — усмехнулся царь. — Дьяк, вона, чернила не может открыть.

— А как можно бороться?

— Как хочешь. Только и сам не обессудь.

Рында, конечно, без оружия был не воин. Да и молод ещё. Лет восемнадцать всего. Я его даже пинать не стал, а просто перекувыркнул в снег и показал, что разминаю лицо сапогом, припечатав подошву рядом. Народ аж охнул.

— Фу ты, ну ты. Снова обманул! — рассмеялся царь. — На тебе другого. Этого ногами уложи!

С опаской выдвинулся второй рында которому я пробил передний удар ногой ии попал прями «под ложечку» в солнечное неравное сплетение. Рында, бедолага, сложился.

— Не-е-е, так не честно! — вскричал царь. — А если он в броне?

— А если я с мечом? — спросил я невинным тоном.

Царь захлопал на меня глазами.

— А сможешь? Против рынды-то?

— Может не здесь? Ты меня, государь, на бранном поле испытай, а не на рындах.

Царь рассмеялся.

— И то верно!

Он снова сел и хлопнул себя ладонями по коленям.

— Можешь ты меня, Федюня, развеселить, как никто другой!

* * *

[1] Елда — нечто большое, длинное, громоздкое, торчащее.

[2] Стольник — с этого чина начинали службу молодые люди из знатных фамилий. Из их числа назначались рынды, чашники, постельничьи, сокольничьи, конюшие.

Глава 13

Так я неожиданно для самого себя получил чин стольника. По возрасту я как раз подходил для него. Именно с тринадцати-пятнадцати лет дети дворян начинали служить. были среди стольников и дети более знатных фамилий. Стольники, в основном, служили за столами во время пиров и торжественных трапез, прислуживали в комнатах, из которых царь выбирал спальников, дежуривших ночью у его постели. Из стольников отбирали рынд, которые не только сторожили царя во дворце, но и сопровождали его в поездках, выполняя роли кучеров и охранников. В общем, стольники были царской прислугой. Царской прислугой к этому времени стал и я, выполняя при царе функцию помощника лекаря.

Экзамены я сдал успешно. Сначала медикус проверил, как я запомни лекарственные средства. Потом мы с ним попробовали, э-э-э, некоторые препараты приготовить. Некоторые мне категорически не нравились тем, что это были реальные яды, но я молчал. Уже через четыре месяца от начала занятий я успешно сдал первый экзамен. О чём я доложил царю при этом похвалив лекаря.

Потом медикус приступил к обучению меня анатомии и хирургии. На них мы потратили ещё один год. С некоторыми его выкладками я не был согласен, но не спорить же мне с «учителем»⁈ Резали и препарировали животных. В основном — пресмыкающихся. Кошек и и собак мне было жалко резать «наживую», и я предложил медикусу попробовать метод капельной эфирной анестезии. Для чего на очередное практическое занятие принёс маску из медной проволоки, обтянутую кисеёй. Я порезал всю старую мамину штору. Ну как старую? Её модно было заштопать, но мать отдала мне её часть на бинты для гипса, ну и потом… Она вся стала моей.

Вот из неё я и сделал во-первых, — марлевые маски на наши с медикусом лица, а во-вторых, — на маски для животных. Маскам для нас медикус удивился, но я напомнил ему про то, что он рассказывал мне, что есть теория существования мельчайших живых существ, типа невидимых глазам блох, которые и переносят болезни. Медикус дрогнул бровями и маску от меня принял.

Собачка, распластанная на столе уснула и перенесла «операцию», вывалив длинный язык набок и безмятежно похрапывая. А после операции была бодра и «весела». Следующий наркоз давал медикус самолично, а я «оперировал». Оба с поставленными задачами справились успешно. Потом медикус стал с наркозом экспериментировать, то уменьшая, то увеличивая объём эфира в воздушной смеси и некоторые животные не проснулись. И это были уже не собаки, а овцы. К тому времени я убедил медикуса, что тех, кого и так съедят, не особенно-то и жалко, кхм.

Сам я в «прошлом» эфирной анестезией не пользовался никогда, и поэтому получил полезный и, я бы сказал, драгоценнейший опыт. Параллельно мы с моими «товарищами» проводили свои хирургические практики, открыв в Замоскворечье «лекарню», для чего пришлось выкупить у ближайшей церкви Даниила Столпника небольшой земельный участок.

Ранее здесь стоял Даниловский монастырь, где в тринадцатом веке был захоронен Московский князь Даниил, но к этому времени братию перевели в Москву, так как монастырь регулярно подвергался сожжению крымскими татарами. Устояла лишь деревянная церковь, которая тоже «дышала на ладан». Погост обители и принадлежавшие ей сёла перешли под управление архимандрита кремлёвского «Спасо-Преображенского монастыря на бору», приоритетом которого было обустройство нового великокняжеского монастыря. Без должного присмотра Даниловская обитель постепенно оскудела, и уже к пятнадцатому веку из построек сохранилась только деревянная церковь. Сёла в округе были тоже разорены, а потому купить под божеугодное дело участок земли, где сто лет назад стоял монастырь, не представлялось особой сложностью. Особенно по протекции государя и на его, кстати, деньги. Просто я убедил Василия Ивановича, что южные границы Москвы нужно готовить к приходу крымского хана, которые вместе с войной принесут и болезни.

— И кто крымского хана там встречать будет? — спросил государь.

— Я, — скромно сказал я. — У меня уже сотня воев наберётся, а к тому времени, как хан придёт, будет ещё больше. Будет крепость, будут там и крестьяне. А будут крестьяне, будет и хлеб, и рать.

— Тоже мне, рать из крестьян, — скептически хмыкнув, сказал государь.

— Я научу их стрелять из луков. У меня это легко получается. Я могу понятно объяснять.

Царь тогда внимательно посмотрел мне в глаза, и велел написать указ «о возведении засечной крепости в бывшем Даниловом монастыре», где в скором темпе стал вырастать деревянный городок, благо, лес за столетие здесь вырос могучий.

Лекарская изба получилась не только с медицинскими послеоперационными палатами, но и с избой презрения, и несколькими банями. Здесь же были организованы все необходимые для человеческого существования промыслы и возведены необходимые постройки.

Царь, специально приехав посмотреть, как у меня движется постройка крепости, почесал затылок и вскоре все бывшие церковные деревни стали моими. Государь обменял их на более интересные для церковников земли, расположенные севернее Москвы и примерно на таком же расстоянии. Как я понял, это было где-то в районе будущей «Марьиной Рощи», где сейчас стояли вековые леса. Гуляли мы с моими товарищами там, разыскивая группу разбойников. Глухомань ещё та, да-а-а…

Перебрали церковь. Заманили отсутствием податей, если они вступят в моё войско, крестьян. Повалили с помощью изготовленных нашими мастерами комбинированных блоков деревья, плугами распахали целинную землю, пожгли корневища и получили неплохой урожай озимых.

Когда Василий Иванович приехал во второй раз в Данилов городок, то, осмотрев внутренние постройки, стены и укрепрайон, что развернулся вокруг, приказал дьякам писать указ о моём воеводстве. Мне как раз исполнилось шестнадцать лет.

— Кхм! За городок спасибо! А в подарок тебе, Федюня, на твои именины и за твои труды, прими жалованную грамоту об освобождении этих твоих земель от любых податей на десять лет.

— Спасибо, государь, — поблагодарил я. — Сейчас надо против крымских татар выстоять. Ничего про них не слышно?

— Не слышно, — покачал головой государь. — А послы сообщают, что они на Литву пошли. Говорил я тебе, что блядовали[1] крымские послы, дабы ввести нас в страх и выманить больше денег.

— Путают они нас и теперь, государь. Сахиб Гирей на Коломну пойдёт. Ждите его там. А сначала Казань возьмёт. Нет из Казани слухов?

— Кхм! Как нет? — поморщился царь. — Не довольны казанские мурзы Шах-Али и нашим послом Карповым. Челобитные шлют. Я отряд воеводы Поджогина туда послал и увеличил рать Щаха-Али до пяти тысячи ратников.

— Весной изгонят из Казани Шаха-Али. С малым отрядом разрешат убыть в Москву, а всех других наших и его людей казнят. Было мне такое видение при молении.

Василий Иванович нахмурился и оглянулся на стоящего неподалёку митрополита московского, что тоже прибыл посмотреть на «старые церковные земли». Тот в это время, указывая руками на восстановленную церковь, о чём-то степенно беседовал с местными церковниками.

— При молении, говоришь? Видения? Хм! Надо бы у митрополита Варлаама спросить, можно ли этим видениям верить?

— Спрашивай, не спрашивай, а видения были и о них я сказывал нашему монастырскому игумену Иосафу. Он перескажет Варлааму мои видения. Уже сегодня под пытки к нему пойду. Вот увидишь.

Царь поморщился, но так и случилось, как я сказал. Митрополит пытал меня больше часа. Пытал о том, как я молился, что испытывал, куда свой взор направлял, не представлял ли что? Однако молились мы с отцом Иосафом и другой братией совместно и по известному канону с соблюдением всех обрядовых форм. И «сомлел» я мирно, без экзальтации и брани, как если бы от бесов. А «придя в себя» тут же всё Иосафу и братии и рассказал.

Государь присутствовал на пытке и не молчал, а задавал вопросы, ибо «видения» у меня были подробные и, чтобы не забыть «подробности» я их, эти «подробности», тщательно записал прямо там, в церкви при лампадах и свечах, что подтвердили и игумен Иосаф и братия.

Кстати, в ходе строительства больницы решил я восстановить монастырь, полагая, что, во-первых, — лишними в противостоянии татарам монахи не будут, а во-вторых, — можно организовать при монастыре дом презрения, где собрать увечных, больных и немощных, которым мы с ребятами постараемся помочь, а они потом помогут нам.

Думаю, что восстановление монастыря больше повлияло на митрополита Варлаама в плане принятия моих видений, как чудо-чудное, а не козни дьявола, нежели доводы игумена Иософа. Да и наши врачебные практики он, в конце-концов, одобрил. Ну, а как не одобрить, когда наши врачи работали как на конвейере. Столько в Москве и окрестностях кривых, хромых, увечных, которым мы за год с лишним помогли выправиться, не выправлял и Христос, прости Господи. Но у него, хм, и миссия была иной, да… А моя миссия тут была исцелять. А что ещё я здесь мог сделать? Промышленность поднимать? Хе-хе-хе… Это, если бы я попал во времена Петра Первого, хе-хе, можно было бы уехать на Урал… Но не дай, Бог! Сколько там в шахтах людей сгинуло! Мама дорогая!

— Откуда у тебя столько лекарей? — удивился государь.

— Хм! Ну, как откуда? Медикус меня лечил, а я других. Я же всё записывал и зарисовывал. Зря мы, что ли собак мучили? Показать тебе мои атласы, государь?

— Покажи, — настороженно согласился царь.

Я показал свои пять атласов изготовленных в формате «А-3». Царь посмотрел и охренел.

— Это тоже ты рисовал? — спросил он, тыкая пальцем в анатомические рисунки, демонстрирующие не только саму анатомию животных и человека, но и ход операций, которым были посвящены аж три тома.

— Я, — скромно ответил я.

Государь пролистал все пять и его заинтересовали операции по восстановлению кривых, не правильно сросшихся конечностей.

— И это что, у всех кривоногих теперича прямые ноги?

— Так и есть, государь.

— Врёшь!

— Вот те крест! — перекрестился я. — Многие тут в городке остались, а некоторые и семьи перевезли. Ты же знаешь, мы всех привечаем. Пошли вот этого кузнеца покажу.

— Колченогого⁈ — восхитился заранее царь.

— Он у нас цельный год пролежал на вытяжке. Мы ему пять раз ногу ломали.

— Пять раз⁈ — восхитился царь. — С тем «ефирем», что рецепт у Миколки лекаря ты выкрал. Зело он гневен на тебя.

Я пожал плечами.

— Выкрал и выкрал. Делиться нужно с обществом. Я его научил как использовать этот эфир. Теперь он твоим боярам зубы может безболезненно рвать. И рвёт! И деньгу хорошую зарабатывает!

— Да-а-а… Зарабатывает, — вздохнул царь. — Разрешил я ему врачевать других. Но в моём дворце. А ты что же во дворце не остался. Чего тебя сюда потянуло? Скучно без твоих баек и проказ.

Я посмотрел очень серьёзно на государя.

— Скажу уж, государь правду. Не первый такой сон про нашествие татар на Москву у меня. Сразу как услышал от послов про набег, так и начались видения. То во сне, то во время молитв. Но думалось мне, что это блажь, навеянная их словами. Но теперешние, — они и про Владимир и про Новгород и про то, как ты, подпишешь грамоту, где согласишься крымскому хану дань платить.

— Дань платить⁈ — взвился царь, подпрыгнув с кресла, на котором сидел в моём кабинете, где мы пили с ним пиво нашего приготовления. По нашим технологиям приготовленное. Я самолично в своём мире варил и пиво, и самогон, благо, информации о том, как это правильно делать, в сетях было предостаточно. Правда, температуру измерять тут было пока не чем. До стекольного производства руки ещё не дошли, да-а-а… И я, и мои «товарищи» и так работали чуть ли не круглые сутки, создавая щит нашей столицы на её южных рубежах.

Собираясь противостоять татарам, мы делали ставку на луки и поэтому уделяли основное внимание на подготовку лучников. Многократная передача матриц позволяла передать знания не одному человеку, а многим. Потом обладателю оставалось лишь практиковаться в стрельбе, чем все и занимались в свободное от основной работы время. Мы часто — на каждом празднике и по воскресеньям — устраивали турниры с приличными денежными призовыми.

Кстати, на счёт денег… Москва-река протекала в двухстах метрах, а до Москвы оставалось против течения шесть километров, а мимо нас проходила Тульская дорога. Коломенская проходила по левой стороне Москвы-реки, которая ближе к столице становилась слишком мелководной в летнее время. Вот и пересаживались купцы на телеги с которых мы и взымали подорожную подать. Сам царь жаловал нас такой привилегией, освободив от передачи таможенных сборов в казну. На эти деньги мы и строились. За эти деньги я и отчёт держал перед царём.

Василию Ивановичу я сразу сказал, что готовлю не себе войско, а ему, и готов это войско по его распоряжению передать любому воеводе. Государь сильно удивился и долго думал. Это было три года назад. Тогда царь не воспринял мои слова серьёзно. Но птом, когда войско стало составлять почти тысячу подготовленных ратников (если считать с крестьянами), Василий Иванович задумался. А подумав, освободил от податей и дозволил собирать таможенные платежи.

Мы установили жесткие и понятные всем тарифы по виду товаров и по объёму и завели таможенные книги, увидев которые государь крякнул от вписанных туда сумм. Он почесал затылок и что-то шепнул дьяку в ухо. Тот вскинул брови и кивнул. А я подумал, что он сравнил мои цифры таможенных взяток с суммами других таможенных постов, от которых деньги поступают в казну. Мы же не воровали, хе-хе… Зачем, если всё оставалось нам?

— Дань платить⁈ — взвился царь, подпрыгнув с кресла, на котором сидел в моём кабинете, где мы пили с ним пиво нашего приготовления. — Не будет такого во веки веков! Мниться тебе! Мниться! И это доказывает, что и всё остальное лишь твоя блажь, навеянная теми словами послов. Мне тоже сниться Бог весть что, когда я переслушаю своих бояр или послов. Или вообще уснуть не могу. Видения крутятся, крутятся, крутятся… Что только не присниться? Особенно после обильной трапезы. Я и Крым брал, и Астрахань. Да и Константинополь тоже брал, Хе-хе-хе!

Царь посмеялся своим словам, успокоился и перевёл разговор на другую тему.

Показал я тогда Василию Ивановичу того кузнеца, который мне едва в ноги не упал. Не ему в ноги, а мне, хе-хе. Потом, конечно, когда признал в моём госте государя, упал ему в ноги, но, хе-хе…

Этот кузнец был нашим первым экспериментом по использованию аппарата «Елизарова». Причем кузнец, когда узнал, что есть вероятность того, что нога у него станет снова прямой, сам предоставил «уклад», как называлась здесь сталь и сам изготовил нам сие приспособление. Резьбовые плашки у нас уже были изготовлены и резьбы мы прогоняли для сыромятных шпилек, используемых в различных конструкциях, например струбцинах.

Кузнец даже пару «па» из боевого пляса исполнил, за что государь выдал ему целую жменю серебряных «чешуек».

— Разбалуешь ты, государь, моих работников такими подарками, — пошутил я.

— Ништо! Пусть ему! И много у тебя таких?

— Кому ноги-руки поправил? Хм! Да уже с сотню наберётся.

— С сотню! Врёшь!

— Нет резона мне врать, государь. Не кичусь я сей работой. Да и не я её делал. У меня других хлопот хватает.

— Так тебе в ноги кланялся кузнец.

— Потому, что я его сначала осматривал. Все они сначала через меня проходили. Это теперь я даже и не знаю, кого и как лечат. А поначалу, да…

Славно мы отметили мои пятнадцатые именины.

А в марте случилось то, что я «предсказал». Шах-Али прибыл в Москву с войском в сто сабель и пал к ногам Великого Князя Василия Ивановича.

* * *

[1] Лгали.

Глава 14

Об этом я узнал от Василия Ивановича, когда по срочному вызову прискакал в Кремль. Стоял март и дороги ещё не раскисли, а поэтому я сразу после быстрой езды, не переодеваясь отправился во дворец. Мне было сказано «волшебные слова» «немедля предстать пред царём», вот я и предстал в том в чём был, как джин из волшебной лампы. Он там вообще был голый, кажется?

Государь хмуро, и почти не глядя мне в глаза, рассказал, что Сагиб Гирей с небольшим отрядом сумел скрытно подойти к Казани и при поддержке казанских сторонников захватил власть…

— Неожиданно, — подумал я.

— С небольшим отрядом? — переспросил я. — Значит можно было раньше провести розыск в Казани и выявить бунтовщиков.

Государь хмыкнул.

— Ну и выявил бы и что? Да и знали мы недовольных. Так, что с ними сделаешь? Казань и так бурлила, а если бы мы кого взяли, то…

— А что Шах-Али? У него же были войска! И предупреждён он был, наверное?

Василий Иванович махнул рукой.

— Не на того поставили. Трус! Всё от него ждали действий, а он испугался.

— А кто не испугается? Давать земли надо было всем мурзам у Москвы. Тогда может быть… Но, думается мне, что пока Казань силой не взять, толку не будет. Так и будет она источником нашествий с восточной стороны. И что далее? Всех наших в Казани вырезали?

— Всех, Федюня, — проговорил, вздыхая Василий Иванович. — И что бы мне не прислушаться тогда к твоему голосу?

— Не переживай. Такая судьба всех правителей. Один говорит одно, другой другое, третий третье. И не знаешь, кто из них правый, а кто лжец.

Государь посмотрел на меня и снова вздохнул.

— Мудёр ты не по годам, Федюня. Тебя слушаться стану. Твои видения ты говори мне. Не стану я против них возмущаться.

Я покрутил головой.

— Н-е-е… Так не годится. Не надо меня слушаться! Прислушиваться, это — да, а решать, как быть, — тебе государь.

Василий Иванович довольно улыбнулся. Проверял меня на «вшивость», да… Ни что не меняется и люди остаются такими же, что в древние века, что в новое время.

— Кхм! Как ты и сказал, Шаху-Али с небольшим отрядом разрешили отправиться в Москву. А в Казани были уничтожены пять тысяч лучших ратников, взятых им из Касимова и русский отряд воеводы Поджогина изничтожили. Русских купцов побили, ограбили и пленили. Выкуп требуют.

Государь снова вздохнул. Я молчал. Не спрашивали меня, вот я и молчал.

— Дашь мне записи твоих видений?

Я кивнул, ожидая продолжения.

— Ждать большого нашествия? Или остерегуться они? Ведь тогда, когда ты слышал про поход, Мехмеду сильно перепало. Когда войско Токузак-мурзы перешло границу под Тулой и, разбившись на части, начало разорять окрестные земли, князья Волконские и Тутыхин встретили их и заставили повернуть назад. Потому и не верится, что они снова нападут. Ведь совсем мало времени прошло с той битвы[1].

— Так, то они от Тулы шли, где на засеках их бить начали издалека. А тут они уже Казань взяли и двинутся от него к Переславлю Рязанскому и от Волги. Думаю, они уже где-то на пути от Волги до Алатыря собираются. Подкормят коней и ударят с востока.

— Да-а-а… А мы на Туле войска держим.

Государь почесал затылок и скривился.

— Вишь, какое дело… Ты тут крепость строишь и я отправил войско князя Андрея Ивановича к Серпухову. А другое войско в Кашире.

— А со мной поговорить? Спросить зачем я здесь городок строю?

— И зачем? — государь нахмурился.

— А чтобы крымцы, зная, что здесь крепость точно не пошли сюда, а пошли туда, куда и хотели. А вы бы там их встретили и измотали. А когда бы крымцы подошли к Москве, то ударить по их тылам. Отбить тех полонянников, что они уже взяли.

Василий Иванович встал из кресла и походил по комнате.

— Что же ты мне раньше не сказал? — наконец спросил меня Василий Иванович, неожиданно остановившись и повернувшись всем телом.

Я посмотрел на государя.

— Я говорил тебе, государь, но ты не слушал меня, прерывал и начинал говорить о другом. И правильно делал. Кто я такой, чтобы меня слушать? Ни воевода, ни князь, ни воин зрелый…

— Кмэ! — «крякнул» государь и снова зашагал взад-вперёд. Потом снова остановился и снова обратился ко мне сверля меня взглядом.

— Да вы во мне так дыру протрёте, — хотел сказать я, но снова промолчал.

— Так и что теперь делать?

А ничего не делать, — выдержав паузу, сказал я. — Что ты сделаешь со своими двадцатью тысячами, растянутым по всей границе войсками, супротив ста тысяч, собранных в кулак. В Туле, Серпухове, в Кашире и в Коломне у тебя всего тысяч десять?

Государь расширил глаза, в которых промелькнул страх.

— Сто тысяч⁈ Откуда столько?

Я снова выдержал паузу делая вид, что сомневаюсь, говорить ли?

— Казанцы, как Шах-Али встал у них на стол, ногаев ходили бить. Побили немногих, а многие к крымскому хану ушли. Те татарские отряды, что на Литву пошли, они с «литвой» и вернутся. Около тысячи их встанут в Гиреево войско, а основные войска попытаются отбить Смоленск.

— Так мы же с ними мир собираемся подписывать.

— Подпишут, но после того, как на них Ливонский орден надавит. Не смогут они нам и им противостоять.

— Орден⁈ — Проснулись, мать их! Не могли раньше⁈ Ведь просили их!

— Ливонцы тоже знают, что татары на Москву пойдут. Вот и хотят под шумок не только Литву подвинуть, но и у тебя кусок откусить. Если ты свои Новгородские войска уведёшь против татар воевать.

Василий Иванович буквально выпучил свои ввалившиеся от тревог глаза. Лицо его побагровело, сердце засбоило и мне пришлось снизить уровень адреналина в его крови, активизировав почки.

— Где у тебя тут…

Василий Иванович заозирался.

— Срамной горшок…

— Пошли, провожу-покажу, государь, — сказал я и вышел из кабинета первым.

Снова вернулись в кабинет, когда государь сходил не только по малой, но и по большой нужде. Придавило правителя Руси, да-а-а… И я не смеялся. Я сам бы сходил, но сделал это перед нашим разговором.

— Чудно живёшь, Федюня! — сказал, выходя из клозета, государь. — Дерьмо само в дыру уплывает.

— Так, не само же, а водой смывается, — улыбнулся я.

— Я о том, что не выносит никто горшок, а… Тьфу! О чём это мы! Татары идут, а мы о дерьме… Так и что делать? Как это ничего не делать? Ну и что, что десять тысяч супротив ста! Бежала от нас татарва. На Оке встанем!

— Ты и впрямь так думаешь? — вскинул я брови. — Имели они ввиду эту Оку. Думаешь у них послухов и видаков среди твоих слуг нет? У тебя среди них есть, а у них среди твоих нет? Оттого они и идут через Казань, что знают, где ты войска держишь.

— Так что же делать⁈ — взревел Василий Иванович.

— Укреплять города и ждать. В Коломну усилить воинами. Татары там переправляться будут.

В июле татары подойдут к Коломне, а уже апрель. В «той истории» войска Андрея Старицкого и молодого воеводы Дмитрия Фёдоровича Бельского опоздали и не смогли предотвратить переправу, да и действовали не единым кулаком, а растопыренными пальцами. Вот эти пальцы и пообломали. Русское войско понесло тяжёлые потери, в том числе погибли воеводы Иван Андреевич Шереметьев, Владимир Михайлович Карамышев-Курбский, Яков и Юрий Михайловичи Замятнины, в плен попал Фёдор Васильевич Лопата-Оболенский. После битвы московские войска отошли в города, а крымские стали разорять окрестности Коломны.

Да и теперь не факт, что тот же Старицкий послушает брата Василия и снимется из-под Серпухова. А сниматься надо уже сейчас. Да-а-а…

— Я могу прямо сейчас выйти с войском в Коломну, но, государь, если ты прикажешь отдаться под чью-то руку, я приказ исполню, но результат не гарантирую. У меня же, в основном, лучники. И тысячей мы сто тысяч не остановим, но брод у села Колычево, постараемся удержать.

— Колычево? — приподнял бровь государь. — Всегда там стоял большой полк. Только в этот раз меня отговорили там войска ставить. Кхм! Надо ведь⁈ Потомок рода Колычевых станет оборонять бывшие свои земли. Знал о том?

— Как не знать! Отец сказывал. Но то давно было. И сейчас не об этом. Брод там большой. Более, чем на версту тянется. В Августе река Ока сильно мелеет.

— Всё-то ты знаешь, Федюня. Откудова?

— От верблюдова, — чуть не сказал я, однако ответил по существу. — Сам не могу понять, государь. Будто всплывают знания.

Потом посмотрел на Василия Ивановича и добавил, потупив взор:

— И видения…

— Видения? — правая бровь государя взлетела и он осенил себя крестом.

Я тоже перекрестил себя.

— Да, государь. Часто вижу я, что было и что будет.

Василий Иванович дрогнул было губами в улыбке, но, видимо наткнувшись на мой суровый взгляд и сжатые в нитку губы, тоже нахмурился.

— И что видишь?

— Сейчас про нашествие Гирея вижу. То сжигает он Москву, то нет, то сжигает, то нет. Измучился весь. Пока вижу, что Казанское войско возьмёт Нижний Новгород и разорит окрестности Владимира, а потом пойдёт к Коломне на соединение с крымчаками. А потом они двинутся на Москву и сначала разорят и пожгут все окрестные сёла, а потом войдут и в город. Бояре замкнутся в Кремле и после некоторого времени запросят мир. Хан Мехмед Гирей согласится на мир, но потребует, чтобы ты, государь признал себя данником Крымского ханства. Бояре решат пойти на этот шаг — в Кремле будет недостаток пороха и сильная теснота, и выдадут хану соответствующую грамоту.

— А я⁈ Я где буду⁈ — возопил государь.

Он снова вскочил с трона и заметался по «приёмной» палате, размахивая руками.

— Ты, государь, ушел в Волокламск собирать войско.

— У-у-у! — взвыл Василий Иванович и рухнул на кресло без памяти.

Однако, я видел, что сердце его, хоть и с перебоями, но билось. Я просто поднёс к его носу ватку с нашатырём и он, брезгливо морщась, очнулся.

— Что я? Онемел?

— Приснул ты, государь.

— Врёшь ты всё про татар! — выкрикнул государь. — Не может такого быть, чтобы они Москву взяли!

— Почему? В первый раз, что ли? — удивился я.

— Давно уже не брали, — поправил себя государь.

— Вот и потеряли твои бояре страх, государь, — сказал я. — Страх потеряли, а Литовские земли прибрать хотят. Вот и смущают тебя Литовскими прелестями. А те ведь и под Шведов, или Поляков могут уйти с перепугу. Или под орден. Тогда тебе со всеми немцами сражаться придётся. И это в то время, как с ордой не всё решено. Казань, Астрахань, Ногайская орда, Крымский хан. Мало, что ли там дел, что мы всё на Литву смотрим.

— Ты про кого говоришь, что меня смущают? — насторожился Василий Иванович.

— Да, всех твоих литовских князей Гедеминовичей: Бельских, Мстиславских, Волынских. Да, и мятежные Глинские… Ведь они эту войну с Литовским княжеством затеяли? Нет?

— Кхм! И это тоже твои видения? Или с чьих-то слов говоришь?

— С чьих слов, государь? — я вздохнул. — Весь, как на ладони перед тобой. И не видения это. Послухи мои, что слышат, то и доносят. Так ты тоже читаешь их, кхм, доносы.

— Не до доносов мне твоих доносчиков давно, — буркнул государь. — Когда ты в Москве был и сам читал, тебя интересно было слушать. А их…

— Но работают исправно, — поспешил сказать государь, увидев мой немой вопрос.

Помолчали. Подумали. Выпили по кружке пива, закусив вяленой, располосованной на полосы, стерлядью.

— Значит надо уже сейчас собирать войска, — сказал государь. — Прямо сейчас поеду в Волок.

— И разошли указ, чтобы народ в леса уходил.

— А посевная? — спросил государь.

— А в полон? — спросил его я.

Василий Иванович сплюнул.

— Ну, смотри, Федюня! С огнём играешь!

— Не играю, — тяжко вздохнул я. — Не придут татары с таким войском, я сам кол вытешу, намажу его салом и…

Василий Иванович напрягся.

— И-и-и? — спросил он, требуя закончить мысль.

— Отдам его тебе, государь, — закончил я, потупив глаза.

Василия Ивановича глаза снова полезли на лоб.

— Для чего? — спросил он. — Для кого, то есть?

— Кхм! Для меня, наверное. Коль посчитаешь нужным, казнишь.

— Кольев у меня достаточно, — буркнул Василий Иванович.

— Так я же для себя его гладеньким сделаю. Чтобы без сучка и задоринки.

— Тьфу на тебя, Федюня! — снова сплюнул государь и невесело рассмеялся. — Можешь ты меня рассмешить даже тогда, когда совсем смеяться не хочется.

* * *

Мы уже четыре года занимались изготовлением луков, как простых, так и композитных. Двадцать мастеров ежедневно собирали и клеили луки. Для них мы и изготовляли струбцины, так как известно, что при склеивании очень важна степень прижатия поверхностей друг к другу. И не только для луков нужны были струбцины, но и для обувщиков, склеивающих элементы сапог и некоторой непромокаемой одежды.

Клей из осетровых пузырей очень крепкий но эластичный и годился для наших экспериментов со спецодеждой, но не только он. Варили клей и из испорченных беличьих шкурок, вымачивая их в воде с негашёной известью. И тут я не был изобретателем. Сии технологии использовались нынче повсеместно.

Четыре года требуется, чтобы сделать настоящий татарский лук, так как он склеивается из разных компонентов, а склейка требует определённое время на сушку. Это же вам не клей «Момент», а элементов, которые нужно склеить, в сино-татарском (китайско-татарском) луке много. И тетивы мы заготовили для этих луков изрядное количество. Тоже, скажу я вам, не простая работа изготовить тетиву из кожаной ленты, взятой со спины худого верблюда, скрученной на сырую и полированную песком.

Спинка лука армировалась жилами в три слоя и этот процесс занимал от полутора до двух лет из-за промежуточной сушки. Живот лука армировался тонкими пластинами из рога индийского буйвола, иногда пластины состояли из кусочков перекрывавших друг друга, как черепица. Это тоже требовало очень длительной сушки. Затем лук обматывался полосками бересты, как изолентой, и опять — сушка.

Монгольский лук имел сильную отдачу в руку, для уменьшения которой рукоять обкладывалась корой пробкового дуба. В общей сложности весь процесс изготовления сино-татарского лука занимал 3–4 года.

Лук предназначался для пешей стрельбы. Но и с коней можно было стрелять, привстав на стременах. Стрелы были тяжёлыми за счёт массивного наконечника, делались в основном из осины, оперялись перьями хищных птиц. Оперение имело в длину около тридцати сантиметров. Оно набиралось из отдельных «флажков» нередко разного цвета.

В нескольких предыдущих жизнях я сам клеил такие луки. Хобби у меня было такое. Да-а-а… Вот и пригодилось хобби. Э-хэ-хе-е-е…

Много, чем я занимался в прошлых жизнях. А что делать, если живёшь одной и той «тушкой» в одном и том же времени, среди одних и тех же людей. Я уже почти вес ь город Владивосток лично знал. Хм! Правда, они меня не знали, хе-хе. И приходилось с людьми заново знакомиться. А при первой встрече главным было не кинуться со словами: «Привет, дружище!» Ха-ха… Вот и отвлекал я свою переполненную информацией матрицу новыми увлечениями. Или старыми… Луки я во многих жизнях мастерил. С детства их делал. Дедушка Николай Филиппович, мамин папа, сделал мне первый лук и стрелы со свёрнутым в конус жестяным наконечником. От крышки жестяной консервной банки взятым. Эх! Сюда бы этих банок… Шутка. Наши стрелы с небольшими калёными наконечниками пробивали простой татарский тягиляй навылет из спины. Если метров с пятидесяти. Со ста — просто пробивали. Кольчугу прошивали насквозь.

* * *

Через неделю сборов мы «конно и оружно» выступили в сторону Коломны.

* * *

[1] Имеется ввиду нашествие Гирея в 1517 году.

Глава 15

Воевода Коломны Воротынский Иван Михайлович принял меня безрадостно, ибо в государевом указе писалось, что я единственный, кто может командовать своим войском. И что «отбирать из Фёдора Колычева войска ратников никому не след».

В другой же грамоте самому удельному князю Воротынскому было приказано «встать всем войском у сел Большие и Малые Колычевы, там, где брод, и татар хана Мехмед Гирея на свой берег не пускать собственного живота не жалея. А буде дрогнет твоё войско и пропустит татарву…». Ну и так далее… Любил государь Василий Иванович витиеватые выражения. Я бы написал проще и короче. Ни шагу назад! Отступившим — расстрел на месте!

Кроме Воротынского, у которого имелось всего тысяча пятьсот сабель с двумя воеводами и тремя головами, государь обещал прислать ещё войска своих братьев: Андрея и Юрия Ивановичей, князя Бельского. Всего, по моим подсчётам, на переправе должно было собраться до пятнадцати тысяч ратников. И я торопился прибрать себе фураж и занять более выгодную для стрельбы из наших дальнобойных луков место.

В районе брода река Ока разливалась метров на триста-четыреста и в самые засушливые годы как этот, обычно вскрывала множество песчаных «островков». Вот эти островки мы и стали «пристреливать», пуская стрелы в сколоченные дубовые, установленные на телеги, широкие щиты, которые мы потом намеревались использовать в качестве собственной защиты, перетянув их на свой берег и сделав из них что-то типа «гуляй-городка». Как не странно, но такое простейшее, эффективное средство обороны, в современной военной тактике не использовалось. По крайней мере мой отец весьма удивился, когда я спросил о нём и нарисовал телеги со щитами, соединённые цепью. Причём, сами телеги для защиты стояночного лагеря использовались давно, а вот щиты на них поставить не додумались.

— А я бы вообще выстроил тут крепостную стену и посадил гарнизон, — подумал я. — И прокопал бы нахрен этот брод. Перекрыл бы реку шлюзами и перекопал.

А потом, вздохнув, подумал:

— А оно тебе надо? Подсказать «начальству» чревато. Ты придумаешь, тебя же заставят делать. А не получится, тебя же и накажут. Вот сейчас бы жил тихо-мирно в своём сельце в Новгородчине, занимался бы хозяйством, рыбалкой, охотой и не думал бы ни про каких татар. Нет, выпятился со своими пророчествами! И кому они нужны, эти пророчества? Сам же и стоишь на берегу Оки и ждёшь стотысячную, между прочим, армию крымского хана. И что ты с нею будешь делать, если не придёт к тебе никто на помощь? А такое здесь развито повсеместно. Подставляют друг друга князья, бояре и воеводы, не давая возвыситься. Вот и меня, дурака обязательно подставят. На полдня позже придут «дружеские» полки и всё. Сомнут меня татары.

Под ложечкой защемило.

— Ух, ты! Сердце, что ли? — удивился я и всмотрелся в себя. — Хм! Зажим межрёберный! Ты смотри ка! Давненько-давненько…

Я занялся собой, а лучники стреляли и стреляли, стреляли и стреляли, стреляли и стреляли. Стрелы, как пчелиный рой вылетали с нашего берега и набрасывались на расставленные на островках и мелководье щиты. Некоторые стрелы перелетали весь брод и долетали до дальних щитов, но иногда даже не втыкались в доски. Во-первых, под углом сорок пять градусов взлетали и падали, а во-вторых, убойная сила луков была недостаточной для такого расстояния.

Не удалось нам построить такие же луки, как я клеил из «тех оригинальных материалов» что добывал в будущем. И рога у наших буйволов были не такие, как у индийских, и бука не было, и другие неоригинальные композиты не выдавали желаемого результата. Но всё равно луками мы все были очень довольны. И стрелами, да… По крайней мере тысяч пять ворогов здесь мы уложим.

— Где же мы их хоронить-то будем? — подумал я, вспомнив «старую» шутку. — Да-а-а… А нас, где захоронят? Или сбросят в реку и поплывём мы вздутыми тушками вниз по Оке-реке? Хм! Не хотелось бы… А ведь кто-то из моих «товарищей» здесь расстанется с земной жизнью. Хоть я теперь точно знаю, что душа бессмертна и слава, как говорится, Богу, что они не встанут, как я на круг вечного перерождения, но людей мне было жалко. Матрицы-то, понятно, снова перейдут ко мне, но… Снова начинать готовить «кадры»? Правда остались и другие: в Даниловом городке и в Московской усадьбе в которых матрицы были и оставили, кхм, свой след, и из кого я пока матрицы забрал. Они сейчас самостоятельно живут, как их матрицы научили, но всё-таки… А ведь может полечь и вся тысяча.

Не стал я всех своих воинов показывать воеводе Коломенскому. Приезжал он к четырёх километровому броду и смотрел на мой «заслон». Смотрел и кривился, да-а-а… Я тоже кривился, но мысленно.

Закончился май. Татар не было. Стояла сухая погода и мы жили или под телегами, или в небольших палатках. Ловили и коптили рыбу, и тренировались неожиданно поднимать копья, но меня терзало смутное ощущение, что не поможет нам наша подготовка и наша супер техника. Сблизятся на дистанцию выстрела и закидают нас стрелами. Но, честно говоря, никакого костьми ложиться на этом бережку совсем не хотелось.

Если никто не придёт помогать, то выпустим все стрелы и только нас тут и видели. Сказано же было, что лучные войска у меня. С середины июня через брод повалили наши крестьяне, убегающие от татар и вскоре появились сами нарушители спокойствия в виде небольших отрядов.

Первый же отряд, увидев установленного на том берегу деревянного идола выполненного в виде мужского детородного органа, вызывающе устремлённого ввысь, наскочили на него и… Получили несколько стрел, выпущенных мной и ещё десятью лучшими лучниками. Я успел выпустить три стрелы, пока первая вонзилась во вражеское тело. Небольшой отряд сразу поредел на десяток и сразу ретировался на не досягаемое для стрел расстояние. Это они так думали.

Пока оставшиеся татары разбирались с раненными, по ним с метров тридцати из засады ударили из переносных ручных картечниц, а потом и из луков, добивая тех, кто остался в живых.

Мои бойцы переправились на ту сторону и привязали самый хорошо одетый труп к «идолу». Остальные тела вкопали по пояс на островках. Тех, что были поближе к нам. Следующим днём история повторилась зеркально, только более эмоционально. Тело было привязано к «идолу» медной проволокой. Перерезать которую быстро татары были не в состоянии. Ну и поплатились за попытку своими жизнями. Этих уже была примерно сотня, но и засадных картечниц был десяток. «Гостей» ушло немного…

Через три дня, на «идоле» висело уже другое тело, вероятно — «сотник», татар прискакало значительно больше и они не поспешили сразу на поклон «уду», а расположились вдалеке и стали проверять места предыдущих засад. Однако, засадные ямы оказались пусты. Хе-хе…

Ночью татары тело сняли, а «идола», обложив хворостом, подожгли. Ну, что ж, он свою миссию выполнил. Однако, тех, что торчали на островках, выкопать не смогли. Слишком близко островки были к нашему берегу и освещались факелами. Мы не глумились над трупами. Мы провоцировали живых, кои, пересчитав нас, буквально через тори дня, когда подошли ещё отряды, бросились в психическую атаку. Бросились в атаку и попали под наши стрелы. Попали под наши стрелы именно потому, что стали переправляться именно здесь, а не километром ниже или выше. Вот для чего были эти фокусы. Я ж понимал, что одной рукой не закроешь и голову, и задницу.

От нашего лучного боя нападающих словно косой скосило и вода реки покраснела. Ближе к нашему берегу глубина реки была приличной. Что же мы зря здесь месяц стояли? Мне по грудь, примерно, а низкорослым татарским лошадкам — под самое горло. Так что захватчики, упав вводу, так и плыли вниз по течению. В этом «канале», когда его прокопали, течение значительно ускорилось.

Тогда татары стали искать «нормальный» брод и, к своему удивлению, его не нашли. Ха! Что же мы зря тут месяц сидели. И даже не сидели, а трудились. Со стороны казалось, что мы бреднем рыбу ловим, а мы дно специальным плугом пахали. А что там, хм, по течению грести даже и с якорем в виде плуга. За сто проходов и выкопали. Ну, где-то так, сто — плюс-минус… Я не считал после восьмидесяти ходок. Отвлёкся на что-то… Да и… Главное — результат.

Причём, здесь, перед собой, в некоторых местах мы проходы оставили и татарам их показали, специально зазывая. Дескать, добро пожаловать, гости дорогие! Милости прошу к нашему шалашу! Хе-хе! Стрелы мы успешно собрали. Канал же мимо нашего берега проходил, а дальше мы сеть натянули. Много там «рыбы» попалось. Едва не выломались наши столбы. Да, мы специальную возле осетровой сетки 'пристань сделали, на которой стрелы из тел вынимали. Жалко было стрелы терять. Очень хорошие стрелы. Я с такими стрелами и похожим луком на медведей охотился. Успешно, между прочим, да-а-а…

Татары, видя наше «бесчинство» и свои потери, пришли в бешенство. Они носились по противоположному берегу, понося нас всякими, видимо, не очень хорошими, словами. Мы, кстати, пересчитали трупы, с которых, кроме стрел, собрали и неплохую «дань», хе-хе. Восемьсот убитых. Раненых, кхэ-кхэ, не было. И в плен мы не брали. Заморачиваться с ними, охранять… Всех пленных мы просто посадили на кол. Вбили колья на островках и посадили. Правда, предварительно, дав «хорошенько» по их пустым головам деревянной кувалдочкой, приведя в беспамятство. Бац кувалдой и на кол! Бац и на кол! То ещё зрелище, конечно, но что поделать? Или самому садиться, как я сказал Василию Ивановичу, или этих утырков, что наш народ убивают и насилую, да в рабство угоняют, садить.

Зрелище татарам «понравилось». Они выли, рвали и метали. Метали и стрелы, которые даже долетали до островков, да. Потом они снялись и ушли. Другой брод был в двух днях конного пути возле Каширы. Там стояли войска какого-то государева воеводы. Оттуда полки решили не снимать. И я представил, как те наши полки дрогнули и пропустили татар на левый берег.

— Эх, мне бы сеть из плазмоидов, — подумал я, — Я бы к татарам внедрился и передавал: «Липа-липа! Я сосна! Приём!» Э-хэ-хэ… Или парочку дронов из восьмидесятоно года. Две тысячи всьмидесятого… На солнечных батареях… Да и на ДВС, тоже бы… Тфу! Мечтатель, млять! Давай, без этих самых… У самого ума палата. Да и на попе ровно не сидел эти годы. Хм! Все не сидели. Все мои матрицы пахали, как тысяча «пап Карло». Нормально всё будет.

К июлю на противоположном берегу скопилось… Это просто пи*дец, сколько скопилось там войска. Татары методом проб и ошибок нашли островки, с которых добивали до нашего «городка», построили свои такие же и стали посыпать нас стрелами. Они явно ждали прибытия кого-то важного. Скорее всего самого Мехмеда Гирея.

Уже близился конец июля, когда в центре много тысячного лагеря были установлены яркие шатры. А через два дня на том берегу появились богато разодетые всадники. Пятьсот-шестьсот метров не расстояние для глаз снайпера. Увидел я того, кого хотел увидеть. Ну, теперь осталось только ждать большого бумса.

«Упустили» мы во время «последней» схватки нескольких не самых простых татар. Подранили и «упустили». «Завербовали» и отпустили. Нашими лазутчиками — диверсантами они теперь стали, да-а-а… Просто с матрицамии вербовка происходит. Прикоснулся своим «щупальцем» чужой матрицы, и всё.

Э-хэ-хэ… сколько их таких уже завербованных в этом мире. А как по-другому. Жить-то хочется. Я бы в этом мире и года бы не прожил без правильно настроенного ко мне «окружения».

Ии тут я услышал возгласы со стороны своей спины. Оглянулся. Конница! Явно — наша. О, впереди воевода Воротынский! А с ним? Хм! Андрея Ивановича Старицкого мне в Кремле видеть приходилось. Со всеми спесив, кроме брата Василия, государя своего. Его боится, как чёрт ладана. А вот Юрий, тот нет. Тот, похоже, никого не боится. Но брата, тоже слушается, склонив пред ним голову. О! Так и Юрий с ними! А следом человек двадцать воевод.

Подскакали, едва не растоптав. По княжеским лицам брезгливые гримасы.

— Ты новик Колычевых? — спросил небрежно, выдыхая перегар Юрий Иванович.

— Три дня бражничали, пока я тут рубежи Родины охранял? — подумал я. — Сотник Фёдор Колычев и воевода государя Василия Ивановича милостью.

— Да, какой из тебя ещё воевода? — скривился Юрий. — десяток татар побил?

Ему было лет сорок сейчас, если верить историческим фактам.

— Вон тела там лежат закопанные. Восемьсот двадцать семь штук. Можешь вырыть и пересчитать. Или у дьяка, что мне Василий Иванович отдал для ведения хронологии спроси.

— Какой хронологии? — нахмурился князь Юрий.

— А такой хронологии. Кто и когда приехал брод от татар защищать. Я тут уже больше месяца стою, а до сих пор рядом со мной и нет никого. А татары едва не прорвались надысь[1].

— Хронологию, говоришь? А ну ка, где тот дьяк?

— В обозе где-то, — пожал я плечами.

— Федул! Найди дьяка и приволоки сюда!

— Ага, — подумал я — пусть поищут. Я тот дьяк посольского приказа, что всё записывает. Всё, млять, за всеми записывает.

— А ты больно дерзок, стольник. Думаешь, ежели государь благоволит, так ты Господа Бога за бороду взял?

Я промолчал.

— Чего молчишь, щенок?

— От того и молчу, что щенок, — сказал я. — Где мне тявкать?

— Не тявкать, а лизать сапоги должен! — возвысил голос князь Юрий.

— Что он тут делает? — думал я тем временем, — Он же в Москве должен был быть. А из Москвы, если мы не сдержим татар, бежать в Волокламский.

Я молчал.

— Забирай своё войско и убирайся. Мне своевольные воеводы не нужны.

— О сём в письменном виде приказ, тогда мои войска сдвинутся с рубежа. Берег большой. Что вправо, что влево. Ажно три версты.

— Сказано тебе — убирайся! — крикнул князь и замахнулся на меня плёткой.

— И я сказал! Только после письменного, подписанного тобой приказа. У меня указ государя стоять на месте и не допустить проход татар на левый берег реки Оки между селениями Большие и Малые Колычевы. Показать указ государевой рукой подписанный? Или ты на государев указ уд кладёшь?

Тут Юрий Иванович меня ударил. Плеть имела три конца и они бы мне ничего не сделали, так как я отстранился назад, но я специально подставил руку, вокруг которой они и закрутились. Да плотно так. Так плотно, что потянув её на себя я вырвал её рукоятку из руки князя. Вырвал и перехватил ей в полёте.

— Ты, князь, ударил государева стольника при исполнении им государевой службы. Вира с тебя! На суд пойдёшь. За мной вон сколько видаков. Они и на дыбе подтвердят, что ты на меня руку поднял.

Видаков, то есть свидетелей и впрямь было предостаточно. За мной тоже постепенно собрались мои воины.

— Вот, козёл! — подумал я. — А ведь придётся уехать!

— Будет тебе приказ, будет тебе суд, будет тебе и вира! Да такая вира, что и не рад будешь, что запросил! — крикнул князь Юрий.

— Ну-ну, — подумал я. — Ну, какой же дурак!

— Уводите обоз с фуражом — сказал я тихим шёпотом своему второму воеводе. — Через час снимаемся.

— А гуляй-городок?

— Оставляем. Им он скоро пригодится.

Второй воевода развернул коня и ускакал распоряжаться. Я тоже отвернул коня от «гостей» и хотел было запустить сигнальную стрелу, но передумал.

* * *

[1] Надысь — недавно.

Глава 16

Мы стояли и контролировали свою часть берега. На противоположном берегу тоже увидели пришедшую мне «помощь» и стали присматриваться. По сравнению с моим воинством, пришедшая рать впечатляла. Она растянулась и вправо, и влево от нас, блестела шлемами, чешуёй, панцирями, кольчугами и издавала соответствующие довольно громкие звуки, как большая одетая в броню говорливая сороконожка.

Мы стояли и контролировали свою часть берега до вечера, не обращая внимание на задирающих нас княжеских дворян. Дошло и до выхватывания сабель, но кровопролития не случилось. А плётками друг дружку похлестали, да… Но я в сих игрищах не участвовал.

На закате дня подвезли мне княжескую грамоту о том, что в услугах моего воинства князь Юрий Иванович не нуждается и отпускает его, то есть — меня, в Москву под государеву руку.

— Он мне ещё и указывает, куда мне отправляться! — фыркнул я мысленно, но, прочитав в присутствии какого-то воеводы грамоту, лишь кивнул и приказал командовать отход с позиций и сборы в поход. На ночь глядя я мы никуда со своих мест сдвигаться не собирались, хотя нас пытались подвинуть. Однако мы вокруг своего лагеря ещё раньше установили гуляй-городок и заперлись там, как в крепости, чем изрядно удивили княжеских воевод. Они всей гурьбой приехали посмотреть на наши укрепления и долго о чём-то переговаривались.

Мы свернули лагерь и ушли со вторыми петухами, погнав обоз прямиком на Москву. И не то, что так нам было «приказано», а потому, что хотел быстрее доложить Василию Ивановичу о состоянии дел. Плачевном, надо сказать, состоянии. Не удержат даже эти войска. И что-то мне подсказывало, что не зря татары устроились на правом берегу Оки основательно. Похоже, что они чего-то, или кого-то ждали. И этот кто-то, скорее всего — казанские татары, которые должны были прийти из-под Владимира и напасть на наши войска на левом берегу. Тут и начнётся переправа войск Мехмед Гирея через брод.

Писали же историки, и я говорил про это государю, что Сахиб Гирей после разорения Владимирских земель подошёл к Оке и поднялся по ней к Коломне. А по какому берегу поднялся? Правильно, по левому. До впадения в неё Москы-реки. И, что, через Москву-реку мостов не было? Я точно знал один из них «понтонный» соединявший Коломну именно с Владимиром. И что, трудно было выдолбить колоды-брёвна, сделать из них «бочки», повысив плавучесть, и уложить на воду? Да легко. И хоть я таких мостов здесь ещё не видел, но уверен, что раз я додумался до такого, то и здешние головы не дурнее моей. Да и на любые плавсредства укладывали мосты испокон веку.

Поэтом, думал я, что татары, хоть и знали о том, что «наши» не будут сторожить ближайший к Коломне брод, но на всякий случай послали Казанцев напасть с тыла. А потом уже «историки» предположили, что они пришли по реке Оке. А почему не по Москве-реке? Зайдя с севера. Там ведь тоже брод имелся. Чуть выше Коломны.

Назывался этот брод «Медвежьим» и его я знал, так как во время перепитий с Лжедмитрием Вторым у этого брода правительственными войсками был разгромлен отряд Александра Лисовского — литовского шляхтича, состоявшего на службе у Лжедмитрия. Читал я про это, да…

Далековато от Коломны, да, но зато по Владимирскому тракту на Москву. Напугать нашествием, переправиться на правый берег Москвы-реки и спуститься к Коломне с севера, откуда, точно, никто не ждал. И войско не нужно большое, напасть на рбоз и отвлечь основные обороняющиеся силы. Если они есть, конечно.

Это я бы так сделал, если бы хоте напасть и у меня было бы два войска, двигающиеся одно с востока, а другое с юга к Москве. Вот и рванул я по Рязанскому тракту к Медвежьему броду, оставляя обоз за спиной и рассчитывая на скорую встречу с татарами Сахиб Гирея. А может и не скорую… Я бы на месте Сахиб Гирея задержался на Рязанской дороге, расставив «сети» и собирая богатый «улов» из движущихся, как жирные осетры на нерест, в Москву купцов.

— Да-а-а… С них можно будет много «надавить икры», — подумал я. — Не только товары забрать, но и выкуп хороший. Эх! Было бы у меня войско тысяч десять хотя бы… И не только лучное бы… Эти-то, что с матрицами, они и в сшибке сильны, а остальная тысяча имеет только знания, и немного умения, но не навык, это точно. Хотя… Настоящего навыка и у меня нет. Навык приобретается только в реальном бою.

До Бронничей татар мы не встретили и слава Богу. В этом небольшом селе, состоящем из двадцати изб, мы ещё раньше устроили укрепрайон. Время до прихода к броду татар у нас было, вот я и оставил тут пару сотен, которые поперёк Астраханского тракта (так ещё называли Рязанскую дорогу) выстроили засечную черту: рогатки, редуты и я, честно говоря перекрестился и возблагодарил Бога за то, что не представилось воспользоваться своим оружейным арсеналом на переправе.

Пушек у нас не было, а вот ручных картечниц, бомб и мин контактного действия — предостаточно. Чем мы и занимались на берегу до самых вторых петухов. Снимали минное заграждение, да. Хм! Ну не оставлять же берег заминированным⁈ Чтобы свои подорвались?

Минные ловушки не сильно были прикопаны. Просто, мин было много, да и взрыватели не очень надёжные. А так, хе-хе, стоял бы я с двумя тысячами против ста. Ага! Нашли идиота!

За то время, что я находился в этом мире, нам много чего удалось. Нам, это мне и моим «подельникам». Ха! Я-то был сначала грудничком, потом детёнышем, постепенно взрослея, но вокруг меня-то жили взрослые люди. Вот они-то, приняв от меня, сначала с помощью матриц, знания, и занимались «нужными» нам делами.

Имея те знания, что были накоплены мной в предыдущих жизнях, даже с существующими технологиями и ресурсами можно было много чего понастроить в плане «инноваций». Пока я по малолетству «бирюльками баловался»[1] и домики строил, мои люди занимались более полезными делами. И не для российского государства, а для меня лично. Например, собирали ряску и извлекали их неё йод. Путём добавления в зольные растворы, концентрированной серной кислоты, то есть, да, хм, купоросного масла, и сбора получавшихся фиолетовых паров. Этим у меня занимались все наши шесть знахарей, которых я взял на денежное содержание, обеспечил необходимым оборудованием в виде перегонных кубов, снабжал селитрой. Они же гнали спирт, изготовляли эфир, делали спиртовые вытяжки из лекарственных растений и азотную кислоту.

Добыванием селитры на Руси разрешалось заниматься всем желающим, вот наши крестьяне и занимались, собирая нечистоты в специально отведенных местах, ямы, пересыпая известью, поташем, ну и засыпая землёй на пару лет. Так убивалось несколько зайцев одновременно: не распространялась зараза, не страдала экология и вода, и получалась селитра из которой получалась отличная азотная кислота.

А уж с помощью азотной кислоты чего только не сотворишь, хе-хе, взрывоопасного. Например — гремучую ртуть. Соединил ртуть, азотную кислоту и спирт — вот тебе и капсюль — детонатор. Обработал азотной кислотой хлопок, шерсть, рога — вот тебе и бризантное вещество[2]. Главное — знать как! А мы, с моими другими, хм, матрицами знали. Очень хорошо знали, как сделать, и как сделать так, чтобы не пострадать.

Поэтому, «у нас с собой было»[3], хе-хе, как говорил классик. Пятнадцать лет я готовился к этому сражению с Мехмед Гиреем и всё бы сложилось если бы не этот… Князь, ска, Юрий Иванович! Нехороший человек!

Однако, ведь я точно не знал, придёт ли Сахиб Гирей этой дорогой.

— Но, — думал я, — в конце концов, ведь пойдут же они на Москву, когда Коломну возьмут? Даже если Сахиб где-то возле Коломны переправится. Не станут они долго стоять на месте. Лошадок-то кормить надо. И стотысячное войско. Такой армии стоять на одном месте вредно для здоровья. Темп, темп и темп — вот залог успеха тактики нападения.

Однако, по этой дороге могут отступить и наши войска. Но, скорее всего, они должны отступить к Коломне, где их побьют, и вдоль берега на запад к тем войскам, что остались у другого брода, что на Кашире. Сорок два километра по прямой, и пятьдесят пять вдоль реки. Да-а-а… Разрежут наши войска. Князья стоящие на крутом взгорке, отступят и спрячутся в Коломне. И Коломну не отдадут.

Поэтому, всех отступающих в леса, а самим стоять насмерть. Может так наши брод удержат. Хм!

— А ведь, если удержат, то припишут победу лично себе, — подумал я. — Про то, что я тут сдержал, хм, если получится, казанских татар, никто в истории не вспомнит. Хм! Сколько их, интересно? Тысяч десять? Двадцать? Много, млять! Жаде с нашим минным полем, метательными бомбами и картечницами, можем не выстоять. Но для того ведь и укрепрайон выстроен. Жители Бронниц помогали, когда узнали, что татары от Медвежьего брода пойдут. Аж целых двести метров всяких разных препятствий, установленных значительно выше села, там, где дорога проходила ближе к берегу Москвы-реки и никогда не рубленному лесу. Мощные тут были дубравы. Вот несколько таких дубов в два-три обхвата мы и повалили, преграждая свободный объезд трассы по «обочине».

— Вот, где «обочечников» ожидает справедливая кара — усмехнулся мысленно я.

Да-а-а… Минное поле оказалось обширным и в него войско Сахиб Гирея и угодило. Причём сам Сахиб, едущий первым, первым и взлетел на воздух. Не доезжая метров двадцати до проезда, устроенного нами между метровой толщины «дубков». Не ожидали татары такой пакости от урусов. Откуда им знать, что такой ширины проезд образовался всего, как пару месяцев назад. А впереди никого и видно не было. Тех, кто преградили бы татарам путь. Хе-хе… Лежали мы за этими стволами и ждали первого бумса. Вот он и прогремел этот бумс, разорвав живот лошади и оторвав ноги Сахиб Гирею.

Я всё видел со своего наблюдательного пункта, устроенного на одном из деревьев. Как и многие наши лучники, стоявшие на специально устроенных площадках. Своеобразные «охотничьи вышки» были устроены нами вдоль всего тракта и татары угодили в «мешок».

После первого взрыва, татары рванулись в разные стороны, и что тут началось! Мама дорогая! Взрывы мин, взрывы бомб, брошенных с деревьев слились в страшную канонаду, больше похожую на разрывы гирлянды новогодних петард. Но громыхало значительно громче.

— Бедные, бедные лошадки, — думал я, глядя на бойню. — Сколько там было? Десять тысяч? Ор, рёв, хрип, плачь и стоны доносились из кровавой мясорубки, а я смотрел и смотрел на побоище, и не мог оторваться. Да-а-а… Никому не скажу, как мы уничтожили войско Сахиб Гирея. Громом небесным они были поражены! Все жители села Бронницы слышали тот гром. И купцы, что в лесу прятались, слышали… Все слышали гром! Пушек ведь у меня не было. О том и великие князья государю Василию Ивановичу скажут.

* * *

Собирать трупы и сваливать их в специально вырытые ямы, устраивая из них, прости Господи селитряницы, я привлёк селян. Не пропадать же, кхм, «добру». А что, так тут было заведено. Всех не христиан хоронили отдельно, а при дефиците, кхм, сырья для получения селитры, использовали трупы врагов. Опять же, посыпанные известью, они перестают быть разносчиками болезней. Да-а-а… О времена! О нравы!

Конина считалась не чистой пищей, поэтому перерабатывать павших лошадок пришлось самостоятельно. Пропустив в сторону Москвы купцов и других «ходоков», мы развернули массовое консервное и засольное производство. Не пропадать же добру! Выкупили у проезжих купцов соль, бочкотару и вперёд!

Лес был рядом, вода тоже, поэтому походные котлы кипели круглосуточно. Ни я, ни мои товарищи кониной не брезговали, а запах от варева стоял такой, что селяне ходили и обливались слюной.

Место побоища зачистили, перекопали и вскоре ничто не указывало на него.

Мы же развернулись и немного отошли ближе к Коломне. Там у нас был ещё один укрепрайон, сделанный по подобию первого заранее и примерно в таком же месте. Установили перед ним остаток мин и стали ждать. Терзало меня смутное сомнение, что не удержат великие князья переправу. Слишком они были самоуверенны, а самоуверенность, чаще всего, до добра не доводит.

Крымские татары показались аж через неделю. Сильно потрёпанные, израненные, но их всё-таки оставалось ещё очень «много». С высоты моего наблюдательного поста я видел уходящую вдаль колонну, едущую не по двое-трое, а по шестеро.

Десять тысяч воинов, Сахиб Гирея погибли не только от мин и бомб. Большинство из них погибло от стрел, пущенных с вышек, установленных на деревьях на протяжении целого километра.

Тут же мне нужно было «растянуть» своих лучников на десять километров. Не-е-е… На это я «пойтитть не могу»… Мне нужно было убить или ранить Мехмед Гирея, а поэтому остаток мин мы расставили по всей ширине укрепрайона в несколько рядов. Мины представляли собой небольшие прямоугольные ящики, наполненные взрывчаткой и отходами чугунного производства, с нажимной крышкой.

Мехмед Гирей тоже, как и Сахиб, ехал первым. Наверное, так было положено по статусу.

— Завоеватель же, епта! — мелькнула мысль. — Почему они не выслали впереди себя разведку? Не понимаю. Не видели впереди себя рати? Наверное. Чего бояться даже сотни, когда у тебя сто тысяч? Однако было видно, что передние всадники не были расслабленными. Они зорко смотрели вперёд и увидев «заставу» остановились. Хотя, какая это была «застава»? Просто от леса с одной стороны и с другой были уложены стволы деревьев.

Если бы Мехмед пустил бы вперёд «разведчика», может быть ничего бы не получилось. А с другой стороны, не отступать же такому войску перед «таким» препятствием? Поэтому Мехмед взял у какого-то своего воеводы щит, прикрылся им и смело двинулся вперёд.

— Смело, но глупо, — подумал я, когда прогремел первый взрыв.

Мехмед Гирей не погиб. Он ехал на высоких стременах и ноги ему не оторвало, а лишь перебило. Мне было видно, как он спрыгнул с вставшей на дыбы раненой лошади, стянул с седла другого всадника, вскочил в седло и поскакал назад, спрятавшись в гуще воинов. Почему я понял, что ноги у него перебиты? Да потому, что он не мог на них нормально стоять и постоянно падал. Но на лошадь всё-таки взобрался.

Кто-то из всадников поскакал вперёд и тоже подорвался на минах. Вся дорога до прохода была заминирована. И не только до прохода, но и дальше. Но и наши стрелы собрали свою жатву. А татарское войско отступило. Видимо, Мехмед Гирей ранен был всё-таки серьёзно.

* * *

[1] «Бирюльки» (бирюля) — старинная настольная народная игра, для которой собирают миниатюрные игрушечные предметы (посуду, лесенки, шляпки, палочки и так далее).

Смысл игры — из кучки таких игрушек вытащить пальцами или специальным крючком одну игрушку за другой, не затронув и не рассыпав остальных.

Чтобы бирюльки было удобно цеплять, их изготавливают в форме предметов с ушками либо отверстиями — чашек, чайников и так далее. Иногда бирюльки делают в виде кусочков абстрактной формы, в которых просверливают несколько небольших отверстий.

[2] Бризантное вещество — это взрывчатое вещество, которое при взрыве производит разрушение (дробление) прилегающей среды в результате резкого удара продуктов взрыва.

[3] Михаил Жванецкий — «Опять в санаторий попали специализированный. Еда там — что в кинотеатрах в буфетах перед „Щитом и мечом“ дают… Но у нас с собой было, мы в палате приспособились — кипятильничек, плиточка, концентратик гороховый. Нормально, говорю, Григорий!.. Отлично, Константин!»

Глава 17

Обоз с трофеями был отправлен в Москву. Получился очень существенный обоз. Сами мы остались стоять на «заставе». Едой войско было обеспечено до нового года. Телеги, на которых мы везли к Коломне мины, фураж и походный скарб, загрузили тягиляями, луками, саблями, кинжалами, дорогими халатами, сапогами, сёдлами и лошадиной сбруей равномерно и доверху, но так, чтобы лошадки тянули, да[1].

Мы остались, а телеги «обещали вернуться». Понятно, что они пошли не в Москву, а в Данилов, но с гонцом я сообщал Василию Ивановичу обо всех наших перипетиях и с полным перечислением взятых с боёв трофеев. Особо писал, что седло с лошади Мехмед Гирея, украшенное драгоценными каменьями и вышитую шёлком попону, привезу собственноручно. Также обещал привезти и красный флаг с Тамгой Гиреев, и заспиртованную голову Сахиба. Сам, де, остаюсь охранять рубежи Родины, «не щадя живота своего».

Про великих князей тоже написал всё, как было, и предположил, что они остались «защищать» Коломну, если, конечно, не отдали Богу душу в борьбе с иноземными захватчиками.

Гонец из Москвы прибыл через пять дней. В своей грамоте государь сетовал, что я не исполнил его указа, но обещался сильно меня не наказывать. Высказывал недоверие, что я разбил одну татарскую рать, взяв десять тысяч комплектов оружия и «обмундирования», и развернул вспять остаток стотысячного войска Мехмед Гирея, побив ещё две тысячи. И приказывал предъявить гонцу указанные в моём письме трофеи. Я предъявил. От оставшейся кучи сабель и всего остального у гонца полезли на лоб глаза.

— Кхм! — наконец смог он что-то вымолвить. — И это остаток? Большую часть ты отправил в Данилов городок, говоришь?

Гонцом государь отправил молодого князя Андрея Михайловича Шуйского с небольшой, сабель в стопятьдесят, дружиной.

— Так и есть, Андрей Михайлович, — кивнул головой я.

— Добавляй к имени моему «князь», — сказал высокомерно Шуйский. — Мы, Шуйские, — род княжеский.

— Я, тогда, вообще ничего говорить не буду, — подумал я.

— Отдавай флаги Мехмеда мне! В Москву сам отвезу!

Я покрутил головой, понимая, что таким образом получаю завистника и даже, скорее всего, врага по жизни. Весьма сволочной род был, эти Шуйские. В том мире, что знал я, все, участвующие в «торжественной встрече» Мехмеда воеводы попали в опалу. В том числе и Шуйские. Этот Андрей не участвовал в сражениях, а потому опале не подвергся, и потому возвысился. Сейчас, каким боком повернется к Шуйским милость Василия Ивановича, я не представлял.

Можно было бы засадить в этого Шуйского своего «жучка», но, «на всяк роток не накинешь платок».

— Придёт ещё время, если придёт, — подумал я.

Да и менять историю под себя мне не хотелось. Идет сама по себе и пусть идёт…

— Не отдашь? — удивился Шуйский.

Я покрутил головой.

— В государевой грамоте о том ничего не писано, а в своей я обещался привезти трофеи самолично, — сказал я.

— Тогда дай свою тысячу ратников! — командным тоном приказал Шуйский.

Я в очередной раз покрутил головой.

— Не дашь! — резюмировал Шуйский. — Ну, пожалеешь ещё!

Я молча пожал плечами, а он вскочил на своего коня и поскакал, но не в сторону Москвы, а в сторону Коломны.

— Во, дурак, — подумал я. — Решил там трофеями разжиться? Или пошёл со своей сотней своего родича выручать? Хм! Не тот ли это Андрей Михайлович, что по приказу царя Ивана Васильевича будет побит камнями в сорок третьем году? И с дня казни которого будет идти отсчёт самостоятельного правления Грозного? И о котором Грозный не написал ни одного положительного отзыва, хотя охотно и писал о многих. Да, уж… Ожидать от такого человека можно всего, чего угодно. Ну, да и ладно!

Посланная ему вслед — на всякий случай — моя тысяча, сообщила, вернувшись, что Шуйский благополучно достиг Коломны, а все татары ушли: часть через Колычевский брод на Казань, часть на Каширу. Да-а-а, не позавидуешь тамошним войскам. Но охраняют ли они ещё тот брод? Княжеские же войска, как продолжала разведка, на следующий день выехали из Коломны и погнались за теми татарами, что ушли на Каширу. И было тех войск не так уж и мало. А до этого сидели, как мыши в подвале. Ай-яй-яй… Ну, ничего-ничего. Опишу я в своей хронологии все события этой войны.

Короче… Мы собрали остаток трофеев в вернувшиеся из Данилова городка пустые повозки и уехали. Начинался август. В Москву не ступил сапог крымского хана и его орды. Честь Русского государства и самого государя была не задета. Россия не подписала согласие платить дань, а значит, дипломатические переговоры продолжатся в том же русле, как и прежде, а не с вассальных позиций, как после нашествия Мехмед Гирея тысяча пятьсот двадцать первого года в моём мире.

И передо мной встал вопрос, а тот ли это мир? И если — тот, то как отразится то, что произошло, на его историю. В моём мире Мехмед Гирей, возвращаясь от Москвы, попытался заставить Рязань открыть ему ворота, ссылаясь на подписанное соглашение о покорности России ему, — Мехмед Гирею. Однако воевода окольничий Хабар Симский велел отвечать ему, что ещё не знает, в самом ли деле великий князь обязался быть данником и подручником хана, и просил, чтоб ему дали на это доказательства, — и хан в доказательство послал ему грамоту, написанную в Москве.

В это самое время Дашкевич, возглавлявший несколько сотен запорожских казаков, не оставляя своего намерения, всё более и более приближался к городу. Он дал нарочно некоторым пленникам возможность убежать из стана в город. Толпы татар погнались за беглецами и требовали их выдачи. Рязанцы выдали пленных, но несмотря на это толпы татар сгущались всё более и более под стенами города, как вдруг раздался залп из городских пушек, которыми распоряжался немец Иоганн Иордан. Татары рассеялись в ужасе. Хан послал требовать выдачи Иордана, но Хабар отвергнул это требование. Мехмед Гирей, пришедший не за тем, чтоб брать город силой, не сумевший взять Рязань хитростью и побуждаемый известием о неприятельских движениях астраханцев, ушёл и оставил в руках Хабара грамоту, содержавшую в себе обязательство великого князя платить ему дань.

— За свои действия Хабар удостоится боярства, а удостоюсь ли чего-нибудь я? — грустно думалось мне, когда мы скакали по Астраханскому тракту в сторону Москвы, видя разорение и опустошение сёл. Многих мы, шедших в татарском обозе, освободили, но многие были убиты и по ним в сёлах стоял вой, плачь, стоны и церковные отпевания.

Надо было первым отчитаться перед государем о событиях у Колычевского брода.

Хм! Мне понравилось это название и я его всячески навязывал истории, то и дело упоминая в своей хронологии.

— Эх, война, война-война-а… — тихонько напевал я. — Чужая тётка. Стерва она…

Мы, хоть и хотели успеть первыми, но не особо торопились, а потому осилили путь до Данилова-городка за три дня. В крепости мы оставили все трофеи, привели себя в надлежащий для государевых глаз вид и на следующий день прибыли в Москву. У мостового переезда через Яузу нас встретил государев дворецкий Михаил Юрьевич Захарьин с посольскими дьяками. Всю свою армию, я естественно, в Москву не брал, к их радости. Чтобы не подумал государь чего худого. Но и сотню пришлось оставить за воротами Кремля.

В знак того, что государь оценил наши заслуги по достоинству, нам, то есть, мне и двум моим воеводам — двоюродным братьям Колычевым Ивану и Василию Ивановичам — было дозволено торжественно въехать в Кремль через Фроловские (Спасские) ворота. Василий нес знамя Мехмед Гирея, а Иван — голову Сахиб Гирея,насаженную на пику.

Государь встречал нас на паперти Успенского собора, к которой мы, спустившись с коней, и положили эти «подарки». Голова, пролежавшая всё время в спирте, выглядела, как живая. Многие бояре и дворяне, стоявшие с Василием Ивановичем, увидев её вблизи, удивлённо охнули.

— Вот, государь, прими в знак того, что татары побиты и убежали эти дары: голову Сахиб Гирея, разорившего Новгородские и Владимирские земли и знамя крымского хана Мехмед Гирея. Самого Мехмеда взять не смогли. Он, сильно пораненный, сумел от нас сбежать, ускакав на чужой лошади, так как его коня убило. Вот седло с коня Мехмедова.

Я показал на то седло, на котором приехал.

— И его возьми в дар, государь. Не мне сидеть на таком седле.

— Однако, посидел уже! — рассмеялся Василий Иванович. — Пусть сие седло лежит в казне нашей. У нас и своих сёдел достаточно. Вместе со знаменем пусть и лежит. Там им место. Пока. Вот возьмём Крым под свою руку, тогда и добавим к нашим регалиям сие знамя. Молодец Фёдор Степанович. Гордись сыном Степан Фёдорович! — обратился государь к моему отцу, стоящему рядом. — Боярство ему вручаю! Зачитай грамоту, дьяк!

Дьяк зачитал. Много чего в грамоте той было писано, но главное, это то, что за службу мою государь дарует мне право заседания в боярской думе по праву дарованного мне боярства. Дарованы были и земли: те два села, стоящие у Колычевского брода и ещё пяток стоящих недалече. Ране они принадлежали, оказывается, его жене Соломонии, в девичестве Сабуровой.

— О, — подумал я. — Не зря я с сельскими старостами познакомился.

Народ мы там, когда стояли, не обирали. Кормились сами и лошадей со своего запаса, заготавливая корма по дальним сенокосам. Хотя, татарские лошадки и кору с ветками с удовольствием пожирали. Неприхотливые в содержании и выносливые твари, — эти татарские лошади. Очень они мне полюбились.

— Спаси Бог, государь. Служу и буду впредь служить верой и правдой.

Послышалось церковное пение и государь призвав нас ближе, приобнял меня, и повлёк за собой в храм.

Отстояли молебны: по убиенным и во славу русского оружия. Было ещё что-то, но я практически не слушал и осенял себя «крестами» машинально. Я страдал и мучился мыслями. С одной стороны, я предотвратил нашествие татар, разграбление Москвы и её окрестностей! А с другой стороны, ведь сколько людей угнано в полон, убито, сколько разорено сёл, деревень и городов⁈ И с этим я ничего поделать не смогу. Это будет длиться, и длиться. Веками!

Повезло мне сейчас! Даже с моими минами, нас могли элементарно смести и затоптать. Повезло! Испугались татары. Но это явление временное. Научатся и против мин воевать враги наши. Погонят впереди себя взятых в плен русичей, и что ты делать станешь? Смотреть, как русичи подрываются на твоих минах?

После церковных «процедур» имела место торжественная трапеза, где продолжили прославлять государя, русское оружие, промысел Божий, изничтоживший громом и молниями рать Сахиба Гирея, ну и меня немножко. Братьев, кстати, милость государева тоже не обошла мимо. Стали они при дворе государевом стольниками.

Поразительно в сей трапезе было то, что все безусловно поверили в мою сказку о каре небесной, подсобившей нам перебить десять тысяч татар.

Пили-ели долго, но с перерывом на полуденный сон, во время которого гости разбрелись кто по лавкам, а те, кто родством «пожиже», те под столом.

Меня же Василий Иванович увлёк за собой в свои спальные покои, где, раздевшись с помощью постельничего, потребовал:

— Ты, Федюня, расскажи мне лучше, как такое могло произойти, что гром небесный поразил татар, а вас не тронул.

— Э-э-э… Так мы же молились, — сказал я искренне. — Рать-то на нас шла десятикратная. Мы как увидели их, так молиться начали ещё сильнее.

— Значит на Бога понадеялись? — хитро прищурившись, и улыбнувшись, спросил государь.

— На Бога надеялись, да, но и сами не плошали. Рассадил я по деревьям своих стрелков с луками и стрелами, а спереди картечницы поставил. Вот и вдарили по ним разом, как гром грянул.

— Так таки и гром грянул⁈ — снова хитро не меня посмотрев, спросил государь.

— Как есть, гром небесный грянул, да так, что…

— Что потом из лошадиного чрева вот такие камни доставать пришлось, когда туши на мясо разделывали, — перебил меня государь и показал камешек. Гранитный камешек красноватого цвета.

— Сии камни привезли с Выборга свеи, но не могли их продать, а ты купил. Никто не покупал, а ты купил. Не нужны никому такие крепкие камни для стен. Храмы из местного белого камня строят. Его тесать легко, а сей твёрдый. Как он в чреве татарской лошади оказался?

— Э-э-э… Так, легко, государь. Мы же в татар бомбы швыряли с деревьев. Я же тебе показывал.

Я сделал удивлённое лицо.

— Бомбы? — спросил государь, нахмурился и скривился. — Помню, показывал. И вы этими бомбами десять тысяч татар побили?

— Случайно получилось, государь. Деревья помогли засаду сделать. Мы же более тысячи лучников на деревья посадили на ровные площадки, с которых и из луков стрелять было удобно, и бомбы бросать. Представь, государь, на какое расстояние растянулась колона десяти тысяч татар, вот на такое расстояние и лучники на деревьях сидели. Сначала гром небесный грянул, потом бомбами, а потом и стрелами. А у меня стрелки очень хорошие. Каждый стрелок с десяток татар точно уложил.

Правильно, стреляли лучники с деревьев, а татары ломанулись к реке, а там мины. Как вспомню, так вздрогну!

— Так от бомб дым кромешный! — воскликнул государь. — Как потом с луков-то стрелять⁈

— Ха! — улыбнулся я. — А вот тут самый секрет и есть.

Я вдохнул-выдохнул.

— Нашли мои кудесники, как из простой селитры бездымный порох делать.

Государь сел на постели.

— Врёшь!

Я вздохнул и покрутил головой.

* * *

— Да-а-а… Знатно бахает! — проговорил государь, осматривая сруб, куда мы бросили бомбу, изнутри.

— Ишь, посекло как! — сказал он, трогая стены, посечённые мелкими крепкими камешками и, с брезгливостью, на растерзанную тушу кабана.

— А теперь давай бомбу с чугунными осколками бросим. А вы пока кабанчика уберите, а тушу бычка занесите и к стене приладьте.

Подручные всё уже давно поняли и быстро приказ исполнили. Я достал из ящика горшок, заполненный чугунными осколками и осенил себя крестным знамением.

— Прости меня, Господи! Не зверства ради, а пользы дела для…

Я посмотрел на Василия Ивановича.

— Поджигай, государь.

Государь поднёс к фитилю зажжённый трут. Бомба нырнула в проём сруба. В срубе снова изрядно бахнуло. Государь заглянул в сруб сверху, где мы стояли, чтобы было удобно бросать вниз бомбы. Посмотрел и скривился.

— Не пойду смотреть. И так всё понятно, что с чугуном бомба опаснее. Да-а-а… Для защиты крепостей снаряд добрый. Со стен метать. Сильнее чем дымный порох взрывается.

— А я что говорил? Значительно сильнее, государь.

— Надобно состав сего зелья в секрете держать, — сказал задумчиво Василий Иванович. — А в пушки его можно?

— Можно, но осторожно, — сказал я и неуверенно кашлянул.

— Что не так? — спросил Василий Иванович.

— В бомбе не только бездымный порох. Э-э-э… Не все бомбы сделаны из такого пороха.

— А из чего? — нахмурился государь и не выдержал моего молчания. — Да не тяни ты быка за яйца! Говори!

— Э-э-э… Там много чего. Но основной компонент — сосновая смола. Её в печах надо томить а дым от неё перегонять. Словами не пересказать всего.

— Хм! Да мне и не надо знать всего! — продолжая хмуриться, сказал Василий Иванович. — Ты-то как дошёл до такого?

— То не я, государь. То наши знахари. Они, как из селитры сделали кислоту, так и льют её, ту кислоту, смешивая со всем подряд, вот и получают пороха разные взрывные. Какие-то от удара молотком взрываются, а какие хоть жуй, хоть жги, не бахнут, а вот если их тем, что от молотка взрываются порохом поджечь, то берегись. Двоих таких знахарей убило, государь.

— Хм! Темнишь, что-то ты, Федюня, — вдруг улыбнулся и расправил брови Василий Иванович. — И знахари у тебя шибко хитрые, и бомбы у них получились вдруг. До тебяне получались, а с тобой — получились. Как это? Хе-хе-хе… Дуришь! Дуришь государя. На дыбу бы тебя! Да какой резон? Ты ведь точно сам это всё не делаешь, а как ты этих «знахарей» заставляешь и лекарства делать, и бомбы, мне знать не интересно. Пусть ты хоть нечистому душу продал, мне всё равно! Главное, чтобы у меня бомбы были. Делай, Федюня бомбы и тебе за то ничего не будет!

— Это, э-э-э, как это? — удивился я. — Мне бы лесов поболе сосновых, да деньжат, кжм, тоже поболе. Бомбы дорого обходятся ежели их много делать. Я все свои деньги потратил, государь. Хочешь верь, хочешь не верь.

Василий Иванович нахмурился.

— Хм! Сосновых лесов тебе, говоришь? Денег? Кха! Кха! Кха!

Государь закашлялся так, что у него из глаз слёзы полились.

— Да, не расстраивайся ты так, государь, — тихо сказал я, словно успокаивая девушку. — На всё деньги требуются. Ты бы отписал мне леса где-нибудь подальше от Москвы.

— Подальше от Москвы? — переспросил государь. — Почему подальше? Много в округе сосны. И что ты считаешь «подальше»?

— А где-нибудь на Соловках.

Глаза Василия Ивановича полезли на лоб.

— На Соловках? Это там, где наш самый северный монастырь?

Я кивнул.

— Рано тебе ещё в монахи! — сказал, словно отрезал, и снова нахмурился Василий Иванович.

— Э-э-э… Так я и не собираюсь в монахи — словно раздумывая, пожал плечами я. — Тут не утаишь шила в мешке. Прознают наш секрет взрывных порохов недруги и уже на наши головы станут сбрасывать «зверь-бомбы». А там… Никто не явится. И монастырь другой заработок, кроме рыбы и соли заимеет. Они ведь столько леса на дрова валят! А тут ещё и смолу с них собирать будут, с дров этих.

— Они живицу и так собирают, — задумчиво произнёс Василий Иванович. — Значит, в монахи нацелился?

— Ну-у-у… Не то, чтобы в монахи… — «засмущался» я.

— Ладно-ладно… Отец говорил о твоей набожности. И, может быть, так было бы даже и лучше. От тебя толк велик не в ратных делах, а в иных.

— Как так не в ратных? — удивился я. — Я же побил татар!

Государь махнул рукой.

— Хитростью ты их побил. Не в сшибке. Хотя, будь у тебя сил достаточно, ты бы их и сшибке мог победить, но ведь мог и погибнуть в сшибке той! А от тебя больше проку для меня, когда ты не воюешь. Ты, вон, и крепости строишь, и лекарства делаешь. Те лекарства, которые помогают!

Василий Иванович поднял вверх правый указательный палец.

— Вон ты мне какого вместо себя лекаря оставил! Лучше всяких немцев! Поэтому про монастырь правильно думаешь. Станешь сначала послушником, потом, как тридцать лет стукнет, в монахи пострижёшься, а потом и игуменом сделаем. И, да, Соловки самое тебе место. Далеко и леса соснового много. Там земли крепить следует. Уже даны и норвеги прознали про морской путь на Белое море. Наши послы им и показали. Сначала в четвёртом году[2] посол Григорий Истома со свитой на четырех судах совершил морской переход из устья Северной Двины вокруг земли в норвежский Тронхейм. А потом в пятом году от норвегов из их города Копенгагена в устье Северной Двины прибыли московский посол Дмитрий Зайцев с товарищами.

— Да? — удивился я. — Наши послы плавают вокруг Коль… э-э-э… Вокруг земли на заход солнца?

— А что тут такого? — удивился Василий Иванович. — Давно новгородцы плавали по морю Белому до тех земель немецких. Только прок не велик. Путь далёк, а лодьи наши малы для товара. А даны и норвеги свои лодьи не продают. Теперь Новгород под нашей рукой, а значит и земли те наши. Мой отец государь Иван Васильевич писал жалованную грамоту монастырю Соловецкому. И мниться мне, что строить там надобно монастырь каменный, вроде крепости, со стенами высокими и толстыми, башнями и пушками. Ибо полезут на наше Белое море немцы, как клопы вонючие, как гады ползучие. Ии это — как раз для тебя дело. А к тому времени, может ты ещё что хитрое придумаешь. А пока делай бомбы!

— Так, делаем, государь, бомбы. Деньги нужны. Мало масла купоросного. Закупаем его у персов или немцев.

— Так сами делайте масло это!

— Самим пока не из чего делать, — терпеливо объяснил я.

— А из чего его делают? — заинтересовался Василий Иванович.

— Из зелёного камня, что есть в рудниках, где железо добывают. Это тоже почти железо, но с серой соединённое.

— Сера⁈ — я знаю серу. — Её в порох добавляют вместе с углем и селитрой.

— Правильно! — согласился я, удивляясь познаниям Василия Ивановича. — Вот когда эти зелёные камни серо-железистые прокалить, и охладить дым, что с них пойдёт, вот и получится масло купоросное, потому что те камни и есть железный купорос. Слышал про такой?

Василий Иванович покрутил головой.

— Чернила из него делают к воде стойкие. Раны мы им обрабатываем, чтобы не воспалялись. «Железинь» его ещё называют.

— А-а-а… Железинь⁉ — обрадовался государь. — То знакомы камень. У меня и в казне есть. Его с чернильными дубовыми ягодами смешивают, что на дубовых листьях растут.

Я тоже разулыбался и закивал.

— Вот, государь. Такого «железиня» нужно много-много.

Государь почесал затылок, забравшись рукой под шапку типа «тюбетейка».

— Много, говоришь, надо?

Я провёл пальцами по горлу.

— Понятно. Будет тебе железинь.

* * *

[1] Про трофеи подсказал Govald, за что ему большое спасибо. https://author.today/work/507519#first_unread

[2] 7004 год от сотворения мира — 1496 год от Р/Х.

Глава 18

Своё шестнадцатилетие я отпраздновал дома в Москве. В Данилове я практически не жил. Свою функцию Данилов-городок выполнил. С его помощью, я набрал армию и с нею защитил границы от Татарского нашествия. Там же проходили медицинскую подготовку и практику лекари, коих, по указу государя рассылали по окрестным землям. Земскими лекарями, ха-ха… Раньше на триста пятьдесят лет, ага!

Для меня стало неожиданным в этом мире то, что земщина на Руси, как орган самоуправления «землями» имел место. И не просто имел место сейчас, а имел место давно, то есть, практически, всегда. Правда, во время поздней княжеской раздробленности самоуправление было подавлено князьями и другими собственниками земель. Но во времена Ивана Васильевича Третьего, то есть, при объединении Руси и выхода из-под управления ордынских ханов, собственники земель стали мешать «самодержавию». Иван Васильевич боролся с ними мягко, то есть указами, «моральной» поддержкой «земщины» и запретами владельцам земель править и вершить суд.

А вот его сын и приемник Василий Иванович, тем, кто шёл ему «навстречу» (противоречил) обычно говорил: «Пойди смерд прочь, не надобен ми (мне) еси». И принимал решения с «греками», которых привезла с собой его мать Софья. С него начались расправы с боярами. Выборные земские власти при нем стали сильнее пользоватся своим прежним значением; и государь прямо относился к ним и доверял их усердию и влиянию мимо своих слуг.

Наместники и волостели княжеские и их слуги не могли чинить своего суда и розысков, ни давать на поруки для явки в суд без выборных старост и лучших людей. В грамоте одной, что я переписывал было сказано: «А по волости наместничим неделыцикам (судно-полицейским приставам) самим не ездити, а без старосты и без лучших людей неделыцику убитые головы не осматривати (не делать розысков по убитом) и на поруки (для явки в суд) крестьян не давати».

Вот так-то, друзья товарищи. А я всё думал, что земщину ввёл царь Иван Грозный. А он не ввёл её, а ввёл опричнину, забрав земли непокорных бояр. А там, где правила земщина, всё оставил так, как было. А почему так сурово стал расправляться? Да потому, что по его малолетству, бояре попытались снова восстановить свою власть по всем землям.

Иван Васильевич при самом принятии правления в свои руки тысяча пятьсот сорок девятом году сделал небывалое на Руси дело, собрал Земский собор, на который по его вызову явились выборные люди от всех сословий из всех городов Русской земли, как представителей всей русской земщины. На этом соборе государь на Лобном месте пред всем собором и Москвичами просил прощения за беспорядки боярского правления во время его малолетства, и в заключение, поклонившись на все стороны, сказал: «Оставьте ненависть, вражду, соединимся любовию христианскою. Отныне я судия ваш и защитник».

Созванием Земского собора молодой царь уничтожил за один раз все старые исторические права бояр, как держателей Русской земли; он перед земщиною, собранною в лице своих представителей выборных со всей России, дал обещание самому быть судиею и защитником всех, и тем самым отстранил бояр, как необходимых советников государя, предоставив своей собственной воле приглашать их или удалять.

И после этого началась «гражданская» война, которую царь подавил «опричниной». А земщина, как существовала веками, так и существовала. И это я понял только очутившись здесь. Да-а-а… Только ради этого открытия нужно было сюда попасть.

Остался для меня открытым ещё один вопрос из жизни царя Ивана Васильевича Грозного: зачем он в опричнине создал монашеский орден? Но об этом надо было спросить самого Ивана Васильевича. Однако мне не очень хотелось доживать до своей собственной казни. Да, что там! Совсем не хотелось. Я ведь не тот, кого послали в этот мир с конкретной миссией. Моей миссией было — добраться до челнока, стоящего посредине Большого Соловецкого острова и с его помощью попытаться связаться с Флибером, а уж с его помощью попытаться из этого мира шестнадцатого века уйти в тот мир, где я родился.

Почему я отправил свой челнок на Большой Соловецкий остров? А куда ещё? В центр Москвы? И чтобы я в той Москве делал? Или в какой другой деревне или городе, не зная ни порядков, не имея никакого жилья, кроме челнока. Где-нибудь в лесу установить точку входа в этот мир? Тоже, по-моему, неудачное решение. А остров, на то и остров, что глухомань конкретная.

Монахи Соловецкого монастыря, который стоял на острове с середины пятнадцатого века, дальше своего городка почти не уходили. Зачем? Леса для выпарки соли и рядом хватало, в пресных озёрах — рыбы, в море — рыбы и морского зверя. Белое море — богатое море. Особенно сейчас. Что могли добыть поморы на своих кочах? А в это время на Беломорье добывали не только рыбу и тюленей, но и моржей.

Тюлени и моржи меня лично не интересовали, но они были надёжным источником жира, которым освещали жилища. Из жира, обработав его той же серной кислотой, можно было получить стеарин, а из него можно было делать свечи.

Так я размышлял, едучи в конце марта одна тысяча пятьсот двадцать второго года по Беломорскому водно-сухопутному тракту. Отправились в сторону Соловков всей моей тысячей конно и оружно верхом с санными повозками в конце февреля.

Этим путём чаще всего пользовались паломники и купцы, шедшие именно в Соловецкий монастырь и по нему значительно позже пройдёт Беломоро-Балтийский канал. И шли паломники на лёгких лодьях, которые легко переносили на плечах между водными участками пути. Мы же не стали ждать вскрытия льда и поехали на Соловки, «аки посуху».

Мы и были, по сути, паломниками.

Василий Иванович отписал мне под труды ратные кучу земель. Это позже, при царе Иване Васильевиче, Соловецкий монастырь будет владеть землями по всему Беломорскому побережью, а пока владел лишь островными территориями и сельцом Кемь, переданным монастырю новгородской Марфой-посадницей.

Это я надоумил государя отдать все земли Беломорья в одни руки. Нарисовал ему карту побережья и сказал: «вот это всё хочу». Василий Иванович уже проникся количеством тринитротолуола, требуемого для наших нужд, и количеством смолы, требующейся для его получения. Вот и отписал мне все эти леса. Сроком на пять лет отписал. Да мне хоть бы и на один год. Мне бы до челнока добраться.

Ведь я «заварил всю эту 'кашу» с бомбами и победой над крымскими татарами только лишь для того, чтобы попасть на Соловки не в тридцать четвёртом году, а сейчас. Мне сейчас нужно знать, на месте мой челнок, или нет. Нет, так и махну на всё рукой! Успокоюсь и буду жить-поживать и добра наживать, а в шестьдесят четвёртом году благополучно сгину. Ведь мне останется только один способ переродиться снова в моём мире — умереть в этом. И умереть не по собственному желанию, проходили, знаем, а от чужих рук. Если бы я наложил на себя руки, то, с большой долей вероятности, возродился бы снова в том же теле.

И, на самом деле, в этом теле мне было не особенно дискомфортно. Просто не нравилось мне тыкать в кого-то сабелькой, или пикой. Даже убивать людей из лука было не интересно.

Одолели мы этот путь, закончившийся в устье реки Выг за полтора месяца. За весь путь пало всего три мохнатые лошадки. И снова я поразился их неприхотливостью и способностью не только искать корм под толстым слоем снега, но и спать в снегу. Мы наделали в дорогу окопных свечей, заполнив горшки свёрнутой в спираль холстиной залитой стеарином. Эти «свечи» мы зажигали в своих крытых кожаным покровом кибитках. Хотя и в меховых спальных мешках тоже было вполне себе комфортно.

Про стеариновые свечи ни Василий Иванович, ни кто другой ещё не знали. Мне афишировать сей «продукт» пока не хотелось. Деньги из казны текли нормальным ручейком. И этими деньгами мне удавалось содержать своих людей в достатке. Те, кто находился под управлением моих матриц, довольствовались малым, другие, из которых матрицы, оставив свой след, вышли, тоже особо не «алкали». Жильё есть, работа есть, на прожитьё заработка хватает. Что ещё нужно для счастья? Большинство из них проживало в Данилове, а значит были освобождены от податей. А это дорогого стоило.

В середине апреля льда на Белом море не было, зато дул северо-восточный ветер, нагонявший не сильно высокую, но волну. Однако и на этих волнах не далеко отберега шныряли небольшие кораблики, занимающиеся, как оказалось, ловом трески. Это мы поняли, когда эти лодьи по двое подходили к берегу, а выскочившие с них люди начинали притягивать к берегу настоящий трал.

Когда её вытянули сеть лежала на берегу большой колбасой, наполненной рыбой. Поморы стали исполнять какой-то ритуальный танец не обращая на нас внимания.

Мы тоже не выказывали им особого внимания, не желая показаться назойливыми. Люди делом занимаются, однако… Однако, вскоре от рыбаков отделился один человек и подойдя ко мне, стоящему впереди всей кавалькады, спросил по-русски:

— Из Новгорода?

Я кивнул.

— В монастырь?

Я кивнул.

— Много вас, — покачал помор головой. — Паломники?

Я кивнул.

— Много кочу ходить туда-сюда надо. Лошади тут оставить надо.

— В тот коч войдёт лошадь, — сказал я и помор вздрогнул.

— Думал, что ты из молчальников, — сказал рыбак.

Был он одет в куртку мехом вовнутрь с капюшоном, сапоги из рыбьей кожи, теряющиеся где-то под курткой, опоясанной кожаным ремнём. У него было не сильно плоское лицо.

— Я боярин Колычев, хозяин этой земли.

Помор вскинул кустистые брови и полез в лохматую бороду правой пятернёй.

— Э-э-э… Так, э-э-э, в государеву казну всегда подати платили…

— Теперь мне будете, — сказал я и посмотрел ему в глаза.

— Тебе, так тебе, — пожал плечами помор. — Нам ещё и лучше. Никуда везти не надо. Ты здесь жить станешь?

— Фёдор Степанович, я.

— Добре! А я Афанасий. Староста сельца, называемого Сорока.

— Почему — сорока? — удивился я. — Здесь много таких птиц?

— Это что-то по карельски, — отмахнулся помор. — Так море здешнее называлось. Вы где остановитесь. У нас сельцо махонькое и избы махонькие, а ребятишек в каждой по трое-пятеро. Не сможем постой дать.

— Мы сами обустроимся. Нам лес сосновый нужен, чтобы лодьи построить и жильё срубить.

— Сами? Тадысь ладно! — обрадовался староста. — Можно на том мысу, где Шыжня впадает в море. Там добрый лес, ровный. И на жильё и на коч сгодится.

Мне не терпелось переправиться на остров и пуститься в путь к горе на которой стоял челнок. Но пешим ходом до него по сосновому лесу добраться будет сложно. Хоть и десять километров всего. Это если идти от монастыря. Дорога там должна была быть. Это было самое высокое место на острове, куда должны были добраться и поставить на этом холме высотой в восемьдесят метров, что-нибудь. Либо часовню, либо просто крест.

Был я в своё время на Соловках и видел этот холм с колокольни Спасо-Преображенского собора. Понятно, что «наш» сорокаметровый каменный собор был несколько выше тех деревянных церквей, существующих, сейчас. Но всё-таки. И с двадцати метров можно вполне увидеть «шишку». Там несколько таких шишек, но моя самая крайняя «левая». О, как я хотел добраться до этого холма!

Глава 19

— Ты, батюшка, говорил, что был здесь? — спросил я, назначенного не без участия государя Василия Ивановича игуменом Соловецкого монастыря, Вассиана.

— Был, Федюня. На погребение преподобного Иосифа приезжал

— Ну, почему меня все зовут, то Мишаня, то Федюня? — со вздохом подумал я. — Наместник я государев, или мальчишка, который просто погулять вышел? Но, с другой стороны, и я его не называю Высокопреосвещенством, как по уставу положено.

— И как тут житие?

— Хм! Житие трудное, но где и кому сейчас легко? Однако, монахам помогает в трудах постоянная молитва, а как ты тут сможешь?

— Ну, да, ну, да… Ну, так и я в постоянных трудах и с ежечасной молитвой, и люди мои, — дёрнул плечами я. — Сам, небось, видел.

— Видел, видел. Не отстаёшь от своих людей в трудах, ни в походе, ни здесь, на строительстве городка. И молишься усердно. Но готов ли ты в таких трудах жить постоянно?

— Ты о моих словах про монашество? Так, э-э-э, время покажет. Пока у меня особое поручение от государя: укрепить земли здешние и уберечь от поругания ворогами. И от захвата.

— Да-да… Мы говорили с тобой об этом. И снова спрошу тебя, Федюня…

— Ваше высоко-преосвященство, много раз просил тебя не называть меня так. Терплю сие Имя только от государя, потому, как он любит меня. Ты же, отче, не знаешь меня так хорошо, как он, а потому любить меня не можешь. Фёдор я, а по отчеству Степанович, наместник земли Беломорской. Говорили мы с тобой уже об этом, а ты всё: Федюня, да Федюня.

— Кхм! Прости, Фёдор Степанович. Всё про чин твой боярский забываю и про наместничество. Зело прост ты в обращениями с людьми своими. На одной с ними планке стоишь, а потому и не думаешь про тебя, как про наместника.

— То мои люди и мои с ними отношения. Они мне все, как братья и я им, как брат.

— Вот и я говорю. Ещё раз извини, Фёдор Степанович и дозволь спросить.

— Да, спрашивай, — пожал я плечами.

Не выказывал я пиетета сану его, хотя и не принижал, вот Вассиан и недоумевал. За всю полуторамесячную дорогу к устью Выги мы с ним перекинулись едва ли не десятком фраз. Молились вместе, да, но и только.

— Не понятно мне, почему тебя выбрал государь для столь важного и ответственного дела, как местничество на Белом море?

— Хм! Ну, так и спросил его бы. Тебя же, отче, государь тоже за что-то возлюбил. Доверяет тебе. Вон, монастырь доверил, что на дальней государевой границе стоит. Тоже могу тебе задать такой же вопрос.

— Хм! Но я-то убелённый сединами и отягощённый жизненным опытом старец, а ты отрок по возрасту.

— Правильно ты сказал, отче. Не всякий старец, убелённый сединой в бороде, разумен.

— Кхм! Это ты кого имеешь ввиду, Фёдор Степанович?

— Кого имею ввиду? Да, хотя бы — еретиков и схизматиков. Мало ли таких и у нас на Руси?

— Кхм! Разумно! Не мало, — согласился игумен и от меня отстал.

Я с трудом сдерживал себя, чтобы не отдать ему одну из своих матриц, отобранных у уже проникшихся моими знаниями и идеями жителей Данилова городка. Но удерживал себя. Всё и так шло ровно. И так Соловецкий Монастырь выполнял свои функции центра православия, вбирая в себя самых стойких во всех отношениях людей.

А с другой стороны… Ведь у нас во Владивостоке зимой температуры и пониже бывают. И ветры такие, что мама не горюй! Соловки ведь удивительное во всех отношениях место со своим особым микроклиматом. Здесь даже вода в мелководных морских заливах прогревается до двадцати градусов! Купаться можно! А на глубине стабильные плюс один градус. Отсюда даже навага и треска не уходят летом. Лови себе и питайся. А уж селёдки, зубаря и корюшки… Просто — завались. Сиг нерестится в реках. Зверя — во! Рыбы — во!

Я почему и отправил челнок именно сюда, потому, что люблю рыбу, И ловить, и есть. А речная рыба мне не по душе. Краб в Белом море тоже есть, хоть и небольшой, мидии для плова. Что ещё нужно для путешественника? Я просто хотел поселиться в одной из бухт, построить себе с помощью ботов парусный корабль, и с их же помощью хотел отправиться путешествовать по морям и океанам. В Россию, в смысле, в Московию, никак не хотел ехать. Там легко могли поймать и сразу на кол. Строгие были порядки, по отношению к иноземцам. Не наш, значит — иноземец, а иноземец, значит — лазутчик, а лазутчикам на колу самое место. В Европе было немного по-другому, как писали историки. Вот я и намеревался это проверить.

Правда, до этого надо было как-то тут на острове прописаться, устроиться, наладить быт и приступить к строительству «нормального» современного плавательного средства. Для этого нужно было бы построить несколько заводиков: канатный, парусный… Правда я не собирался отдаваться только на волю ветрам и планировал установить на судне или паровую машину или вообще электродвигатель от дизель-электрохода. Без самого дизеля, конечно. Мне ведь не нужны дизель-электрогенераторы. Электричество у меня должно было быть бесплатное, поступающее от космического ретранслятора через наземный модулятор-адаптер.

Процесс преобразования энергии на дизель-электрохода довольно сложен. На атомных ледоколах, к примеру, вода за счет тепловой энергии превращается в пар. Пар поступает в турбину, которая за счет механической энергии вращает генератор. Электрический ток от генератора по шинопроводам, кабельным трассам, через трансформаторы, полупроводниковые преобразователи, защитно-коммутационную аппаратуру поступает к гребному электродвигателю… В таких системах много потерь, что не может не отразиться на КПД…

У меня же все преобразования происходят в адаптере. Поэтому коэффициент полезного действия у электродвигателя — стопроцентный.

Особенно меня прельщал электродвижитель и потому, что у судов, работающих во льдах, нагрузка на винте часто меняется в зависимости от ледовой обстановки. Если мощность на винте уменьшается, скажем, до 50%, то КПД дизеля значительно падает, до 30% и менее. В реальных условиях коэффициент полезного действия дизеля будет снижаться более чем на 10%. А мне плавать предстояло именно, что во льдах. Поэтому от дизеля я сразу отказался. Да и от прямоточного ядерного я потом отказался тоже. Зачем усложнять, когда есть простое решение? И места полезного больше, хе-хе… И парогенератор для бани можно было поставить и саму баню.

Был у меня такой на моей яхте в «том» мире. Океанический двадцатикиловаттник, одновременно являющийся и парогенератором, и опреснителем, и солесборником, что актуально именно в этом мире, где соль — конкурентный товар.

И вот я тут, а он, возможно, там. Мой челночик… С моим оборудованием, для комфортной здесь жизни. Мне ведь много не надо. Мы бы и задание партии и правительства исполняли, и для себя жили. Правда, люди с моими матрицами не имели моей, так сказать, души, то есть характера, привычек. Они всего лишь имели мой разум, который заставлял их слушаться меня. А так, это были абсолютно самостоятельные люди. Кто-то не хотел становиться лекарем, кто-то плотничать, кто-то воевать. Приходилось перестраиваться и находить им занятие «по их душе». Побор и расстановка кадров, ска. Вот и здесь собрались, кто сам хотел попасть на Соловки. Ну или искренне преданные мне люди. Были и те, кто с моим разумом не хотели служить мне. От таких я избавлялся, отправляя кормиться самостоятельно. Такие, кстати, были большинство лекарей.

С первой попытки попасть на Соловецкий остров не представилось возможным из-за встречного ветра и волнения. Мы смогли доплыть всего лишь до Большого Жужмуя, находившегося на расстоянии, как я знал ранее, двадцати трёх милях от устья Выги. Мы вынуждены были идти почти против ветра, а потому и сместились вправо. И хорошо, что сместились. Хоть на берег выбрались и на нём переночевали. На следующий день вернулись на материк ждать ветра попутного, да-а-а…

Это Вассиан нас настроил, что, де: «с Божьей помощью…».

К сожалению, в летний период тут преобладали именно, ска, северные и северо-восточные ветры. Вот и приходилось нам ждать у моря погоды. Прибыли с Соловков монахи, отправившиеся в Великий Новгород за товаром, и долго целовали Вассиану руки.

Мы быстро, долго ли умеючи, срубили небольшой посёлок с односкатными «низкорослыми» избами. Ну, как небольшой? Десять изб топились по чёрному, но я уже к такому обогреву жилища привык. Уже и дым глаза не ел и запах нравился. На земляной пол шкур набросали и живи — не тужи. Всяко лучше, чем с санях под кожаным покровом.

Мы с Вассианом, как сменился ветер, всё же наконец-то уплыли, а мои ребятки остались налаживать своё житьё бытьё. Монастырь нас встретил, хоть и не звонким, но «колокольным» звоном.

— Колокол мам нужен, — сказал, осеняя себя крестом, Вассиан.

Я только улыбнулся. Вёз ведь в подарок монастырю небольшой, пуда на два колокол, зная, что монахи до сих пор пользуются «билом», но Вассиану не сказал. Колокола на Русь попадали из Византии или от «немцев». С началом этого века и Московские мастера пробовали отлить колокола, но получались они через раз. Мне колокол сделали с третьей попытки. Поэтому, афишировать наличие у меня колокола я не торопился. Мало ли… Вдруг встретят неприветливо? Или сам захочу храм построить. А ведь точно захочу. На Выге всё одно городок встанет. А какой городок без церкви, а церковь без звонницы? Вот и не спешил я «разбрасываться» колоколами направо и налево.

Сорок миль по морю в утлом судёнышке не то, что удовольствие, как говорится, не из приятных, а совсем не удовольствие. Меня рвало и метало и, что самое паршивое, что за борт не свесишься. Смоет, нахрен, волнами. Поэтому «травил» я прямо под свою скамью и завтрак мой «мотыляло» с протекавшей внутрь и забрасываемой волнами водой по всему кочу. Но всем окружающим было абсолютно по «барабану», чужие горести и кто чем завтракал. Все окружающие были заняты работой, или тем же самым, что и я. Даже мою лошадь явно мутило, ведь коч, круглый, как яйцо, чтобы его не сломало льдами, качало и по килю, и по шпангоутам.

Однако коч при попутном ветре узлов в пять «долетел» до нужного нам острова к сумеркам.

— А если бы нет? — подумал я и услышал «вечерний» звон. — Ну, если только так? Или это не для нас?

— Вечернюю службу звонят. Колокол мам нужен, — сказал осеняя себя крестом Вассиан.

— Всем нужен, — мысленно ухмыльнулся я.

Монахи встретили нас по-простому. Меня с лошадью и с двумя товарищами отвели в добротную «княжескую» избу, правда не топленную, но очаг которой мы тут же и растопили. Печью называть сооружение из камней, уложенных по кругу, язык не поворачивался. Игумена отвели за монастырскую стену, возвышавшуюся метров на пять и завершавшуюся островерхим частоколом.

Мне больше ничего сказано не было и я, посмотрев вслед молча ушедшим от нашей избы монахам и хмыкнув про себя, прошёлся по отведённой для паломников территории. В некоторых избах, как и у нашей, дымились кровли. Но в них, похоже, никого не было, только где-то хрипло «побрехивала» какая-то псина.

Мы с товарищами достали заваренную в дорогу кашу, к которой в пути по морю никто не притронулся. Все в море жевали вяленного зубаря с локоть длинной. Поморы угостили, видя, что нас мутит. Помогало, да. Солёненький зубарик… Под пиво бы такого, но ничего… Будет у нас и пиво… А зубарика сами добудем, засолим и завялим. Мухоты тут, наверное, совсем нет? Хотя… Зачем её вялить на воздухе. В помещении подпустил дымка и пусть сушится себе.

На очаге мы разогрели кашу, подлив туда водицы, и совместно расправились с ней, поочерёдно черпая её из горшка ложками. Запили всё травяно-ягодным взваром, приготовленным в медном котле. Кстати медные котлы сейчас делали из медной полосы и донца, припаянных другу к другу оловом и лужённые изнутри.

Поужинав, устроились спать на полу. В княжеской избе княжеских постелей не имелось.

Проснулись рано утром от «колокольного» звона, оросили лицо и угол дома и пошли в церковь, стоящую неподалёку. Видимо, как раз для надобности паломников. Там мы повстречались с «немонашествующими» жителями острова, с так называемыми «трудниками». Они просто здоровались с нами, а мы просто здоровались с ними, как будто жили здесь вместе сто лет. И слава Богу, что никто ничего у меня не расспрашивал. Не принято сейчас приставать к чужаку с вопросами.

Утренняя молитва продлилась не более часа, после которого все разошлись по избам, а потом, видимо немного перекусив, трудники разбрелись по работам.

Вассиан знал, что мне зачем-то нужно вглубь острова и, наверное поэтому, меня не беспокоил. А может быть просто не хотел меня видеть. Устал от меня за почти два месяца общения? Но мог бы хоть еды какой подкинуть, зараза. Хотя он знал, что у нас с собой было, да… Поморы надавали столько, что на полмесяца должно хватить. Да и луки со стрелами у нас с собой имелись, тут должны были быть куропатки.

Вот я и отправил своих товарищей на охоту и на разведку, а сам вскочил на осёдланную ими мою лошадку и поехал в сторону той «шишки», на которой меня должен был ждать челнок.

Я прикинул карту острова, которую помнил до мельчайших подробностей и мог нарисовать с закрытыми глазами, с наблюдаемой местностью и понял, что узкая дорожка ведёт именно в ту сторону. По пути должна была попасться ещё одна возвышенность высотой около тридцати метров с которой та горка должна быть видна очень хорошо. Однако та возвышенность по моей карте стояла в стороне от дороги, а тут я вышел прямо на неё.

— Интересно! — подумал я. — Я ничего не путаю? Я ведь отправлял челнок по координатам спутникового навигатора и по ориентирам, взятым челноком из космоса. Не изменился ли остров за четыреста лет? Здесь, судя по расстоянию, через пару сотен лет разобьют Ботанический сад и поставят сначала келью для молчаливых молений игумена, а потом и часовню. Назовут эту горку Александровской пустошью. Сейчас здесь не было ничего кроме дороги.

На всякий случай я несколько раз позвал челнок, назвав «заветное» слово. Но ничего «волшебного» не случилось. Челнок не проявил себя. Да и не должно было случится. Я всё-таки думал, что просто дорога в этом времени шла по взгоркам, выстроившимся в некую цепь.

Однако с взгорка дорога повернула резко налево и да, снова пошла по возвышенностям. Ну, да, гряда не была прямой. Зато я увидел «свою шишку» и, переполняясь желанием, припустил лошадку в галоп.

Зима кончилась. Снег уже сошёл, но дорога была влажной. Перед подъёмом на гору моя лошадка угодила в вязкое место и я чуть было не перелетел через её голову, так она резко замедлилась. Однако она преодолела-таки неожиданное препятствие, но вымазались в грязи мы оба. Я по пояс, лошадь по морду, хе-хе…

Дорога «обруливала» гору справа и я уже было намеревался оставлять её на дороге и подниматься на «шишку» пешком, когда увидел тропинку, ведущую наверх. Но лошадь по такой тропе вряд ли бы взошла, так тропа была крута.

Привязав лошадку, я стал подниматься по извилистой тропке. Это было, как подняться от остановки Баляева к моему дому на Сабанеева, только чуть-чуть круче, а поэтому я, честно говоря, проклял тот день, когда решил оставить челнок здесь. Но я-то не собиралсяна к нему подниматься. Я и спускаться не собирался. Перелетел бы с горки на берег бухты и всё. Или, вообще, на другой остров переместился. А тут…

— Ползи, ползи, ползи, улитка по склону Фудзи, — бубнил я, задыхаясь. — Давненько, мля, не лазил я, мля, в горы-ы-ы…

— Хм! Да и никогда не лазил в этом теле, ага! Тоже мне, альпинист-скалолазович… Ха-а-а…

Я кое-как выполз на вершину, которая оказалась нифига не лысой, а, наоборот, венчалась огромным валуном! Огромным, это значит — огромным! Выше меня раза в два.

— Су-у-у-ка! — еле выдохнул я, оседая. — Где ты, Флибер⁈

Глава 20

Воздух над валуном и вокруг меня сгустился и я оказался в челноке! Моём, млять, челноке!

— Ура! Слава Всевышнему! — заорал я. — Что молчишь, Флибер? Привет!

— Флибера здесь нет, командир, — ответила моя матрица, подключённая к искину[1] челнока для контроля и управлением инопланетным кораблём с инопланетным, между прочим, искином.

— Чёрт! — выругался я. — Связь через плазмоиды имеется?

— Так точно, командир!

— Вызывай его по всем каналам! Но сначала по центральному, а потом по основным. Хотя…

Я, опустившись в сформированное под меня кресло, задумался.

— Если я ушёл в прошлое, значит я не покинул центральный канал. Время для Флибера не играет роли. Значит он должен находиться здесь. А если его нет здесь, то где он? Хм! Если меня кто-то, или что-то, прости ГОСПОДИ, забросило сюда без моей и его воли, то и его Оно же могло забросить тоже Бог знает куда. Да-да! Именно Бог знает! Ага…

— Так! Понятно! Ищи его по всем каналам, а мне выдай порцию простого мороженного в вафельном стаканчике с шоколадной крошкой.

Передо мной появилось заказанное мороженное. Я всегда предпочитал простое, иногда сдабривая его разными сиропами. Сиропы можно было и в чай положить, и в стакан с газированной водой из сифона. Нравилась мне газированная воза из сифона. Всегда дома держал сифон.

— Столик устрой и сифон со стаканом поставь.

Появилось и то, и другое.

Челнок — это ведь только название такое. Я ему дал, ибо всегда можно представить его в некой форме космического корабля. Но это не был космический корабль из железа, стали и ещё чего-то. Это был сгусток даже не материи, а энергии, создающей материю. Или видимость материи. Он сейчас мог по моей команде предстать передо мной в виде внутренностей космического корабля, какие мог бы представить я. С разными, там, креслами, голографическим экраном, манипуляторами управления, мониторами контроля обшивки. Так и было поначалу. Челнок визуально принимал ту форму какую я хотел видеть. Сейчас же я предпочитал серый туман. Так отдыхали мои глаза и лучше думалось.

— Да, кстати! Открой панораму, но прикрой меня от солнечных лучей.

И я ощутил себя сидящим в кресле на облаке и болтающим ногами в воздухе.

— Как же хорошо! — простонал я, отправляя холодный пломбир по направлению к желудку. — Меня, кстати, не видно снаружи? А то ещё какой-нибудь монастырский соглядатай, или случайный прохожий увидит…

— Нет, тебя снаружи не видно.

— Хорошо-о-о… — сказал я, потянувшись и кресло послушно распрямилось.

Повернувшись на левый бок, я прикрыл глаза.

* * *

Отдохнув. В челноке любое живое биологическое существо (хоть мёртвое, хоть живое) получало жизненную энергию, а поэтому не живое — сохраняло первоначальную «свежесть», а живое получало прилив сил. Мне это было не очень-то необходимо, так как я и сам мог кого хочешь наполнить жизненной энергией, но всё равно, очнувшись от сна, и почувствовав приятную свежесть в теле, словно мне сделали хороший массаж, а после него я хорошо поспал, настроение у меня ещё больше улучшилось. Хотя прошло всего-то пара часов, как я уснул, а я отлично отдохнул.

Я провёл ревизию «трюмов», хотя это не были трюма, как на морских кораблях. В челноке не имелось специально отведённых для чего-то мест. Мне снова предоставили визуальный вид тех предметов, которые я выбрал для своего путешествия в времени. Предметы были выстроены, «лежащими на полках», и «стоящими на полу». На самом деле с ними всё было гораздо сложнее. Материя в челноке исчезала и появлялась тогда, когда требовалось. Как, наверное и я, кхм… Ибо не может материя переносить такие перегрузки, какие возникают при движении со сверхсветовыми скоростями.

По своей сути я сейчас был голограммой. Как и мороженное, но голограммой мыслящей, «осязающей» и чувствующей себя материальной. Я, когда узнал об этом от Флибера, даже вспомнил фильм «Матрица». Похоже, да? Иллюзия, иллюзия… Вокруг одна иллюзия…

Так вот… Всё имущество оказалось, ха-ха, на месте.: запас продуктов, всевозможное оборудование, инструменты, холодное и огнестрельное оружие, бытовые вещи, посуда. Я не собирался в этом мире никого удивлять или организовывать торговлю. В челноке было достаточно и серебра и золота, чтобы в этом мире жить лет сто по крайней мере безбедно. Но у меня не было такой цели. Я сюда намеревался прийти, чтобы развлечься и чуть-чуть понять, что здесь происходит. Почему я и собирался прийти в Московию из Европы. Может быть, как тот же самый Ченслер, который, якобы искал северный морской путь в Китай, а на самом деле, целенаправленно искал морскую дорогу на Русь.

Он знал, что и Датчане, и Норвежцы ходят сюда, но сами пути не знали. Кто бы им открыл путь, ага! Вот и я тогда подумал, а чем я не англичанин? Письмо напечатать? Да, любое. Печати слепить на три «Д» принтере? Да, Господи Боже мой! У меня и подарки для царей были заготовлены. К иноземцам всегда иначе чем к своим относятся. В разных местах по разному, но всё равно иначе, особенно этот иноземец официальный представитель.

Повторюсь, что я не собирался покорять здешний мир. По сути, мне нужна была информация, как туристу. Может быть я вообще отправился бы в Америку или к берегам Дальнего Востока. Мне нравилось море. Я любил по ему путешествовать. В своём теле я прекрасно переносил качку, и это тело приспособил бы. Мозжечком управлять я научился давно. И своим, и чужими, кстати, хе-хе… А ботам, которых, между прочим у меня было с сотню (пособирал по разным параллельным мирам, которые позакрывал к такой-то матери), понятие укачивание было совершенно не знакомо. Биороботы, что с них взять? Хотя и идентичные живому человеку со всеми его, кхм, биологическим функциям. Кроме деторождения, да. Хотя… Если кое что в них переналадить, думаю, что можно было бы решить и эту проблему, ха-ха…

Проведя ревизию, я взял с собой мой любимый четырёхствольный фирлинг Heym 37V, сделанный по индивидуальному заказу в германской фирме «Heym Waffenfabrik AG» с комплектом патронов и цифровой монокуляр с функцией ночного видения.

Мне давно хотелось пострелять из огнестрела, что я очень любил в той своей жизни, и заодно поохотиться. Зайцев здесь было не меряно. Пока я ехал, видел их штук десять. Зайчатину монахи не ели, так как ловится заяц исключительно в петлю, а по церковному уставу задушенное пищей быть не может. Стрелой зайца достать очень проблематично. Пробовали, знаем.

Да и глухарей с куропатками здесь тоже было неимоверное количество. Их тоже монахи игнорировали по тем же причинам, что и зайцев. Но стрелой куропатку и глухаря, сидящих на голом зимнем дереве, взять было можно, но не всяк в стрельбе из лука имел навык. Потому и птицы здесь чувствовали себя вольготно. Чем я и воспользовался на обратном пути, ха-ха, добыв шесть, приличной упитанности, птиц.

С удовольствием опробовал центральный ствол самого малого калибра попав по утке плавающей на озере на дистанции около ста метров. К сожалению, по причине отсутствия лодки или собаки, утка так и осталась «лежать» на водной глади. Кстати, собачка, — это было бы хорошо.

— Не подумал я про собачку, — подумал я. — А теперь, где её раздобыть? В Парижах и Лондонах заказывать? Гончие и борзые в государевой псарне имелись, но где взять спаниеля? Эх, Флибер-Флибер! Где же ты, Флибер? Здесь, кроме зайцев, должны водиться и лисы. Раз зайцы есть, лисы быть обязаны. А где лисы, там и охотники, хе-хе. Тоже не я, а классик сказал, Сент аж Экзюпери. Вот и хорошо! Лис я тут тоже уже видел, когда по уточке стрелял. Подберёт, наверное… В лисицу стрелять не стал. Берег топкий, забрать её тоже было бы проблематично.

Так я ехал назад в монастырь, глядя на мир совсем иными глазами. Теперь можно оставить людей на Выге выжигать толуол, а самому «отъехать» на поселение. Кстати, по указу Василия Ивановича не я, а монастырь должен платить мне десятину с любого товара, а с меня, даже если я стану хозяйничать на их. Они ещё об этом не знают. Покажу им указ, если они мне предъявят требования. В это время. Монастырская рука прихватила только сам остров Большой Соловец. А всё остальное было под моей рукой. Пока только виртуально, да… Власть, даже если она тебе дана кем-то, надо брать и утверждать за собой. Добровольно никто тягло тянуть не будет и копеечку, заработанную потом и кровью, отдавать по доброте душевной не станет.

Наконец, я въехал в монастырский посёлок. Солнце садилось в море. Снова все трудники были на молебне. Мои товарищи сидели в избе. Они добыли по паре рябчиков и варили из них «шурпу» с брюквой, фасолью и перловой крупой, замоченной с ночи. Мы поужинали, чем Бог послал. С монастыря снова никто не приходил ни днём, ни вечером…

Утром, с первыми лучами солнца, мы отчалили. Поморы терпеливо ждали нас и с радостью оттолкнулись от берега. К всеобщему удовольствию ветер снова сменился на северо-восточный и мы скоренько, подгоняемые волнами, вернулись «домой».

Там шел процесс постройки рыболовных баркасов и вязания сетей. Баркасы строили со шпангоутами, насаженными на киль, и как скелет для корпуса, а не ка простые распорки, как делали в настоящее время, притягивая их друг к другу спереди и сзади распаренными корнями сосны и упирая образовавшиеся дуги в штевень и форштевень, крепя к ним практически без гвоздей и металлических скоб, а просто вставляя в пазы, как половую рейку.

Тоже неплохая технология ( мне она очень нравилась), но нам нужно было строить большие корабли, а для этого практиковаться на малых, соблюдая полную технологию. Я не стал менять «шило на мыло» и перебираться с материка на остров. Пока не наладятся отношения с монастырём, нам там делать нечего. А здесь тоже было совсем даже не плохо.

Поморы селились со стороны речка Выги, мы поставили городок на другой стороне «острова», где вытекала речка «пожиже», называемая Шижня. И расстояние, между прочим между нашими поселениями было приличным. Километра три! Так, что друг другу мы не мешали и присутствием не надоедали. Правда глубины здесь у берега были не очень, но всё равно пришлось бы строить верфь, что-то где-то углублять. Чем мы и занялись. Рук хватало, а лопаты, топоры и пилы у нас теперь были очень хорошие. И даже электрические. Пилы, я имею ввиду, электрические и рубанки-фуганки.

Перегородив русло реки срубами, наполненными камнями, песком и землёй и бревенчатыми шлюзами, мы добились подъёма уровня воды в реке. Потом мы сузили выходной канал до десяти метров. На все эти работы мы потратили три месяца. Параллельно строились склады для сушки древесины, деревообрабатывающие цеха.

Не забывали и царёв наказ по сбору сосновой смолы. Выбрали для сбора живицы самые толстые деревья и освободили их от тени с южной стороны, сделали насечки и установили ёмкости. Сейчас до осени только сливай и сливай. Через пять лет это дерево можно будет спилить. Процесс, как говорится, пошёл, да. Можно было писать отчёт в Москву, ха-ха… И про корабельную верфь обязательно…

Корабли строить торопиться не будем. Главное в кораблестроении — древесина. Правильно подобранная, правильно подготовленная, и правильно обработанная.

Активно шёл ход сельди. Зимой она «зимует» в ямах на глубине, а весной летом поднимается к берегу на кормёжку. К тем сетям, что вязали мои товарищи добавились те, что имелись в челноке: тонкие, нейлоновые. Сельдь ловили и кошельковым неводом двумя баркасами и забрасывая сети с берега. Рыба подходила почти к кромке воды и в устье реки.

Кошельковым неводом окружали косяк, стягивали низ, а потом подводили кошелёк к берегу и вычерпывали сельдь «ложками». На селёдку у меня был особый расчет. В челноке у меня имелось много специй. Это такой товар, что и злата-серебра не надо. За мешок мускатного ореха можно пол Лондона купить. Шучу! За три мешка четверть Лондона.

Мы солили сельдь в бочках с лавровым листом и перцем-горошком, пересыпая слои рыбы равномерно этой смесью с солью и ставили бочки на ледник. Воду в реке практически до июня пить было невозможно, пришлось вырыть рядом с ледником колодец, куда стекала вода с тающего льда. Да и так, вода в колодце была всё же чище, чем в реке. Водоносный слой проходил совсем рядом с поверхностью. Уде на трёх метрах начинались пласты глины. Да не простой, а бентонитовой, которая является лучшим гидроизолятором. Потому-то Карелия — сплошные озёра, — подумал я, глядя на синюю пасту и тут же мечтая, что из неё можно сделать цемент.

— Забуриться бы глубже, — мечтал я. — Там, между глиняных пластов, наверняка лежит «линза».

Поморы, как-то зашли к нам узнать, куда везти долю от засоленной сельди, подготовленной к продаже, и удивились, что и мы оказывается не «лыком шиты», когда увидели наш водяной «склад» (огороженный «кусок» реки, где в воде стояли бочки с засоленной сельдью). Вода-то в реке даже летом стабильно не поднимается выше градусов десяти. Вот и держали мы бочки подводой, накрыв их дощатым помостом от солнца. Просто здешний люд особо не заморачивался со вкусом рыбы и нарушал технологию всячески. В том числе используя рассол от съеденной рыбы вторично.

Удивились они и нашим складам для сушки древесины, ибо не заморачивались сушкой досок.

Мука заканчивалась, но вскоре стали прибывать купцы с «материковыми товарами». Прибыли и те «купцы», что везли товар для нас. Что же я, злодей какой морить товарищей голодом, когда сам разговлялся ежедневно и даже не по царски, снабжаясь из «провизионки» инопланетного челнока?

Там тоже склады были не резиновые, но мне одному хватило бы на года два. Если, конечно, питаться не только из неё. Но, честно говоря, и здешней еды хватало на всех. Зайцы-беляки выходили во время отлива прямо на берег моря и поедали какую-то морскую траву, причём выходили на прямых ногах. Это выглядело забавно.

Мы, как жили по пять человек, так и столовались. Всяк себе заготавливал пропитание сам. Ну, кроме рыбы, которая добывалось сообща. Охотились по очереди. В челноке было ещё более десятка разных ружей, а вокруг было много северного оленя. Ну, очень много. Из оленьего мяса даже делали солонину, так его много били. Я исходил из поговорки: дают — бери, бьют — беги. Сейчас нам давалось и мы брали. Не истребляли, а запасали впрок.

К моему удивлению наши соседи поморы в мае посеяли рожь и ячмень. Ржи в итоге «взяли», как они сами сказали, «сам двадцать», а ячменя — «сам девять». И это, как я знал, был очень неплохой урожай, даже для новгородской области. Правда, местные, опасаясь заморозков, собрали зерновые уже в июле недозревшими. Собрали и вывесили на особо устроенных козлах или прямо на изгороди; через две — три недели хлеб дозрел. И всё равно хватало им своего хлеба только до Рождества. Это чтобы я на него не рассчитывал. Да я и не рассчитывал. Хотя имел право.

Я сетовал на то, что ни в одной из жизней не был чукчей. Шучу. Приручить хотелось оленей, а как? Олень — очень выносливое животное. Даже покруче монгольских лошадок. Вот он, точно, мог пахать от восхода и до конца забора. Слышал я рассказы про северных оленей и про их терпение и спокойствие. Был бы Флибер, можно было бы выписать сюда пару специалистов. Хотя бы на время. Но, думаю, им бы тут понравилось. Но тут только лишь наступала наша первая зима. И мне здесь нравилось.

Вассиан приехал к нам на материк самолично дней через пять, как мы с ним расстались. Понял, что накосячил, и приплыл каяться. Видимо, хотел меня вымариновать и вывести из себя, но не на того напал. Игумен сослался на нерадивость монахов и на свою занятость. Я сказал, что приехал на остров по государеву делу, выполнив которое, уплыл восвояси, так как государь поручений надавал выше крыши. Вассиан спросил меня, не отдам ли я монастырю соседний остров для обустройства там выварки соли, но я только покрутил головой. Он понял, что обиду я всё-таки затаил, и вернулся на остров смурной. Да и Бог с ним.

Почему мне вспомнилось о нём? Церковь мы всё-таки к зиме поставили и я отправил гонца в монастырь, чтобы игумен прислал нам хотя бы временного батюшку. И батюшку намприслали. Пронырливый такой батюшка оказался, но мы его быстро перековали, хе-хе… Стал и он моим стяжателем. А что делать? Не давать же человеку погрузиться в гиену огненную, выполняя роль соглядатая.

* * *

[1] Искин — искусственный интеллект.

Глава 21

Здешняя зима мне понравилась. Мягкая и, можно сказать, тёплая. На Рождество Христово термометр показывал плюс два градуса. И снега насыпало не так уж и много. Около полуметра, а в лесу — метр. Мы встали на самодельные сосновые лыжи с ременными креплениями, чем не удивили местных жителей. Они тоже использовали не снегоступы, а скользящие лыжи, но без желобка с обратной стороны, а, чтобы лыжи не разъезжались, с приклеенной на рыбий клей, меховой «подволокой». Тяжеловатые были лыжи, но крепкие, что важно при ходьбе на дальние расстояния и скользили, да, но не шибко.

Мы свои лыжи проваривали в стеарине, смешанном с тюленьим жиром и вели они себя превосходно. В челноке имелось несколько пар «обычных» валенок. В них охотиться было удобнее, чем в сапогах, или меховых чунях, вставленных в чулки, склеенные из рыбьей шкуры.

От производства сапог с супинаторами я отказался. Слишком дорогим оказалось удовольствие. Наши сапожники делали подошву для обуви из кожи, дублёной в ворвани. Она становилась водонепроницаемой и относительно гибкой. А для невыского мужского каблука её гибкости и прочности хватало. Тем более, что нынешние супинаторы ломались с такой же периодичностью. А тратить хорошую пружинную сталь на женские сапоги — расточительно и не рационально.

Ворвань — это вещь! Правда запах у неё, кхм…

Для сушки, древесину попилили на брус, уложили в штабеля, разделённые перегородками, и прогревали равномерно с помощью печей с воздуховодами и нескольких электро-калориферов с вентиляторами, поддерживающих в этих помещениях определённую температуру. Брус постоянно перекладывался и степень его просушки контролировалась. Сушили и более тонкие доски. Сосна — дерево со стабильной структурой, а потому будущие бортовые доски для обшивки судна подвергалось более ускоренной сушке с придачей им нужной кривизны. На них шел брус толщиной до пятнадцати сантиметров. Представляете, да, как его гнуть? Но доски имели длину до десяти метров и ширину до полуметра, а потому гнулись так, как положено. А после строгания доска станет такой, какой надо доской.

Уже в марте парусное судно типа шхуна было заложено, а именно, установлен киль и центральный шпангоут[1]. А когда можно считать, что судно заложено? Именно с центрального шпангоута! Я так считаю!

В своих жизнях мне доводилось строить и стальные суда и военные корабли, и деревянные яхты. Был у меня даже большой двухмоторный и двухпалубный двадцатиметровый катер, сваренный на Амурском судостроительном заводе из титана. В Девяностых годах заводы простаивали и материала разного было завались. Вот я и построил. Титан ещё и варить надо было уметь, вот я и внедрял технологию, отрабатывая её на своём катере, с помощью которой позже, в двухтысячные, стали строить военные катера.

Вот и сейчас мы стали строить корабль очень похожий на большую парусную деревянную яхту с косыми гафельными парусами. Иных я не признавал. Шхуна очень хорошо ходит при боковом ветре и под острым углом к ветру, у неё намного меньше снастей в бегучем такелаже, чем у судна с прямым парусным вооружением, проще устройство оснастки, что позволяло существенно уменьшить команду. Все работы с парусами производили с палубы, в то время, как на судне с прямыми парусами для их подъёма и спуска большому числу людей необходимо взбираться на мачты.

Мы строили двадцатипятиметровую шхуну по типу судна «Pacific Swift» — канадского4 парусного корабля, построенного в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году в Ванкувере для Международной выставки. Чертежи этой шхуны имелись в открытом доступе. Я их изучал и помнил.

Она имела максимальную осадку в три метра с водоизмещением в сто тонн, ширину чуть больше шести метров и требовала для управления всего шесть матросов. И, что самое главно, у меня на челноке имелись паруса именно для этого кораблика, потому что именно его я и собирался строить в этом мире. И не только паруса, хе-хе! Насосы, электродвигатели для палубного такелажного оборудования, система кондиционирования и много чего другого. Вплоть до вооружения. Я долго сидел над проектированием этой «яхты». Может быть поэтому и задержался с отправкой в прошлое. А потом и «хош» прошёл. Заботы-хлопоты затянули… И вот я здесь в другом статусе.

Плавание по морю меня успокаивало. Мне нравилось часами и сутками смотреть на меняющую оттенки водную стихию в сочетании с небом. Море, небо, чайки, ветер, волны. Я одновременно и обожал море, и боялся его. Нет, не боялся, а опасался. У моря женский характер. Очень часто непредсказуемый. Только что светило солнце и волны искрились лазуритом, и вдруг, набежали тучи, задул ветер и ты получаешь такой «пендыр», что проклинаешь тот день, когда «сел за баранку этого пылесоса». И тут важно не сломаться, а переждать. Буря проходит. Всегда проходит. Главное — самому не «дать течь» и не погрузиться в пучину страстей. Это я про женщин, да…

Зимой мы отправили свою сельдь в Москву на государев двор и конечно же получили приказ «слать ещё и побольше». В ответ мы отписались, что нужен лавровый лист и перец горошком. И то и то везли либо из Греции, либо из Персии. Государь сообщил, что разрешает мне вести торговлю с Персией. Ну, не мне, а моим купцам, естественно.

А, хе-хе, «патент» на торговлю с Персией дорогого стоил. Это ведь можно не только оттуда что-то везти, а и туда. А для этого нужно строить корабли на Каспии.

— Э-э-э… Какие нахрен корабли на Каспии. Астрахань ещё не наша! — вспомнил я. — Вся торговля ведётся именно через Астрахань. Там и Персидские купцы, и Индийские, и китайские. Ну и ладно. Значит на Волге суда построим! Но это потом. А пока пусть на «попутках» добирается. Мне, кроме специй, и не надо ничего. Однако, лисьих шкур на хорошую торговлю не наберётся. Надо зарплату взять мягкой рухлядью.

Потом я вспомнил, что моя сельдь неплохо разошлась и в Великом Новгороде. Балтийская сельдь-салака достигала двадцати сантиметров, а Беломорская — тридцати и более. Беломорская сельдь является подвидом Тихоокеанской. Она и жирнее и вкуснее балтийской, по-моему.

Для себя мы сельдь и коптили, но здесь в лесу совсем не встречалось ольхи и поэтому копчёную селёдку делали у нас в московской усадьбе. Да и провесная она была хороша. Очень люблю селёдку! Да, с картошечкой!

Кстати о картошке! Не удержался я от, кхм, провокации и засадили мы картофелем аж целый гектар. В «закромах Родины», а по-другому склады челнока и не назовёшь, ибо именно оттуда в него попало и в нём хранилось и имущество, и продукты, картофеля имелось тонн десять. Он всё равно не портился в челноке, вот я и заготовил его впрок. С картофелем от голода не помрёшь, — это — раз, и сажать я его намеревался не только у себя в огороде, это — два. Вот сразу половина запаса картофеля на один гектар огорода и ушло. Сорок семь тысяч шестьсот девятнадцать клубней и столько же штук всякой разной рыбы в каждую лунку. Зато в августе выкопали с каждого куста по ведру картошки. И снова вернули пять тонн в «закрома», а остальное по разобрали избам, к тому времени уже приподнятых на венцов на пять.

Над остовом будущего корабля построили крышу-навес и работы двигались не останавливаясь в три смены. Под светом электрических ламп, да. А кому какое дело? Поморы давно перестали к нам ходить, ибо ничего им тут не «обламывалось», ни топоров, ни пил, ни гвоздей, ни какой еды, хоть и делали они слезливо-скорбные лица.

К зиме остов и обшивку с палубой у кораблика уже собрали и можно было спускать его на воду и продолжать доделывать, но зачем? Он стоял на стапеле крепко и, даже обрастая «мясом» и внутренностями, заваливаться не собирался. Мы только закрыли его стенами от дождя и снега и продолжили работы.

Во вторую зиму я поехал в Москву на доклад государю и отметил там своё восемнадцатилетие.

Государь моим докладом оказался недоволен.

— Осенью казанский хан Сахиб Герей организовал новые набеги на наши земли. В сентябре отряды татар и луговых черемисов совершили набеги на Галицкую землю, — сказал Василий Иванович.

— К-к-к… Какой такой Сахиб Гирей? — заикаясь спросил я.

— А т-т-такой-сякой Сахиб Гирей, — передразнил меня государь, гримасничая. — Ты брата Сахиба убил, а не его самого.

— Так, я же его самолично видел! Я же знал его в лицо! Он же приезжал к тебе в Кремль!

— Похожи они, — вздохнул Василий Иванович. — Сахиб задержался в обозе и ускакал потом в Казань, когда узнал о разгроме своего войска, переправившись через Москву-реку.

— И ты мог бы его догнать тогда! — сказал Михаил Юрьевич Захарьин.

Я посмотрел на него так, что боярин отвёл глаза.

— Не может этого быть! — сказал я.

— Ты мне не веришь? — удивился государь.

Я покрутил головой.

— Что-то они мутят. У него на голове была надета казанская шапка. А абы кто её надевать не может.

Василий Иванович вздохнул. Шапка та да… Казанским ханам принадлежит и зря мы не показали тогда её никому. Поэтому и объявился самозванец. Ту шапку наши мастера сделали вместе с венцом для моего наследника «шапкой Мономаха», которая собрана была из остатков старого мономашьего венца. Истлел венец, только золотые пластины и остались.Вот и переделали. А в казанской шапке тоже частицы мономашьей. Хорошо, что ты вернул её тогда. А Сахиб Гирей у Шаха-Али ту шапку забрал.

— Забрал и не мог отдать её своему брату! — решительно выразил я свою мысль.

Василий Иванович отмахнулся.

— Не в том соль! — скривившись сказал он. — Отнимать нужно Казань! А ты обещал бомбы для пушек сделать.

— Я⁈ Бомбы для пушек⁈ — удивился я. — Не помню что-то, государь. Про простые бомбы говорили, а про пушечные…

— Так сейчас скажу! — почти крикнул Василий Иванович. — Мне нужны бомбы пушечные! Казанскую крепость надо взять!

— Кхм! — я посмотрел на государя нерешительно.

Слишком он был какой-то взведённый. Как пистолет…

— Разреши спросить, государь? — задал вопрос я.

— Спрашивай, — сказал Василий Иванович и скривился, словно от зубной боли.

— У тебя, что зубы болят? — аккуратно спросил я.

— Типа того, — ответил царь.

— А что же твой лекарь?

— Э-э-э… Боязно мне, — признался государь.

— Так, вроде, под наркозом же делает, нет?

Государь кивнул.

— Во сне, да. Только у него не все просыпаются.

— Как это? — опешил я.

— Ну… Не то, чтобы, много, но… Этим летом умер у него один купец. Что-то у него в чреве… Кишки завернулись или что… Не проснулся он, в общем…

— А-а-а…

Я вздохнул. Знакома мне была эта история.

— Тот купец… У него в чреве черви завелись, оттого он и умер, а не от наркоза. Покажи зуб!

Василий Иванович послушно раскрыл рот и закрыл глаза.

— Дупло, — сказал я сам себе. — Большое. Скорее всего дошло до нерва. Можно, э-э-э, вырвать, а можно и залечить.

Я задумался. Сейчас с челноком это было просто. Челнок ведь мало того, что структура не материальная, но ведь ещё и подпространственная. Он существует одновременно во многих измерениях энергии, материи и времени. Ведь я же его и в том своём мире эксплуатировал, когда он, по сути, находился в этом прошлом. И поэтому я для себя просто устанавливал точку входа в него. Он даже не перемещался, находясь за тысячу километров отсюда, но шагнуть я в него мог бы прямо из государевых покоев. Сделав один маленький шаг. Хм! Или просто решив шагнуть.

— Лучше залечить, — просительно сказал Василий Иванович.

И куда командирские нотки из голоса делись?

— Власть переменилась? — спросил я себя, мысленно усмехнувшись, и добавил. — Это у меня в доме возможно. Там у меня инструменты и лекарственные препараты. Приходи⁈

— А тут нельзя?

Я покрутил головой.

— Сено к корове не ходит? — спросил, усмехаясь государь. — Я помню-помню, как ты говорил.

— Не тебе же говорил, государь, — покраснел я лицом.

— Не хватало! — улыбнулся он и снова скривился. — Ступай готовься к приёму. Я соберусь и приду.

Он что-то ещё хотел сказать и я задержался, ожидая.

— Больно не будет? — спросил Василий Иванович.

— У меня есть другой наркоз. Вообще не заметишь, что я делаю.

— А как ты будешь лечить?

— Дупло замажу и будет зуб как новый.

— Хм! Прямо-таки, как новый и без дупла? — не поверил государь.

— Чем хочешь, могу поклясться, — улыбнулся я.

— Грех это, — нахмурился Василий Иванович. — Всё! Ступай! К вечеру жди меня.

— Жди меня, и я вернусь! — проговорил я мысленно, поклонился и вышел.

Так как челнок существовал вне времени и пространства, то в нём время могло идти, могло не идти, но всё это происходило безотносительно к внешнему материальному миру. Вот и мы с Василием Ивановичем, при попадании в челнок вдруг впавшим в искусственный сон, был транспортирован в материализовавшееся «ниоткуда» кресло дантиста. О стерилизации здесь заботиться не приходилось и я, просканировав его зуб компьютером и определив метод и способ лечения, произвёл необходимые манипуляции по удалению двух отростков нерва и установке временной пломбы.

Потом, пока Василий Иванович, находился в состоянии искусственного сна, я переместился на необитаемый атолл, давно облюбованный мной для морского времяпровождения, где я и провёл аж целую неделю.

Потом, снова просканировав компьютером зуб и увидев, что воспаления нет, провёл заключительные манипуляции по установке постоянной пломбы. После этого покупался ещё немного и через следующие локальные сутки, вывел Василия Ивановича из дрёмы.

Государь, очнувшись в кресле, с недоверием оглядел мой кабинет.

— Я что, приснул? — спросил он и сделал движение губами, словно обследуя полость рта языком.

— Чёрт! — ругнулся он и даже не заметил это. — Как ты это сделал?

— Пока ты спал, государь.

— Но как⁈ — изумился Василий Иванович, продолжая шарить во рту языком. — Не болит!

— Вот, — я показал пасту, оставшуюся на пластинке и уже застывшую. — Этим замазал и всё.

— Этим? — государь схватил и стал трогать остатки окаменевшей субстанции пальцами.

— Только, государь… Этой мазилки очень немного. Её мне получилось сделать из живицы и особых веществ, коих мало и которые сложно делаются. Не сказывай никому, вдруг у тебя снова какой зуб заболит. Или у твоей жены Соломонии.

При упоминании имени его жены Василий Иванович вдруг посмурнел.

— Что-то случилось? — спросил я.

Василий Иванович вздохнул и глухо ответил:

— Случилось…

* * *

[1] Мидель-шпангоут.

Глава 22

Я напрягся, но вопрос не задал. Василий Иванович, продолжая ощупывать языком зуб и десну со всех сторон, помолчал, потом вздохнув ответил на немой вопрос.

— Хочу по новой венчаться. Нет у меня наследника, Федюня. А наследник для государя нужен. Не станут братья доделывать моё дело. Сам видишь, что князья и княжата не отпускают свои земли и всячески мешают мне править, а служить мне не хотят. Своевольничают. Считают меня ровней себе. Скольких уже я от себя отлучил, так дума боярская мешает. Я что решу, они не приговоряют… Сейчас хочу на Казань идти, так не дают на то своего приговора. А Казань брать надо. Так и продолжат татары набеги, если не взять. Что думаешь? Может видения какие тебе были?

Василий Иванович вздохнул и поднял взор на меня. Мы продолжали сидеть в моём кабинете и разговаривать. Нужно, чтобы прошло какое-то время. В горнице государя ждал Михаил Захарьин. Не мог я так быстро «замазать» мазилкой зуб. Вот и тянул время разговором.

— Что думаю про что, государь? — спросил я.

— А про всё сказанное, — хмыкнул Василий Иванович.

— Хм! Про второе венчание — то тебе решать! Не холопье дело вмешиваться и тебе советы давать. Сегодня ты так решишь, завтра иначе, апосля снова так. А наследник твоим делам нужен, да. И братьям твоим веры нет. Андрей зело нерешителен, а Юрий зело спесив. За мной к нему ещё вира неисполненная.

Государь нахмурился, но промолчал. А я не стал продолжать эту тему. Обсуждали мы её с ним два года назад.

— Про Казань видения были. Брать ты её пытайся, но пока твои силы не в единой руке, ты её не возьмёшь. Но шерудить осиное гнездо надо. Только уйдут татары из Крепости в степи к ногаям и начнут рвать твои береговые войска. Но всё одно, мир ты с ними подпишешь только после долгих и многих сшибок. Но много люда русского за два года погибнет от распрей, бестолковости и небрежения твоих воевод. А ты говоришь, чтобы я бомбы им дал? Так эти бомбы у татар окажутся или утонут. Постройте крепость на другом берегу реки Казанки, у слива с Волгой, и стойте там. На Волге на островке поставьте крепость, чтобы закрыть казанцам проход по воде и запретить им грабить подвоз припасов.

Я посмотрел на государя. Тот сидел и хмурился. Я вздохнул.

— Не послушаешься ты меня, — констатировал я увиденное. — Другие у тебя советчики. Славы все хотят, да пограбить окрестные Казани сёла и стойбища. Но в этом ли суть правления? В грабеже ли?

Государь тяжело взглянул мне в лицо.

— Без грабежа воины не могут. Они как пчёлы, которые вылетают за взятком. Без взятка пчёлы гибнут. Так и воины.

— Это понятно! Но воины — не пчёлы. У них другие цели и задачи. Они не ради взятка вылетают из гнезда, а ради нападения на врага. Воины должны чувствовать себя не пчёлами, а осами. А ещё лучше — шершнями! Потому что, татары это не пчёлы, а осы. Вот они вылетают из гнезда охотиться на пчёл.

Государь смотрел на меня долго и молча, потом вздохнул.

— Можешь ты слова правильные говорить, — проговорил он. — но нет у меня ос и шершней. Да и вообще у меня самого и войск-то нет. Ибо не с чего их содержать. У бояр земли на то есть, а у меня земли-то и нет. И забрать не могу. Заберу, так все соберутся и уедут в Литву. А из Литвы нападут на меня. Как Мишка Глинский… И тогда всё… Кончится Русь Московская. Станет Русь Литовская.

Я молча слушал здравые рассуждения, но с предложениями не лез. И так уже наговорил себе на «пожизненное».

— Что на это скажешь?

— Земель нет, значит их надо взять. Сейчас Мехмед Гирей Астрахань пытается взять, а и Казань и Астрахань должны быть твоими.

Я вздохнул и решился на риск.

— Однако, возьмёшь их не ты, а возьмёт их твой сын.

— Сын? — спросил вскинув правую бровь Василий Иванович и проговорил едва слышно. — Точно видишь, что будет сын?

— Будет, государь, но не с этой женой.

— А с какой? На ком мне жениться?

— Хм! То тебе выбирать, государь, — сказал я, пряча глаза.

— Не ведаешь? — сказал, усмехнувшись Василий Иванович.

— Ведаю, но не хочу, чтобы ты подумал, что руковожу тобой. Могу написать имя и род на бумаге и завернуть в конверт. Когда венчаешься, посмотрим.

— Кхэ! — кашлянул Василий Иванович. — Не боишься не угадать?

— Не гадалка я. Что вижу, то говорю.

— И когда будет моя новая свадьба? — спросил он, прищурив левый глаз и улыбаясь. Зуб был давно забыт.

— Через четыре года.

— Почему так долго? — удивился государь.

— А кто ж тебе разрешение на развод даст? — вопросил с «удивлением» я и резюмировал. — Никто из церковников не даст. Собор соберёшь, а зря. Надо будет своего Митрополита ставить, чтобы дал.

— Кого? — заинтересовался Василий Иванович.

— Не могу сказать, государь, — снова поник я головой…

— Я вот отдам тебя, наверное, в пыточную, — задумчиво проговорил он.

— Ну, пойми, государь… Если я скажу, ты к нему уже по другому станешь относиться. Гложить мысль тебя будет, что я тебе его подсунул. И вдруг не выберешь его митрополитом? А другой возьмёт и не разрешит развод.

— Так другой разрешит. Другого найду. Скажи, а? Я уже придумал кого выберу.

Я вздохнул.

— Так, ты уже выбрал и назначил. Даниил митрополита зовут.

Василий Иванович рассмеялся, а отсмеявшись сказал.

— Ох, ты и хитрец! Пораскинул разумом и верно сказал! Я же его год как в митрополичий сан возвёл! Ох и хитре-е-е-ц!

Я терпеливо ждал, когда государь урезонится.

— Кто-то сказал, что я разводиться с Соломонией хочу?

— А кто-нибудь знает, кроме Даниила?

Василий Иванович задумался.

— Да, вроде, нет…

— Ну… Кто бы мне тогда сказал?

— Не знаю, как слухи плодятся, — пожал плечами государь. — Но уже вся Москва гудит.

— С женой говорил?

— Говорил.

— Ну и вот, — развёл я руки. — Сабуровы эти слухи и разносят.

— Значит, от Сабуровых узнал? — спросил с усмешкой Государь.

Я покрутил головой.

— Свою службу послухов я прикрыл. Не нужна тебе стала, а самому мне содержать её накладно. Да и слышал я, ты свою тайную службу создал…

— Слышал? — удивился Василий Иванович. — От кого слышал?

Я улыбнулся и пожал плечами.

— Почитал бы мои доклады, узнал бы…

— Кхм! — смущаясь откашлялся государь. — Значит, не дашь бомб? А людей?

— Говорю же… Построй крепость и забирай мою гвардию, что в Данилове стоит. Там с тысячу воинов наберётся. Они тебе и гарнизонную службу наладят и бомбы бросать умеют. Только поставь над ними братьев моих, что и сейчас над ними стоят. Другие погубят их. Своих людишек станут жалеть, а этих просто так погубят. А они дорого стоят, мои воины. Много чего могут.

— Кхм! Не могу я их оставить в крепости без воеводы! — как-то обречённо сказал государь.

Я пожал плечами.

— Значит, сгинут они, — скривился я. — А каждый из них может тысячей командовать.

— Нет для них у меня тысячи, — буркнул Василий Иванович.

— Ну, так оставь их одних в крепости. Не нужны им воеводы. Вот увидишь. А снабжать провизией и бомбами я их сам буду. Мы на Белом море сейчас корабль строим. Этим летом на воду спустим. Такой кораблик можно на Волге построить.

— Что за корабель?

— Чёлн большой. Дощаник! На таких даны приходили с нашими послами. Ты рассказывал.

— Я рассказывал? — удивился государь.

— Ну, да. Как во времена твоего отца, государя Ивана Васильевича его послы ходили холодным морем к норвегам и данам и обратно. Вот я и придумал такой корабль-дощаник. Приезжай, посмотришь.

— И что ты с тем кораблём будешь делать? — нахмурился Василий Иванович. — Уплыть от нас к данам или норвегам.

— Хочу, чтобы ты купцов своих к данам отправил.

— Ха! Думаешь это так просто? Вокруг Терского наволока[1] не так просто пройти. Все, кто ходил и возвращался, зарекались. Очень трудный путь. Даже летом лёд стоит.

— Но торговый путь искать надо? Или нет? Ганза не очень-то хочет с нами торговать, да?

— И даны с норвегами тоже не особо рвутся торговать. Они хотят забрать те земли. Говорят, что та земля — их земля. Оттого мы их и не пускаем туда. А ты корабли строишь!

— Так не только данами и норвегами земля полнится! — улыбнулся я. — Дальше есть галлы, франки, англы, коих Ганза не пускает в Русское море. Вот они-то и станут с нами вести торговлюшку, да оружием, да железом добрым.

У меня фраза получилась чуть ли не спетой и Василий Иванович посмотрел на меня с непониманием.

— Что это ты спевать удумал, аки боян древний. Шутишь так?

Я вздохнул.

— Да, с чего тут смеяться и шутить? Не хочешь купцов посылать, станем море сторожить, рыбу ловить, да моряков готовить. Пушки поставим и стрелять учиться станем. Ещё корабли построим. Всё равно когда-нибудь свой флот на Русском море построим.

— Сначала там крепости поставить надо, — со вздохом произнёс Государь. — Значит, не дашь бомбы?

— Почему, не дам? Как я могу тебе перечить? Бери все, сколько есть, но ведь ты знаешь, как они дорого стоят, ещё труднее производятся, а ещё как они опасны в чужих руках.

— Хорошо! — повеселел Василий Иванович. — Заберу вместе с твоей тысячей. И тебя назначу воеводой крепости.

— К-к-к-акой крепости? — ужаснулся я.

— Т-т-т-акой крепости, — передразнил меня Василий Иванович. — Которую сам и построишь, и защищать будешь.

Так, на Белое море я после своего шестнадцатилетия не попал. В Москве остался. Но бли-и-ин… Как мне не хотелось строить крепость под огнём противника превышающего меня в численности. Кто меня поддержит в строительстве?

Тот раз мы на этом самом интересном месте разговор окончили. Я не нашёл, чем возразить, а Василий Иванович довольный своим решением и тем, что зуб совсем не беспокоит, из моей баньки-терема удалился, едва бросив Михаилу Юрьевичу Захарьину: «Всё! Не болит!».

Он ушел и оставил меня в состоянии, близком состоянию нокдауна, да-а-а-а. Даже в голове зазвенело, чего не было никогда в этой жизни. Да-а-а… Дела-а-а…

За процесс, запущенный на Белом море беспокоиться не стоило. Там мужики даже без моих матриц справятся. Только баб им туда нужно отправить, чем я и занялся с помощью помощников, что ездили по окрестным городам и весям и зазывали женщин на житьё в окраинных землях. О Соловках знали все. И о том, что в тех землях люди живут испокон веку. А хлеба и здесь не всем и до Рождества хватало. Поэтому тысячу баб мы насобирали быстро и отправили их На Белое море летним путём по рекам и озёрам в сопровождении небольшого отряда охранения.

Во второй раз я сам напросился к Василию Ивановичу на разговор и он принял меня в очень хорошем настроении.

— Во-о-о-т! — сказал государь, приобнимая меня за плечи. — По серьёзному лицу вижу, что пришёл с делом. Про крепость говорить будем?

— Про крепость, — ответил я, кивая.

— Проходи-проходи. Что принёс?

Я открыл тубус сваренный из кожи и достал склеенную из кусков пергамента карту.

— О! Мапа! Что это?

— Это — река Волга, а это — Казань, сказал я, тыкая пальцем и тщательно перерисованные мной контуры и того, и другого. Три дня переносил с распечаток «древних» карт.

— Вога течёт так тихо, как идёт хромой человек, значит, конные отряды придут к Казани значительно быстрее лодий, отправленных по реке, если у них не будет парусов или гребцов. Это — раз. Твои отряды, или, вернее, отряды твоих воевод, пойдут из разных мест, а поэтому, при одинаковом движении, придут к Казани в разное время.

Я посмотрел на Василия Ивановича.

— Это ты мне для чего сказал? — непонимающе глядя на меня, спросил государь.

— А затем, что твои воеводы станут снова воевать Казань тогда, когда к не1й подойдут, то есть сами по себе. Сначала пойдут конные — их побьют. Потом придут лодьи — их пограбят. Те, кто уцелеют и встанут в крепость, будут ждать подмогу и припасы. Долго будут ждать, не дождутся и сдадутся, лишь бы их не побили.

Василий Иванович помрачнел. Он рассматривал карту Волги и Оки с их рукавами-притоками и отмеченными овалами городками. На Волге: Ярославль, Нижний Новгород. На Оке: Коломна, Переславль-Рязанский, Казань, Касимов, Муром. Имелся овал и ниже Новгорода по Волге с надписью Василь-город на Суре.

— Это то место, что ты говорил? Остров с новым городком?

— Да, государь. Строить городок где-то надо. Но слишком близко к Казани опасно. Так, почему не здесь? Отсюда до Казани семь суток конного пути. Не всякий татарин доскочит.

— Откуда ты знаешь сколько от какого города дней пути?

— Поспрашивал. Если бы ты читал доклады моих послухов…

Василий Иванович отмахнулся, поморщившись, словно у него снова заболел зуб.

— Зуб болит? — участливо спросил я.

Василий Иванович фыркнул.

— Всё хочу тебя спросить, как ты меня усыпил так, что я не почувствовал боли. Говорили, говорили, раз и я проснулся.

— Могу показать на твоём стражнике.

Государь отмахнулся.

— Потом! Сейчас про поход на Казань говори. Что предлагаешь?

— Чтобы Казань воевать, надо строить крепость, и не одну. По реке Суре идет граница с Казанским ханством. Если мы построим городок там, то почему бы не построить городок и не тут?

Я ткнул пальцем на берег дальше по реке, где в Волгу впадала речка Ветлуга. Там на правом берегу Волги на повороте, я знал, имелся хороший холм, высотой более ста метров над уровнем реки. Вообще-то весь правый берег был высок, но этот «мыс» был перерыт оврагами по которым стекали в обе стороны «мыса» ручьи и речушки. Эти овраги можно было перекрыть частоколом и заминировать. А места для посадки картофеля там было предостаточно. Большой был плацдарм.

Мне не было дела до этой войны амбиций, но я знал историю и знал, что Москва не успокоится, пока не покорит Казанское ханство, Астраханское и Крымское. Чтобы стать империей, надо иметь под контролем несколько королевств. Как в игре «короли-крестоносцы». Так и тут. Золотая Орда была империей. На этом основании царь Пётр первый назвал себя императором, когда вышел к Балтийскому морю, победив Швецию. Но без Уральских земель и Сибирского ханства, империи бы не было.

Если бы по мне, так сидел бы я там на Белом море тихим сапом, и никуда бы не рыпался. Мне нравилось там. Но государь… Мне, честно говоря, было его немного жаль. Как представлю его окружение, так и вздыхаю.

* * *

[1] До XVIII века Кольский полуостров называли Терским наволоком. Слово «наволок» у поморов означало полуостров.

Глава 23

Василий Иванович: отписав мне земли от устья Суры, до Сундыря, поступил рационально, прагматично и мудро. Он сказал:

— Хочешь строить крепость — строй, — и отчеркнув длинным, покусанным ногтем указательного пальца на карте линию, сказал. — Вот твоя земля.

А я подумал, что надо бы ему подарить нормальные ножницы для ногтей. «Лежали» у меня в челноке разные ножницы и ткань резать, и для ногтей, наборы маникюрные… Хм! Мне нравились и нравятся ухоженные ногти. Терпеть не могу заусенцев.

— Точно! Подарю маникюрный набор на именины, — решил я, а другие матрицы уже считали что и как буду делать с землёй.

— Тогда и в Новгороде мне кусок речного берега нужен, чтобы лодки построить, — хотел сказать я, но подумал, — А что я тут корчу из себя «правильного геймера», который не пользуется «читами». Зачем мне лишняя суета и хлопоты с транспортировкой трудящихся? Возьму ту тысячу, что осталась хозяйствовать в Данилове и перевезу людей на берег Волги. Так и от государева глаза уберу и нужны они мне там, а не в Данилове. И не в дощаниках перевезу, а в челноке. Как сделать так, чтобы люди не поняли, что их на «ковре самолёте» перевезли? Придумаю что-нибудь. Попали в волшебный туман? Ха-ха! Пусть потом всем рассказывают! И пусть строят крепость, гоняются за татарскими разъездами. А я пойду свою шхуну достраивать.

Теперь, спасибо челноку, через плазмоидов можно было, как по телефону, «связаться» с тем человеком, у кого стояла моя матрица. Связаться и спросить, что-почём.

— А вернуться я смогу в любой момент, где бы в этом мире не находился.

Хотя, конечно, находиться в постоянном состоянии ожидания, как телевизор в положении «standby», было неприятно. Как собачка на поводке у хозяина.

Однако я попробовал и оказалось, что не так уж и плохо находиться от руководства за «тридевятьземель», а с проблемами нового городка на Волге народ справлялся сам.

При помощи электропил и «какой-то матери» они соорудили отличную засечную черту, перегородив ею «мыс-полуостров» на протяжении почти шести километров. Я говорил, что с горки на обе стороны «треугольника» стекали ручьи и речушки, прорезавшие землю на овраги и создав естественные рвы. Вершины оврагов находились в примерно ста метрах друг от друга а устья засыпали и получились естественные, заполненные водой рвы-водохранилища.

И таких засек строители форпоста установили три. Хорошо, что сосны тут стояли вековые, метров по тридцать в высоту. Завалил три штуки — вот уже и сто метров.

На самом «мысу» была установлена треугольная частокольная крепость, собранная из дуба, периметром «аж» в триста метров. К стенам крепости были пристроены жилые казармы, конюшни, свинарники, коровники, амбары и другие, нужные для городка строения и сооружения. В других местах вдоль крутого берега «мыса» и на «засечной черте» тоже были установлены небольшие крепостицы, больше предназначенные для подачи тревоги, а не для обороны.

Братья прибыли на дощанике, когда деревья электропилами уже попилили, и теперь с задачей справлялись и без меня. Они были горды тем, что стоят воеводами в новом городе «Василевск». А я занимался доводкой своей первой в этом мире шхуны на Беломорье.

Когда её спустили на воду, сразу заложили следующую. Жаль, что у меня было всего два комплекта судового оборудования с технологиями двадцать первого века. Два комплекта я брал с собой, так как одному пускаться в дальнее плавание, тем более по северным морям, слишком самонадеянно. Да и пираты… Сейчас в море редко какой купец пропускал одиночный кораблик слабее себя. Море всё стерпит и тайны сохранит. В тайге сама тайга закон, а прокурор медведь. В море прокурора нет, а морской закон… Он вилами по воде писан. А пушек у нас не было.

Из вооружения у нас были так называемые утятницы и автоматическое оружие. Утятница — это такое ружьё, которое крепилось на носу лодки, как пулемёт на мотоциклетной коляске у войск вермахта, так как имело диаметр ствола больше пяти сантиметров[1]. Тоже заказывал у немцев. И к этим трёхметровым стволам были ещё и вставки для патронов других калибров, позволявшие нарезными специальными патронами бить прицельно и убойно на расстояние более двух километров. Но на море, снайперская стрельба на такие дистанции без специального компьютерного оборудования — нонсенс, и мы сначала проверили, как стреляет «родной» дробовой патрон. Мне понравилось!

Било ружьё убойно утиной дробью на расстояние до ста метров. Уток не было, но чаек собиралось в устье нашей реки много. Вот мы и опробовали на чайках… Жуткое зрелище… Хотя… Ничто не пропадает у охотника. Мясо убиенных птиц пошло на приманку в крабовые ловушки. Но эффект выстрела меня сразил, как чайку. Десять таких «утятниц» с расстояния двадцать метров оставили на стене нашей крепости неизгладимый, необычайной плотности след от пяти килограммов дроби.

— Оружие последней надежды, — подумал я и мы стали тренироваться попадать с качающейся палубы из автоматического оружия, коим были автоматы и пулемёты под натовский патрон 5,45 мм. Почему натовский, а не Калашников? Да потому, что где я Калашниковы мог хоть в СССР, хоть в России купить? А в капстранах, сколько угодно. Особенно на экспорт. У Болгар, например, шла только на экспорт штурмовая винтовка AR-M1 — модернизированная версия нашего АК-47, или германский пулемёт Heckler Koch HK21 со сменяемым стволом под снайперский патрон и снайперскую стрельбу. То есть, за пределами Родины оружия было больше и оно было доступнее. Как и боезапас.

Потом мы всё-таки попробовали пострелять с «утятницы» со снайперским прицелом патронами 12,7СЛ с бронебойно–зажигательно пулями. Уже смеркалось и зрелище порадовало глаз. Бочка с ворванью, брошенная в море, загорелась с первого выстрела. А если с порохом? А если попасть в крюйт-камеру?

За лето я находился по морю до икоты. Находился по морю, нанырялся с аквалангом и просто накупался-наплавался. В гидрокостюме-то, что не купаться?

Экипаж ходил на шхуне до льдов, проверяя борта на прочность, электродвигатель на оборотистость, экипаж на живучесть, а меня на стрессоустойчивость. Все испытуемые испытания выдержали достойно.

Василий Иванович ко мне с крепостью, узнав, что она уже построена, от самого султана Сулеймана, не приставал. К Сулейману обратился Казанский Сахиб Гирей с жалобой, что московиты, де, притесняют и на его землях свои крепости ставят, просился, чтобы султан взял Казанское ханство под свою руку. Мехмед Гирей, видимо от моих ран, всё-таки скончался, а его брат Саадат, напал на Астрахань и Казани помогать отказался.

Султан заявив, что Казань теперь его, пригрозил, чтобы Василий Иванович не смел нападать на Казань. А построив городок против устья речки Ветлуги, больше нигде крепостей не ставил. Я, когда узнал, только перекрестился и, смело отпросившись у государя отъехать на Балтику (он просто махнул на меня рукой), я «типа уехал» к Белому морю. Караван с провизией и железным купоросом я, конечно же, отправил, а сам пошёл другим путём.

Утомило меня Белое море и я решил набраться витамина Д, погреться на берегу Тихого океана на совершенно необитаемом острове с огромной и глубокой лагуной. Знал я такой остров. У меня было чистых полтора месяца, пока караван не дойдёт до Беломорья и я хотел «убить его там». А остаток зимы я решил посвятить дрессировке оленей.

Однако, отдых под жарким экваториальным солнцем не шёл. Вообще-то я привык постоянно быть один. Даже с людьми, у которых стояли мои матрицы, я не мог вести себя открыто и разговаривать свободно, как мне бы хотелось. Поэтому я привык к одиночеству в этом мире, как, собственно, и в других мирах. Нигде я не чувствовал себя полностью раскрытым.

Желание сбежать отсюда в «своё» время, отвлекало меня от женитьбы, хотя и мать и отец уже заговаривали об этом. Однако, я ссылался на то, что, скорее всего, уйду в монастырь и они от меня отстали. А тут, мои надежды на возвращение «домой» рухнули. Флибера не было, а без Флибера путь домой был закрыт. И я стал задумываться о серьёзных отношениях с девушками.

Нравы среди крестьян были простые. Почти все они продолжая традиции предков, праздновали всякие «нехристианские» праздники, когда парням и девкам можно было «на время жениться». Вот и я время от времени подженивался, «вливаясь в коллектив» во время таких празднеств. А тут, будучи в Москве, встретил девушку, в которую, похоже, влюбился. Проезжали они в крытых навесом санях, а она выглянула. И словно ножи, её карие глаза, вонзились в моё сердце. А потом эту повозку с возницей я увидел, въезжающей в соседский двор и понял, кому эти глаза принадлежат. Да-а-а…

А теперь, лёжа на горячем песке, я эти глаза представлял. Хм! И не только глаза! Я её всю представлял. Тут со мной лежащую и такую же, как и я голую. С-у-у-у-ка! Ну, почему⁈ Я на неё с детства не хотел смотреть. Чтобы не перевернуть историю. И понял теперь, почему не смотрел на других девушек. Да, потому! Не нужны они были мне! Э-хэ-хэ…

— Но почему она замуж не выходит? — думал я. — Не может же она ждать, когда Государь разведётся? Хотя, почему бы и нет. Мамаша у неё такая продуманная! Ведьма — ведьмой. Как взглянет, так кажется, что до жопы все внутренности видит. Рентгеновский аппарат, млять. И мать говорит, что заходить к нам перестала. Я спрашивал у матери про них, да… Сказала мать, что с Захарьиными Глинские приятельствуют.

Несколько дней промаялся я на тропическом солнышке и стал придумывать себе занятие. Мальчишеские хулиганские выходки сразу же растворялись в старческом прагматизме. Так ничего и не придумав, я решил «потрепать нервы» искину челнока.

— Ну, что, челнок, как проходят поиски Флибера?

Мне казалось, что искусственный интеллект челнока начинает нервничать, когда я начинаю доставать его этими вопросами.

— Поиски Флибера проходят безрезультатно, — ответил искин.

— А что говорит по этому поводу координатор тохов?

— Координатор космического сообщества «Тохи» на наши вызовы не отвечает. Вернее, если вызывать постоянно, как ты приказывал, на пятые дневные сутки они вызов принимают, но узнав, что нас интересуют, дают отрицательный ответ и снова не отвечают. Считаю, что мы таким образом поступаем непродуктивно во всех отношениях. Тохи могут совсем замкнуться.

— Пусть ищут своё «детище», — буркнул я.

— Они ищут, но не могут найти, — сказал искин. — Разреши прекратить вызывать содружество «тохи».

— Разрешаю, — «смилостивился» я. — Но что же делать? Что же мне делать? Не хочу я находиться здесь в этом времени!

Получилось, что вместо того, чтобы разозлить искин челнока, расстроился я сам. Мне стало себя ужасно жалко и я захныкал. Я в первый раз в своей жизни захныкал в «присутствии» искина челнока. Всегда ощущая его живым существом, я его, честно говоря, стеснялся.

— Так ты ищешь Флибера, чтобы уйти из этого мира и вернуться в своё время? — спросил, как мне показалось, озадаченно, искин.

— А, зачем же ещё? — ответил я, едва не рыдая.

— А зачем тебе для этого Флибер? Ведь я сам сюда перемещался. Или, вернее, пробивал временной туннель. Флибер только указал точку входа-выхода и пароль. Не знаю, зачем он сообщил пароль? Ведь я и так настроен на твою матрицу. Ты мог позвать меня в любой момент, после того, как ты появился в этом мире. Безо всякого пароля.

Я тут же перестал всхлипывать.

— Млять! — выругался я. — Вот я тупой! Сука! Век живи… Млять! Тысячу веков живи! Тысячу веков учись, млять, всё равно дураком помрёшь! Если ты дурак по жизни! Млять, млять и млять!

Я стукнул кулаком по песку. Я постарался успокоиться.

— Медитации! Медитации! А как доходит дело до самоконтроля, всё терпение летит в тартарары! Дурацкий характер!

Я вздохнул-выдохнул, вздохнул-выдохнул. Стал читать Иисусову молитву на вдох и выдох. Концентрируя внимание на груди. Через минут пять успокоился.

— И-и-и? Куда ты меня можешь отсюда, э-э-э, перенести? — спросил я осторожно.

— В точку выхода или раньше. Я могу свободно перемещаться в этом временном промежутке.

— Так-так-так, — подумал я ии спросил. — А точка выхода из того мира была какая?

— Тринадцатое марта две тысячи первого года. Семнадцать часов двадцать три минуты, сорок…

— Понятно-понятно! Значит и ранее?

— Да, в любой год и день вашей истории.

— Хм! Интересно!

Мелькнула мысль посмотреть, как там, что было в прошлом, но тут же мне поплохело!

— Не-хо-чу! — вырвалось у меня. — Домой хочу.

— Хоть сейчас могу доставить.

— Так, давай же скорее! — прокричал я, вскакивая с песка.

— Куда и когда, определился?

— Та-а-а-к. Две тысяча первый. Уже президент, э-э-э, понятно кто… Но, что-то мне совсем не понравилось быть владельцем газет, пароходов.

— Кхм! — кашлянул искин, привлекая моё внимание, чем меня удивил. Как Флибер прямо.

— Что такое!

— К сожалению, я не могу тебя переместить в твоё тело.

— Не понял, — опешил я. — То есть, как?

— Перемещаюсь во времени я и ты, находящийся во мне. Я не могу перемещать твои матрицы. Это для меня, как вы говорите, «табу». Запрет.

— О, бля! — произнёс я и сел голым задом на горячий песок. — Ой, бля! Да, что ж такое?

Слёзы снова брызнули из глаз.

Я вдруг осознал себя в этом теле и в том времени.

— И кто я там? Да никто! Бомж! Млять! Бомж в супер-пупер жилище с бездонным холодильником. Это пи*дец!

Я схватился за голову и чуть не оторвал её!

— Ох*еть! И что делать?

Ч представил, как п ереместился в две тысяча первый год и выходу такой в своём одеянии шестнадцатого века. Ага! С луком в саадаке и стрелами.

— Бред! У меня же там и документов не будет. Да и этому парню здесь судьба прописана. Не может он из этой истории исчезнуть. Сука! Что делать⁈

— Может, тебе самому переместиться в другое тело, а это тогда здесь оставить.

— ДА какая разница, какое тело⁈ — едва не крикнул я. — Все они тут что-то значат. Нельзя их туда, в будущее. Парадокс!

— Хм! Тогда в бот свою матрицу перемести и…

Я, осознав, что говорит мне искин челнока офигел.

— А ведь и правда! В боте я ещё не существовал! Интересно, хех, как это у него внутри⁈ И внешний вид можно перестроить. Хоть в Алана Делона могу превратить. Это я уже хорошо научился делать и без Флибера. А документы… Хм! Не учили меня, как документы добывать?

И вдруг я понял, что вполне себе могу добыть настоящие документы и отличную биографию. Не русскую, правда, биографию, потому что документы не русские, а… Ха-ха-ха… У меня же есть и те документы, которые мне не пришлось использовать. Но мне не нравилось жить за границей. Хотя… После шестнадцатого века… Здесь тоже такая заграница, что врагу не пожелаешь.

— А сюда можно будет вернуться? — спросил я.

— Да хоть два раза, — ответил искин.

— А больше?

— Я пошутил. Конечно можно. Сюда канал пробит. В любой отрезок временного периода от две тысячи первого до тысяча пятьсот шестого.

— Ну, что же, Back in USSR!

* * *

[1] Два дюйма — 5,08 см.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность» .

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Целитель

Content

Целитель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene