Арина Остромина

Эйна из Третьей зоны. Трава на асфальте

© А. Остромина, текст, 2023

© АО «Издательский Дом Мещерякова», 2023

* * *

Глава 1. Обычный зимний вечер

Вечернюю прогулку сократили из-за погоды. Наставница Фламия вывела нас во двор позже, чем обычно, – после дождя. Малышка Сара присела на мокрые качели, но под ногами у неё оказалась глубокая лужа – раскачаться не удалось. Свистел холодный ветер; воспитанницы переступали с ноги на ногу, дышали на озябшие пальцы. Перчаток никто не носил. Да многие и слова такого не знали: читать умела только я, а увидеть настоящие перчатки в нашем городе было негде. Наставница Фламия громко высморкалась и велела девочкам вернуться в дом.

Я обрадовалась: не люблю гулять зимой, потом надо отогреваться у батареи, чтобы пальцы на руках начали двигаться, да только желающих посидеть в тепле всегда больше, чем мест на скамейке. Валита и Думара, дальние родственницы Наставницы Фламии, грубо расталкивали мелюзгу вроде нас с Сарой. Иногда удавалось погреть пальцы под краном в туалете, но тёплая вода текла редко, а холодная плохо помогала.

Сразу после прогулки полагалось идти в общий зал и слушать вечернюю речь Наставницы Фламии. Мы давно знали наизусть всё, что она скажет. Сначала предложит почтить минутой молчания память Отца-основателя, потом будет говорить о его подвиге. Как мы все должны преклоняться перед его самоотверженностью. Ведь если бы не он, мы бы сейчас не сидели в этом прочном и надёжном здании, не имели бы работы, куска хлеба, пары ботинок и так далее. Да и вообще уже давно погибли бы в диких отравленных землях. А то и вообще не родились бы. Под конец Наставница Фламия переходила к описанию нашей роли: от усердия и трудолюбия каждой из нас зависят судьбы мира. Каждый работник важен для своего цеха, каждый цех важен для своего завода, каждый завод – для отрасли, а она – для благоденствия всего нашего государства.

Малышам было легче: их ненадолго собирали здесь перед ужином и слова выбирали попроще. Объясняли, какое светлое будущее их ждёт, как о них тут будут заботиться и как они потом отплатят государству добром – начнут работать на фабрике. А чтобы дети не скучали во время речи, им пели песни и устраивали подвижные игры.

Следующие две группы, младшая и средняя, слушали Наставницу Фламию вместе, и продолжалось это целый час. Считается, что в этом возрасте – с семи до тринадцати лет – девочки должны как следует проникнуться духом нашего великого государства, изучить его устройство, осознать своё место в мире. А место у нас простое и очень определённое. Ещё в приюте мы начинаем работать на фабрике, а в семнадцать лет переселяемся в фабричное общежитие и работаем уже полный день, а не укороченную смену, как в детстве.

С тринадцати до семнадцати лет, в старшей группе, речь наставницы ужималась до получаса, как для малышей. Потому что мы и так уже всё знаем, и нам надо только напоминать главные правила жизни в обществе, чтобы мы их не забывали. Я думаю, Наставница Фламия и сама устаёт твердить одно и то же по два часа в день. Сначала малышам, потом другим двум группам, а потом ещё и нам. Поэтому она иногда включает нам вещательное устройство – в это время как раз передают вечерние новости из Первой зоны, так мы приобщаемся к жизни государства. Там обычно рассказывают, как идут дела у учёных во Второй зоне, у рабочих в Третьей – в нашей, у аграриев в Четвёртой и у шахтёров в Пятой. У всех сплошные успехи, все постоянно разрабатывают новые проекты, производят отличную продукцию, добывают качественную руду и выращивают огромные урожаи.

Вот только не очень верится. Как работает наша фабрика, я наблюдаю уже несколько лет. Нет, там ничего плохого не происходит. Но и особых достижений тоже не видно. Есть план, мы его выполняем. И это даже не очень тяжело. Если мастера пытаются увеличить план, чтобы получить похвалу начальства, работники начинают спешить, портят детали, часть продукции идёт в брак, и результаты становятся только хуже. Поэтому все стараются работать размеренно, неторопливо, без лишнего рвения. Я думаю, что и в других зонах всё примерно так же: работа идёт своим чередом, а правительство говорит об успехах. Наверное, считается, что это делает людей счастливее. Что им приятно ощущать себя частью великого государства.

И всё-таки многим воспитанницам нравилось спокойно посидеть полчаса в уютном натопленном зале, на стульях с высокими спинками. Изображать внимание, а на самом деле мечтать о чём-нибудь или даже дремать, если сесть в задние ряды. Поэтому сегодня вечером девочки смотрели на меня с сочувствием, ведь мне запретили слушать наставление. Днём было моё дежурство в спальне, а меня задержали на фабрике, и я опоздала. Поэтому не успела расправить подушки и одеяла на кроватях до вечерней проверки. За это меня и наказали.

Знали бы они, как я обрадовалась такой удаче! Пока все слушали монотонный голос наставницы, я удобно уселась на кровати, завернулась в одеяло, чтобы скорее согреться, и занялась уроками. Хотела подготовиться к контрольной по ботанике, повторить несколько глав из учебника. Тусклая лампочка под потолком едва освещала комнату, мелкие буквы на страницах учебника дрожали и расплывались.

Когда строили наш приют – лет тридцать пять назад, – весь третий этаж отвели под спальни и в каждую собирались поставить по сорок кроватей. Они туда действительно помещаются, но тогда там слишком тесно. Сейчас в приюте не так много воспитанниц, поэтому оставили только по тридцать кроватей в комнате, а лишние унесли в подвал. Но в нашей группе всего двадцать четыре девочки, и нам разрешили составить ненужные кровати в углу, в три яруса. Мы их используем вместо шкафа – очень удобно.

В спальне пять окон, и я специально выбрала место почти в самом углу, прямо под окном. Днём туда падает свет сначала из одного окна, потом из другого. Лампы днём не зажигают, а я иногда читаю на кровати, если есть время полежать.

Сейчас за чёрными прутьями оконной решётки желтел уличный фонарь, но в комнате от этого не становилось светлее. По стеклу хлестали потоки дождя, жалобно завывал ветер.

Я поднесла учебник ближе к глазам, но это не помогло. Я вздохнула: жаль, придётся ждать, пока собрание закончится. После отбоя, когда Наставница Фламия выключала в спальне свет и уходила в свои покои на четвёртом этаже, я молча лежала, пока все не заснут, а потом осторожно садилась на кровати, брала с тумбочки стопку книг и тетрадей, босиком пробиралась по пустому полутёмному коридору на лестницу и спускалась в вестибюль. Там, в небольшой квадратной каморке, каждую ночь дежурила тётушка Марта, наша сторожиха. Её столик освещала маленькая лампочка – хоть и неяркая, но читать можно.

Хорошо, что Марта устроилась сюда работать. Раньше она была нашей соседкой. После смерти родителей я уже год прожила в приюте, начала забывать прежнюю жизнь, когда однажды вечером спустилась в гардероб – хотела взять из кармана куртки обломок кирпича, который нашла на прогулке, – и увидела, что какая-то женщина бежит ко мне с раскинутыми руками. Я испугалась и попятилась, не узнала её. А она присела на корточки, взяла меня за плечи и спросила:

– Ты ведь Эйна, да? Не помнишь меня?

Я помотала головой.

– Я Марта! Из соседней квартиры. Мы с твоей мамой на работу вместе ходили, и ты с нами – до самой комнаты присмотра втроём шли, а там вы с мамой оставались воспитательницу ждать.

У меня защипало в глазах. Я как будто увидела со стороны: вот две женщины в одинаковых синих комбинезонах шагают по улице. Вот между ними идёт маленькая девочка в нарядном голубом пальтишке – мама сама его сшила! Женщины держат девочку за руки, а когда впереди появляются лужи, девочка подпрыгивает, крепко уцепившись за руки взрослых, и перелетает на другую сторону. Я разревелась, как маленькая. А ведь мне было уже семь!

Марта увела меня к себе в каморку, напоила сладким чаем и сказала, что будет мне помогать. С тех пор я почти каждый день приходила туда. В первые годы только вечером, в свободные полчаса перед отбоем, а в старших классах мне уже понадобилась помощь посерьёзнее: днём я не успевала сделать уроки из-за работы в мастерской и на фабрике, поэтому приходилось заниматься по ночам. Но я со всем справилась. Мне уже исполнилось шестнадцать, через несколько месяцев я сдам выпускные экзамены и получу аттестат зрелости.

Пока я думала о Марте, погода совсем испортилась. Дождь бился о стекло, будто хотел его проломить, а я улыбалась: редко мне выпадала возможность побыть одной. Подрагивающий свет лампочки, порывы ветра за окном, резкий запах мокрых курток, брошенных на спинки кроватей, – и вокруг никого! Но счастье долгим не бывает. Дверь распахнулась, и я услышала грубый голос Валиты:

– Эй ты, лентяйка!

Я бесшумно заползла поглубже под одеяло и затаилась. Валита постояла у двери, пытаясь привыкнуть к полумраку спальни после ярко освещённого зала. Потом сказала, уже не так сердито:

– Наставница Фламия тебя простила! Иди к остальным.

«Хорошо, что она меня не видит», – малодушно подумала я. Хоть бы меня оставили в покое ещё ненадолго! Но Валита направилась прямо к моей кровати, и прятаться дальше было бы глупо. Я высунула голову и пробурчала:

– Никуда я не пойду.

– Как это не пойдёшь? – удивилась Валита. Молча стащила с меня одеяло, а я от неожиданности взмахнула руками и случайно толкнула Валиту.

Как же она разозлилась! Схватила меня за плечи и поволокла на второй этаж, в общий зал. Я не сопротивлялась: Валита была в полтора раза крупнее меня. Наставница Фламия, увидев меня в руках своей любимицы, нахмурилась.

– Валита, что случилось?

– Она меня ударила!

Я попыталась объяснить, как всё было, но Наставница Фламия не стала слушать.

– Немедленно в изолятор!

Валита, Думара и ещё пара крупных воспитанниц окружили меня, крепко взяли за локти и повели вниз, к гардеробу, а за ним – по узкой лестнице дальше, в полуподвал. Длинный коридор без окон освещался редкими лампочками, с обеих сторон мелькали бесконечные кладовые с небрежными надписями белой краской: простыни, одеяла, подушки, куртки… В конце коридора несколько ступенек вели в технический подвал. В углу, за водяными баками и мерно гудящим насосом, небольшая дверь скрывала крохотную холодную комнатушку без окон. Снаружи она закрывалась на засов, изнутри её было не открыть.

Глава 2. Фальшивое письмо

Из всех наказаний, которые Наставница Фламия применяла к воспитанницам, изолятор был самым неприятным. Там приходилось стоять в полной темноте положенное время, обычно несколько часов. Все боятся туда попасть: тело устаёт, на следующий день мышцы болят, тяжело работать за конвейером на фабрике. Сесть в изоляторе не на что, пол холодный, стены тоже, к ним не прислонишься. На корточках – ноги затекают.

Я здесь и раньше бывала, но со временем воспоминания вытеснялись, смягчались, и каждый раз я воспринимала всё как впервые. Сначала я попробовала открывать и закрывать глаза – никакой разницы.

Втянула носом воздух. Пахло сырой извёсткой и ржавчиной, как будто рядом проходят водопроводные трубы. И правда, ритмичное постукивание, едва слышное даже в этой мучительной тишине, могло означать, что с труб на каменный пол падают капли воды. Я шагнула вперёд – ладони коснулись холодной стены, – провела руками сверху вниз и наткнулась на горизонтальную трубу. Нижний край был влажным. Лизнула палец: что ж, от жажды я тут не умру.

Ботинок упёрся во что-то твёрдое, раздался стук. Я наклонилась, нащупала прохладную округлую поверхность, вспомнила: ведро. Стоит в углу на всякий случай, ведь в туалет отсюда не выпустят.

Чтобы не терять время, я сделала телесную разминку, ведь тело надо укреплять, особенно мне. Врагов у меня много – физическая сила не помешает. Валита с Думарой вечно меня задирают, прячут мои учебники, в столовой выхватывают из рук хлеб. Я догадывалась, что они мне просто завидуют: во всём приюте я одна смогла поступить в школу. Знали бы, сколько я слёз пролила, пока готовилась, – не завидовали бы. К тому же в школе тоже не сладко: там, наоборот, меня ненавидят за то, что я из приюта. Будто я виновата, что у меня родители умерли.

Без света все движения казались непривычными, более плавными, как во сне. Но я упорно махала ногами и руками – старалась всё делать так, как учили в школе, на уроках телесного здоровья. Иногда теряла равновесие, начинала падать. Это меня не пугало: падать тоже надо уметь. Пока не научишься, ходишь весь в синяках. А если сломаешь руку или ногу, будет совсем плохо. Работать не разрешат, пока не поправишься, а без работы паёк в два раза меньше.

Это и понятно, ведь нас кормят для того, чтобы мы хорошо трудились на заводах и фабриках. «Кто не работает, тот не ест» – так говорили ещё двести лет назад, но этот принцип не устарел, его применяют и в нашем государстве. Поэтому болеть очень невыгодно.

А вообще у нас неплохое питание – спасибо Комитету защиты детства, он следит за всеми приютами. Считается, что очень важно кормить воспитанников четыре раза в день. У нас и рацион рассчитан по всем правилам: белки, жиры, углеводы. Всё ради здоровья!

Жаль, что сегодняшний вечер неудачно сложился. Мне так хотелось позаниматься ботаникой, пока все слушают Наставницу Фламию! Я постаралась представить обложку учебника как можно подробнее. Сверху голубое небо, по нему в две строчки ярко-красная надпись: «Ботаника, 8 класс». Ниже – настоящий лес, с высокими зелёными деревьями, с цветами на опушке. Девчонки иногда просили меня показать им библиотечные книги. Картинки были и в других, но учебник ботаники – самый красивый. Там столько чудес природы нарисовано!

У нас в городе совсем нет деревьев. В школе говорили, что климат здесь неподходящий. Зимой у нас часто идут дожди, но это недолго. А весной начинается жара, и до следующей зимы в городе очень сухо. Раньше на этих землях строили специальные оросительные системы, чтобы поливать растения, но это сложно и дорого. Надо подводить воду от крупного природного водоёма, а их тут нет. Когда строили нашу Третью зону, почти пятьдесят лет назад, вырыли огромный котлован – Великое водохранилище. Но откуда в нём берётся вода, никто не знает. В школе почему-то запрещают об этом спрашивать. Некоторые думают, что к нему ведут подземные трубы от Второй зоны или даже от Первой – у них на севере есть водоёмы, там хватает воды.

Но Отец-основатель и его помощники решили, что в Третьей зоне не нужны деревья. И установили такие нормы потребления воды для нашего города, чтобы её хватало только предприятиям и людям.

Правда, у нас есть трава. Каждую весну она пробивается через трещины в асфальте и вдоль дорог, где у края тротуара есть узкие полоски земли. На улицах её быстро вытаптывают. У дорог трава держится дольше, до начала лета, а потом всё равно засыхает. Тоже из-за нехватки влаги. Дождей летом не бывает.

Я мало что запомнила из раннего детства, но при виде травы всегда думала о маме. Мы с ней ходили гулять на площадку прямо за нашим домом. Длинная кирпичная стена отделяла жилую зону от промышленной, и под этой стеной в первые тёплые дни показывались зелёные ростки. Мы опускались на корточки и осторожно притрагивались к ним. Мама говорила:

– Смотри, Эйна. Это чудо!

Я знала это слово из сказок, которые мама читала мне по вечерам, но не понимала, как чудо могло попасть в наш обыкновенный двор. Мама улыбалась и объясняла:

– Чудо, потому что природа снова ожила.

– Как принцесса?

– Не совсем. Принцесса только один раз ожила, а природа – каждый год.

Но если она так часто оживает, значит, она и умирать должна так же часто? Думать об этом было и грустно, и радостно. Мама говорила, что весна для природы – как детство для человека. Трава рождается и растёт.

– А потом? – спрашивала я.

– Потом… – Мама ненадолго замолкала, как будто хотела подобрать правильные слова. – Потом детство кончается. Наступает лето.

– А трава? Куда летом трава девается?

Но больше я ничего не могла вспомнить.

Я шагала по изолятору от двери к стене и обратно: четыре шага в одну сторону, четыре в другую. От боковой стены до боковой – три. Жалела, что не смогу выспаться перед контрольной. Здесь, стоя посреди изолятора, даже задремать не удастся. Зря я Валиту не послушалась сразу: нельзя было ждать, пока она к моей кровати подойдёт.

Глупо получилось. Если завтра я не отвечу на вопросы с первого раза, надо будет после уроков оставаться, переписывать. Значит, не успею на обед. Сара припрячет мой кусок хлеба, но вынести из столовой мою миску супа ей не разрешат. Придётся идти на фабрику голодной.

Чтобы не терять время впустую, я представила страницы учебника, которые собиралась повторять ночью, в каморке у тётушки Марты. Вспомнила не всё, но некоторые темы удалось «увидеть». Я проговорила их вслух. Если повезёт с вопросами на контрольной, могу с первого раза написать.

Я не знала, сколько времени уже прошло. Но думать о ботанике мне надоело, и я стала размышлять о Валите.

Если бы она от меня отстала, у меня бы оставалось больше времени для учёбы. Но как её отвлечь от меня, чем её можно заинтересовать? Вот если бы она влюбилась! Да только не в кого. Познакомиться с мальчиками она может только на фабрике: там работают воспитанники из обоих приютов – и женского, и мужского. Но я что-то не замечала, чтобы Валита во время смены с кем-то разговаривала.

У меня, казалось бы, возможностей больше, я ещё и в школе парней вижу, но там у нас только домашние, из приюта я одна. А домашние с приютскими не общаются: и негде, и незачем. На Валиту они и смотреть не станут. А что, если разыграть её? Я же могу написать Валите фальшивое любовное письмо – как будто какой-то мальчик из школы её заметил. Читать Валита не умеет, к Наставнице Фламии с таким письмом не пойдёт. Значит, меня попросит прочитать. А заодно и относиться ко мне будет получше.

В голове у меня тут же развернулся грандиозный план. Мальчик должен быть вымышленный и безымянный, чтобы его нельзя было найти. Допустим, он часто ходит в школу мимо нашего приюта и видит во дворе красивую воспитанницу. Она ему очень нравится, но он не знает, как с ней познакомиться. Вот только как дать понять, что он именно про Валиту пишет? Одеты мы все одинаково: грубые серые штаны, брезентовые куртки, чёрные ботинки. Чем Валита отличается от других?

Во-первых, она высокая. Они с Думарой выше всех в нашей группе, хотя им тоже по шестнадцать, как и мне. Теперь надо понять, как её не спутать с Думарой. Ну, это просто! У Валиты волосы светлые и пышные – таких больше ни у кого нет. А у Думары чёрные. Вот и отлично, я всё решила: завтра в школе напишу такое письмо и подкину его к воротам, когда буду возвращаться. На заборе есть место, где откололся кусок камня и получилась небольшая выемка – девчонки оставляют в ней свои находки, которые нельзя приносить в приют. На улице иногда попадаются красивые вещицы: то расчёска с гнутыми зубьями, то круглое зеркальце, то разноцветный мячик. А этот выдуманный мальчик мог заметить, когда проходил мимо наших ворот, как девчонки что-то прятали, – вот и письмо туда же подбросил.

Я прямо развеселилась, пока сочиняла эту историю. Главное, держать всё в тайне! Даже Саре не скажу. Пусть Валита о своём поклоннике переживает вместо того, чтобы к нам приставать. Не забыть бы до завтра, что я придумала. Напишу так: «Дорогая прекрасная незнакомка! Я часто вижу тебя во дворе приюта. Ты поразила меня своей красотой. Ты высокая, как я. Но сильнее всего меня восхищает твоя причёска. Она как золотое солнце. Я хочу смотреть на тебя снова и снова». А можно ещё и ошибок наделать! Как будто писал безграмотный двоечник. Валита этого не поймёт, конечно, но мне будет приятнее считать её вымышленного поклонника дураком.

Пока я хихикала, представляя дурацкие ошибки, заскрежетал ключ в замке, и мне в глаза ударил свет. В дверном проёме стояла тётушка Марта.

– Ах ты, бедняжка! Устала, небось? Наставница Фламия велела тебя до двух часов не выпускать. Но я пораньше пришла. Всё равно она не заметит.

Я потёрла глаза, потянулась. От яркого света сразу захотелось спать. Пока мы шли по пустым тихим коридорам, я спросила:

– Можно я к тебе спущусь? Надо уроки доделать.

– Ладно уж, приходи.

У дверей спальни я расшнуровала ботинки и взяла их в руки, чтобы никого не разбудить, на цыпочках прокралась к своей тумбочке, взяла учебники и пошла вниз повторять ботанику. Иногда, подняв глаза над страницей, я вспоминала свой план и загадочно улыбалась. Тётушка Марта дремала на кушетке, поэтому я не опасалась, что она будет меня расспрашивать.

Глава 3. Коварный обман

Выспаться после изолятора, конечно, не удалось. Зато завтрак в тот день был горячий – не всегда нам так везёт! У нашего повара сложный график, к нам в приют он приходит в разное время. Работы тут немного: вскипятить воду в нескольких больших баках, бросить туда брикеты. Из зерновых брикетов получается каша, из витаминных – горячий утренний напиток. Поэтому каждый повар успевает обслуживать несколько учреждений, а в каком порядке их чередовать, решает его начальство. Иногда повар приходит к нам в пять часов, и тогда всё остывает до нашего подъёма. Иногда в шесть, как сегодня. Люблю такие дни!

Над баком с кашей поднимался ароматный белый пар. Да ещё и мой любимый из всех витаминных напитков дали: тёмно-красный, с кисло-сладким вкусом. Это меня взбодрило, и я весело побежала в школу. Девчонки после завтрака вернулись в спальню – кто идёт на фабрику в утреннюю смену, у тех ещё полчаса до выхода. А кто в дневную, у тех сейчас по расписанию швейная мастерская.

Небо над городом, как всегда, казалось низким и тяжёлым. Не знаю, как в других зонах – часто ли там бывает чистое небо, – но в нашей, промышленной, по утрам его не увидишь. У всех фабрик и заводов такой график, что в конце каждой смены они выбрасывают в атмосферу всё, что накопилось за восемь часов работы. Нам объясняли, что властям так удобнее контролировать уровень загрязнения воздуха. Может, и удобнее. Но каждое утро я наблюдала одну и ту же картину: тёмные клубы дыма над крышами домов, как будто всё небо в тучах. К полудню дым развеивался, небо становилось голубым. Порой даже солнце выглядывало. Но я в это время ещё сидела на уроках.

Над школьным крыльцом висели большие круглые часы. Старинные – теперь таких не делают. Со стрелками. Помню, как долго я училась определять по ним время. Обычно всё просто: две цифры – часы, две цифры – минуты. Ноль семь и тридцать пять. А тут надо было хитро высчитывать. Я только к концу первого класса научилась – мне тогда уже девять лет исполнилось.

Я посмотрела на стрелки. Почти полчаса до первого урока. Это хорошо, можно ещё раз повторить ботанику. Я уже поставила ногу на ступеньку, когда открылась дверь и на крыльцо вышел Большой Туган. Это кличка такая, все уже давно забыли, как его на самом деле зовут. Высокий и толстый, вечно цепляется ко мне: как увидит, сразу пытается толкнуть, да посильнее – так, чтобы я упала. А если увернусь, догонит и больно стукнет по затылку. Жаловаться бесполезно: его отец – большой начальник на механическом заводе, элита. Наши школьные дарители знаний пикнуть перед ним боятся.

Я тяжело вздохнула и остановилась у крыльца. Лучше не подниматься, а то падать с лестницы будет больнее. Лучше уж тут подождать. Большой Туган не понял мою хитрость, радостно спустился по ступенькам и сделал именно то, чего я ждала: изо всех сил толкнул меня. Но не зря же я каждый день разминку делала! Я ловко сгруппировалась, приземлилась на обе руки и смягчила удар. Зато учебники красиво разлетелись во все стороны – так и было задумано! А тупица Большой Туган ничего не заметил. Гнусно ухмыльнулся и стал смотреть, как я собираю книги. Решил, что напугал меня. А мне было смешно, но я не подавала виду, потому что, пока он нападал, я придумала ещё одну отличную идею! Его-то я и сделаю вымышленным поклонником Валиты.

Теперь надо было подождать, что будет дальше. Если Большой Туган снова меня толкнёт, придётся изобразить настоящее падение. Кажется, я стала мастером красивых падений. Жаль, что на ботанику времени уже не останется, опять буду книги собирать. А если он сейчас уйдёт, я ещё успею добежать до класса и позаниматься немного. Мне повезло, из-за угла появились друзья Большого Тугана. Он замахал руками, радостно заголосил, про меня забыл. Я взбежала по ступенькам и понеслась в класс.

На контрольной всё прошло удачно. Я вообще ботанику люблю, да и учебник полистать успела. Быстро ответила на вопросы, сдала бланк. До звонка оставалось пятнадцать минут, самое время заняться поддельным письмом. Только теперь мой план усложнился: я решила написать сразу два письма: Валите – от лица Большого Тугана, а ему – от лица Валиты. Пусть поломают головы, кому они так понравились. Правда, Валита писать не умеет. Нужно как-то намекнуть, кто за неё пишет. Если упомянуть «другую воспитанницу», подозрение упадёт на меня, ведь из нашего приюта только я хожу в школу. Тогда так: Валита как будто попросила одну работницу на фабрике помочь ей с перепиской. Хотя, пожалуй, лучше совсем ничего не объяснять.

Я быстро записала текст, который сочинила в изоляторе. Аккуратно вырвала листок из тетради, свернула, спрятала в карман штанов. Написала второе письмо, для Большого Тугана. Текст был почти такой же: «Дорогой прекрасный незнакомец. Я иногда вижу тебя на улице около школы. Ты поразил меня своей красотой. Ты высокий, как я. Но сильнее всего меня восхищает твоя фигура. Ты как…» Тут я задумалась – как что? Валитину причёску я сравнила с солнцем – это легко, золотой шар, всем понятно. А на что похожа фигура Большого Тугана? На фабричную трубу? На многоэтажный дом? С чем же его сравнить?

О, придумала! У нас на главной площади стоит большой каменный поминальник в честь Отца-основателя. Того самого, о котором нам каждый вечер рассказывают в приюте. Всю его биографию мы уже наизусть выучили. Больше пятидесяти лет назад, сразу после катастрофы, Отец-основатель привёл наш народ в этот безопасный край и взял на себя ответственность за судьбу выживших. Его мудрость помогла нам выстроить новый мир, а его щедрость позволила каждому члену общества получить крышу над головой и кусок хлеба.

После смерти Отца-основателя по всему миру наставили «поминальники» – это такие высокие прямоугольные столбы с высеченными позолоченными надписями. В выходные принято было поклоняться поминальнику. Когда я ещё жила с родителями, они меня туда не водили. Может быть, от маленьких детей это не требуется. Но в приюте я давно привыкла раз в неделю молча стоять у подножия столба, краем уха слушая монотонные речи наставниц и думая о чём-нибудь приятном.

Сейчас нашим миром правит сын Отца-основателя. На фабрике, кажется, его не очень любят – некоторые работники ещё помнят рассказы своих родителей о жизни в старом мире, до катастрофы. Говорят, было лучше. Но при начальстве молчат, такие разговоры до добра не доведут. Несколько раз случалось, что какой-нибудь молодой работник переставал приходить на фабрику, и на его место у конвейера ставили кого-то другого. Уйти с фабрики разрешалось только после пятидесяти лет. Значит, была другая причина, почему работника заменяли. Но если мы спрашивали, куда делся прежний, мастера отвечали, что такого человека нет в наших списках. Я подозревала, что это было как-то связано с неправильным отношением к нашим порядкам, но ни с кем не делилась своими догадками.

А в школе нам вовсю расхваливали и наш режим, и нашу власть, и справедливость наших законов. Как и в приюте, мы часто повторяли биографию Отца-основателя. Думаю, Большому Тугану понравится такое сравнение! Значит, так: «Ты огромный, как поминальник. Я хочу смотреть на тебя снова и снова».

Но как подкинуть письмо Большому Тугану, чтобы получилось правдоподобно? И чтобы он меня не заподозрил? Я засунула руку в карман поглубже. Точно, ещё одна галета осталась, – это меня тётушка Марта ночью угостила. Я вспомнила, что на улице недалеко от школы всегда шляются беспризорные мальчишки с окраин. Они не сироты, но в школу не ходят, потому что их родители поленились подготовить их к экзамену. По правилам такие дети должны идти на заводы, как и приютские. Но даже если они работают – детская смена всего четыре часа, а в остальное время беспризорники делают что хотят.

Выберу самого неприметного, дам ему галету, и пусть подсунет письмо Большому Тугану в карман. Да ещё пусть толкнёт его сначала, а потом сразу убежит. Надеюсь, Большой Туган догадается связать эти две вещи: его толкнул мальчишка, а потом в кармане появилось письмо. А если и не догадается – ему же хуже, пусть ломает голову.

Так я и сделала. После уроков вышла из школы одной из первых, разыскала стайку уличных оборванцев, утащила одного за угол и предложила выгодную сделку. Он согласился, мы вместе подкараулили Большого Тугана, и я из укрытия подсматривала, как мой посланник сунул ему в карман письмо. Отдала обещанную галету и помчалась в приют, чтобы и к обеду успеть, и немного позаниматься перед тем, как идти на работу. У ворот я ненадолго замедлила шаг и незаметно засунула сложенный тетрадный листок в нишу под камнем. Днём, пока я буду на фабрике, остальные воспитанницы пойдут на прогулку и проверят наш тайник.

Глава 4. Враг обезврежен

В тот день смена пролетела быстро, я всё время прокручивала в голове слова поддельных писем и пыталась представить себя то на месте Валиты, то на месте Большого Тугана.

Хорошо, что я уже давно работала на этом сборочном участке, руки сами двигались в привычной последовательности: белый элемент опустить в белую ячейку, красный штекер вставить в красное гнездо, повернуть два латунных зажима по часовой стрелке на один оборот, сдвинуть синюю крышку вправо. И так раз за разом, модуль за модулем. Работа была простая, но некоторые ошибались, не выдерживали быстрого темпа и однообразных действий.

Если ко мне с предыдущего участка поступал бракованный модуль – например, кто-то забыл вставить на место одну деталь, – я должна была сбросить брак в выдвижной ящик и нажать кнопку вызова мастера. Мне это ничем не грозило – наказывали того, кто на самом деле виноват, но после смены приходилось задержаться всем, кто из-за него не выполнил норму.

Поэтому я всегда радовалась, если за всю смену ни одного такого сбоя не случалось. Это значило, что мы вернёмся в приют вовремя, как раз к ужину. Утренняя и вечерняя смены отправлялись в столовую раньше, вместе с младшими воспитанницами, а для дневной смены оставляли ужин на отдельном столе.

Когда я зашла в спальню, чтобы бросить там сумку, девчонки стояли вокруг Валитиной кровати и что-то шумно обсуждали. Увидели меня – сразу замолкли. Валита встала, двинулась ко мне:

– Эйна, ты нам нужна.

«Да неужели? Вот так неожиданность». Я ничего не ответила, просто посмотрела на неё с интересом.

– Мы тут какую-то записку нашли! Может, что-то важное? Прочитай, а?

Я взяла бумажку. Они уже час вертели в руках моё письмо и не знали, что с ним делать.

Медленно прочитала вслух, стараясь не хихикать. Девчонки слушали, не дыша от волнения. Потом начали ахать и охать:

– Золотое солнце!

– Причёска как золотое солнце! Как красиво!

– Да это же Валита! – крикнула одна из девочек.

– Точно, смотрите! Это ведь только у неё такая причёска!

Валита неожиданно покраснела. Вот это да! Я и не знала, что у неё тоже есть какие-то чувства. Я думала, только такие слабачки, как мы с Сарой, могут покраснеть.

Валита выхватила у меня записку и убежала в коридор. Я бросила куртку на кровать, пошла в столовую.

Другие воспитанницы, которые тоже пришли после дневной смены, уже начали есть. Я взяла тарелку с зеленоватой витаминной массой – у нас её называют салатом, там не хлопья, как в брикетах для каши и супа, а твёрдые кубики растительного концентрата, их надо тщательно пережёвывать. Это полезно для зубов: если питаться только мягкой пищей, зубы могут испортиться – так нам в школе говорили. А вот белковый напиток в кружке уже совсем остыл, пока я читала Валите письмо. Его лучше пить горячим – так он вкуснее. Да и приятнее пить горячее, когда приходишь с холодной улицы, озябший.

Краем глаза я увидела, что на скамейку рядом со мной кто-то присел. Оказалось, это была Валита. Она достала из кармана галету, протянула мне:

– На, поешь. От обеда осталась.

– Спасибо! – Я обрадовалась, с наслаждением откусила хрустящую галету.

Валита развернула записку, робко спросила:

– Можешь снова прочитать? Я не всё запомнила.

Я прожевала галету и прочитала своё сочинение ещё раз. Валита поправила волосы, потом смущённо сказала:

– Эйна… а что, это правда?

– Что – правда?

– Ну… что причёска у меня как золотое солнце?

Я посмотрела на Валиту, наклонила голову, нахмурилась, как будто размышляю.

– Слушай, а ведь и правда! На солнце похоже!

Лицо Валиты расплылось в улыбке. Она дружески хлопнула меня по плечу и убежала к своим подругам. Те, кажется, расстроились, что не их признал красавицами таинственный незнакомец.

Похоже, мой план сработал. Теперь я нужна Валите. Она, кажется, поняла, в чём моя ценность: если я умею читать и писать, можно через меня переписываться с мальчиками. Значит, Валита больше не будет отнимать и прятать мои учебники. Может, и к Саре приставать перестанет.

А на следующий день Валита ещё больше меня удивила. В расписании у меня стояла вечерняя смена, на фабрику я должна была идти после ужина. А до этого нас ждали швейная мастерская и дневная прогулка.

Мы шили пододеяльники, я спешила закончить свою норму. Вошла Наставница Фламия, крикнула противным резким голосом, чтобы заглушить стрёкот швейных машинок:

– Ва-а-а-аспитанницы! На-а-а-а пра-а-а-агулку!

Все вскочили, толпой вывалились в вестибюль – мастерские занимали весь первый этаж, по обе стороны от гардеробов. Девчонки схватили куртки и, одеваясь на ходу, выбежали на крыльцо. Спешили погреться на солнце после мрачных залов с бледным голубоватым освещением. У входной двери, как раз перед каморкой тётушки Марты, на стене висело зеркало. Все уже ушли, я плелась последней. Задержалась, чтобы посмотреть на себя. Ничего особенного. Рост так себе, средний. Фигура как у всех – я не такая мелкая, как Сара, но и не крупная, как Валита с Думарой. Тёмные волосы болтаются у плеч, как верёвки. Я их подрезаю ножницами каждый месяц – не люблю, когда отрастают. Глаза серые, как дым из фабричных труб. Что бы про меня написал «прекрасный незнакомец», если бы он на самом деле существовал? С чем бы он меня сравнил?

Впервые до меня дошло, что Валита в чём-то оказалась лучше меня! А я всегда считала её никчёмной дурой. А у неё зато причёска как золотое солнце! Хоть я и сама это придумала, но мне вдруг стало обидно: Валита самая заметная у нас в приюте, красавица. Не то что я. И что толку, что я в школе учусь. Всё равно потом на той же фабрике придётся работать. Ну, разве что до мастера дорасту, если попаду на курсы после школы.

С такими мрачными мыслями я вышла за дверь и невольно улыбнулась. На чистом небе сияло то самое солнце, о котором я только что думала. Оно ярко освещало двор, а вдоль забора лежали резкие тени железных прутьев, как будто кто-то расчертил асфальт чёрными полосками. Девчонки с визгом носились друг за другом, особенно малышня. Я не сразу разглядела своих, на дневную прогулку все группы выходили одновременно, все сто пятнадцать воспитанниц. Хотя строился наш приют на сто шестьдесят человек. В прежние годы тут, наверное, не протолкнуться было во время прогулок. А может, девочек выводили не всех сразу, как сейчас, а по очереди.

Наставница Фламия шепталась на скамейке с другими наставницами, на воспитанниц не смотрела. Думара сидела на качелях. Лужа прямо у неё под ногами ещё не просохла – она там почти до лета останется, – но Валита с другими девчонками раскачивали подругу и хохотали. Наконец я заметила Сару. Она сидела на корточках у забора и что-то рассматривала. Я пошла к ней.

– Привет, малышка! Что делаешь?

– Да вот, смотри, что у меня есть! – Сара показала рыжий обломок кирпича. – Здорово, да? – Она провела обломком по асфальту, вдоль одной из полосок тени. Получилась красивая ровная линия.

– А можно мне?

Сара протянула мне свою драгоценность. Я быстро нарисовала круг, от него палочки во все стороны.

– Солнце! – улыбнулась Сара.

– А так? – Я провела внизу прямую линию, над ней начертила большой прямоугольник, закрасила его рыжим, оставила только маленькие пустые квадратики. А рядом с прямоугольником нарисовала человечков.

– Ой! Это же наш приют! И мы гуляем! – воскликнула Сара.

Мне хотелось её порадовать, и я начала рисовать деревья рядом с приютом – это уже совсем сказочная картинка получалась, ведь деревьев у нас не было. И вдруг сзади раздался крик:

– Воспитанница Эйна! А ну, встать!

Я испуганно подняла голову. Прямо надо мной стояла Наставница Фламия.

– Нарушаем? Правила прогулки для кого составлены? Отвечай!

Я быстро забормотала давно заученные слова:

– Воспитанница обязана выходить на прогулку по расписанию, если дозволено наставницей. Воспитанница обязана одеваться сообразно погоде и времени года. Воспитанница обязана ходить по центру двора, чтобы поддерживать тело в хорошем состоянии. В виде исключения разрешается посидеть на скамейке не больше двух раз за время прогулки. В виде исключения разрешается покачаться на качелях не больше одного раза в день.

– И где тут сказано, что можно сидеть на корточках у забора?

Она подошла ближе, увидела рисунок на асфальте. Лицо Наставницы Фламии, и так красноватое, побагровело от злости.

– А это ещё что? Запрещённые предметы на территории приюта! Где взяла? А ну, отвечай!

Я молчала, в отчаянии глядя под ноги, – Сару выдавать было нельзя, она трусиха, в тёмном изоляторе перепугается до смерти. Но на себя брать вину мне тоже не хотелось – я ещё уроки не сделала, а в изоляторе за такой проступок придётся весь вечер просидеть.

И вдруг я услышала голос, который в другое время показался бы мне противным, но сейчас он звучал как волшебное пение! Валита спокойно сказала:

– Наставница Фламия, это я дала Эйне обломок.

– Что-что? – растерянно переспросила Наставница Фламия. – Как… Ты?

Валита была её дальней родственницей, как и Думара, – Наставница Фламия её обожала. Как она могла поверить, что её любимица принесла во двор обломок кирпича, который ещё к тому же и следы на асфальте оставляет? Но Валита продолжала:

– Да, Наставница Фламия. Простите. Иду я сегодня с фабрики, вижу – под ногами кусок кирпича валяется. Красивый такой! Не удержалась, сунула в карман. Простите, я виновата!

Наставница Фламия оживилась:

– Погоди-погоди! Так, значит, Эйна у тебя из кармана его украла?

– Ну что вы, Наставница Фламия! Как вы могли такое подумать! Я сама его дала Эйне. Рисовать ведь только она умеет. Вот я и подумала: пусть потренируется на асфальте, пока мы гуляем. Ей это для школы пригодится.

Наставница Фламия непонимающе захлопала глазами. От Валиты она такого не ожидала. Как, впрочем, и я.

– Ну тогда… Так и быть, я тебя прощаю! Только рисунки эти сотрите немедленно!

– Слушаюсь, Наставница Фламия! – весело согласилась Валита и начала энергично тереть подошвой ботинка мой рисунок.

Я пихнула Сару в бок: мол, давай присоединяйся! Стирай рисунок! Валита хмыкнула и подмигнула нам:

– Видите, как с ней легко! Попросил прощения, признал свою вину – и никакого изолятора.

Мы с Сарой переглянулись. Вряд ли Наставница Фламия могла бы нас так легко простить. Но Валите ничего не сказали. Кажется, теперь у нас появилась могущественная защитница.

Глава 5. Второй враг тоже сдаётся

В приюте мне больше ничего не грозило: когда Валита заступилась за нас с Сарой на прогулке, все остальные поняли, что мы теперь под её защитой. Валиту все боялись, никто не смел обращаться плохо с теми, кто ей нравился. Я и сама не ожидала, что расположение Валиты так сильно облегчит мою жизнь! Даже Наставница Фламия больше не цедила сквозь зубы «как ты мне надоела», когда я приходила попросить вечернюю смену вместо утренней. А ведь я причиняла ей больше всего хлопот.

Она меня невзлюбила с первого дня, как только увидела мои документы. Я тогда ещё не понимала почему. Мне потом тётушка Марта объяснила, что это из-за родового номера. Мой дедушка по папе получил номер в первой десятке тысяч, а это считалось почётным – такие семьи в нашей зоне уважали. Это не давало мне никаких поблажек, однако Наставница Фламия считала это несправедливым: убогой сиротке вроде меня достался номер из четырёх цифр, а ей, уважаемой опытной сотруднице, – из пяти.

Но была и другая причина для недовольства: моя учёба в школе. Мне постоянно требовалось особое расписание. Да ещё и эти письма от директора школы, где он приказывал освободить меня от некоторых обязанностей, чтобы я могла каждое утро уходить из приюта на несколько часов! Конверты с государственной печатью приносил официальный курьер, элегантный молодой человек в отглаженном форменном костюме. Ослушаться директора школы Наставница Фламия не могла: он бы пожаловался на неё в Комитет защиты детства, а оттуда прислали бы проверяющих. И мало ли что они нашли бы! Хоть Наставница Фламия и твердила, что у неё в приюте все законы и правила соблюдаются до мельчайших деталей, среди воспитанниц ходили разные слухи. И про одежду, которую нам слишком редко меняли. И про паёк, который иногда казался чуть-чуть урезанным.

И вот теперь из-за какого-то глупого письма, придуманного от злости, я освободилась от пристального внимания Наставницы Фламии. Раньше она всё время искала, к чему бы придраться и за что меня наказать, а сейчас словно забыла обо мне. Перестала меня замечать, как будто я больше не существовала.

Однако перемены к лучшему случились и в школе! Прошло два дня после того, как я подсунула первое письмо Большому Тугану. Я медленно плелась по улице. Завтрак в то утро оказался холодным, я проглотила безвкусную кашу, сунула в карман кусок хлеба, залпом выпила кисловатый витаминный напиток и вышла из приюта раньше, чем обычно.

Улицы нашего города выглядели неплохо только днём, когда появлялось солнце. А по утрам, под тяжёлым задымлённым небом, картина казалась унылой и безрадостной: обшарпанные, закопчённые дома, замусоренные улицы, угрюмые редкие прохожие в одинаковых серых робах. На стенах и заборах висели клочья старых объявлений о приёме на работу, поверх – криво наклеенные новые листки.

Чтобы убить время, я замедлила шаг и прямо на ходу пыталась читать, что там написано. На многих листках буквы казались бледными, неаккуратными, а текст – скучным. Там говорилось, что за хорошую работу можно добиться перевода с одного предприятия на другое, и указывались фабрики, на которых требовались новые сотрудники. Иногда всплывали и другие вакансии: сторож, дворник, гардеробщик. Но некоторые объявления бросались в глаза: плотная белая бумага, яркие краски. И везде – слово «Биржа» наискосок.

В школе мы изучали древнюю историю – там тоже были биржи. Но вряд ли наши биржи такие же, как прежние. У нас в центре города, прямо на главной площади, стоит высокое здание. Вывески на нём нет, но все называют его биржей. Правда, для чего она нужна, никто толком не знает. Пока я шла, повернув голову к забору и рассматривая объявления, меня заметил Большой Туган. Он, как всегда, пришёл в школу первым и стоял на крыльце.

Я обречённо остановилась перед нижней ступенькой и приготовилась красиво падать. Большой Туган спустился по лестнице, но не толкнул меня, а почему-то поздоровался:

– Привет! Ты вроде Эйна, да?

– Вроде да.

– Из приюта? И как там у вас – в школу кто-нибудь ходит, кроме тебя?

– Нет, только я.

– А другие что – вообще, что ли, читать и писать не умеют?

– Конечно.

– Как же они обходятся? Если им, например, написать что-то надо?

– Не знаю. Может, на фабрике кого-то просят. А зачем тебе?

Вот тут я его поймала. Большой Туган не ожидал такого вопроса и не успел ничего придумать. Сказал, что просто так спрашивает, но и сам понял, что это выглядело подозрительно.

В это время подошли его парни. Удивились: вчера он меня при них с лестницы столкнул, а сегодня поздоровался. Сармат спросил:

– Чего это ты тут с ней стоишь?

Большой Туган сначала смутился и отвёл глаза, а потом поднял голову и сказал:

– Да ладно вам. Нормальная девчонка, хоть и из приюта. Хватит уже приставать к ней.

Не знаю, кто сильнее удивился – его друзья или я. Мы с ними ошарашенно посмотрели друг на друга, но тут прозвенел звонок, и все пошли в класс. Весь первый урок я витала в облаках, не слушала дарителя знаний, прокручивала в голове утреннее происшествие. Кажется, теперь меня и в школе никто не будет бить. С таким защитником, как Большой Туган, мне больше никто не страшен.

А после уроков я снова увидела его на крыльце. Я остановилась, в животе всё противно сжалось: а вдруг Большой Туган передумал? Незаметно проверила, застёгнута ли сумка, – на крыльце после вчерашнего дождя ещё не просохли лужи, не хотелось бы уронить туда книги и тетради. Большой Туган улыбнулся и сказал:

– Слышь, давай я тебя до приюта провожу!

Но я ещё не настолько ему доверяла, чтобы решиться на такое. Может, его дружки нас за углом поджидают. Нападут на меня, изобьют, сумку отберут. Поэтому я сослалась на приютские правила поведения. Нам не полагалось общаться с посторонними, тем более с мальчиками. Честно говоря, охранители не обращали внимания на такие мелкие нарушения. Но ведь Большой Туган этого не знал. Я уверенно сказала:

– Мне нельзя, это не по правилам. Я не могу с тобой по улице идти.

Ему это показалось неубедительным, он мне не поверил:

– Как это? Не бывает таких правил, чтобы одноклассники по улице вместе не ходили!

Наивный! Привык в своей благополучной жизни, что люди могут делать всё, что захотят. Я терпеливо объяснила:

– У нас в правилах вот что сказано: «Воспитанницы имеют право ходить по улице только с другими воспитанницами или с наставницами».

– А ты что, наизусть все правила помнишь?

– Конечно! Мы же их с первого дня заучиваем. И каждый вечер повторяем перед сном.

– Ну, ты это… скажешь в случае чего, что в школьных правилах разрешается с одноклассниками ходить!

– Не выйдет. Я в приюте живу, значит, приютские правила главнее.

Большой Туган задумался – впервые в жизни, может быть. И проговорился:

– А как же мне тогда посмотреть на воспитанниц?

Я с трудом сдержала улыбку, изобразила удивление и спросила:

– Зачем тебе на них смотреть? Там все, как я, – в таких же робах. Одинаковые.

Он замялся. Потом понял, что всё равно уже выдал себя, и решил сказать правду.

– Мне какая-то девчонка записку написала.

– Что за записка?

– Ну, что я прекрасный незнакомец и всё такое. Заметила меня перед школой. Я ей понравился.

– А с чего ты взял, что она из приюта? У нас же там никто не умеет писать. Кроме меня.

Большой Туган так посмотрел на меня, будто впервые увидел, и спросил:

– Но ведь это не ты писала?

– Нет, конечно! – Я засмеялась. – Какой же ты незнакомец, мы с тобой уже восьмой год в одном классе учимся.

– А кто же тогда?

– Откуда мне знать! Может, та девочка попросила кого-то. В приюте – некого. Значит, на фабрике. Другие работницы учились в школе, они могли ей помочь письмо написать.

Мы помолчали. Потом Большой Туган снова спросил:

– Так как же мне на ваших девчонок посмотреть?

Я нахмурилась: пусть думает, что задача неразрешимая, шансов нет! А сама исподтишка наблюдала, как на широком плоском лице Большого Тугана появилось какое-то новое выражение, похожее на грусть. Мне даже жалко его стало. Поэтому я сказала:

– У нас дневная прогулка с семнадцати часов. Если дождя нет. Забор наш видел? Помнишь?

– Не-а, не помню, – смущённо ответил Большой Туган.

– Там снизу кирпичная стена, примерно метр высотой. А над ней решётка металлическая, ещё примерно метр. Через решётку двор видно. Если медленно идти, то можно всех воспитанниц рассмотреть.

Пока Большой Туган пытался представить, как это выглядит, я добавила:

– Только один не ходи!

– Это ещё почему?

– Дурак, что ли? Подозрительно будет! Идёт парень, на воспитанниц глазеет. Наставницы могут тревогу поднять, охранителей вызвать.

– А как же тогда?

– Приятелей позови. Если целая компания идёт по улице, наставницы ничего плохого не подумают.

– А что я им скажу?

Мне хотелось позлорадствовать: «Правду скажи! Что у тебя поклонница появилась, в женском приюте, и тебе не терпится её увидеть». Но Большой Туган смотрел на меня с такой надеждой и при этом выглядел так по-детски, что мне опять стало его жалко. И я предложила:

– Позови парней на поле телесного здоровья. У тебя дома есть мяч?

– Конечно!

– Вот и предложи им в мяч поиграть. Пусть в семнадцать часов у школы соберутся, ты приходи с мячом, и все вместе идите на поле. Как раз пройдёте мимо приюта, когда мы на прогулке будем.

Большой Туган улыбнулся, и я вдруг увидела, что не такой уж он и противный – парень как парень, просто некрасивый и туповатый. Но он же не виноват, что он такой.

Вот теперь я окончательно поняла: ни в приюте, ни в школе меня больше никто не тронет. План сработал, и я смогу спокойно учиться те несколько месяцев, которые мне оставались до окончания школы.

Глава 6. Дружба с Сарматом

С тех пор как Большой Туган сказал своим друзьям, что я нормальная девчонка, они тоже начали со мной общаться. Но не так, как с другими нашими одноклассницами. Те выглядели иначе, были настоящими девочками. Ходили в платьях, хоть и очень простых, с разными причёсками, в хорошей обуви. Гуляли по двое, по трое, держались за руки, тихо переговаривались. На одноклассников смотрели презрительно. По-моему, считали их дураками. Не из-за учёбы, конечно, а из-за поведения. На переменах мальчишки носились по коридору, хоть это и не разрешалось школьными правилами, толкали друг друга, разговаривали громко и грубо.

Иногда я оказывалась рядом с девочками и слышала их перешёптывания:

– Когда же они повзрослеют? Ведут себя как дети.

– Пойдут работать, там и повзрослеют.

– Или нет.

Остальные разговоры были об уроках, о платьях, о домашних делах. Девочки обсуждали свои проблемы: кто-то поругался с мамой из-за нового пальто, кого-то родители не взяли с собой в гости, кому-то не разрешили пойти к подруге на день рождения. Иногда мне казалось, что я им завидую. Ведь если бы мои родители не умерли, я сейчас была бы такой же, как эти девочки. Приходила бы после школы в нашу уютную квартиру, переодевалась из школьного платья в домашнее. Обедала бы не по расписанию, а когда захочу. Никаких швейных мастерских, никакой ежедневной работы на фабрике.

Но что толку об этом думать? Я не такая, у меня с ними нет ничего общего.

Обычно я стояла у окна на переменах и читала какой-нибудь учебник. Стараясь не прислушиваться, я радовалась: это даже хорошо, что девочки меня не замечают! Ведь если бы они считали меня «своей», мне пришлось бы ходить с кем-нибудь за руку по коридору и тратить время на эти скучные обсуждения.

В младших классах мне этого хотелось. Я мечтала, что одноклассницы примут меня в свою компанию и я буду с ними дружить. По сравнению с девочками из приюта школьницы казались мне очень красивыми, почти принцессами. Ведь у них были платья. Но я тогда ещё не понимала, насколько сильно эти платья влияют на их отношение ко мне. Мой приютский комбинезон делал меня другой, особой. Для одноклассниц я не была «девочкой». Но и мальчиком не была. В самом начале учёбы наша дарительница знаний представила меня всему классу:

– Это Эйна. Её родители недавно умерли, поэтому она живёт в приюте.

– А почему она так одета? – спросил кто-то из девочек.

– Потому что в приюте такая форма.

На этом всё и закончилось, я их больше не интересовала. Первое время я думала, что надо немного подождать, а потом я со всеми перезнакомлюсь и даже подружусь. Иногда я подходила к девочкам, спрашивала, как их зовут. Они вежливо отвечали, но разговор не поддерживали, и я тоже замолкала. Вскоре я уже знала всех по именам – и знала, что ни одна из девочек не хочет со мной дружить. Кажется, я даже испытала облегчение, когда поняла это. Ведь чтобы завоевать их внимание, мне пришлось бы прилагать слишком много усилий. Вместо того, чтобы повторять уроки на переменах.

И в следующие годы я научилась сама избегать общения. А оно было возможно, ведь девочки в нашем классе не были ни плохими, ни злыми. Просто им не приходило в голову, что, несмотря на мой приютский комбинезон, я не хуже их. Я выглядела как существо совсем другого вида, поэтому они и относились ко мне не так, как друг к дружке. Но на уроках часто оказывалось, что я знала больше всех – именно потому, что вместо чинной ходьбы на переменах я читала книги, – и дарители знаний любили говорить:

– Давайте спросим Эйну.

Я рассказывала интересные факты, которых никто не знал, и удивлялась: ведь всё это было написано в учебниках, мелким шрифтом, в примечаниях к основному тексту. Но никто, кроме меня, не читал эти примечания. Ведь этого нам не задавали, я это читала просто из любопытства. А остальные были не любопытны. И когда урок заканчивался, девочки иногда подходили ко мне и начинали задавать вопросы. А я отвечала коротко и неохотно, хотя и вежливо. Делала вид, что уже всё сказала на уроке – мне совсем не хотелось стоять в кружке этих аккуратных принцесс в платьях и наслаждаться их вниманием. Я понимала: если они привыкнут слушать мои рассказы, мне придётся чаще разговаривать с ними, а мне было жалко времени на это.

С мальчишками приходилось сложнее. В младших классах они вообще не обращали на меня внимания. Я была маленькой, худой, незаметной. Не подходила ни на какую роль: ни товарища по играм, ни жертвы для издевательств. Но в средних классах я подросла, уже не выглядела совсем беспомощной, к тому же дарители знаний постоянно упоминали меня на уроках – ставили в пример. Мальчишек это злило, и они начали меня дразнить из-за моей одежды, из-за некрасивой походки – и никто даже не догадывался, что в таких ботинках, которые выдавали в нашем приюте, очень сложно ходить по-другому.

Но когда меня разглядел Большой Туган, стало совсем плохо. Он выжидал момент, когда рядом окажутся его друзья, и начинал приставать ко мне: толкал, отбирал сумку, бил. Не сильно, но всё равно было очень обидно. Больше всего мне не нравилось даже не то, что у меня на плечах потом оставались синяки – это я могла вытерпеть, – а то, что я теряла драгоценное время. Большой Туган не давал мне спокойно читать перед началом уроков и на переменах. Потому я и захотела ему отомстить. Когда я придумала эти фальшивые письма, я даже не ожидала, что всё так изменится. Я думала, что смогу отвлечь новыми переживаниями только Валиту. Но Большой Туган тоже заинтересовался выдуманной поклонницей и сразу изменил отношение ко мне.

А когда это увидели его друзья, они просто стали воспринимать меня как ещё одного товарища. Не девочку, нет. Для этого я слишком по-мальчишески выглядела. Они просто приняли меня в свою компанию. Весело здоровались со мной, после уроков мы все вместе выходили из школы и часть пути шли рядом, пока я не сворачивала на свою улицу. Иногда они даже поддразнивали меня, но как-то совсем не обидно. Например, предлагали постричься очень коротко, чтобы «стать настоящим пацаном» и ходить с ними на уроки телесного здоровья. Они там часто играли в мяч, а девочки, которые занимались отдельно, делали только скучные упражнения для улучшения фигуры.

На переменах мальчишки часто просили мои тетради, чтобы списать домашнее задание, а я легко соглашалась. Меня не волновало, что они не хотели сами заниматься и готовиться к выпускным экзаменам. Это их дело, не моё.

В компании Большого Тугана было ещё четверо парней. Двое – совсем тихие, невзрачные, с похожими именами, я их даже путала: Питан и Патан. Рядом с Большим Туганом они держались робко, как будто побаивались его, и со мной разговаривали редко. Другие двое, Альвин и Сармат были лучшими друзьями Большого Тугана. Раньше они с интересом наблюдали, как он меня колотит, а теперь с таким же интересом разговаривали со мной, потому что я стала «одной из них».

Альвина я немного стеснялась. Его отец тоже был начальником, как и отец Большого Тугана, и Альвин слишком часто это упоминал. Например, если приходил в школу в новом красивом свитере, и кто-то из ребят спрашивал, откуда обновка, Альвин с гордостью говорил, что у отца на работе была выдача вещевых премий всем руководителям. Но смотреть на Альвина мне очень нравилось, хоть я и старалась делать это незаметно. Внешне он сильно отличался от своих друзей: его лицо было не грубым, не широким, как у многих других, а каким-то тонким, что ли. Я иногда думала: вот если бы он отрастил длинные волосы, его принимали бы за красивую девушку. Но сказать это вслух я бы никогда не решилась: он бы смертельно обиделся на такое.

Сармат казался мне более простым, понятным. Разговаривать с ним было легко и интересно. Иногда мы уходили из школы вдвоём, потому что другие ребята оставались после уроков переписывать контрольные, а Сармат, как и я, учился хорошо, писал все работы с первого раза. Конечно, я ему сказала – как и Большому Тугану, – что меня могут наказать, если увидят на улице с посторонним. Он кивнул:

– Понял. Сделаю вид, что мы не вместе, если кто-то появится.

Но в рабочие дни в городе было безлюдно, и мы никого не встречали, пока шли до последнего перекрёстка перед приютом. По дороге Сармат рассказывал, что мечтает стать мастером, как его отец. Сразу после экзамена на зрелость, если хорошо сдашь все предметы, можно поступить на курсы мастеров. Сармат спрашивал, пойду ли я тоже на эти курсы.

– Тебя точно возьмут, ты же самая умная в классе!

Я пожимала плечами:

– Не знаю. Наверное, пойду.

– Почему не знаешь? Разве ты не хочешь стать мастером?

Сказать ему правду я боялась: слишком несбыточными казались мои мечты. Поэтому я просто переводила разговор на другую тему. Но Сармат, кажется, догадывался, что я не собираюсь идти на фабрику простой работницей. Однако ему хватало ума не приставать ко мне с расспросами, когда я не хотела говорить.

Я много рассказывала о правилах жизни в приюте, а Сармат с интересом слушал. Больше всего его удивляло, что мне одной-единственной из всех воспитанниц удалось попасть в школу. В приюте некоторые новенькие девочки задавали мне такие вопросы, и я привыкла отвечать коротко: научилась читать и писать, поэтому мне разрешили сдать вступительные испытания. Вот и всё. Им этого хватало.

Но когда я начала говорить об этом с Сарматом, его реакция меня удивила. Он подробно расспрашивал, кто учил меня читать, как это было, как мне удалось попасть на испытания без родителей. И пока я ему рассказывала свою историю, я и сама словно взглянула на себя со стороны: восемь лет назад, когда я была неразумным и беспомощным ребёнком, я совершила настоящий подвиг, которого никто от меня не ждал. Даже тётушка Марта, без которой ничего бы не получилось, – даже она не верила, что я добьюсь своего. Она просто делала то, о чём я просила, но не думала, что результаты будут такими.

Глава 7. В школу вопреки правилам

До шести лет я жила с родителями. У нас дома были книги, и каждый вечер мама читала мне вслух. Она всегда говорила: надо обязательно учиться, без этого хорошую работу не получишь. Родители работали на механическом заводе, но устроились туда не сразу после школы, сначала они учились на курсах мастеров-механиков. Там и познакомились – это я запомнила. Отец Большого Тугана – начальник цеха на том же заводе – наверняка их знал. Но я никогда не говорила об этом с Большим Туганом. Я вообще не говорила о родителях ни с кем, кроме тётушки Марты, ведь среди моих знакомых только она их знала.

В ту зиму, когда я потеряла родителей, в городе была обычная эпидемия гриппа – такие случаются каждые несколько лет. Я заболела, лежала дома с высокой температурой, и маме разрешили пропустить несколько рабочих дней. Она поила меня тёплым витаминным напитком, сидела у моей кровати. Однажды вечером, когда папа уже вернулся с завода, в дверь постучали. Я услышала громкие голоса в коридоре, через минуту в комнату ворвался охранитель в чёрной форме. У него на плечах, как кровавые раны, сияли ярко-алые погоны. Мама наклонилась ко мне, поцеловала, шепнула: «Ничего не бойся». Охранитель схватил её за руку и вывел в коридор. На пороге комнаты она оглянулась. У неё было совсем белое лицо, как будто даже чужое. Я никогда не видела маму такой.

Я накрылась одеялом с головой и заплакала. Вцепилась зубами в подушку, потому что мне казалось, что зубы стучат на всю квартиру. Голоса стихли, никто не входил, а я боялась выглянуть. Кажется, я заснула. Меня разбудил стук каблуков. В комнате всё ещё горел свет, но за окном было уже светло. Передо мной стояла женщина в белом халате, за ней – двое мужчин с носилками. Меня, прямо с одеялом, положили на носилки и куда-то потащили. Я пыталась вскочить, но женщина крепко держала меня за руку и шипела: «Ш-ш-ш, тише». Меня привезли в больницу, долго лечили. Когда мне стало лучше, врач сказал, что мои родители тоже заразились гриппом, но спасти их не удалось.

Из больницы меня отправили в приют. Я долго не могла поверить, что родителей больше нет. Потом смирилась. Но мне было уже семь, до школы оставался год, и я спросила наставницу, когда же нас будут готовить к учёбе. Она рассердилась и велела мне забыть об этом: приютские дети в школу не ходят – это не положено. Государство даёт нам кров и пищу, чтобы мы усердно ему служили: выполняли свои обязанности, готовились стать важными участниками трудового процесса. Здесь нас научат всему, что нам пригодится в будущей жизни. А школа нам не нужна, она ведь не готовит к работе на заводах и фабриках.

Я поплакала, но расспросы не прекратила, пыталась узнать у старших воспитанниц, учится ли кто-нибудь из девочек в школе. Они не могли сказать точно. Знали только, что сейчас в их группе таких нет. Но было ли это в другие годы, они не знали.

И только когда в приюте начала работать тётушка Марта, наша бывшая соседка, она мне объяснила, почему воспитанницы не могут попасть в школу. Туда принимают только тех, кто прошёл испытание: надо прочитать несколько строчек, написать своё имя и возраст, нарисовать картинку. Детей, которые живут дома, с родителями, заранее готовят к этому: учат читать хотя бы немножко, писать несколько слов и рисовать самые простые картинки. Поэтому они легко проходят предшкольное испытание. А в приюте никто не занимается с детьми, поэтому они не умеют всего этого делать.

Но тётушка Марта слышала от знакомых, что бывает и по-другому. Если девочка уже ходила в школу до того, как родители умерли, то и в приюте она продолжает учиться. А значит, это не запрещено, наставница меня обманула.

Сначала я никому ничего не говорила, но целыми днями обдумывала разные способы перехитрить правила. Мне очень хотелось попасть в школу. Моя мама так надеялась, что я буду учиться! Однажды я решилась попросить тётушку Марту мне помочь. Она не верила, что я справлюсь, но согласилась. По вечерам, когда все засыпали, я шла к ней в каморку у входной двери, и она учила меня читать и рисовать. Если в вестибюль выходила дежурная наставница, Марта прятала меня под кушеткой, и я немало времени провела, лёжа на пыльном полу с книжкой и тетрадкой.

И вот подошёл день предшкольного испытания. Марта договорилась с моей наставницей, что заберёт меня на весь день. Она так уже делала несколько раз, водила меня к себе домой, даже показывала мне дверь моей бывшей квартиры.

А в этот раз мы сначала пошли в школу. Мне было очень страшно. Все дети пришли с родителями, а некоторые и с другими родственниками, целыми большими семьями. И одеты все были красиво, в обычную домашнюю одежду, у всех разную. А на мне был серый приютский комбинезон. Тётушка Марта подошла к испытательной комиссии, долго с ними о чём-то спорила. Потом я узнала, что меня не хотели допускать к испытанию, раз я из приюта. Марта их еле уговорила: сказала, что мои родители, пока были живы, успели подготовить меня к школе, сами меня всему научили, а я девочка способная, всё запомнила. И никто не виноват, что они не дожили до испытания. Зачем лишать меня шанса поступить в школу? Ведь если я не пройду испытание, меня просто не примут, и всё. Всего пять минут, от которых зависит моя судьба.

Комиссия в конце концов согласилась, меня включили в список, и после двух часов ожидания подошла моя очередь. Суровые дарители знаний не сделали мне поблажку из-за того, что я сирота. Читать пришлось не просто несколько строчек, как остальным, а целую страницу. Спасибо тётушке Марте, я справилась легко. И все слова написала без ошибок: «меня зовут эйна мне восемь лет». И напоследок нарисовала солнце над фабричными трубами и крышами заводов, облака на небе и человечков внизу.

В школу меня приняли. Только зря я думала, что самое сложное уже позади! В первый же день выяснилось, что мне потребуется особое расписание, и добиваться этого я должна сама. Уроки в школе начинались в восемь и заканчивались в двенадцать. А наша младшая группа в это время сперва два часа работала в швейной мастерской, а потом гуляла во дворе. И наставница не могла отпускать меня в школу без специального документа. Тётушка Марта кое-как уговорила её всего один раз дать мне уйти, чтобы я могла встретиться с директором школы. Мы пошли к нему вместе.

Его звали Даритель Кириан. Если бы не он, я бы вообще не смогла учиться. Когда мы зашли в его кабинет, он поднял голову и ободряюще улыбнулся:

– Так ты Эйна, да? Пришла за разрешением для приюта?

Оказалось, что я не первая такая. Если в школе были ученики из приюта, то директор писал официальное письмо в приют на бланке Комитета защиты детства, и главная наставница была обязана составить для ученицы особое расписание. В тот же день курьер отнёс такое письмо Наставнице Фламии – она уже тогда была главной у нас в приюте. После этого мне отменили утренние два часа в швейной мастерской и утреннюю прогулку с группой, а всё остальное не изменилось. А значит, мне нужно было делать уроки в короткие промежутки свободного времени: несколько минут перед обедом и сразу после него, несколько минут перед полдником, несколько минут перед сном.

Я быстро научилась тратить эти драгоценные минуты с пользой. Бегло просматривала страницу учебника и запоминала главные слова, а потом, занимаясь другими делами вместе с остальными воспитанницами, мысленно повторяла прочитанное. Сначала получалось не очень хорошо, но потом я так натренировалась, что стала запоминать текст учебников целыми страницами.

А письменные задания иногда удавалось сделать прямо в школе, на переменах или после контрольных, если я сдавала работу раньше всех и оставалась в классе ждать звонка. Но если не успевала, я всегда могла пойти после отбоя к тётушке Марте в каморку и позаниматься там. Правда, после этого я шла в школу не выспавшаяся, и учиться было сложнее.

Первые два года после поступления оказались самыми тяжёлыми. После обеда начинался фабричный курс – нас готовили к будущей работе. Рассказывали, как устроено производство, что мы будем делать после перехода в среднюю группу. Сразу после этого я читала учебники, потом полдник, потом дневная прогулка. И когда мы наконец оказывались в швейной мастерской – замёрзшие, с озябшими руками, – я должна была выполнить двойную норму. Хоть мне и отменили утренние часы шитья, Наставница Фламия велела не давать мне поблажек. Поэтому от меня требовали таких же результатов, как от других девочек. Я очень старалась. Помню вечно исколотые пальцы, мозоли на руках от тяжёлых портновских ножниц. А самое неприятное – мне всё время хотелось спать. Иногда я засыпала прямо в швейной мастерской, поставив локти на стол и подперев лоб ладонями. Тогда моя соседка чуть сдвигала стул, чтобы заслонить меня от наставницы, а потом толкала в бок, когда та начинала ходить по рядам и проверять, как идёт работа.

Следующие три года я была в средней группе; мы уже начали работать на фабрике, и стало чуть полегче. По просьбе директора школы мне снова отменили утреннюю прогулку и утреннее шитьё, но теперь я не так сильно уставала. С этого года мы уже ходили работать на фабрику, поэтому наши нормы шитья уменьшились. Комитет защиты детства тщательно следил за соблюдением возрастных ограничений: детям с десяти до тринадцати лет разрешалось работать не больше шести часов в день. После четырёх часов на фабрике у нас оставалось ещё два часа для шитья. Как и в прошлом году, я должна была сделать норму всего за час – но раньше мне нужно было уложить в этот час то, что другие девочки сшили за три часа, а сейчас – только за два. А это мне удавалось легко, я уже привыкла шить быстро.

И ещё я не могла брать утренние смены, потому что ходила в школу как раз в это время. Но в средней группе нашей наставницей назначили пожилую добродушную Азалию – она сама составляла расписание для всей группы и всегда давала мне дневные смены. Все те три года моё расписание не менялось, мне не приходилось никого ни о чём просить, и я легко продержалась до конца пятого класса.

Зато в последние три года, когда я перешла в старшую группу, мне стало и легче, и труднее одновременно. Я выросла, стала злой и хитрой – теперь я была готова добиваться своего любой ценой. А вот с наставницей не повезло. Раньше я редко сталкивалась с Фламией, начальницей нашего приюта. От неё зависели только поправки в моём расписании, да и то она не могла мне ничем навредить, потому что из школы всегда приходили официальные письма. А теперь я попала в её группу.

Это случилось весной. День рождения у меня в январе, а перевод в новую группу у нас бывает два раза в год, весной и осенью. Все, кому исполнилось тринадцать лет с начала октября до конца марта, с первого апреля попадают в старшую группу. В первый же учебный день после моего перевода Наставница Фламия заявила:

– Письмо из школы касалось расписания средней группы. А ты теперь в старшей. У нас тут другое расписание. Насчёт него мне никто не писал. Не рассчитывай, что у тебя здесь будет особое положение. Иди в мастерскую.

После шитья и прогулки, на которую она заставила меня пойти вместе с группой, уроки уже закончились, но я всё равно побежала в школу. Наш директор, Даритель Кириан, ещё не ушёл. Я ему всё рассказала: теперь я в новой группе – там другое расписание – и наставница не отпускает меня в школу. Может быть, мне вообще придётся бросить учёбу.

Даритель Кириан знал, что у меня самые высокие оценки в классе, и возмутился, что мне в голову лезут такие глупости. Сразу написал новое письмо в приют и прочитал вслух. Оказалось, что я «гордость школы» и что учёба для таких способных детей, как я, важнее трудовой подготовки, которую мне дают в приюте. Курьер в форме сразу же понёс письмо адресату, а я пошла в Зал дарителей знаний, чтобы узнать задание на завтра.

Жаль, что я сама эту сцену не видела, мне девчонки потом рассказывали: курьер вызвал Наставницу Фламию в вестибюль, а они сверху, с лестничной площадки, подсматривали. Вручил ей письмо, заставил расписаться в квитанции, ушёл – весь такой нарядный, красивый! А Наставница Фламия осталась стоять посреди вестибюля с конвертом – держала его в вытянутой руке, как будто внутри бомба. А там всего лишь стояла печать Комитета защиты детства – вот что так напугало Наставницу Фламию. У нас и приюты, и школы подчинялись одному и тому же комитету. Хоть она и получала такие письма раньше, их всегда приносили в начале учебного года, в сентябре. Наставница Фламия не ожидала, что я смогу так быстро договориться с директором. Наверное, подумала, что её решили заменить другой наставницей.

Вот тогда-то она меня окончательно возненавидела. В школу, конечно, отпускала – с этим она ничего не могла поделать. И после письма от Дарителя Кириана объявила при всех, что на время учёбы в школе освобождает меня от утренней прогулки, а в швейной мастерской я буду работать в другие часы, не вместе со всеми. Но постоянно твердила, что из-за меня у неё группа не идеальная! А всё из-за того, что Наставница Фламия упорно назначала мне утренние смены на фабрике и мне каждый раз приходилось меняться с девчонками, переносить свою смену на день или на вечер. И каждую такую замену Наставница Фламия должна была одобрить лично. Я её не понимала: она же знала, что я не смогу пойти на фабрику утром и всё равно буду с кем-то меняться. Зачем же она снова и снова давала мне эти смены, а потом кричала на меня? Только чтобы выплеснуть свою злость?

Тётушка Марта, когда я ей жаловалась, говорила, что так и есть: некоторым людям надо постоянно на кого-то кричать, они без этого не могут. Что ж, придётся потерпеть. Не так уж долго мне осталось тут жить.

Глава 8. Лучше быть одной

Когда Сармат спросил, почему я раньше не дружила с девочками из приюта, я только пожала плечами:

– Не знаю. Наверное, некогда было. Учёба, работа… Тебе не понять.

А вечером, когда я лежала в спальне и смотрела на потолок, желтовато-серый в свете фонаря за окном, я вспомнила, как началась моя здешняя жизнь.

После того зимнего гриппа, когда мне объявили о смерти родителей, меня почему-то долго держали в больнице, хотя я уже выздоровела. Я спрашивала доктора, когда меня отпустят домой, – я ещё не понимала, что дома у меня больше нет, – но он не отвечал. Молча подносил градусник к моему лбу, равнодушно смотрел на зелёные цифры, потом что-то быстро писал в блокноте и переходил к другим пациентам. Я провожала взглядом его спину в белом костюме и думала: почему он не говорит со мной?

Детей в палате больше не было, на соседних кроватях лежали взрослые женщины, но и они целыми днями молчали – может, им не хватало сил на разговоры. Я всё время думала о маме с папой: как они могли умереть от гриппа, если были ещё здоровы в тот последний вечер, когда меня увезли в больницу? Может, доктор ошибся? Я всё время ждала родителей. Не могла не ждать.

А потом пришла приземистая тётка с сердитым лицом, в чёрном пальто и некрасивой мягкой шляпе, из-под которой выбивались серые, как будто пыльные, кудряшки. Она положила на мою кровать большую сумку и сказала:

– Одевайся.

Я приподняла голову над подушкой, хотела встать, но тело меня не слушалось: я слишком давно не вставала. Я неловко села на краешке кровати, свесила ноги – они не доставали до пола, – и трясущимися руками открыла сумку. Там лежало бельё неприятного телесного цвета, синий вязаный свитер, грубый серый комбинезон, чёрные носки, а на дне сумки – чёрные ботинки, завёрнутые в газету.

Я вопросительно посмотрела на тётку, а она прикрикнула:

– Поживее!

Я натянула трусы, не снимая просторную больничную рубаху, но потом всё же пришлось раздеться перед всеми. Свитер оказался кусачим, шея сразу зачесалась. Комбинезон висел на мне мешком, ботинки сваливались. Тётка, увидев это, велела снять их, скомкала газету, в которую они были завёрнуты, и засунула в ботинки. Стало лучше. Тётка забрала сумку, взяла меня за руку и потащила по длинным больничным коридорам. В тишине раздавались только тяжёлые шаги моей провожатой и не в такт хлопали мои ботинки. Я не знала, куда она меня ведёт, но боялась спросить. Некоторые двери были открыты; я видела длинные ряды кроватей, больные лежали не шевелясь, и я не понимала, живые они или нет.

Мы спустились по лестнице, никого не встретив, и вышли на улицу. Я вдохнула холодный воздух. В больнице не проветривали; там стоял тяжёлый запах лекарств, и я отвыкла дышать полной грудью. Светило солнце, и я поняла, что сейчас полдень. Мама меня учила, что такое чистое небо бывает только в полдень, когда уже рассеялись утренние облака, а дневная смена ещё не закончилась и не было второго сброса дыма. После него небо очищалось только к вечеру, перед заходом солнца.

Тётка решительно двигалась по улице. Я заметила впереди знакомое здание и на мгновение поверила, что меня ведут домой. Но мы прошли мимо; теперь я не узнавала однообразные здания, которые стояли серой стеной вдоль дороги, и, как я ни старалась сдержаться, по щекам потекли слёзы.

Вскоре мы остановились перед калиткой – она выглядела как дверь, вставленная в забор. В обе стороны от неё уходила каменная кладка высотой примерно с меня. Над краем забора поднимались частые железные прутья, но мне не хватало роста, чтобы заглянуть за них. Тётка позвонила, и я услышала стук каблуков – кто-то бежал к нам по двору. Калитка открылась, я увидела молодую женщину в синем форменном платье с белым воротником. Тётка подтолкнула меня к ней и ушла, не попрощавшись. Женщина взяла меня за руку – не грубо, как та тётка, а почти ласково – и сказала:

– Не бойся, здесь много девочек, сейчас я тебя к ним отведу.

Я подняла голову. Перед нами стояло серое четырёхэтажное здание, в чёрных потёках от зимних дождей, с плоской крышей. Несколько широких ступеней вели к двустворчатой входной двери с небольшими окошками с обеих сторон.

Так я оказалась в детском приюте.

В тот же день в приют привели ещё одну девочку, Трину. Она была чуть старше меня, но тоже всё время плакала. Наши кровати стояли рядом, и когда мне не спалось – а это было почти каждую ночь, – я видела в свете фонаря за окном, как на щеке у Трины блестят слёзы. Одна за одной они неслышно сползали и впитывались в грубое серое одеяло.

Через несколько недель мы немного освоились, начали присматриваться к детям. Одна из девочек в нашей группе отличалась от других: всегда улыбалась, разговаривала громче всех, придумывала игры, и все радостно присоединялись, что бы она ни предложила. Её звали Юста. Я замечала, что Трина, как и я, часто наблюдает за Юстой. Нам обеим хотелось, чтобы нас позвали играть, но такое случалось редко – только если для игры нужно было много девочек. Тогда мы могли вместе со всеми бегать по двору, кричать, смеяться.

Юста обращалась с нами так же, как с остальными, – весело и даже, как мне казалось, доброжелательно.

Мы тогда уже начали работать в швейной мастерской, но нам пока не поручали ничего сложного: мы просто изучали типы тканей, учились вырезать разные фигурки и сшивать их вручную. Трина, как и в спальне, была моей соседкой, поэтому я видела всё, что она делает. Иногда она сворачивала обрезки тряпок и прятала в карман. Однажды я выждала, пока наставница отвернётся, и шёпотом спросила:

– Что это у тебя?

Трина покраснела и ничего не сказала. Я больше не спрашивала, но иногда размышляла, зачем ей это. По ночам я теперь спала лучше – слишком уставала за день и даже не успевала поплакать перед сном. Но однажды я проснулась среди ночи от какого-то хруста. За окном висела огромная жёлтая луна, свет падал прямо на Трину. Она сидела на кровати, на одеяле перед ней лежало что-то тёмное, а Трина тянула нитки, и они разрывались с тихими щелчками. Этот звук меня и разбудил.

Я немного понаблюдала молча, а потом села на кровати. Трина испуганно повернулась ко мне.

– Что ты делаешь? – прошептала я.

– Не скажу.

– Почему?

– Это секрет.

Я молчала. Трина разорвала последнюю нитку и стала вертеть в руках этот непонятный комок. Потом не выдержала и протянула его мне:

– Посмотри. Это кукла.

Комок и правда напоминал куклу. Из обрезков ткани, из маленьких лоскутков Трина скрутила человечка в юбке. Все кусочки были тщательно перевязаны нитками – их-то Трина и обрывала, когда я проснулась.

– Это ты сама придумала? – спросила я. Дома у меня остались настоящие куклы, но здесь, в приюте, в игровой комнате нам давали только кубики и мячики. Я замолчала, чтобы не расплакаться.

Трина забрала у меня куклу и сказала:

– Это подарок.

– Для кого?

– Для Юсты.

Мне стало обидно, что это не я додумалась до такого. Мне ведь тоже нравилась Юста! Вот бы я была такой же умелой, как Трина! Тогда бы я тоже могла что-нибудь подарить Юсте.

Мы ещё немного пошептались и заснули.

Следующим утром шёл дождь – прогулку отменили, а днём нас вывели во двор, где ещё не просохли лужи. Девочки ходили туда-сюда небольшими группами, бродили вдоль забора, присаживались на скамейки. Юста стояла хмурая, не предлагала никаких игр, поэтому и остальные не веселились.

Трина взглянула на меня, как будто искала поддержки. Я догадалась, что она собирается сделать, и кивнула, чтобы подбодрить. Трина медленно пошла вперёд, достала из кармана куклу и протянула Юсте:

– Вот. Это тебе.

– Что это? – Юста взяла подарок осторожно, двумя пальцами.

– Кукла. Я сама сделала. Для тебя.

– Для меня? – Юста всё ещё держала куклу на вытянутой руке, как будто боялась запачкаться.

Потом она подбросила куклу и ловко поддела её носком ботинка, когда кукла уже почти упала на асфальт.

– Эй, девчонки! У нас новый мяч! – закричала Юста. И с разных концов двора к ней побежали её подруги. Юста хохотала, поддевая куклу ногой и пиная её так, чтобы попасть в лужу. Вскоре уже вся группа, кроме нас с Триной, вступила в игру. Бедная кукла летала по двору, тонкие нитки, так старательно завязанные Триной, разорвались, и лоскутки сыпались на асфальт и оставались лежать под ногами у разгорячённых девочек.

Трина так и осталась стоять на том месте, где отдала Юсте подарок. У неё было такое белое лицо, что я вспомнила маму – она выглядела так же, когда прощалась со мной. Трина шевелила губами, как будто пыталась что-то сказать, но я ничего не слышала. Потом она повернулась ко мне, я увидела слёзы у неё в глазах и почему-то шагнула назад. Я не хотела стоять рядом с ней. Спиной я почувствовала, что упёрлась в забор; острый край какого-то камня больно впивался между лопатками, а я всё сильнее прижималась к нему; мне было всё больнее, и скоро у меня тоже потекли слёзы.

Кукла уже совсем рассыпалась, от неё осталась только мягкая кучка тряпок. Юста продолжала хохотать, и я впервые заметила, какая она некрасивая: длинный тонкий нос, мелкие острые зубы. А смех казался визгливым и таким громким, что я зажала уши руками.

Мяча больше не было, а Юсте хотелось продолжать игру. Она подцепила ногой остатки тряпок и подтащила этот бесформенный комок к Трине.

– Забирай свою куклу!

Юста посмотрела Трине в глаза, усмехнулась и плюнула на бывшую куклу.

– Ну же? Забирай, я сказала! Что стоишь!

Трина, не вытирая слёз, вдруг рванулась вперёд и начала колотить Юсту кулаками. Юста сначала попятилась, но быстро сообразила, что происходит: эта дура-новенькая осмелилась на неё напасть! Юста изо всех сил толкнула Трину, та упала, подбежали другие девчонки, начали пинать Трину ногами.

В это время во двор выбежала наставница – она должна была присматривать за нами, пока мы гуляли, но её вызывали к начальнице, и она ненадолго оставила нас одних. Я не помню, что она кричала, какими словами ругала Юсту и её приспешниц, что говорила Трине.

Я по-прежнему стояла у забора и молча плакала. Наставница помогла Трине встать, взяла её за руку, посадила на скамейку рядом с собой, и они долго разговаривали. Когда закончилось время прогулки, все чинно пошли в здание, как будто ничего не случилось.

Мы с Триной никогда не говорили о кукле и об этом случае. Мы с ней вообще больше не говорили. А по ночам, если я не могла заснуть, я нарочно переворачивалась на другой бок, чтобы не видеть слёзы на щеке Трины.

Через полгода Юсту перевели из нулевой в младшую группу, а потом её и вовсе забрали какие-то родственники. Трина оставалась в приюте ещё два года, а потом заболела, попала в больницу и больше не вернулась.

Глава 9. Последние письма

Мой план с фальшивыми письмами по-прежнему работал – примерно раз в две недели я сочиняла новые тексты. Валите я писала, что её поклонник недавно опять проходил мимо приюта и видел издали, как она играла с девочками, бегала по всей площадке и ловко отбивала мяч. Получалось очень правдоподобно, я специально описывала именно те прогулки, на которых Валита делала что-то особенное, – в мяч мы играли редко, и она понимала, что таинственный незнакомец действительно мог видеть нашу игру. Подбрасывать записки в нишу на заборе удавалось легко: когда я шла из школы, на улице не было никого из воспитанниц – в это время они или работали на фабрике, или шили в мастерской. Меня даже иногда просили проверить, нет ли в нише новой записки. Тогда я могла не прятать её под камень, а сразу нести Валите.

Единственное, что меня настораживало, – пассивность Валиты. Получив первое письмо ещё в начале февраля, она ведь могла попросить меня написать ответ этому загадочному поклоннику и оставить в той же нише на заборе. Тогда в следующий раз тот мальчик мог бы заметить записку, когда будет опускать туда своё письмо. Но Валите это даже в голову не приходило, а я и не думала ей подсказывать такой вариант, ведь это усложнило бы мою задачу. Сочинять поддельные письма, опираясь только на собственную фантазию, было намного проще, чем писать ответы на настоящие записки.

С Большим Туганом приходилось изобретать хитрости. Первые две записки ему подсунули уличные мальчишки, за галету. Но продолжать эту игру я не рискнула. При всей своей медлительности дураком Большой Туган всё же не был. Рано или поздно он бы сообразил, что записки в кармане появляются только после того, как его толкнёт на улице беспризорник. Тогда он мог бы схватить очередного такого мальчишку и колотить, пока тот не признается, кто именно передал ему записку.

Поэтому я придумала другой способ. За одну галету мой помощник проследил за Большим Туганом до самой его квартиры, а на следующий день, ещё за одну галету, отнёс записку прямо туда и засунул в щель между дверью и стеной. Родители весь день будут на работе, Большой Туган вернётся домой раньше, поэтому я знала, что он первым увидит записку.

Тексты я тоже старалась сделать правдоподобными. Наблюдала за Большим Туганом и старалась запомнить, если видела что-то особенное. А потом описывала, как «прекрасный незнакомец» шёл по улице и выронил тетрадку из сумки. Или стоял на крыльце школы с двумя другими мальчишками и громко спорил о чём-то, а потом толкнул одного из них. Или стоял на перекрёстке и жевал кусок хлеба.

Так прошёл весь февраль и начало марта.

Большой Туган со своими приятелями часто ходил на поле телесного здоровья, как раз мимо приюта, – моя идея ему понравилась, это и правда позволяло незаметно рассматривать девчонок во дворе. Я ходила на дневные прогулки, только если работала в вечернюю смену. Но если уж оказывалась во дворе вместе со всеми, всегда наблюдала за Валитой.

Девчонки, конечно, замечали стайку школьников, которые как-то уж очень неспешно двигались вдоль забора. Все думали, что один из них – это и есть поклонник Валиты. Но она сама при виде парней страшно смущалась, краснела и пряталась за спины подруг. К тому же на улице всё это время было холодно, и Валита часто гуляла в платке, поэтому воображаемый поклонник, даже если бы он и существовал, всё равно не понял бы, у которой из девочек причёска «как золотое солнце». Так что шансов на встречу у них не было, и Валита сама начинала это понимать.

А Большой Туган ничего не знал о её прекрасных волосах, потому что у него в записках о внешности поклонницы ничего не говорилось. Как бы он мог догадаться, кто именно пишет ему письма? Разве что, если бы какая-то из девочек подходила к забору и выразительно смотрела на него, но так никто не делал. Несколько раз Большой Туган даже спрашивал меня, кто бы мог писать такие письма. Ведь для этого девочка должна была хотя бы иногда проходить мимо нашей школы как раз в то время, когда у нас начинались или заканчивались уроки. Я начала размышлять вслух:

– После уроков точно не получится. Утренняя смена на два часа позже заканчивается. А кто в другие смены работает, те в полдень в приюте, на утренней прогулке, – их сюда не отпустят. Значит, только утром. Если идти из приюта на фабрику к восьми часам, можно мимо школы пройти.

– А вам разрешают такой крюк делать?

– Вообще-то нет. Но никто же не следит. Подумаешь, придёт в раздевалку на несколько минут позже, чем другие девочки. Могут и не заметить.

– А ты можешь узнать, кто позже приходит?

– Нет, не могу. Я же не работаю по утрам.

Большой Туган вздохнул и пошёл домой. Так он ничего и не выяснил.

А через несколько дней он попросил меня задержаться после школы. Сказал, надо поговорить. Мы с ним подождали, пока все уйдут, сели на верхнюю ступеньку, и он начал рассказывать.

К его родителям в выходной день пришли гости: инженер с папиного завода с женой и дочкой. Большой Туган увидел её – и онемел от восторга, как он сам выразился. Сказал, что никогда не встречал таких красивых девчонок. Волосы у неё были не тёмные, как почти у всех в нашем городе, и даже не светлые, как у некоторых, а какого-то необычного огненного цвета. У нас в школе ни у кого таких не было.

Его мама потом сказала, что они рыжие – старинное слово, она его от бабушки слышала. Я-то, конечно, знала это слово, много раз встречала его в книгах, но в одном Большой Туган был прав: у нас в городе почти не было рыжих – это очень редкий цвет.

Девчонка заметила, как он смотрит на её волосы, и усмехнулась. Представилась:

– Меня зовут Астая. А тебя?

– Большой Туган… Ой, то есть Торлан!

– Большой Торлан?

– Да нет, просто Торлан.

Про своё настоящее имя Большой Туган мне уже рассказывал, так что я не удивилась.

И вот, значит, их родители сели за стол обедать, а девчонка пошла с Большим Туганом в его комнату. Астая его расспрашивала про школу – она сама в другой училась, не в нашем районе. Большой Туган сначала смущался, но Астая его разговорила. Улыбалась ему, слушала. Он даже решил, что понравился ей. Конечно, он не собирался признаваться Астае, что в школе его считают тупым и что учится он совсем плохо. Но потом проговорился: сказал, что ничего хорошего не ждёт от выпускных экзаменов, боится, что не сдаст.

Как ни странно, Астаю это не напугало. Она сказала, что и сама терпеть не может школу. Там скучно, лучше уж на заводе работать. По крайней мере, уроки делать не надо.

Большой Туган очень обрадовался – хоть кто-то его понимает – и спросил:

– А что ты любишь делать?

– Гулять люблю. Особенно когда солнце светит.

– Одна?

– Когда как. Хочешь, завтра вместе погуляем после уроков?

Конечно, он согласился! Тогда она предложила ему подойти к поминальнику после уроков. Сказала, что знает там все переулки и может провести к водохранилищу. Большой Туган испугался:

– А разве туда можно одним ходить?

– Нет, конечно! – Астая засмеялась. – Но я всё равно хожу.

И вот сейчас, собираясь на первое в жизни свидание, Большой Туган решил сначала поделиться новостью со мной. Меня это тронуло. Мне даже стало стыдно, что я столько времени его обманывала с этими дурацкими записками. А с другой стороны – я ведь только так могла защитить себя от мальчишек. Если бы я не подружилась с Большим Туганом, они бы так и продолжали надо мной издеваться. А у меня было слишком мало свободного времени, чтобы терять его по пустякам.

– Торлан! – Несколько дней назад я стала обращаться к нему по имени. И сейчас мне хотелось ему напомнить, что на самом деле он не такой, каким все считают Большого Тугана. – Удачи тебе! Ты хороший – Астая не пожалеет, что с тобой познакомилась!

Он радостно улыбнулся, помахал мне рукой и побежал к поминальнику.

Глава 10. Как Торлан стал Большим Туганом

Однажды после уроков мы с Большим Туганом остались в классе вдвоём. Ему нужно было переписать контрольную по новейшей истории, а даритель знаний опаздывал. И в этот же день он пообещал мне принести книгу с дополнительными материалами, которых не было в учебнике, поэтому я тоже его ждала. У меня в животе заурчало от голода; я смутилась, а Большой Туган молча достал из кармана толстый ломоть хлеба и протянул мне половину.

– Ешь. Когда ещё в свою столовую попадёшь!

Хорошо ему, у него отец – начальник. У них пайки совсем другие. Считается, что чем выше должность, тем лучше нужно питаться, чтобы справляться со своими обязанностями. И вся семья такого сотрудника тоже получает улучшенный паёк. Это только у нас в приюте пайки минимальные. Пользы от нас пока мало, одни расходы: государство нас кормит, поит, одевает, позволяет жить в тепле и спать на кроватях. А работаем мы пока даже неполную смену.

Поэтому нам выдают строго отмеренные дозы белков, жиров, углеводов. Ровно столько, чтобы мы были здоровы и могли работать. Таких крупных кусков хлеба я не видела с тех пор, как попала в приют. Даже в гостях у тётушки Марты мне доставались только тоненькие ломтики, её паёк тоже был не из лучших – бывшая фабричная работница, даже не мастер, а теперь простая сторожиха.

Мы сидели на подоконнике, жевали хлеб и смотрели на улицу. Сидеть на подоконниках не разрешалось, но директор сказал, что дарителю знаний пришлось срочно уйти, он вернётся только через полчаса. Так что мы увидим, как он подходит к школе, и успеем спрыгнуть. По тротуарам шли редкие прохожие, подняв воротники курток. Ветер нёс по асфальту обрывки объявлений, сорванных с забора напротив школы. Солнце так и не выглянуло, накрапывал дождик, вода в лужах морщилась, когда на неё падали капли.

Я вздохнула. Большой Туган подумал, что из-за учёбы. Решил, что мне надоели эти бесконечные контрольные, задания, мысли об экзаменах. Ему хотелось меня подбодрить.

– Не грусти, немножко осталось. Ещё три месяца, и всё. Больше никакой школы.

Я не ответила, а ему хотелось поговорить. Со мной разговоры получались совсем не такими, как с парнями из его компании. Он мне доверял. Чувствовал, что можно делиться со мной чем угодно и я ничего никому не расскажу.

– Помню, как мама меня к школе готовила. Ну, знаешь – прочитать три строчки, написать своё имя, нарисовать картинку. Надо было это уметь. А я ужас как не любил такое. Мне семь лет было, когда родители сказали про школу. Я тогда с мамой на завод ходил по утрам, как все. Мы с другими детьми там играли, в комнате присмотра…

Большой Туган продолжал говорить, а я представляла другой завод и другую комнату. Я ведь тоже ходила с мамой на её работу. Всех детей, которых не с кем было оставить дома, родители приводили с собой. На каждом предприятии были специальные комнаты присмотра, где детей оставляли на весь день. Дежурная воспитательница записывала в тетрадь наши имена. Вдоль стен стояли шкафы с игрушками, а некоторые воспитательницы даже читали нам сказки из книжек. Сначала мы играли в комнате, потом обедали прямо там, за низкими столиками, а потом нас выводили гулять в заводской двор. Мне там очень нравилось. Среди старых ящиков можно было играть в прятки. В дальнем углу валялись старые упаковки от сырья: пластиковые коробки, обрывки верёвок, металлические полоски. Иногда мы строили из них башни, соединяли невысокими стенками, и получался целый город. Наши мамы в конце рабочего дня подходили к воспитательнице, звали нас, а нам не хотелось бросать игру.

От воспоминаний меня отвлёк голос Большого Тугана: он изменился, задрожал, и я поняла, что Большой Туган рассказывает что-то очень важное. Я повернулась к нему и стала внимательно слушать.

– Сначала отец сказал, что сам меня всему научит. Стал мне буквы объяснять. Я вообще ничего не понимал. Он орал, кулаком по столу стучал. Потом на подзатыльники перешёл. Мама стояла рядом, смотрела и молчала. По-моему, она тоже отца боялась. А мне ничего не помогало! Сколько отец меня ни бил, а я так и не выучил буквы. Тогда он сказал маме: «Тупой у тебя сын. Не будет из него толку». Мама заплакала. Отец махнул рукой: мол, сама разбирайся, я больше не могу. И всё.

– Что – всё? – тихо спросила я.

После этого мама стала сама с ним заниматься. Она его не била, у неё были другие методы, она сидела с сыном до поздней ночи. У него глаза слипались, а мама не отпускала его спать. Требовала, чтобы он буквы запоминал. Большой Туган сначала не верил, что будет толк, но к концу года понемногу начал читать простые слова. Тогда мама ему показала, как пишется его имя. Большой Туган каждый день рисовал эти несколько закорючек, пока не стало получаться красиво.

Оставалось самое простое: научиться рисовать. Мама объясняла Большому Тугану: кружок посреди листа, от него палочки во все стороны – это как будто солнце. Он смеялся: какое же это солнце? Она сердилась, заставляла его самого попробовать. Он быстро понял, что лучше со всем соглашаться, и тогда мама его скорее спать отпустит. Рисовал и кружки с палочками, и облака, и человечков, и домики – лишь бы всё это закончилось.

Отец не пошёл с ними на предшкольное испытание. Сказал, что не хочет позориться. Большой Туган не боялся, он считал, что уже всё умеет. В вестибюле было полно народу. Все дети пришли с родителями, даже с бабушками и дедушками, только они с мамой вдвоём. Тут я не выдержала, вмешалась в его рассказ:

– Нет, не только. Ты меня не помнишь, но я ведь тоже в тот день на испытание приходила. Со мной была только тётушка Марта.

Конечно, он меня не запомнил. Как и я его. Дети нервничали, друг на друга не смотрели, каждый думал только о том, что его ожидает. Большой Туган рассказал, как к его маме подходили знакомые, спрашивали про папу, а она всем отвечала, что он не смог прийти из-за работы. В вестибюле было шумно – у Большого Тугана заболела голова. Мама посадила его на свободное место, сама стояла рядом. Когда подошла их очередь, Большому Тугану показали книжку, велели прочитать несколько строчек. Он запинался, но справился. Остальное было проще: написал имя, нарисовал картинку. Маме сказали, что всё в порядке, мальчика приняли в школу, можно идти домой.

Отец ничего не спросил, когда они вернулись. Думал, что сын не прошёл испытание. А когда мама всё рассказала, сначала даже не поверил. Сказал: «Не может быть! Он же…» – и замолчал. Большой Туган не сразу понял, что отец имел в виду.

– Он, видно, постеснялся сказать, что я тупой. Я тогда ещё не понимал, что это значит. Только потом, уже в школе, понял.

В первом классе Большой Туган не встретил никого из старых знакомых – из детской группы присмотра на мамином заводе. Наверное, все они попали в другие школы, в других районах. Пришлось ему заводить новых друзей, а это у него долго не получалось. Большой Туган начал замечать, что отличается от других ребят – и внешне, и по способностям. Его дразнили, называли неуклюжим, особенно ему доставалось на уроках телесного здоровья. Он ничего не умел, ни быстро бегать, ни высоко прыгать. Даритель знаний издевался над ним вместе с одноклассниками. Большой Туган злился, бросался на мальчишек. Так он заметил, что сильнее всех в классе. В драках он так решительно колотил своих противников, что скоро его стали бояться.

Тогда-то Большой Туган и решил: раз уж не получается по-хорошему завоевать авторитет, надо завоёвывать по-плохому. Больше над ним не смеялись. Даже когда он делал ошибки и получал плохие оценки. Вокруг него собралось несколько ребят – те, кто и сейчас с ним дружит. К ним никто не приставал – Большой Туган защищал их. И даже разрешал иногда немного подшучивать над ним. И звать его «Большим Туганом» – сначала только им это позволялось.

Он замолчал, а мне хотелось узнать больше. Хоть мы и учились в одном классе, но я почти ничего не помнила про первые годы в школе. Мне тогда всё время хотелось спать, я очень сильно уставала, поэтому мало что замечала – мне хватало сил только на то, чтобы слушать дарителей знаний и отвечать, когда они ко мне обращались. Я спросила:

– А с чего это началось?

– Ну, почему большой – это и так понятно. А с Туганом вот как вышло. Меня к доске вызвали, попросили написать своё имя мелом. Я как-то растерялся. Раньше-то я только карандашом в тетрадке писал. Буквы какие-то кривые получились, да и перепутал я их немножко, не те нарисовал. Вместо «Торлан» – «Туган». Ребята засмеялись, а я сначала даже не понял, что не так. Дарительница знаний мне потом объяснила. Но слово прицепилось, у меня за спиной стали кричать: Большой Туган, Большой Туган… Мне не нравилось, я всех бил за это. А потом надоело. Подумал: да наплевать, пусть зовут как хотят. Я ведь не стану хуже от этого. Туган так Туган. Так и провёл восемь лет Туганом. Привык, сам теперь так говорю о себе.

Я положила руку ему на плечо:

– Торлан… Давай я буду звать тебя Торланом, хочешь?

Он отвернулся к окну и кивнул. По улице шёл даритель знаний, и мы поспешно спрыгнули с подоконника.

Глава 11. Сармат и Валита

Из всей школьной компании я больше всего общалась с Сарматом. Он был первым, кого я стала считать своим другом. С другими ребятами я никогда не говорила так откровенно. Правда, Торлан тоже мне доверял – про Астаю пока не знал никто, кроме меня. С Альвином я чувствовала себя неуверенно: на фоне его тонких мягких свитеров мой грубый комбинезон смотрелся ещё ужаснее, чем обычно. Я смущалась и краснела, если Альвин со мной заговаривал, отвечала невпопад и стеснялась ещё больше. А Питан и Патан просто торчали рядом с Большим Туганом на всех переменах, но на меня не обращали внимания. Может, если бы я часто возвращалась из школы вдвоём с кем-то из них, мы бы тоже смогли подружиться. Но этого не случилось.

Когда я рассказала Сармату, как попала в школу, он стал уважать меня ещё больше. Обсуждал со мной будущие экзамены, советовался о школьных предметах – какие нам понадобятся в будущем, на курсах мастеров, а какие можно учить не очень старательно.

Иногда он расспрашивал меня про девочек из приюта. Ему не давало покоя, что в школу хожу только я одна.

– Я понимаю, что ты не такая, как все. Но ведь кто-то мог сделать так же? Хотя бы попробовать? Ты бы даже помочь могла, ведь так?

– Могла бы. Если бы кто-то попросил. Но им это не надо. Слишком тяжело. Они же видят, как я разрываюсь между школой и работой. И ночами не сплю, занимаюсь. Проще без школы. Всё равно потом на одном заводе окажемся.

– А как же они живут? Без чтения, без письма? Они же не дуры, они нормальные?

Я удивлённо посмотрела на Сармата:

– С чего бы им быть дурами? Хорошие девчонки. Ничуть не хуже, чем у нас в классе.

Тут мы невольно рассмеялись: наших одноклассниц мы оба не воспринимали всерьёз. Учиться они не любили, все мечты о будущем сводились к замужеству и простой неинтересной работе – только чтобы выполнять долг перед государством.

Говорят, в старом мире, до катастрофы, женщины всё делали наравне с мужчинами – могли быть директорами заводов, учёными, инженерами. Я сама читала об этом в книгах. Но сейчас всё стало по-другому. В первые годы, когда Отец-основатель ещё только строил наше государство и создавал законы, он объявил, что у женщин особая роль. Они будут пользоваться почётом и уважением, потому что от них зависит продолжение рода. Только они могут обеспечить нашим гражданам здоровое потомство. Поэтому женщин надо беречь. Не нужно утомлять их тяжёлой учёбой и сложной работой, пусть они лучше заботятся о себе, выходят замуж и рожают новых граждан.

Тогда Отец-основатель ещё надеялся, что у каждой женщины будет несколько детей и население быстро вырастет. Но первые месяцы после катастрофы не прошли даром.

Землетрясения шли одно за другим, разрушались заводы и атомные станции. В реки стекали ядовитые вещества, воздух был загрязнён радиоактивными отходами. Большая часть суши стала непригодна для жизни, множество людей погибло. Выжившие понимали, что нужно срочно искать безопасную территорию. Люди собирались в большие группы. Бывшие военные организовали поисковые отряды, обследовали окрестности, измеряли уровень радиации и брали пробы воды. В конце концов, после долгого пути, уцелевшие обосновались здесь. В старом мире эти земли называли Южной Сибирью и Казахстаном. Теперь здесь обитали мы – потомки выживших переселенцев.

Но пока наши предки, оставшиеся без крова, скитались по отравленным землям в поисках чистых территорий, их здоровье уже было подорвано. Семьи с двумя детьми теперь стали редкостью, среди моих знакомых я таких не встречала. А если в какой-то семье появлялся третий ребёнок, об этом объявляли по государственному вещанию, устраивали праздник, семья получала новую большую квартиру и горы подарков от правительства.

И каждая девочка мечтала, что она вырастет и окажется такой героиней, сможет родить троих детей. А пока численность населения медленно уменьшалась, с каждым годом всё острее становилась нехватка рабочих рук.

Именно этим наставницы в приюте объясняли наши скудные пайки и необходимость с самого детства работать на фабриках и заводах. От приютских девочек не ждали, что они смогут родить больше одного ребёнка, ведь если их матери умерли, то и у них самих вряд ли хорошее здоровье. А у обычных домашних девочек было больше шансов. Поэтому их берегли больше, чем нас.

– А ты дружишь с кем-нибудь в приюте? – спросил Сармат, когда мы вместе шли из школы.

– Раньше только с Сарой, она ещё маленькая. Самая младшая в нашей группе. Мне просто жалко её было. А сейчас ещё с Валитой.

– Красивое имя. А какая она? Тебе с ней интересно?

Врать я не стала, рассказала Сармату, что раньше мы были врагами. Валита с Думарой и другими девчонками часто ко мне приставали – совсем как Большой Туган. При этих словах Сармат отвёл глаза и опустил голову. А после того как Валита стала получать загадочные письма, мы подружились. И оказалось, что она совсем не такая ужасная, как я раньше думала.

Конечно, я не призналась, что сама всё это подстроила: такие же письма, как у Большого Тугана. Сармат, хоть и знал про это, не связал одно с другим. Наверное, подумал, что все влюблённые так делают – подбрасывают друг другу письма без подписи.

Правда, у меня мелькнула мысль, что это рискованно, слишком много общего у этих тайных поклонников. Но мне так нравилось болтать с Сарматом, что я ему выложила всё, кроме главного – не сказала, кто автор писем. Но история, которую я рассказала Сармату, звучала очень правдоподобно: Валита – красавица, и какой-то незнакомец обратил на неё внимание, когда шёл мимо нашего двора. Вот так теперь и ходит всё время.

– Совсем как мы, – засмеялся Сармат. – Большой Туган тоже на ваших девчонок глазеет. Вернее, раньше глазел. Потом ему надоело.

– Да, точно. Совсем как вы. – Я спокойно кивнула, но в груди появилось противное чувство: ещё чуть-чуть, и Сармат увидит сходство между письмами Валите и Торлану.

Зря я это затеяла. Надо было молчать. Зачем я упомянула письма? Но я уже не могла остановиться. Говорила и говорила, описывала необычные волосы Валиты, которые «как золотое солнце».

Сармат сразу догадался, о ком я говорю. С тех пор как Большой Туган стал водить всю компанию мимо приюта на поле телесного здоровья, они уже рассмотрели всех воспитанниц. Зима прошла, стало тепло, никто больше не закутывал головы платками. Одна девочка с пышными волосами сильно отличалась от остальных. Сармат спросил, правильно ли он понял, кто это. Рассказал мне, как она выглядит, и я подтвердила.

Прошло ещё несколько дней; мы с Сарматом по-прежнему часто разговаривали, и вскоре я сообразила, что ему нравится Валита. Он слишком часто расспрашивал меня о ней, а когда я рассказывала, у него на лице появлялось такое мечтательное выражение, что я с трудом сдерживала смех. Но Сармат был моим другом, и я решила ему помочь, познакомить его с Валитой.

К счастью, Торлан тогда уже рассказал мне про Астаю, и половину моей затеи с письмами я успела свести на нет. Таинственная незнакомка написала ему прощальное письмо о том, что у них всё равно нет шансов встретиться и быть вместе, а потому она желает ему счастья с кем-нибудь другим.

Теперь надо было сделать то же самое и с незнакомцем, который писал Валите. Но если с Торланом всё прошло легко и безболезненно – я же знала, что он не расстроится, потому что уже увлёкся настоящей, а не придуманной девочкой, – то с Валитой нужно было действовать аккуратнее. Если её поклонник просто откажется от неё, Валита огорчится. Поэтому я растянула прощание аж на три письма. В первом незнакомец писал, что «у таких отношений нет будущего», поэтому пора, наверное, повернуться к реальным девушкам. Валита долго вздыхала, но в душе была согласна: какое уж тут будущее, если даже увидеться нельзя!

Во втором письме он желал Валите найти хорошего друга, чтобы потом выйти за него замуж и жить счастливо. И писал, что тоже попробует найти кого-нибудь, хотя другой такой красавицы во всём городе нет. Ну а в третьем письме он грустно признавался, что больше не потревожит её своими письмами и желал счастья.

После третьего письма Валита весь день ходила грустная. Я подождала до ночи, а когда все заснули и только Валита вздыхала и ворочалась, я присела на корточки рядом с её кроватью и прошептала:

– А давай я тебя со своим другом познакомлю! Он, конечно, не такой уж красавец, и писем никому не пишет, но, может, тебе не так одиноко будет!

Валита застеснялась, но согласилась. Теперь надо было найти способ оказаться в городе в одно и то же время с Сарматом. Я предложила ему прийти на поле телесного здоровья – это самое удобное место для встреч. Ходить туда не запрещалось даже приютским, а уж школьникам и подавно. Сама я в тот день работала в дневную смену вместе с Валитой. После смены, конечно, полагалось сразу идти в приют, на ужин, а потом – в швейную мастерскую. Но мы договорились с девчонками, чтобы они спрятали наши порции в спальне – съедим перед сном. По правилам это не разрешалось, но, даже если Наставница Фламия застукает Думару с тарелками и кружками в спальне, она не накажет свою любимицу. А на шитьё можно немного опоздать. Скажем наставнице в мастерской, что пришлось задержаться на работе после смены, такое иногда случается, за это нас не ругают.

Дорога с фабрики не проходила мимо поля телесного здоровья, пришлось сделать крюк. Мы с Валитой быстрым шагом добрались до поля, вошли в ворота. На скамейке у входа уже сидел Сармат. При виде Валиты он вскочил, смутился, покраснел. Она тоже. Одна я чувствовала себя отлично. Мы с Валитой сели, Сармат стоял напротив. Сначала обсудили, кого как зовут, кому сколько лет, кто где живёт. Общих тем для разговора не было, но оба они меня знали и дружили со мной. Поэтому и говорили только обо мне. Было неловко, но я держалась: очень хотела, чтобы они подружились. Хвалили меня: мол, какая я молодец, что смогла из приюта поступить в школу. После этого они постепенно переключились друг на друга. Сармат спрашивал Валиту, как нам живётся в приюте, а она спрашивала Сармата, как мы справляемся с учёбой в школе.

Минут через десять, когда разговор уже немножко оживился, я напомнила, что нам пора бежать в приют, иначе наше отсутствие заметят. Проводить нас Сармат не мог, не положено было. Но мы договорились через несколько дней встретиться снова.

С тех пор Валита полюбила меня ещё больше. В спальне поменялась кроватями с тихой и незаметной Адиной, и теперь после отбоя Валита шёпотом рассказывала мне про свои чувства к Сармату. Я и раньше-то не высыпалась, а теперь стало совсем тяжело. Иногда, не дослушав Валиту, я проваливалась в сон. Но Валита не обижалась. Может быть, в такие минуты она рассказывала про самые свои сокровенные мысли – всё равно я спала и не слышала.

Но и в школе мне не было покоя: Сармат тоже выбрал меня своей поверенной в сердечных делах и рассказывал мне про Валиту. Да и Торлан не упускал случая поговорить со мной о новой подружке. Вот так неожиданно для себя я стала слушателем сразу троих влюблённых. А всё потому, что однажды холодной зимней ночью Валита отвела меня в изолятор, где я придумала свой коварный план.

Глава 12. Что такое Биржа

Вскоре после этого мы писали контрольную работу на последнем уроке, а я всё знала и быстро ответила на вопросы. Меня отпустили; я вышла на улицу одна и побрела к приюту, но вскоре сообразила, что меня никто не хватится, ведь я сейчас должна быть в школе. У меня остался почти час, можно было просто погулять по городу. Если встречу охранителей, скажу, что иду по учебным делам. Мне, например, задали нарисовать здание Биржи. С тех пор, как я ещё зимой заметила красивые белые объявления с красной надписью «Биржа» наискосок, меня тянуло подойти и посмотреть вблизи, что же там скрывается. На центральной площади, недалеко от поминальника, стояло высокое светло-серое здание с узкими окнами. Тёмными полосками они тянулись по фасаду, от первого этажа до последнего.

Оно отличалось и от жилых домов, и от учреждений – может, его стены были сделаны из особого материала, а может, их часто подкрашивали, но я никогда не видела на них копоти, дождевых потёков, пятен грязи, как на других зданиях в городе. С трёх сторон Биржу огораживала изящная металлическая решётка – не просто прямые вертикальные прутья, скреплённые редкими горизонтальными перекладинами, как у нас в приюте, а настоящие геометрические узоры из ломаных линий и пересекающихся сложных фигур. Вдоль всей четвёртой стены, со стороны площади, тянулись сверкающие чистотой каменные ступени. Они вели к широкому входу, украшенному такими же фигурными линиями, как на ограде. С обеих сторон от дверей стояли охранители в нарядной военной форме – почти неподвижные, они казались ненастоящими, словно огромные нездешние куклы. Да и само здание казалось нездешним, как будто на нашу скромную площадь приземлился прекрасный посланник другого мира.

И только гладкие белые щиты справа и слева от ступеней, покрытые десятками объявлений, связывали мир Биржи с нашим, простым и понятным, миром жителей Третьей зоны. Любой мог остановиться у щитов и прочитать надписи. Но я никогда не видела, чтобы кто-нибудь поднимался по белой лестнице, проходил мимо охранителей и скрывался за дверями.

По выходным, когда Наставница Фламия водила нас к поминальнику, я каждый раз любовалась этим величественным зданием, но никогда не задумывалась, что скрывается за его стенами. Из-за чего оно кажется особенным? Почему слово «Биржа» написано не только на ярких плакатах у входа, но и на объявлениях, развешанных по всем городу? И только теперь я подошла ближе и прочитала мелкий шрифт. И всё стало ясно. Полное название – Биржа труда, именно здесь получают работу. Почему же я до сих пор не знала про это? В приюте нам рассказывали, что мы останемся на той же фабрике, где трудимся с детства, только задачи будут более сложные. А если кто-то очень хорошо работает, его через три года могут взять на курсы мастеров. Вот и все варианты.

В школе у нас пока не было уроков трудового будущего, их проводят только в последние два месяца учёбы. Но мы с Сарматом уже говорили о курсах мастеров. Если хорошо сдать экзамен на зрелость, можно пойти на курсы сразу после школы. «В отличие от наших, приютских, – подумала я. – У них выбора нет. Без экзамена на зрелость – только через три года».

Но Биржу никто не упоминал. А мне самой не приходило в голову, что можно попасть куда-то ещё, кроме фабрик и заводов.

Вечером того же дня я решила поговорить с тётушкой Мартой. Выскользнула из спальни после отбоя и спустилась в вестибюль. С учебниками, как обычно. Позанималась немного, но вела себя так неспокойно, что Марта сама спросила:

– Эйна, милая, что случилось? Ты сама не своя! Тебя кто-то обидел?

– Нет, всё нормально. Просто… Знаешь, я сегодня мимо Биржи проходила…

– Ну, проходила и проходила. Что в этом такого?

Я посмотрела на Марту в упор:

– Это ведь биржа труда, правильно? А ты можешь объяснить, что это значит?

Тётушка Марта замялась. Не знала или не хотела отвечать? Потом всё-таки заговорила:

– Это для тех, кто хорошую работу хочет. Не на заводах, не на фабриках.

– Хорошую – это как у тебя? Ты вот в приюте работаешь, это ведь хорошо?

– Не как у меня. Лучше. Намного лучше! Учителем в школе, аптекарем, продавцом.

– Правда? Надо же, я даже не задумывалась, откуда они берутся. А наши наставницы – они тоже там эти должности получили?

– Конечно. Только там и можно такие работы найти. Там, говорят, даже курсы есть! Примерно как для мастеров на заводах, только эти – прямо там, на Бирже.

– А ты там была? Ты тоже через Биржу сюда устроилась?

– Нет, что ты! Это не для таких, как мы с тобой. Я же на фабрике до пятидесяти лет отработала. Как все. А потом могла и дальше там оставаться, а могла сменить работу. После пятидесяти уже разрешается. Ну, я и стала на объявления смотреть. На фабрике-то тяжело было: стоишь у конвейера весь день, ноги гудят. И вот однажды шла мимо приюта, смотрю, им тут ночной сторож нужен. Ну, зашла, поговорила. Так меня и взяли сюда. А ты тогда уже здесь жила, в нулевой группе. Это было как раз через год после… ну, ты поняла. Когда родителей твоих уже год как не стало. Вот с тех пор и работаю здесь.

– Значит, по объявлениям только после пятидесяти лет на работу берут? А остальным что делать? Получается, что для молодёжи есть только два варианта: или на завод, или на Биржу. А как узнать, какие там работы бывают?

– Да у них список перед входом висит. Видела?

– Нет, не заметила. Как только прочитала, что там работу можно получить, сразу домой побежала. Думала, тебя расспрошу.

– Это ты зря. Надо было прочитать. Там много интересного.

– Интересного?

– Ну, неожиданного. Вот ты, например, не знаешь, что оттуда можно даже во Вторую зону попасть!

– Во Вторую? Шутишь? Разве так бывает?

– А вот и бывает. Они горничных здесь набирают – девушек красивых. А ещё домашних работников. Но это для умных, там надо следить за всеми машинами у хозяев дома. Знаешь, говорят, у них там всё машины делают: и пол моют, и еду варят. Не знаю, правда ли.

Я нахмурилась:

– Жалко, что только красивых. Тогда мне туда не попасть.

– Ох, милая. Красота – дело наживное. Тебя бы причесать, принарядить, откормить – такая красавица получилась бы! Как твоя мама.

– А что, мама красивая была? Я её уже плохо помню. Почти десять лет прошло.

– Очень красивая! Все оборачивались на улице, когда она шла. Твой папа всегда говорил, что у него самая красивая жена в Третьей зоне.

У меня защипало в носу. Я подняла глаза, чтобы слёзы не покатились, помолчала. А Марта продолжала:

– Да ведь не в красоте дело. Ты всё равно не сможешь на Биржу попасть.

– Почему не смогу?

– Туда не всех пускают. Может, видела – там у входной двери охранители стоят. Они и решают, кого пускать, а кого нет.

– А как они решают?

– Понятно как: по одёжке. В приютском комбинезоне они тебя и близко не подпустят. Это только объявления на щитах почитать в таком виде можно. А внутрь не войти.

– А что же делать, как же тогда работу получить?

– Никак, милая. Забудь.

Больше Марта не хотела говорить со мной про Биржу. Но я не забыла! Я начала строить планы, один другого несбыточнее. Пыталась придумать, как бы мне раздобыть настоящую одежду.

К Марте обратиться всё равно пришлось. Сказала ей, что хочу на праздник окончания школы красиво одеться – впервые за десять лет, которые я прожила в приюте. Марта поверила. Сначала хотела принести мне свои старые платья – может, я смогу сама из них что-нибудь сшить. Мы же тут шитьём с первого года занимаемся, каждый день. Но я отказалась – видели бы вы, что мы тут шьём! Комбинезоны, как у нас. Простыни. Мешки для сахара и для муки. У кого хорошо получается, тем работу посложнее дают, – вот я как раз считаюсь лучшей швеёй в группе. Но что это за работа! Шторы для покоев наставниц, разноцветные подушечки для их диванов. А как сшить платье, я понятия не имела. Я читала, что портные умели чертить выкройки – такие специальные схемы, чтобы отрезать куски ткани нужной формы. Но нас никто этому не учил.

Я спросила Марту, нельзя ли купить недорогую одежду где-нибудь в городе. Говорят, на тайных рынках что угодно продают. Магазины у нас есть, но там только самое необходимое. Потребности каждого гражданина чётко расписаны в законе: сколько смен белья в год, сколько комплектов домашней и уличной одежды, сколько пар обуви, какая посуда и бытовые предметы нужны для комфортной здоровой жизни. Такая система появилась в первые годы после катастрофы. Это позволило избежать хаоса и неравноправия в трудное время, когда в нашем мире ещё многого не хватало.

Сейчас уже нет таких жёстких ограничений – промышленность развивается, государство богатеет, появляются излишки товаров. Поэтому теперь каждый гражданин не только получает одежду и продуктовые пайки в пунктах выдачи, но может и сам распоряжаться заработанными жетонами. Для этого и созданы магазины. Туда поступают остатки вещей, которые не вошли в комплекты обязательной выдачи. Правда, все эти вещи – такие же, как при выдаче. У всех одинаковые.

Другие, более красивые, распределяются в особых пунктах, для руководителей предприятий и их семей. Но если что-то не подошло или не понравилось, владелец такой вещи может сдать её торговцам для продажи на тайном рынке. Туда же поступают и старинные вещи, которые чудом сохранились в некоторых семьях.

Вот почему ходят слухи, что на рынках есть всё. Наверняка там и платье купить можно. Марта ответила не сразу:

– Купить-то можно. Да только это опасно, там облавы бывают. Попадёшься охранителям – изобьют. А то и чего похуже.

– Вот только не надо меня пугать! Ты же знаешь, я упрямая. Ты не представляешь, как мне всё это надоело! Фабрика эта… Как подумаю, что мне до пятидесяти лет на ней работать! Не хочу. Я на что угодно готова, лишь бы что-то изменить.

– Смотри, как бы не пожалела потом! Да и жетонов у тебя всё равно нет. Я тебе помочь не смогу, мне тут пайком платят, а не жетонами.

– А где их взять? Есть способы?

– Может, и есть. Но у тебя не получится.

Вот что я с детства ненавидела, так это слова «у тебя не получится»! Как услышу – сразу хочется доказать, что я всё могу.

– Марта, а что надо делать?

– Что-что… Известно, что – работу найти. За жетоны.

Я нахмурилась. По закону воспитанницы приюта работают на фабрике за паёк, жильё и одежду, больше ничего нам не платят. Жетоны мы будем получать, только когда перейдём из приюта в фабричное общежитие. Значит, надо устроиться на какую-то другую работу. В законе про это ничего не сказано, я ничего не нарушу, если буду зарабатывать жетоны не на фабрике, а в другом месте.

– А где её ищут?

– Да успокойся ты! Лучше подумай, где тебе время найти, а не работу! Мало тебе забот? Вспомни своё расписание!

– А что его вспоминать, я его наизусть знаю. Если у меня вечерняя смена, перед работой есть два часа. С восемнадцати до двадцати. Это если ужин пропустить. А если дневная смена, могу обед пропустить. Тогда у меня тоже два часа, с двенадцати до четырнадцати. Видишь, по два часа в день всегда можно выкроить.

– Глупышка. Помрёшь при таком режиме, и никакая Биржа не понадобится! – рассердилась Марта.

Но, увидев, как я сердито поджала губы, она поняла, что меня не отговорить. Попробовала последнее средство:

– Эйна, я тебе ещё не всё сказала. Тебе не только одёжка нужна, чтобы на Биржу пройти. Там на всё смотрят: и как ты ходишь, и как говоришь. Да ещё и экзамен! Даже если внутрь попадёшь, экзамен уж точно не сдашь.

– Не сдам, говоришь? Это мы ещё посмотрим!

Но, хоть я и сказала это сгоряча, я понимала: самой мне с этим не справиться, и даже Марта мне не поможет.

Глава 13. Поиски работы

Тогда у меня и появилось это безумное желание: сделать всё, чтобы попасть на Биржу и сдать экзамен. Но я никак не могла придумать, с чего начать. Я видела несколько неразрешимых задач. Найти работу – это раз. Раздобыть подходящую одежду – это два. Научиться правильно ходить и говорить – это три. Узнать, что будет на экзамене, – это четыре. И сдать сам экзамен – это пять.

Несколько дней я размышляла. Время шло, окончание школы было всё ближе, а в голову ничего не приходило. От тётушки Марты я так ничего и не добилась, а ведь в приюте я могла довериться только ей и Саре. Ну, может, ещё Валите – теперь, когда она со мной подружилась. Но они мне ничем не могли помочь. На фабрике были мастера, которые ко мне хорошо относились, – я иногда советовалась с ними, но не сейчас. Хоть закон и не запрещает искать дополнительную работу, но у меня особый случай, все знают, что я совмещаю работу с учёбой. И если я буду тратить время ещё на одно занятие, я не смогу полноценно отдыхать. Мастера это не одобрят.

Оставалась школа. Мой последний шанс. Тянуть больше нельзя было; через несколько месяцев я сдам экзамен на зрелость, и после этого, если повезёт, меня возьмут на курсы мастеров. А если нет, я надолго застряну на фабрике и буду простой работницей. Наверное, многие бы сказали, что я слишком высокого мнения о себе. Ну и что? Я и правда считала, что способна на большее, чем всю жизнь стоять у конвейера и выполнять одну и ту же операцию изо дня в день. И я решилась. Перед уроком ботаники подошла к Дарительнице Лианоре. Она всегда меня поддерживала, и теперь я не побоялась доверить ей свою тайну.

Мы остались вдвоём в классной комнате, все ученики вышли в коридор. Дарительница Лианора молча сидела за столом и ждала, что я скажу. Я растерялась, мне хотелось вместить слишком много в мою короткую речь.

– Эйна, у нас мало времени, через десять минут все вернутся. Говори.

– Ну… знаете… мне просто не с кем посоветоваться, – робко начала я. – У меня есть план, но он очень сложный.

Дарительница Лианора слушала, не перебивая, и постепенно я осмелела:

– Это даже ещё не план, это просто моя мечта: найти хорошую работу после школы. Не хочу всю жизнь работать на фабрике. Вот если бы попробовать что-то другое! Я даже выяснила, что сначала надо попасть на Биржу труда. А там сдать экзамен.

Пока я говорила, лицо у Дарительницы Лианоры всё вытягивалось и вытягивалось, как будто кто-то тянул за верёвочку её нижнюю челюсть. Но меня это не остановило.

– Вот только как к этому экзамену подготовиться? Как узнать, что там будут спрашивать? А ведь надо ещё жетоны заработать, одежду купить…

Дарительница Лианора смотрела на меня с таким выражением, как будто видит впервые. Я представила, как выгляжу в её глазах: невзрачная сиротка из приюта, в линялом рабочем комбинезоне и грубых потрескавшихся ботинках, с красными обветренными руками и растрёпанными волосами. Мне стало стыдно: как я могла подумать, что Дарительница Лианора мне поможет! Да и что она сделает, даже если захочет?

Но я ошибалась. Она так пристально разглядывала меня не потому, что сочла мои слова глупыми. Наоборот! Оказалось, что она уже начала составлять план действий. А я, почти потеряв надежду, попыталась незаметно вытереть рукавом слёзы на щеках и некрасиво зашмыгала носом. Дарительница Лианора протянула мне салфетку:

– Высморкайся! Не надо плакать, мы что-нибудь придумаем.

Я подняла на неё глаза:

– Правда? Вы мне поможете?

– Правда! – И она погладила меня по голове, от чего у меня снова потекли слёзы. – Эйна, ты умница, у тебя всё получится!

Я покраснела. Меня редко хвалили. В школе, за хорошие оценки – это бывало, конечно. Но чтобы кто-то поверил в мои безумные планы? У меня будто выросли крылья, я выпрямилась, посмотрела Дарительнице Лианоре в глаза и улыбнулась:

– Спасибо!

По коридору прокатился резкий звук звонка. Дверь распахнулась, ученики ворвались в класс и с шумом начали рассаживаться на своих местах.

А после урока Дарительница Лианора велела мне задержаться в классе и сказала:

– Я кое-что придумала. Сегодня поговорю с друзьями, а завтра скажу, получилось или нет.

Домой в тот день я бежала вприпрыжку. Мне казалось, что и небо сегодня голубее, чем обычно, и солнце ярче, и даже ветерок теплее. Всё у меня получалось быстро и легко – и на фабрике я раньше всех выполнила свою норму, и в швейной мастерской первая закончила задание, и даже уроки успела сделать в промежутках.

А на следующий день Дарительница Лианора подошла ко мне прямо в коридоре, на перемене:

– Эйна, ты можешь сегодня днём прогуляться со мной по городу?

– Постараюсь! Но я только с тринадцати до четырнадцати свободна.

– А тебе разрешат в это время уйти из приюта?

– Я договорюсь с наставницей! Скажу, что у меня в школе важное дело. Можно?

– Да, можно, так и скажи.

После школы я помчалась в приют, проглотила остывший суп, торопливо прожевала вязкую белковую массу с ломтиком хлеба, выпила кружку воды. Потом попыталась немного привести себя в порядок. Умылась, тщательно вытерла лицо полотенцем, причесалась. Не то чтобы моя внешность изменилась после этих процедур, но мне стало спокойнее.

К тринадцати часам я уже добежала до школы. Дарительница Лианора вышла на крыльцо и повела меня к центру города. Сегодня и улицы выглядели чище, чем обычно, и стены домов как будто стали светлее. Редкие прохожие не обращали на нас внимания. Каблуки Дарительницы Лианоры бодро постукивали по сухому асфальту. Мне ужасно хотелось спросить, куда мы идём и зачем, но я чувствовала, что лучше сейчас помолчать.

Мы вошли в подъезд большого свежевыкрашенного дома, поднялись по лестнице на третий этаж, и Дарительница Лианора постучала в дверь. Лязгнул замок, нам открыли, и я увидела коренастого черноволосого мужчину. Он пригласил нас войти, и мы оказались в красивой просторной квартире. Она выглядела как старинные дома на картинках в библиотечных книгах.

Я не так много квартир видела: ту, где жила в детстве с родителями, смутно помнила квартиры моих бабушек и дедушек, которые тоже давно умерли, ещё до того, как я попала в приют, и потом ещё бывала у тётушки Марты. Везде стояла одинаковая мебель, везде короткий коридор от входной двери упирался в небольшую кухню, с одной стороны коридора узкая дверь вела в душ и туалет, с другой – в комнату. Иногда из первой комнаты ещё одна дверь вела во вторую.

Здесь всё было по-другому прямо от порога. Вместо встроенного шкафа для курток и пальто я заметила на стене узорчатую металлическую решётку с большими крючками. На полу лежал толстый пёстрый ковёр – он заглушал шаги, и ещё на нём стояла подставка для уличной обуви. Хозяин предложил нам переобуться, и я, смущаясь, оставила в углу свои грубые уродливые ботинки. Закрытые домашние туфли из мягкого пластика прикрыли мои рваные носки, и я мысленно пообещала себе сегодня же их заштопать.

Я не успела толком рассмотреть комнаты – слишком много впечатлений было.

Мужчина представился, его звали Никос. Рядом с ним сидела худощавая седая старуха. Я сначала подумала, что кресло у неё какое-то странное, а потом поняла, что это инвалидная коляска. Никос сказал, что это его мать, Армина. Она была совсем старая, сильно за восемьдесят. В таком возрасте уже никто не работает, а раньше она была дарительницей знаний. Сейчас у Армины болели ноги, она почти не ходила, поэтому у неё было специальное кресло на колёсах. Никос нанимал сиделок на несколько часов в день, чтобы помогали Армине поесть, помыться, поддерживали порядок в её комнате. Иногда они читали ей вслух, если у Армины уставали глаза. Иногда она просила что-нибудь зашить. Да мало ли какие дела могли появиться. Никос весь день работал, поэтому ему нужна была помощница.

– А ваша жена? – спросила я. – Она тоже работает?

– Она умерла.

– Ой… Простите! Соболезную.

Некрасиво получилось. Я подумала, что его жене уже наверняка больше пятидесяти лет, поэтому, может быть, она сидела дома, как и его мать. Потому я и спросила.

– Спасибо. Это очень давно случилось, – спокойно сказал Никос.

Он рассказал, что работает начальником цеха на химическом заводе, получает много жетонов, поэтому готов платить сиделкам. Сейчас их было две, меня могут взять третьей. Мы с ними будем приходить по очереди, расписание обсудим заранее.

Так я попала в семью к Армине.

Когда мы с Дарительницей Лианорой вышли на улицу, она спросила:

– Ты же понимаешь, что никто не должен об этом знать?

Я пожала плечами:

– А что тут такого? Разве закон запрещает работать сиделками в свободное время?

– Ох, Эйна… Не всё так просто. Мы потом ещё поговорим, ладно? А пока просто пообещай никому не рассказывать.

– Конечно. – И я побежала в приют.

Глава 14. Знакомство с Арминой

Моё расписание не очень подходило для регулярной работы, но Дарительница Лианора так меня расхвалила, что Никос пошёл на уступки.

Когда я работала на фабрике в дневную смену, у меня оставалось два свободных часа между школой и работой. Если поторопиться, можно было добежать до дома Армины за десять минут. А оттуда до фабрики – ещё десять минут. Оставался час сорок. Этого вполне хватало, чтобы прибрать в квартире. Правда, в приюте в это время был обед, мне не хотелось его пропускать. Никос поинтересовался, что нам дают. Я ответила:

– Суп из витаминного брикета и белковую массу с ломтиком хлеба. А воду можно пить из-под крана сколько хочешь.

Никос нахмурился, потом мрачно сказал:

– Такой обед можно и пропустить. Армина обычно обедает позже, но ты можешь готовить еду сразу, как придёшь сюда после школы. Заодно и обедать сможете вместе – и ей веселее, и тебе полезнее, чем приютский паёк.

При слове «готовить» я немного испугалась, но не подала виду. Научусь! Никос же понимает, что мне негде было это делать. К тому же еда у них совсем не такая, как в приюте, об этом я сразу догадалась, как только вошла в квартиру.

Я и раньше знала, что руководители живут лучше, чем обычные работники. Это не секрет, у них всё другое: они получают и вещи, и еду в отдельных пунктах выдачи. Но у меня только теперь появился шанс рассмотреть их жизнь вблизи.

Мне было интересно, чем они питаются. Всем известно, что съедобные растения к нам поступают из Четвёртой зоны, аграрной. Их привозят на авионах – это такие воздушные корабли, большие, неповоротливые. Они прилетают по утрам на специальное поле за промышленными районами. Потом на перерабатывающем заводе эти растения превращают в концентраты и пасты для наших пайков. Обогащают витаминами и минералами, рассчитывают пищевую ценность каждого продукта.

Работницы на нашей фабрике говорили, что часть продуктов идёт на пайки улучшенного типа, для руководителей. Некоторые думали, что туда входят даже непереработанные продукты, какие-нибудь яблоки или огурцы, которые мы изучали на ботанике. Но я в это не верила. Ведь в сырых продуктах очень сложно измерить содержание каждого вещества. Может, вообще невозможно. Вряд ли правительство стало бы кормить руководителей непроверенными продуктами.

И оказалось, что я была права. Никаких экзотических продуктов у Никоса в кухне я не обнаружила. В шкафу лежали аккуратные упаковки концентратов – с виду такие же, как у нас в приюте. Только уровень переработки отличался. Нас кормили почти бесцветными смесями, всегда одинаковыми: зерновой или витаминный брикет, белковая или витаминная паста, концентраты для напитков. А здесь я нашла много разных брикетов и паст, и можно было чередовать их. И, конечно, хлеба руководителям выдавали намного больше, чем нам. Поэтому за обедом у Армины я могла спокойно взять второй кусок, и всё равно оставалась ещё почти полная упаковка.

В другие дни, перед вечерней сменой на фабрике, мне удавалось выкроить четыре с половиной часа между школой и швейной мастерской, минус двадцать минут на дорогу. Но для этого опять пришлось идти к Дарителю Кириану. Я надеялась, что он согласится. Как я уже говорила, в школе меня любили за упорство, хорошие оценки и отличное поведение. Раньше я бы добавила, что любили «все, кроме учеников», но теперь я и с учениками наладила нормальные отношения. И всё благодаря моим поддельным письмам.

Дарительница Лианора пошла со мной. Сначала она вошла в кабинет одна, а мне велела подождать в коридоре. Не знаю, как ей удалось убедить директора, что мне требуется работа, но, когда меня позвали, я только объяснила, что надо написать для Наставницы Фламии. На этот раз у меня было две просьбы: во-первых, отменить час занятий с нулевой группой. Там и без меня хватало старших воспитанниц, обычно кто-то один рассказывал малышам про фабрику, а остальные просто сидели на скамейках в дальнем конце комнаты и болтали. А во-вторых, разрешить мне отработать полтора часа в швейной мастерской не днём, как остальным, а вечером, перед ужином. Мастерская в это время всё равно была открыта, там шила младшая группа. Я не сомневалась, что Наставница Фламия выполнит распоряжение директора. Она его побаивалась. В другие годы, когда в приюте жили школьницы, для них всегда составляли особое расписание. Мне об этом рассказала Наставница Гиса, самая старая у нас в приюте. Она говорила, что я тоже имею право требовать поблажек, но мне не хотелось лишний раз сердить Наставницу Фламию – справляюсь, и ладно.

Никос согласился, чтобы я приходила к Армине четыре раза в неделю, два раза перед дневными сменами и два раза перед вечерними. В другие дни и по вечерам дежурили ещё две помощницы. Теперь я четыре раза в неделю обедала с Арминой, а два раза мы с ней успевали ещё и выпить чаю перед тем, как я уходила. А в приюте я договорилась с девочками, что мои обеды в эти дни будет забирать Сара. Она маленькая и худая – дополнительная порция ей не помешает. Саре всего тринадцать лет, она только прошлой осенью перешла в нашу группу.

Но я ещё не сказала самое главное! Моя хозяйка, Армина, до катастрофы успела окончить не только школу, но и университет. Сейчас в нашем городе таких людей почти не осталось, ведь прошло уже больше пятидесяти лет после того, как рухнул привычный мир с его изобилием, о котором мы знаем только из книг. Выжившим, когда они нашли безопасные земли, пришлось строить всё с нуля. Кое-где уцелели небольшие предприятия и даже склады с товарами, которые помогли людям продержаться первые месяцы, пока не организовали новую систему распределения.

Отец-основатель всё продумал. Раньше, в старом мире, он руководил крупным городом, поэтому знал: чем меньше людей обладают властью, тем проще принимать мудрые решения. Ему приходилось делать всё самому – у него была лишь небольшая группа надёжных помощников. Сначала даже не требовалась армия охранителей порядка: люди устали, они нуждались в сильной руке и охотно подчинялись всем распоряжениям. А потом, когда жизнь наладилась, все привыкли к новым порядкам и не хотели ничего менять.

К тому времени уже сложилось распределение граждан по зонам. Инженеры с хорошим старым образованием ценились очень высоко: им сразу доверили руководство заводами и фабриками в промышленной зоне, нашей, Третьей. А чтобы готовить молодых инженеров им на смену, организовали новый университет в технологической зоне, Второй. И промышленность тогда же поделили на несколько крупных секторов. Инженерам Третьей зоны поручили создать такие предприятия, чтобы для работы не требовались сложные знания. Вот почему в нашей зоне, кроме обычных восьмилетних школ, были только курсы мастеров. И ещё, как я недавно узнала, курсы по некоторым другим специальностям на Бирже – например, все наши школьные дарители знаний получили работу после таких курсов. Если же кто-то из мастеров в нашей зоне отличался большими способностями, то ему назначали наставника-инженера, который сам давал ученику все нужные знания. Так у нас была устроена система образования.

И до знакомства с Арминой я никогда не встречала людей, которые учились в настоящем университете. Мне это казалось чем-то волшебным. Примерно как если бы Армина училась в школе магов, о которой я читала в одной старинной сказке.

Армина успела поработать дарительницей знаний ещё в том, старом, мире, о котором мы знаем только из книг. Потом она оказалась в лагере для выживших и познакомилась с будущим мужем. Он тоже успел выучиться до того, как всё рухнуло. А через год, когда людей начали распределять по зонам, их семья попала в Третью. Мужа Армины сразу назначили начальником крупного цеха на машиностроительном заводе. Армину взяли работать в школу. Как раз в ту, где я теперь училась. Там Дарительница Лианора и познакомилась с Арминой, ещё когда была школьницей.

В самом начале Никос пообещал, что будет мне платить по одному жетону в час. Я не знала, сколько обычно платят за такую работу, – мне некого было спросить. Но я выведала у Марты, что нарядные платья на тайном рынке стоят не меньше тридцати жетонов. Значит, примерно через месяц я смогу купить платье, а до конца учебного года заработаю ещё и на туфли.

После обеда я быстро прибирала в квартире, и у меня ещё оставалось время перед вечерним чаем. Никос велел мне делать всё, что Армина попросит, и я была готова к любым заданиям. Я ожидала, что это будет помощь по хозяйству. Я и постирать могла, и штопать умела – сама научилась, в приюте нам редко перепадала новая одежда, приходилось чинить ветхое старьё. В первые дни Армина действительно придумывала для меня дела. Я отдраила два балкона у них в квартире от зимней копоти, начистила до блеска плитку в ванной и в кухне, вымыла все окна. Но после этого в квартире больше не осталось таких сложных работ, а повседневную уборку я делала очень быстро. Армина сажала меня на стул перед собой и расспрашивала о моей жизни, а когда я настойчиво просила дать ещё какое-нибудь задание, она только улыбалась:

– Сиди спокойно. Ещё успеешь наработаться.

– Но ведь нехорошо получается! Я же обещала… Никос же просил всё для вас делать.

– А ты и делаешь. Я тут целыми днями одна сижу, соскучилась по новым людям. Другие две сиделки уже пять лет ко мне ходят, я всё про них знаю. А про тебя – нет.

Глава 15. Посудины с носиками

Армина стала первым человеком, кому я честно всё про себя рассказала. Каждый день я устраивалась напротив неё и, утирая слёзы рукавом, говорила и говорила. Про родителей, которых потеряла десять лет назад. Про приют с его суровыми правилами. Про одноклассников, которые меня презирали за то, что я приютская. И про девчонок, которые не давали мне делать уроки, потому что злились на меня из-за школы – из-за того, что я отличаюсь от них.

Смущаясь и краснея, я призналась даже в своём обмане: в том, что подбрасывала Валите и Большому Тугану фальшивые письма. Хоть это и сработало, но я немного стыдилась своего поступка. Ведь и Валита, и Большой Туган оказались неплохими ребятами, а я с ними так некрасиво обошлась.

Армина внимательно слушала, никогда не перебивала, только изредка напоминала, чтобы я взяла салфетку и не вытиралась рукавом. До сих пор я могла так откровенно рассказывать о себе только тётушке Марте. Мне сложно было поверить, что Армине действительно интересны мои рассказы.

Потом я спохватывалась, смотрела на часы и вскакивала, чтобы успеть закончить уборку. Я боялась, что Никос будет недоволен, если где-то останется пыль, и тогда я потеряю эту работу. Армина улыбалась и говорила:

– Да ты не волнуйся, у меня и так чисто!

И мы отправлялись в кухню пить чай.

Каждый раз я ждала этого как праздника. Не знаю, где Никос добывал настоящий чай, ведь у нас в Третьей зоне его не продавали. Если только на тайных рынках – чего только про них не рассказывали! Будто бы иногда там можно увидеть тонкие кружевные платья, которые носили дочери и внучки самого Отца-основателя. Или маленькие флакончики из гранёного стекла, в которые налиты пахучие жидкости – модницы из Первой зоны, правительственной, мажут себе за ушами этими жидкостями, чтобы нравиться мужчинам. Или горячительную воду, которая обжигает рот, но после этого человек начинает громко смеяться. А если выпьет ещё, упадёт без чувств. Но самое пугающее – это, конечно, облавы.

Заранее никто не знает, где соберётся следующий тайный рынок. Чаще всего это бывает на заднем дворе какого-нибудь неказистого жилого дома, но двор должен иметь несколько выходов. У каждого выхода стоят сигнальщики со свистками. По всему двору расставляют перевёрнутые ящики, и продавцы раскладывают на них товар. А покупатели ходят между рядами ящиков, прицениваются, торгуются.

Торговаться – это старинное слово, впервые я встретила его в учебнике истории, а потом попросила дарительницу знаний объяснить, что оно означает. Позже, когда я услышала в фабричной раздевалке разговоры взрослых работниц, я сразу поняла, что они имели в виду.

Если кто-то из сигнальщиков видит охранителей, он свистит, продавцы прячут на себе свой товар, если он не запрещённый, или просто оставляют на ящиках, и вся толпа бежит к свободным выходам. Многим удаётся выбраться в соседние дворы и скрыться, но некоторых успевают поймать – тех, кому не повезло: самого сигнальщика, который свистел, и тех, кто оказался рядом с этим выходом. Задержанных отвозят в комнаты смирения, держат там несколько дней, а потом или отпускают, или отправляют на общественно-полезные работы.

О том, откуда у Армины настоящий чай, я не спрашивала, стеснялась. Но кухня в её квартире казалась мне сказочной пещерой, полной сокровищ. Чудеса начались с первого же дня. Раньше я никогда не готовила еду, а тут мне пришлось кормить обедом такую богатую и образованную даму. Я очень нервничала.

Армина подсказывала, что делать. Продукты были обычные: хлеб, брикеты, концентраты. Правда, другого качества. Такого вкусного хлеба я никогда не пробовала раньше. В первый день Армина рассказала, как варят кашу: вскипятить воду в большой кастрюле, высыпать туда концентрат, мешать несколько минут – вот и вся премудрость. В другой раз она попросила меня сварить суп из брикетов. К этому времени я уже убедилась, что паёк Никоса отличается от нашего, приютского. Но не была уверена, получал ли Никос всё это у себя на заводе или покупал на тайном рынке. Мне было интересно разобраться, но говорить об этом с Арминой я не решалась.

На следующий день я спросила Торлана, из чего готовят еду у них дома, – ведь его отец тоже начальник. Торлан удивился моему вопросу.

– Зачем тебе это? У нас мать готовит, я как-то не присматривался.

Я не могла признаться, что устроилась на работу. Дарительница Лианора мне потом объяснила, почему нужно держать это в тайне. Хоть закон и не запрещает нанимать помощников и сиделок, но власти не одобряют такое своеволие.

Во-первых, люди старше восьмидесяти бесполезны для государства, их рекомендуется отправлять в дом присмотра, где они получат необходимую заботу и не будут никому мешать. А Никос не хотел расставаться с Арминой, хотя ему уже несколько раз присылали официальные письма с требованием доставить её в такой дом.

Во-вторых, Никос тратил свои жетоны не на оплату товаров и услуг, предписанных государством, а на уход за бесполезной старухой. В-третьих, молодые сиделки тоже тратили своё время на эту неодобряемую государством деятельность. В-четвёртых, директор школы позволил своей ученице – вместо того чтобы выполнять свои прямые обязанности – потворствовать своеволию Никоса. В-пятых, сама Дарительница Лианора будет наказана за то, что помогла мне найти работу.

После этого разговора до меня дошло, в какую рискованную авантюру я невольно втянула людей, которые хотели мне помочь. Конечно, я никому не собиралась выдавать наш секрет.

Поэтому сказала Торлану, что в детстве, когда я ещё жила с родителями, они водили меня в гости к папиному начальнику, и я видела у них яркие разноцветные брикеты. А сейчас я будто бы вспомнила, как они выглядели, когда рисовала разноцветные схемы на уроке древней географии. Торлан поверил, задумался и сказал:

– Да, точно! Они все разноцветные.

Значит, такие брикеты – это не добыча с тайного рынка, а просто часть улучшенного пайка. В последнее время я с трудом понимала, что у нас законно, а что нет. В детстве казалось, что всё однозначно: есть текст закона, и в нём всё сказано. А оказалось, что какие-то действия могут быть «рекомендуемыми», «одобряемыми», «неодобряемыми».

В приюте я видела только серо-коричневые витаминные брикеты, а у Армины каких только не было: зеленоватые, рыжие, жёлтые, даже красноватые. Я и не знала, что такое возможно.

Пока в кастрюле закипала вода, Армина велела мне выбрать любые четыре брикета. Я взяла все разные, бросила в кастрюлю. Что тут началось! Они сразу распались на части, закружились в кипятке. Небольшие цветные хлопья, похожие на листья, как на рисунках в учебнике. А запах! Я такого никогда не встречала. Хотя, пожалуй, я поняла, что он напоминает. Когда весной у нас на дорогах пробивается травка, я всегда её рассматриваю и нюхаю, пока её не затопчут. Меня мама к этому приучила. Эти первые зелёные ростки пахнут точно так же: растениями, незнакомым миром, весной.

Конечно, и посуда у Армины была не такая, как в приюте. Похожую я видела у тётушки Марты, только попроще. В каморке, где Марта дежурит по ночам, у неё есть две чашки и две тарелки. Из чашек мы с Мартой пьём кипяток, а на тарелках лежат галеты. А когда я ходила к Марте в гости, у неё дома я видела и другую посуду. И кастрюли почти такие же, как у Армины, и даже стаканы для воды. В приюте у нас были только жестяные кружки и миски, больше ничего.

С обедами я всё усвоила за первую неделю: как варить, сколько концентрата, сколько брикетов. Но главное – как подавать! Какие тарелки для каши, какие для супа, куда класть ложки. Это я быстро запомнила. Но с чаем всё оказалось намного сложнее! В первый день Армина попросила меня подкатить её кресло поближе к плите и командовала, что делать. Мне стало смешно – я вспомнила рассказы про полководцев из учебника по древней истории. Армина заметила, что я хихикнула, и спросила, в чём дело. Я смутилась, но ответила честно. Армина ничуть не рассердилась, тоже улыбнулась:

– А что, неплохая роль! Сижу, командую, ничего не делаю сама.

Для приготовления чая она достала из шкафа две смешные посудины с носиками, чайники. Один, металлический, мы поставили на плиту и вскипятили воду. Другой, фарфоровый, надо было ополоснуть кипятком, а потом насыпать туда ароматные чёрные крошки из банки. И через несколько минут разлить по чашкам. Чашки тоже были специальные, чайные. Тонкие, с нарисованными цветами, на блюдечках. У Марты я таких не видела.

Пробовать незнакомый золотисто-коричневый напиток я боялась. Долго смотрела на него, втягивала носом воздух – пахло вкусно! Наконец сделала крошечный глоток. Необычно! Горьковатый, терпкий. Ни на что не похожий. А когда выпила всю чашку, вдруг почувствовала такой прилив сил, будто только что поспала.

Глава 16. Прогулки с Альвином

Зима прошла, дожди прекратились. Когда у нас заканчивались уроки, на улице было тепло как летом, и нам не хотелось расходиться по домам. Даже я, когда не работала у Армины, готова была опоздать на обед в приют, только бы ещё немного поболтать с друзьями. Мы бросали куртки на ступеньки и грелись на солнышке, пока на крыльцо не выходил Даритель Кириан и не разгонял нас. Однажды мы вот так сидели всей компанией, и Торлан рассказывал, как пытался написать контрольную по древней истории. Не мог вспомнить названия старых столиц, перебирал в уме разные знакомые слова, получалось очень смешно, и я весело хохотала. И вдруг заметила краем глаза, что Альвин очень внимательно смотрит на меня и не смеётся над словами Торлана. Я повернула голову; наши взгляды встретились, и я покраснела. Это было очень непривычно, и я сразу отвернулась.

Чтобы не думать об этом, я заговорила с Сарматом, на Альвина больше не смотрела. Но когда мы распрощались и разошлись, по дороге к приюту я размышляла: что это, почему я покраснела? Со мной такое бывает, только если происходит что-то необычное или неприятное. Например, ещё до того, как мы с Валитой стали союзницами, она иногда высмеивала мою походку, или её подруги прятали мою сумку с учебниками, а я стояла посреди комнаты и не знала, где искать свои книги, – вот тогда я краснела от злости. Иногда Валита издевалась над нами с Сарой, говорила, что Сара во мне мамочку нашла, как маленькая, а я себя веду, будто я и впрямь её мамочка. Хотя, если подумать, мне нечего было стыдиться: Сара младше всех в нашей группе, и ростом не вышла, и болеет часто. Я просто жалела её. Но девчонки так противно об этом говорили, что мы с Сарой обе краснели, будто нам стыдно.

В общем, из моего опыта получалось, что люди краснеют, когда делают что-то плохое – или когда кто-то их обвиняет в том, что они делают плохое. Сегодняшний случай не вписывался в эту картину. Что плохого в том, что я заметила взгляд Альвина? И тут я вспомнила Валиту. В тот день, когда она получила моё первое фальшивое письмо, а потом просила меня перечитать его, она тоже залилась краской! Я тогда ещё удивилась, не ожидала от неё такого. Но ведь она же не от стыда покраснела. И ничего плохого она не делала, когда обрадовалась такому сюрпризу. Значит, и от хорошего краснеют?

Конечно, я не такая уж наивная дурочка – из книг я уже знала, что рано или поздно каждый может влюбиться и начать краснеть при встрече с предметом своей любви. Я понимала, что и со мной такое может случиться. Но одно дело – читать об этом в книгах, и совсем другое – ощутить на своей шкуре. Тем более что Альвин никакой не предмет любви, я и не думала в него влюбляться. Что за глупости! В книгах обычно описывались какие-то сильные и необычные чувства, и люди осознавали, что это такое. Я попробовала вспомнить истории из книг и сравнить их со своими эмоциями – нет, ничего не совпадало. Хоть я и считала, что Альвин красивый и не похож на других, но не ощущала никакой потребности проводить с ним много времени, никогда не расставаться, прикасаться к нему и прочее. Даже Валита, не умевшая читать, говорила мне о своих чувствах к Сармату почти так же, как пишут в книгах. Поэтому насчёт Валиты я не сомневалась. Конечно, она была влюблена в Сармата. А о себе я не могла такое сказать.

Через несколько дней я задержалась в школе. В тот день я не работала у Армины, поэтому мне не нужно было бежать к ней сразу после уроков. Я долго выбирала книги в библиотеке, все мои друзья уже разошлись. На крыльце стоял только Альвин. Он улыбнулся и спросил, куда я сейчас иду.

– В приют, куда же ещё.

– Спешишь?

– Конечно. У нас обед уже начался, надо успеть забрать свой паёк, пока столовую не закрыли.

– Может, я тебя провожу?

Я замялась. В самом начале, когда Торлан принял меня в свою компанию, я ему говорила, что нам не разрешают ходить по улицам с посторонними. Тогда я это очень убедительно рассказала, даже цитировала правила, и Торлан был уверен, что это чистая правда. Однако с Сарматом мы часто выходили из школы вместе, шли вдвоём почти до самого приюта, и никакие охранители нас ни разу не остановили, хотя мы много раз встречали патрульные машины. Сейчас мне надо было решить, как себя вести: твердить то, что я внушила Торлану, или признать, что всё не так сурово. Ведь Альвин мог слышать от Сармата, что иногда мы почти до самого приюта ходили вместе.

На всякий случай я всё-таки сказала о правилах. Альвин возразил:

– А я не посторонний, я твой одноклассник.

– Да это неважно. В правилах говорится только о воспитанницах и наставницах. Там больше никто не упоминается.

– А что будет, если я тебя не послушаюсь?

– Как это не послушаешься? Я же всё равно пойду одна.

– Вот и иди одна, а я просто пойду рядом.

– Альвин, ты дурак, что ли? – рассердилась я. – Если ты пойдёшь рядом, то я буду не одна!

– Да нет же, Эйна! Ты будешь идти одна, а я как будто сам по себе иду по той же улице.

И пока мы так препирались, я не заметила, как мы спустились по лестнице и пошли в сторону приюта.

Если честно, мне понравилось, что Альвин всё-таки сделал по-своему. И это было новое, незнакомое чувство. Меня всегда возмущало, когда кто-то навязывал мне своё мнение. И в приюте, и в школе мне часто приходилось подавлять злость, если меня вынуждали делать то, что мне казалось неправильным или глупым. Но у меня не было выбора, и со временем я научилась спокойнее принимать чужую волю. Но я и представить не могла, что это может показаться приятным.

Я искоса поглядывала на Альвина, пока он рассказывал какие-то неинтересные подробности про школу, а сама думала: а хорошо бы, чтобы нам навстречу сейчас попались приютские девчонки. Например, наставница отправила бы их с каким-то поручением, и они пошли в сторону школы. И вот они бы увидели меня издали и подумали: а кто это такой красивый идёт рядом с Эйной? Смотрите-ка, он такой высокий! Альвин и правда был почти с Торлана ростом, только не увалень, а наоборот – худой, стройный. И причёска у него была красивая: волосы светлые, как у Валиты. Не такие пышные, но тоже волнистые. Я вспомнила про «золотое солнце» из моего первого письма и улыбнулась. Альвин подумал, что это я ему улыбаюсь, и сказал:

– Вот видишь! Идём вместе, и ничего страшного не происходит.

И тут я сообразила, что мы уже дошли до поворота, за которым находится приют, – а значит, нас будет видно из окон верхнего этажа, где живут наставницы. А если Наставница Фламия увидит меня с мальчиком, мне влетит. В наших правилах не было отдельного пункта про мальчиков, там говорилось только о посторонних. Но в вечерних наставлениях нам иногда рассказывали поучительные истории о том, как некая воспитанница «отбилась от рук», стала знакомиться с мужчинами, перестала ходить на работу, и в конце концов её выслали за пределы зоны. Мы пока ещё не очень понимали, чего так боятся наши наставницы. Мы ведь даже не могли забеременеть, нам с тринадцати и до восемнадцати лет делают специальные уколы. Даже малютке Саре, хотя у неё и месячные-то ещё не начались. Так положено, и никого не интересует, нужен девочке этот укол или нет.

Но на всякий случай мы держались от мальчиков подальше. Никому не хотелось навлечь на себя гнев Наставницы Фламии. И я знала, что если сейчас попадусь ей на глаза, то даже Валита не сможет мне помочь.

Я резко остановилась, повернулась к Альвину и попросила:

– Пожалуйста, не ходи со мной дальше! Я правду говорила: если наставницы увидят нас вместе, меня накажут!

Он посмотрел мне в глаза и сказал:

– Ладно! Но обещай, что мы в другой раз погуляем где-нибудь подальше от твоего приюта.

– Обещаю, – сказала я и опять покраснела. Отвернулась и побежала домой.

Так начались наши прогулки. За счёт ужина я могла выкроить минут двадцать после дневной смены или перед вечерней, поэтому рассказала Альвину, где и когда он может меня увидеть. Девчонкам говорила, что хочу прогуляться, поэтому пойду другой дорогой, одна. И почти всегда на соседней улице меня уже поджидал Альвин. Мы шли рядом, болтали о пустяках, иногда задевали друг друга локтями, и я каждый раз краснела. Но не решалась поднять глаза и посмотреть на Альвина: замечал ли он эти наши случайные соприкосновения? Смущался ли?

Сначала я не хотела никому говорить об этом, но потом проболталась Валите – я вернулась в приют с фабрики, опоздав на ужин сильнее, чем обычно, и при этом так сияла, что Валита сама догадалась. Толкнула меня в бок, прошептала:

– Ты что, влюбилась, что ли?

Я помотала головой, но она не поверила:

– Не ври. У тебя на лице всё написано. Кто он?

И я призналась. Но попросила Валиту никому не говорить.

Глава 17. Тайное свидание

Однажды, выходя из подъезда Армины, я увидела во дворе Альвина. Я ему не говорила, что работаю сиделкой. В приюте только Валита и Сара знали о том, где я пропадаю четыре раза в неделю. А Наставница Фламия считала, что по договорённости с директором школы я хожу заниматься в школьную библиотеку. Но Альвин меня выследил.

Иногда он выходил из школы вслед за мной и видел, что я иду не к приюту, а в другую сторону. Альвин хотел узнать, куда это я так спешу. А когда убедился, что я всегда захожу в один и тот же подъезд и остаюсь там до определённого времени, – просто дождался, пока я выйду, и подошёл ко мне.

Сначала я подумала, что мы столкнулись случайно, но Альвин сам признался, что следил за мной. Он сразу понял, что застал меня за чем-то неположенным, – ведь я так много рассказывала про строгие правила и жёсткое расписание в приюте, а сама несколько раз в неделю вместо приюта ходила в какой-то жилой дом. Сказать Альвину правду я не могла – хоть он мне и нравился, хоть я не ждала от него ничего плохого, но я не могла подвести Дарительницу Лианору и всех остальных, кто меня поддержал. Поэтому я решила, что правильнее будет соврать.

Не успев подумать, я выпалила первое, что пришло в голову:

– Здесь мои родственники живут. Я их навещаю.

– Родственники? – удивился Альвин. – Почему же они тебя не забрали из приюта? – Он выразительно посмотрел на чистый фасад, аккуратные балконы с фигурными решётками, просторное каменное крыльцо. – Они тут неплохо устроились!

– Они не могли. У них такая работа, что им некогда о ребёнке заботиться.

– Тогда почему ты к ним ходишь? Не похоже, что ты им нужна.

– Долгая история. Потом расскажу.

Я хотела выиграть время: потом сочиню какую-нибудь правдоподобную историю для Альвина. Он согласился. Вообще-то я спешила, моя группа уже сидела в швейной мастерской. Я хотела попрощаться с Альвином и бежать по своим делам, но почему-то медлила. Может быть, впервые в жизни я подумала, что не обязательно всегда делать только то, что должно. Я стояла посреди улицы с задумчивым видом – Альвин даже спросил:

– Что с тобой? Расстроилась из-за того, что я сказал про родственников?

Но на самом деле я быстро прокручивала в голове возможные варианты. Приют далеко, наставницы меня не увидят, охранители сейчас не патрулируют этот район – это почти центр города, днём здесь всегда спокойно. Есть небольшой риск встретить кого-то из работников приюта. Но мне понравилось это ощущение: как будто я играю в новую опасную игру.

И я не сказала Альвину, что опаздываю.

Наставница Гиса, которая даёт нам задания по шитью, меня не выдаст. Ей самой это невыгодно – привлекать к себе внимание Наставницы Фламии. Девчонки тоже промолчат. Если кто-то и захочет донести на меня, Валита с Думарой не позволят. Я приду как раз к началу дневной прогулки. Конечно, не через калитку! С задней стороны здания, у хозяйственных ворот, можно легко перелезть через забор, там сейчас никого нет. А потом я просто выйду из-за угла и незаметно прибьюсь к остальным во дворе. В это время гуляют все четыре группы, на меня никто не обратит внимания. А когда после прогулки я приду в мастерскую, Наставница Гиса будет там одна, и мы с ней договоримся. Она знает, что я шью быстрее всех в группе. За полтора часа я легко сошью то, что другие сделали за два часа.

С тех пор Альвин стал иногда встречать меня у дома Армины, а я потом договаривалась с Наставницей Гисой и дошивала свои наволочки и пододеяльники в конце занятия, когда все уходили в столовую.

Во время наших прогулок я замечала, что Альвину неважно, разговариваем мы или молчим, – ему просто нравилось идти рядом со мной, слегка касаясь моего рукава. Мне это тоже нравилось, хоть я и не сразу призналась себе в этом. Я уже не краснела, когда выходила из школы или от Армины и видела Альвина. Он смотрел на меня и улыбался, и я забывала обо всём. Мой комбинезон, моя походка, мои волосы, свисающие верёвками, – всё это становилось неважно.

Разговоры у нас были простые, примерно как в школе. Говорили о дарителях знаний, об уроках, о выпускных экзаменах. Альвин меня расспрашивал, что мы делаем в приюте, какое у меня расписание, бывает ли свободное время. Интересовался, могу ли я просто выйти на улицу в свободные часы и погулять с ним по городу. Мне это не полагалось, гулять с посторонними я не имела права, но нам обоим хотелось обойти этот запрет. Я напряжённо думала, как бы мне это устроить. Единственный способ оказаться за пределами приюта – это отпроситься на поле телесного здоровья с кем-то из воспитанниц. Перед вечерней сменой у нас оставалось полтора часа, обычно девочки старались поспать в это время, но Наставница Фламия легко отпустила бы Валиту погулять, а заодно и меня. Мы так уже делали несколько раз после того, как я познакомила Валиту с Сарматом.

А теперь мне пришлось сказать Валите, что я хочу встречаться с Альвином. Она не удивилась, мы с ней уже говорили об этом, и она знала, почему я иногда прогуливаю швейные занятия.

И вот однажды мы договорились собраться вчетвером. Я приду на поле телесного здоровья с Валитой, а Сармат с Альвином. Валита страшно обрадовалась. Встречаться с Сарматом она была готова когда угодно и где угодно. Сармат, когда я ему рассказала о своём плане, посмотрел на меня с недоумением:

– Ты точно хочешь, чтобы я с Альвином пришёл?

– Да, а что?

– Да ничего. Просто удивился. Ты вроде раньше с ним не особо дружила.

Я решила, что Сармату обидно: мы же с ним друзья, вот он и думает, что я только с ним могу дружить в школе. Неужели он не хочет, чтобы у меня были и другие друзья, кроме него?

Через пару дней подвернулся удобный случай. Я не работала у Армины, поэтому у меня было время перед вечерней сменой, как я и рассчитывала. На перемене я подошла к Сармату и сказала, что сегодня в восемнадцать пятнадцать мы с Валитой придём на поле. И они с Альвином тоже пусть приходят. Подойти к Альвину я почему-то не решилась – наверное, боялась, что покраснею при всех.

После дневной прогулки мы вернулись в спальню и Валита, нервно хихикая, сказала:

– Ну, давай собираться на свидание!

Да только как? У нас же нет запасной одежды, только страшные рабочие комбинезоны. Раньше они не казались мне такими уродливыми, я спокойно их носила, даже не задумываясь. А поработав у Армины и посмотрев на её платья, я стала иначе воспринимать наши робы. Тем более теперь, когда мне так хотелось понравиться Альвину! Но делать было нечего, мы просто умылись как следует и причесались. У Валиты и так причёска роскошная, без всяких ухищрений, а мне ничего не поможет. Я даже в зеркало смотреть не стала.

Валита спросила:

– Ну, как я тебе? Ничего?

– Как золотое солнце, – с улыбкой ответила я. Валита любила, когда ей напоминали про то первое письмо от тайного поклонника.

– Ты тоже ничего, – решила поддержать меня подруга.

Мы взялись за руки и выскользнули за дверь. С Наставницей Фламией Валита уже договорилась: сказала, что мы пойдём делать разминку на поле телесного здоровья. И это даже не было враньём. Пробежаться туда и обратно – чем не разминка?

На поле нас уже ждали Альвин с Сарматом. Там больше никого не было, но на всякий случай мы решили не сидеть у ворот, чтобы нас не заметили случайные прохожие. Вокруг стадиона стояли трибуны со скамейками, а между трибунами оставались сквозные коридоры, ведущие к глухому забору. Оттуда мы могли следить за воротами, и там было удобно прятаться, если кто-то придёт.

Когда мы оказались у забора, я замерла: так много земли без асфальта! Я никогда такого не видела, если не считать само наше поле телесного здоровья, засыпанное рыжеватым песком. Солнце просвечивало трибуны насквозь, и они отбрасывали полосатые тени. Тёмные ряды скамеек чередовались со светлыми проёмами между рядами. И вся эта земля была покрыта яркой зелёной травой.

Я повернулась к друзьям:

– А вы знали, что здесь столько травы?

Сармат пожал плечами, Валита помотала головой. Альвин сказал:

– Подумаешь! Тут каждую весну так. Всё равно скоро засохнет, до лета не продержится.

Меня удивило, что им всё равно. Свежая весенняя зелень всегда казалась мне чудом, каждый год я ждала этих первых ростков и любовалась ими почти до самого лета, до тех пор, пока даже в самых тенистых уголках не оставалось ни одного листочка.

Мои друзья устроились прямо на траве. Я немного постояла в нерешительности – мне было жалко давить нежные стебли и листья. Но Альвин взял меня за руку и потянул вниз, и я послушно села рядом. Мы немного поговорили вчетвером, а потом Валита и Сармат встали и сказали, что хотят кое-что обсудить наедине. Они прошли за трибунами в сторону, ещё дальше от входа, а мы с Альвином остались на том же месте. Я опиралась спиной о стойку трибун и водила ладонью по верхушкам травинок. Они мягко пружинили и сразу выпрямлялись. Альвин придвинулся ближе. Взял меня за руку, отряхнул песок с моих пальцев и поцеловал запястье. Я удивлённо повернулась к нему, а он взял меня за плечи, подтянул к себе и поцеловал в губы.

Я вырвалась, вскочила, попятилась.

– Ты что? Не бойся!

Альвин тоже встал, приблизился ко мне, положил руки на плечи. А я дёрнулась, отстранилась и закричала:

– Валита! Сармат! Идите сюда!

Альвин отвернулся и стукнул кулаком по стойке.

Валита, поправляя комбинезон, выскочила из-за трибун и подбежала ко мне:

– Что случилось? Сюда кто-то идёт?

– Нет, – смущённо пробормотала я. – Просто нам уже пора в приют, пока нас не хватились.

Сармат крепко обнял Валиту, поцеловал в щёку; она пригладила волосы ладонью, и мы с ней быстро пошли к выходу, а Сармат и Альвин остались стоять между трибунами.

Уже на улице Валита с сочувствием спросила:

– Эйна, что случилось? Почему такая спешка?

Я не знала, как ей объяснить. Я уже поняла, что они с Сарматом не просто разговаривали. Ясно было, что у них всё всерьёз, по-настоящему. Они точно прикасались друг к другу и наверняка даже целовались. Я не хотела признаваться, что испугалась поцелуев и решила сбежать. Поэтому я уныло молчала.

Но Валита и сама обо всём догадалась. Она взяла меня под руку и сказала:

– Дурочка ты, Эйна! Такой красивый парень! Чего испугалась? Это совсем не страшно!

Глава 18. Одиночество больше не радует

На школьных переменах, как обычно, мы стояли всей компанией в коридоре у окна, а в хорошую погоду выходили посидеть на крыльцо. Болтали, смеялись, обсуждали уроки и учителей. Торлан делился со мной хлебом или галетами – у него в кармане всегда был пакет с едой. Его чересчур заботливая мама беспокоилась, как бы её мальчик не похудел. Ему хватало и половины, а остальное он скармливал мне. Говорил, что я слишком тощая, смотреть больно. Я усмехалась: знал бы он, какие у меня нагрузки, – не удивлялся бы моей худобе. А если ещё учесть, какие скудные пайки выдавали в приюте, – тем более. Лишний кусок хлеба меня очень выручал. Мне даже казалось, что я лучше соображала на уроках благодаря этому второму завтраку.

Но кое-что изменилось. После тайного свидания на поле телесного здоровья мы с Альвином больше не встречались глазами. Он уже не смотрел на меня так внимательно и заинтересованно, как несколько дней назад. Мне этого не хватало, я то и дело косилась в его сторону, но он упорно отворачивался.

Сармат исподтишка посматривал на меня, как будто что-то знал, и однажды не выдержал. Я сидела на площадке лестницы и жевала хлеб, Торлан стоял на несколько ступенек ниже и громко рассказывал про вчерашнюю игру в мяч: внезапно испортилась погода, пошёл дождь, игроки бегали по лужам и падали на мокрый песок, а потом мать весь вечер ругалась, что надо стирать одежду. Альвин сидел в метре от меня, внимательно смотрел на Торлана и молчал. Сармат плюхнулся на бетонную ступеньку ровно посередине между нами, и теперь, даже повернув голову, я не видела лица Альвина. Я хотела чуть подвинуться, но Сармат грубо схватил меня за рукав и шепнул:

– Сиди спокойно.

Вскоре Торлан закончил свою историю и собрался идти в класс, ребята потянулись за ним, и я тоже попыталась встать, но Сармат всё ещё держал меня за рукав.

– Подожди, поговорить надо.

Все ушли, мы остались вдвоём.

– Ты заметила, что Альвин тебя избегает?

– Конечно.

– Он тебе ничего не говорил?

– Нет. А должен был?

Сармат громко вздохнул.

– Не знаю, с чего начать… Как тебе это сказать…

Я почувствовала, что сердце заколотилось быстрее. Недоеденный кусок хлеба чуть не выпал из рук. Я хрипло выдавила:

– Говори уже. Что случилось?

– Понимаешь… Он на прошлой неделе сказал пацанам, что ты в него влюбилась. Смеялся. Говорил, что ты наивная, тебя обдурить можно в два счёта.

Я так и сидела – молча, не шевелясь. Сармат подумал, что я жду продолжения. Честно говоря, больше всего мне хотелось, чтобы он заткнулся. И чтобы я забыла его слова. Но он снова заговорил:

– Сказал, что позовёт тебя на свидание и будет делать с тобой, что захочет.

Я вскочила:

– И ты молчал? Ты же это знал, когда мы с Валитой с вами встретились?

Сармат покраснел, встал рядом со мной, взял меня за руку.

– Прости! Я сначала не понял. Думал, он просто так треплется. Он же никогда с девчонками не знакомился – говорил, что ему это всё не интересно. Поэтому я и не принял его слова всерьёз. А потом, уже на поле, увидел Валиту и вообще про всё забыл. Только когда ты нас позвала, я вспомнил. Но уже поздно было.

Я выдернула руку и резко перебила:

– Он тебе что-нибудь рассказывал?

– Нет… Да. Сказал, что вы целовались. И что ты такая… С любым пойдёшь.

Если бы в эту минуту не прозвенел звонок, я бы, наверное, набросилась на Сармата с кулаками. А потом сбежала бы куда глаза глядят. Но на крыльцо вышел Даритель Кириан и строго прикрикнул:

– А ну, марш в класс!

И я быстро пошла по коридору, не оглядываясь, а за спиной у меня раздавались частые шаги Сармата и обрывки его слов: «постой», «поговорим», «не надо».

Но мне было всё равно. Я даже не знала, на кого больше злюсь: на Альвина, который повёл себя как подлец, или на Сармата, который меня не предупредил.

После уроков я первой вышла из класса и сразу помчалась в приют. В спальне никого не было. Утренняя смена ещё не закончилась, а остальные девчонки ушли на прогулку. Я бросилась на кровать и громко расплакалась, даже не подумав, что меня могут услышать. Вскоре за дверью зазвучали голоса, прогулка закончилась, сейчас все пойдут в столовую. В животе заурчало. Тело напомнило, что пора обедать. И тут я с ужасом вспомнила: я же сегодня работаю у Армины!

Вскочила, схватила куртку, выбежала на улицу. Влетела в квартиру зарёванная, красная, да ещё и на полчаса позже. Армина покачала головой:

– Похоже, у тебя была важная причина опоздать.

Я шмыгнула носом и отправилась готовить обед. Армина не приставала ко мне с расспросами, она знала, что я сама всё расскажу, когда буду готова. Может, через несколько дней.

Но за несколько дней всё так изменилось, что с каждым разом я становилась всё более мрачной и молчаливой. И вскоре Армина – при всей её деликатности – не выдержала:

– Эйна, ты сюда приходишь работать или прятаться от своих проблем? У тебя уже два раза суп пригорел, а ты так и не вымыла плиту. Тебе больше не нужна эта работа?

После этих слов я испугалась: потерять работу означало отказаться от мечты. К этому я была не готова даже сейчас, когда у меня не осталось друзей, кроме тётушки Марты. Даже Сара от меня отвернулась.

А началось всё с Сармата. После нашего разговора он чувствовал себя виноватым и на следующий день подошёл к Альвину:

– Слушай, так нельзя. Попроси у Эйны прощения. Ты был неправ, ты не должен был так о ней говорить.

Вся наша компания стояла у окна в конце коридора, в стороне от одноклассников. Альвин выслушал Сармата, посмотрел на меня, прищурился и сказал:

– Прощения? У неё? Вы думаете, что всё про неё знаете?

Питан и Патан удивлённо переглянулись, а Торлан и Сармат стояли рядом со мной, как верные рыцари – мне всё ещё казалось, что они меня защитят от чего угодно. И в ту же секунду у меня внутри всё сжалось, как будто меня ударили в живот. Я догадалась, что сейчас будет.

– Вы её почерк видели? Печатными буквами? Помните записочки, которые Большому Тугану подкидывали? Думаете, кто их писал? – Альвин повернулся ко мне, его глаза сияли, красивое тонкое лицо прорезала улыбка, сквозь нежную белую кожу проступил румянец.

Торлан сжал кулаки, шагнул вперёд:

– Что ты такое несёшь! Это не она, я знаю!

– Знаешь? Откуда?

– Эйна сама мне сказала, – ответил Торлан и растерянно обернулся ко мне. – Эйна?

Не знаю, как я выглядела – наверное, позеленела от страха, как писали в старых книгах. Тело меня не слушалось, оно стало тяжёлым, как мешок с песком, я не могла пошевелиться.

– Эйна! – повторил Торлан. – Скажи! Это правда?

Но я молчала. Альвин испугался, что ему не поверят, и быстро затараторил:

– Это ещё в феврале было, я сам видел! Она после уроков всегда первая убегала, а я в тот день тоже рано освободился. И пошёл за ней. Она к пацанам в переулке подошла, шушукалась с ними, потом бумажку какую-то дала одному. Я за домом спрятался, следил. Потом Большой Туган из школы вышел. Тот пацанёнок его догнал, пихнул в спину, а сам бумажку ему в карман сунул. Я смотрел, что дальше будет. Пацанёнок к Эйне подбежал, она ему галету дала. И домой пошла.

Торлан молча выслушал, не глядя на меня. У меня было только одно желание: провалиться сквозь землю. Но оно не сбылось. Прозвенел звонок, и Торлан пошёл в класс, не оглядываясь. А Сармат спросил:

– А Валита? Ей тоже ты писала?

Я обречённо кивнула – терять было уже нечего, и так всё рухнуло. Вошла в класс за Сарматом, но поняла, что не смогу сидеть на уроках. Схватила сумку и, не оборачиваясь, выскочила за дверь. Даритель знаний что-то крикнул мне вслед, но я даже не расслышала.

Добежала до поля телесного здоровья, спряталась под трибунами. Бросилась лицом на траву и долго рыдала. Но в полдень мне пришлось встать, вытереть лицо, высморкаться и брести в приют. Хотя больше всего хотелось умереть на месте.

В приюте я постаралась не встречаться с Валитой. Она ещё не знала про письма, но Сармат ей всё расскажет – может, сегодня вечером, может, завтра. А я уже сейчас чувствовала себя обманщицей и предательницей и не знала, как себя вести.

В тот же вечер, когда вся наша группа вышла с фабрики после вечерней смены, я заметила Сармата на другой стороне улицы. Валита быстро подошла к нему – хотела спросить, что он здесь делает в такое позднее время. Издали было видно, как он ей что-то говорил. Валита вскрикнула, зажала рот руками, обернулась, и мы с ней встретились глазами.

В ту же ночь она поменялась кроватями с Адиной, которая раньше спала рядом со мной. В столовой Валита садилась за другой стол, на прогулках держалась со своими старыми подругами вдали от меня. И даже Сара – моя малышка Сара, которую Валита раньше обижала так же, как и меня! – больше не подходила ко мне и не разговаривала со мной. В первый день я была в шоке, ходила как во сне и ни на кого не смотрела, а на второй день заметила, что со мной не разговаривает вообще никто в нашей группе.

И ведь всего пару месяцев назад я мечтала именно об этом: чтобы никто меня не трогал, чтобы Валита с Думарой ко мне не приставали, а я бы наслаждалась одиночеством и спокойно читала учебники! Но теперь это одиночество вовсе не казалось мне счастьем. От него всё внутри переворачивалось. Вокруг меня словно появился невидимый барьер: никто не подходил ко мне близко, а если я встречалась с кем-то из девочек на узкой лестнице, они прижимались к стене и не смотрели на меня.

В школе я проводила все перемены одна. Стояла у окна с учебником, перелистывала страницы, но читать не могла. И удивлялась своим чувствам: как же так, ведь до истории с письмами я только этого и хотела – учиться без помех, стать невидимой для одноклассников. Почему же мне так плохо? Если честно, я же придумала эти письма только ради того, чтобы все оставили меня в покое. Я не собиралась заводить друзей: зачем мне тратить на них время? Его и так не хватает.

Но случилось то, чего я не ожидала. Я забыла о своих принципах, начала проводить перемены с компанией Торлана, болтать о пустяках, смеяться над глупыми шутками. Сколько драгоценных минут было потрачено впустую! Я же должна радоваться, что мне больше не с кем говорить!

Правда, с остальными одноклассниками я и теперь могла перекинуться парой слов. Они всё так же просили показать им мои домашние задания, всё так же задавали вопросы о темах из учебника, которые мы проходим. Но из-за этого ещё заметнее становилось то демонстративное презрение, которое исходило от Торлана и Сармата. Они ни разу не посмотрели в мою сторону, а если я шла навстречу, просто отворачивались. Питан и Патан вели себя так же. И только Альвин иногда поглядывал на меня и сразу отводил глаза.

Как жить дальше, я не знала. Как рассказать об этом Армине, тоже не знала. Но выбора у меня не было. Она видела, что я не могу нормально работать, а потерять ещё и работу я не хотела. Поэтому мне пришлось сказать правду: я осталась совсем одна и мне от этого очень плохо.

Глава 19. Выхода нет

Армина была единственным человеком, кто с самого начала знал о письмах. Она меня не осуждала – точнее, никогда не высказывала осуждения, даже если ей не нравились мои поступки. Она только задавала мне вопросы. Иногда, отвечая на них, я сама начинала понимать, что неправа. Наверное, таким деликатным способом Армина пыталась подсказывать мне верные решения.

Вот и сейчас она общалась со мной так же: задавала вопросы и терпеливо ждала моих ответов, даже если я надолго погружалась в размышления. И мне становилось легче. Во время наших разговоров с Арминой я постепенно начала понимать, что со мной произошло: как я научилась дружить и сама же всё испортила. Но я по-прежнему не видела выхода.

Первым делом Армина спросила:

– Эйна, а ты сама понимаешь, для чего написала эти письма?

И это был, кажется, единственный вопрос, на который я смогла ответить сразу, не задумываясь. Всё просто! Валиту я раздражала, и она всегда искала повод прицепиться ко мне. С Большим Туганом было так же: я была удобной мишенью, на мне он демонстрировал приятелям, какой он грозный и непобедимый. По правде говоря, мне было наплевать на причины, по которым они так себя вели, – я хотела только одного: избавиться от их приставаний и спокойно заниматься учёбой. И этой цели я добилась быстро и легко, сразу после первых писем.

А дальше всё пошло совсем не так, как я рассчитывала.

– Ну вот, они от тебя отстали, как ты и хотела, – кивнула Армина. – А потом? Что ты ещё получила?

То, что я получила, стало для меня удивительным открытием.

В первый год в приюте, когда моя соседка по спальне Трина попыталась подарить Юсте самодельную куклу, я твёрдо решила: никаких попыток с кем-то подружиться, никакого общения, никакой пустой болтовни. А когда я пошла в школу, я только укрепилась в своём решении. Одноклассницы не стремились со мной знакомиться, и я быстро смирилась с положением изгоя-одиночки. Это позволяло мне тратить каждую свободную минуту с пользой. Втайне я даже гордилась своей практичностью. Пусть другие занимаются ерундой, а я не такая, я упорно иду к цели.

Впервые я отступила от своих правил в прошлом году, когда познакомилась с Сарой. Она выглядела такой жалкой, такой несчастной, что мне захотелось её поддержать. Я стала садиться рядом с ней в столовой, мы вместе гуляли во дворе. Валита это заметила, и её это почему-то раздражало. Может быть, два изгоя вместе – это было слишком много для неё, любившей силу и власть.

Но если от Трины я трусливо отвернулась, когда Юста её унизила при всех, то с Сарой всё было иначе. Я только крепче привязывалась к ней, когда Валита её задирала. Может быть, за годы жизни в приюте я так соскучилась по теплу – ведь я не доверяла никому, кроме тётушки Марты, – что нуждалась в привязанности, мне хотелось кого-то любить и поддерживать.

В глубине души я была довольна собой: я отлично приспособилась к тем условиям, в которых оказалась. Я получала поддержку от тётушки Марты и давала поддержку Саре, и мне этого хватало, меня больше никто не интересовал – лишь бы мне не мешали учиться.

Фальшивые письма я придумала от безысходности. Я должна была защитить своё право на учёбу и готова была на что угодно ради этого. Меня не волновало, как на них отреагируют адресаты – Валита и Большой Туган – и что они почувствуют. У меня была цель, и я придумала, как её добиться.

Но кто же мог предположить, к чему это приведёт! Мои недавние обидчики начали со мной общаться на равных. Я не возражала, для меня было очевидно: им нужна не я сама, а мои знания и опыт. Валита искала того, кто умеет читать. Большой Туган искал того, кто может рассказать о приюте. Ради своей безопасности я охотно давала им то, чего они хотели. Считала наши отношения полезными, выгодными для обеих сторон.

Как же получилось, что мы стали друзьями? В какой момент я расслабилась и дала волю чувствам? Почему стала доверять Валите и Большому Тугану и почему они стали доверять мне?

Я стояла у окна в квартире Армины и протирала стекло тряпкой. Точнее, просто водила тряпкой по стеклу – оно и так было чистым, но я всё время пыталась занять себя уборкой, хотя убирать было нечего. Я посмотрела на небо. Тяжёлые облака медленно ползли над городом. Они казались крупными бесформенными глыбами. Я представила, что хочу их нарисовать. Сосредоточила взгляд на одном облаке, и глыба приняла очертания сказочной башни с узкими окнами, с флажками на крыше, балконами. Потом я отвела глаза, и башня исчезла.

Взгляд. Когда мимоходом замечаешь что-то большое, оно кажется сплошным пятном. Но когда начинаешь присматриваться, видишь выпуклости и впадины, замечаешь тени, пятно обретает объём, на нём появляются контуры, как будто ты сам прорисовываешь их взглядом.

Вот так же я нарисовала Валиту – её настоящий образ, а не крупное пятно, которое маячило передо мной раньше. Присмотревшись, я увидела девочку, у которой с раннего детства не было семьи. Валиту никто не любил по-настоящему – её единственная взрослая родственница, Наставница Фламия, не отличается теплотой, а Думара, двоюродная сестра Валиты, и сама росла без родителей, поэтому тоже не умела заботиться о других. Валита всегда считала, что каждый должен уметь постоять за себя. Именно поэтому её раздражали слабаки вроде нас с Сарой. Но если в Саре внешняя слабость сочеталась с внутренней, то во мне всегда было что-то неправильное – с точки зрения Валиты. Она видела, что ей меня не сломать и не победить, но не понимала почему. И это раздражало ещё сильнее.

Она тоже смогла меня разглядеть только после того, как поневоле начала присматриваться ко мне – после моего первого фальшивого письма. До этого я тоже была лишь бесформенным пятном, в котором Валита не видела ни объёма, ни контуров.

Значит, чтобы понять человека – нужно просто сосредоточить на нём свой взгляд?

И то же самое случилось у меня с Большим Туганом. Как только я присмотрелась к нему, я увидела не пятно, а доброго и неуверенного в себе Торлана, который опасался разозлить отца и огорчить мать. Считал, что только силой можно добиться уважения, поэтому заставлял себя показывать свою силу. Но он давно устал от этого, ему надоело притворяться злым и страшным, ему хотелось простых искренних разговоров, а не драк в школьных коридорах.

И когда я поняла, почему Валита и Торлан перестали казаться мне врагами – потому, что я смогла увидеть их такими, какими они были на самом деле, – мне стало ясно, что это и была дружба. Настоящая. Такая, о которой я часто читала в старинных книгах. И такая, в которую я никогда не верила.

– А как ты думаешь, почему ваша дружба распалась? Почему они так обиделись на тебя? – спросила Армина.

И это тоже был непростой вопрос. Пока я разговаривала об этом с Арминой, я чувствовала такую боль, как будто все внутренности сжимались, скручивались и снова распрямлялись. Мне было тяжело думать о Валите, Торлане, Сармате. Но я снова и снова заставляла себя встать на их место, пережить их чувства.

Что ощущала Валита? Её новая подруга – умная, образованная, из хорошей семьи – выслушивает её секреты, обсуждает тайного поклонника, восхищается его комплиментами, даёт советы. А потом выясняется, что всё это было враньём. Что эта мнимая подруга сама всё выдумала, наблюдала за Валитой и насмехалась над её переживаниями.

Меня даже затошнило от отвращения, когда я это представила. Я бы на месте Валиты возненавидела эту обманщицу. Даже, может, бросилась бы на неё с кулаками. А она всего лишь перестала со мной разговаривать.

– Что же мне теперь делать? – спросила я Армину. – Разве можно что-то исправить?

– Не знаю. От тебя зависит. Подумай.

– Я думаю! Я уже столько дней думаю!

– Тогда представь себя Валитой. Чего она сейчас хочет?

Я вздохнула:

– Больше никогда меня не видеть.

– Разве она не скучает по вашей дружбе?

– Конечно, нет! Я же предательница. Она меня никогда не простит.

– Но ты же её простила. А ведь она ничуть не лучше себя вела.

Я задумалась. Да, это правда. Я-то давно простила и Валиту, и Торлана. Я даже не вспоминала прошлые обиды. Может быть, когда-нибудь и они меня простят?

Армина считала, что я должна с ними поговорить. Но я боялась даже думать об этом. Как я могу подойти к тем, кто меня ненавидит и не хочет со мной общаться? Нет, я не смогу. А значит, выхода нет.

Глава 20. Что я умею и чего не умею

Дневные дежурства у Армины помогали мне отвлечься – после того, как я выговорилась, она не возвращалась к этой болезненной теме, а просто давала мне как можно больше поручений, и я охотно их выполняла.

В этой уютной квартире, в домашней обстановке, я как будто становилась другим человеком. Иногда я представляла себя не сиделкой, а внучкой Армины. Вот я возвращаюсь из школы, вешаю куртку на металлический крючок у входной двери. Поворачиваюсь к большому прямоугольному зеркалу, оно приделано к стене в прихожей. Поправляю волосы, прохожу в комнату. Армина сидит у окна с книжкой, солнечный луч подсвечивает её пышные седые волосы, как будто они светятся. Я здороваюсь – мысленно называю Армину бабушкой, но вслух, конечно, этого не говорю. Спрашиваю:

– Будем обедать? – Хотя ответ я и так знаю, Армина ждала моего прихода, это же моя обязанность – готовить обед на двоих.

После еды, пока я наводила порядок, смахивала пыль с мебели, подметала пол лёгкой щёткой, Армина расспрашивала о моих планах: что я буду делать после школы, хочу ли остаться на той же фабрике или сменить работу.

Мне всегда казалось, что Армина слушает меня из любопытства. Я даже не была уверена, что ей всё это на самом деле интересно. Думала, что это просто способ скоротать время – ведь у Армины не так много развлечений. Она целыми днями читает старые книги, которыми набит высокий шкаф в её комнате, да иногда смотрит в окно, когда в начале и в конце дня по улице идут толпы работников.

Но я ошибалась. Армина не просто слушала. Она обдумывала, как мне помочь! Вскоре после того, как я рассказала ей о своих мечтах, Армина велела мне сесть и спросила:

– Эйна, ты действительно хочешь попасть на Биржу?

– Да! Очень хочу.

– А ты понимаешь, что нужно серьёзно готовиться, чтобы туда попасть?

– Конечно, понимаю, – мрачно сказала я. – Только пока не знаю, как.

– А я знаю. Я могу тебе помочь. Ты готова заниматься?

Я смотрела на Армину, открывала рот и не могла вымолвить ни слова – как будто у меня голос пропал. Потом пересилила себя и выдохнула:

– Да!

Армина улыбнулась и начала перечислять всё, чему я должна научиться: правильно и красиво говорить, носить платья и туфли, исправить осанку и походку. Если я смогу изменить внешность, меня пропустят в здание Биржи. Остаётся только узнать, как проходит экзамен и какие профессии там можно получить. К счастью, у Армины было много знакомых в городе, она почти сорок лет работала дарительницей знаний, преподавала девочкам науку телесного здоровья, ученицы её любили – это я уже знала от Дарительницы Лианоры, которая привела меня к Армине, – и нередко заходили навестить её. А среди выпускниц были и такие, кто теперь работает на Бирже. И Армина пообещала всё разузнать.

Через неделю, когда я уже заканчивала уборку, в дверь постучали. Я повернулась к Армине:

– Открыть?

Она кивнула.

За дверью стояла невысокая хмурая женщина в аккуратном тёмном костюме. На улице я таких не встречала. У нас в центре города есть несколько красивых домов, таких же светлых и чистых, как здание Биржи. Наверное, там они все и живут – такие, как эта женщина. Я смущённо поздоровалась, предложила ей войти. Она прошла прямо в комнату Армины – видно было, что она тут не в первый раз. Женщина подошла к Армине, наклонилась, поцеловала её в щёку, села на стул рядом. Армина показала ей на меня:

– Познакомься, это моя протеже. Эйна.

Потом повернулась ко мне:

– Эйна, это моя бывшая ученица, Елена. Она сейчас на Бирже работает.

Я неловко присела, склонив голову, – читала в учебниках, что раньше так было принято. Елена улыбнулась – теперь она уже не казалась хмурой. Мне стало легче, я почти перестала стесняться своего грубого комбинезона. Армина продолжала:

– Знаешь, я бы хотела помочь Эйне подготовиться к экзамену на Бирже. Только не знаю, что там требуется.

Елена ответила не сразу, она задумчиво рассматривала меня, а я опять засмущалась, переминалась с ноги на ногу и даже покраснела.

– А может, сначала чаю выпьем? – вдруг спросила Елена. – Армина, у вас же есть чай, да?

Армина, кажется, тоже обрадовалась – она видела, как неловко я себя чувствовала. Я отвезла её кресло в кухню, поставила чайник на плиту, уверенно расставила на столе чашки с блюдцами. Елена молча наблюдала. Пока пили чай, она тоже смотрела на меня – это я уже потом догадалась, что она меня оценивала: как я держу чашку, как пью. Хорошо, что Армина меня уже научила не хлюпать чаем! А то в приюте все пили как попало, никто даже не задумывался о таком.

После чая Елена начала задавать мне вопросы: как я учусь в школе, почему я оказалась в приюте, что хочу делать после экзамена на зрелость. Выслушав меня, она сказала:

– Если всё получится, ты сможешь сама выбрать профессию. Есть несколько курсов, которые тебе подходят. У нас готовят учителей, продавцов, медсестёр, охранителей, строителей. И ещё есть отдельный курс для работы во Второй зоне. Но его мало кому предлагают. Обычно только тем, кто сдал экзамен лучше всех.

Я слушала молча, едва дыша, боялась перебивать, но Армина с интересом переспросила:

– А что наши выпускники делают во Второй зоне?

– Я точно не знаю, я в другом отделе работаю. Кажется, есть курс для девушек – их берут горничными и помощницами в семьи. И отдельный курс для юношей, их там учат управляться с домашними машинами.

Получается, что тётушка Марта всё правильно мне рассказывала: и про горничных, и про домашние машины. Армина усмехнулась и переспросила:

– Вот, значит, как? Кто плохо сдаёт экзамен, тот остаётся у нас работать. В школах и в больницах. А кто хорошо сдаёт, тот может стать прислугой у богатых. Так?

– Да, так, – сухо ответила Елена.

Армина приподняла губы с одной стороны, получилась уродливая косая ухмылка. Я уже знала: она так делает, когда ей что-то очень не нравится.

Елена вздохнула. Похоже, они уже не впервые об этом говорили.

– Такие правила. Ничего не поделаешь. Всё для пользы государства. Вы же помните наш девиз…

– Да-да, «Третья: всё для первых двух!»

Армина опять криво улыбнулась, но Елена, не глядя на неё, спокойно ответила:

– Вот именно. Поэтому мы и отправляем к ним лучших. Помогаем, чем можем. Не только модули для их предприятий собираем, не только ткани для их одежды делаем, но и домашних помощников готовим. Во Второй зоне людям некогда заниматься своим бытом, у них и так много обязанностей.

Армина махнула рукой и сменила тему:

– Ладно, не будем об этом. Время идёт, а мы ещё ничего не обсудили! – И попросила Елену рассказать про экзамен.

– Армина, вы же понимаете… – она окинула взглядом мою нескладную фигуру и чуть заметно поморщилась, – начинать вам надо не с экзамена, а с речи, походки и внешности, да?

– Конечно, понимаю. С этим мы справимся, это мне по силам.

– Вот и прекрасно. А с экзаменом Эйна тем более справится, там ничего сложного не будет. Первая часть – по школьной программе, проверят уровень образования. Если хорошо учишься, легко ответишь на все вопросы. Вторая часть – составить деловое письмо. Там есть разные варианты, надо заранее посмотреть примеры. Может, это будет заявление о приёме на работу. Или просьба об отпуске, или что-то ещё. Я принесу образцы, пусть Эйна выучит все формулировки. Их не так уж много. И третья часть – собеседование. Там будут вопросы об обычной жизни: о еде, о сервировке стола, об одежде – что с чем сочетается, о расстановке мебели в квартире. Экзаменатор по ответам должен понять, из какой среды вышел кандидат.

Армина перебила:

– Подожди-ка! Давай вот об этом чуть подробнее. Если девочка из приюта, что она может рассказать о своей среде? Какая уж там сервировка стола и расстановка мебели…

Елена ненадолго задумалась, потом ответила:

– Всё в ваших руках. Если девочка пришла на Биржу в обычной одежде, если её уже допустили до экзамена, – тут уже неважно, где она сама жила. Оценивать будут только её ответы на вопросы. Но про приют, конечно, надо сразу сказать. А то может неловко получиться, если это в самом конце выяснится.

– Но как Эйна объяснит, откуда она знает про обычные семьи?

– Скажет, что до приюта жила с родителями и что-то помнит ещё с тех пор. А сейчас проводит много времени у родственников. Армина, они не станут выяснять, родственники вы или нет. Если Эйна расскажет о вашей квартире, их это устроит. Этого достаточно.

Армина и Елена повернулись ко мне. Я съёжилась на табуретке, мне хотелось исчезнуть, чтобы не чувствовать себя бедной замарашкой, которую из жалости пытаются представить чьей-то родственницей. Но Армина смотрела на меня так ласково, что я устыдилась своих мыслей: она ведь на самом деле хочет мне помочь. Я выпрямилась, повернулась к Елене. Она тоже улыбалась. Армина сказала:

– Что ж, будем считать тебя моей двоюродной внучкой. Согласна?

Я кивнула и подняла глаза к потолку, чтобы не разреветься.

Глава 21. Первый урок Армины

Когда я пришла к Армине в следующий раз, она сидела у окна со старинной книгой из натуральной бумаги – у неё в семье сохранились такие. Конечно, никто не тащил с собой книги оттуда, где переселенцы жили до катастрофы. Уже здесь, во временном лагере, учёные и инженеры обследовали несколько мелких городков, почти не пострадавших во время катастрофы. Местные жители не возражали, они были рады притоку переселенцев на их территорию – вместе будет легче восстанавливать нормальную жизнь.

Группе поручили найти все сохранившиеся книги – в библиотеках, школах, даже в заброшенных домах. По этим книгам потом начали учить первых специалистов нового мира. Муж Армины участвовал в этих вылазках, и в конце миссии каждому разрешили взять себе всё, что не требовалось для обучения. Он привёз Армине несколько ящиков книг, романы известных писателей.

Но сейчас Армина не читала, а просто держала книгу в руках, как будто пыталась понять, достаточно ли она тяжёлая. Я поздоровалась и спросила, нужна ли моя помощь.

– Нет, спасибо. Давай пообедаем, а потом ты прибери здесь.

С уборкой я справилась быстро. Мусорить здесь было некому, вещи тоже никто не разбрасывал. Оставалось смахнуть пыль, протереть пол мокрой тряпкой – вот и всё. Армина отложила книгу, выехала на середину комнаты:

– А теперь чай.

Я подскочила, взялась за ручки кресла:

– Давайте я помогу.

Заваривать чай я любила, мне это казалось волшебным ритуалом. Мои родители чай не пили. Купить его было негде, и в пайки у них на заводе он не входил. В праздники папа получал на работе продуктовый набор: пластмассовую коробку с разноцветными пакетами и баночками внутри, и мама всегда очень радовалась, когда вынимала баночку с нарисованным голубым цветком. Она говорила:

– Смотри, Алекс! Тебе опять «Бодрость» выдали! Сейчас будем пировать!

Мама кипятила воду в специальном ковшике с носиком, потом брала самую красивую кастрюльку – «детскую», в которой обычно варила мне кашу. Открывала баночку, и по всей кухне растекался резкий горьковатый запах. Я его хорошо запомнила именно потому, что мне он казался неприятным, а родители блаженно улыбались, втягивая воздух. Мама сыпала на дно кастрюли коричневый порошок, заливала водой из ковшика и варила густую чёрную массу. Потом процеживала через сито, доставала любимые чашки – папа уже сидел за столом, – аккуратно разливала питьё, и родители изо всех сил растягивали удовольствие, смаковали каждый глоток.

Одной такой баночки хватало на несколько недель, мама варила эту «бодрость» только в выходные, когда родителям не надо было спешить на работу. Я ждала, когда весь порошок закончится, потому что баночку потом отдавали мне. Мама тщательно прополаскивала её водой, но запах всё равно оставался. Я ставила в банку карандаши – рисовать я начала рано, когда ещё не знала, что это потом пригодится в школе.

Я тогда и подумать не могла, что карандаши скоро будут казаться мне большой ценностью! В приюте, если бы я не поступила в школу, я бы больше никогда не увидела карандашей. Воспитанниц никто не учил читать и писать, но ведь рисовать они могли бы и без специальных уроков? Однако в приюте никогда не было ни бумаги, ни письменных принадлежностей. А что плохого, если бы нам просто выдавали блокноты и карандаши и разрешали самим рисовать картинки – пусть неумело, не по-настоящему? Ведь в нашей зоне хватает синтетической бумаги и карандашей. В школьной библиотеке они лежат в больших ящиках, и любой ученик может брать, сколько надо.

Иногда я размышляла об этом. Мне казалось, что главная цель приютских наставниц – сделать всех воспитанниц одинаковыми. С такой одеждой, как у нас, это было легко. Правда, мы всё равно пытались хоть чем-то отличаться друг от друга: нам разрешалось носить шарфики и платочки, и мы не упускали случая их надеть.

Но почему наставницы не давали девочкам рисовать, этого я не понимала. Наверное, думали, что это может разбудить фантазию. Так недалеко и до вольнодумства: начнут задавать вопросы, сомневаться. А это до добра не доведёт. Даже меня в приюте ругали, если заставали за рисованием. Хоть мне это и не запрещалось, наставницы всё равно ворчали, что уроки надо делать в школе, а не выпячивать тут свои особые потребности. Не знаю, почему их раздражало моё рисование. Боялись, что научу кого-нибудь?

А тогда, дома, я приносила в комнату новую банку, рассматривала со всех сторон и обязательно срисовывала с неё голубой цветок. Слово «цикорий» мама мне говорила, но я его сразу забывала – только потом, уже в школе, на уроке ботаники услышала и сразу вспомнила нарядные баночки, которые пропали вместе с карандашами и остальными вещами.

В маминых праздничных наборах цикория не было: она работала мастером, а не инженером, как папа. Ей дарили только обычные продукты, поэтому никаких других ритуалов у нас в семье не было – про чай я знала только из книг. А теперь, у Армины, я сама его заваривала и казалась себе чуть ли не принцессой из сказки. Или скорее служанкой королевы, потому что Армина для меня была настоящей королевой. Она столько всего знала, у неё дома было столько необычных вещей – разноцветные коврики, округлая мебель, яркие подушки на диване. И даже на столе я сначала расстилала специальный кусок ткани с узорами, а потом уже ставила на него посуду. Ни моя мама, ни тётушка Марта так не делали.

Я неторопливо накрыла на стол. Мне нравилось делать это медленно, наслаждаясь каждым мгновением – именно так мои родители пили цикорий. В квартире Армины я чувствовала себя спокойно и уверенно, как будто снова обрела дом. Конечно, я понимала, что я здесь ненадолго, только до окончания школы. Но иллюзия была такой упоительной, что я разрешала себе не думать о будущем.

После чая мы вернулись в комнату; Армина взяла с подоконника толстую книгу и сказала:

– Первым делом надо научиться ходить.

– Что? – переспросила я.

Понятно, что Армина говорила не о себе: встать с кресла и пройти несколько шагов она могла, но ходить по-настоящему ей было тяжело. Вряд ли она собиралась учиться этому. Тогда о ком речь? Я почувствовала, что краснею.

– Мне? Ходить?

Взгляд Армины показался мне жёстким и холодным.

– Да, Эйна, тебе. Пройдись по комнате, пожалуйста. Я тебе объясню, что не так.

Красная, вспотевшая от обиды, я протопала к окну и обратно, резко размахивая руками. Армина громко вздохнула.

– Жаль, что ты не видишь себя со стороны. Встань перед зеркалом.

Армина подъехала ближе и протянула мне книгу. Я взяла её обеими руками, она весила как крупный камень. Современные синтетические книги были намного легче, но эта, старинная, из настоящей бумаги, показалась мне очень тяжёлой. Из зеркала на меня смотрела встрёпанная краснолицая девчонка, волосы у лба взмокли и блестели в свете лампы. Мне захотелось плакать, я показалась себе никчёмной и безнадёжной, особенно в этой ухоженной квартире, рядом с этой величавой старухой, которая всегда выглядела как королева.

Королева? Я вспомнила, как полчаса назад, заваривая чай, представляла себя королевской служанкой, а то и принцессой. Это было так нелепо, что я рассмеялась. Армина удивлённо спросила:

– Что тут смешного?

– Да нет, ничего. Просто я поняла, как вам будет сложно меня учить. Вон какая я нескладная.

– Не волнуйся, справлюсь! – с улыбкой сказала Армина. – Положи книгу на голову.

– Что? Как это? – Я подняла этот булыжник обеими руками, примостила на голове.

– Опусти руки.

– Я не могу! Книга же упадёт!

– А ты встань так, чтобы не упала.

Я осторожно разжала пальцы, книга заскользила вперёд, и я снова вцепилась в неё.

– Выпрями спину. Подбородок чуть выше!

Теперь книга поползла назад.

Кое-как мне удалось встать ровно, я отвела руки в стороны, но была готова в любой момент снова схватить книгу. Армина отъехала в сторону и посмотрела на меня сбоку.

– Плечи опусти. Теперь руки. Медленно… ниже…

Когда я решилась вытянуть руки по швам, Армина переместилась к окну и велела мне сделать шаг вперёд, потом назад. Книга не падала, но я увидела в зеркале, что приседаю на каждом шаге, пытаясь ступать мягче, осторожнее. Армина тоже это заметила.

– Попробуй теперь отойти назад и опять вперёд, но не сгибай колени так сильно.

У меня не получалось, я всё равно приседала.

– Ладно, положи книгу на стол и пройди без книги. Видишь, в чём разница?

Остаток моего рабочего времени я ходила по комнате – то с книгой, то без книги. Держать её на голове я уже научилась – книга не сваливалась, хотя вначале я не верила, что это возможно. Но стоило мне посмотреть на себя в зеркало, и настроение портилось. Походка была такой неестественной, что мне хотелось разреветься и убежать. К тому же я не понимала, для чего Армина всё это затеяла. Мне же не придётся на Бирже ходить с книгой на голове. В конце концов я отдала Армине книгу и спросила:

– Зачем вы меня этому учите?

– Чтобы ты могла ходить красиво.

Я разозлилась, но постаралась это скрыть. Резко вдохнула, поджала губы.

– Я, значит, некрасиво хожу?

Армина улыбнулась:

– Да нет. Обыкновенно. Многие так ходят.

– И зачем тогда мне эта книга на голове?

– Затем, что ты не хочешь быть как «многие». Тебе нужно больше.

– Но книга-то как поможет?

– А ты помнишь, кем я работала? Преподавала телесное здоровье в школах.

Но я всё ещё не понимала. Армина пояснила:

– Я учила детей правильно двигаться. От этого многое зависит. Не только телесное здоровье, но и душевное. И настроение, и способность что-то делать.

– А почему тогда в нашей школе этому не учат?

– Потому что не осталось преподавателей, которые сами это умеют. Я же ещё до катастрофы начала работать. Тогда мою профессию считали очень важной. А сейчас мало кто об этом думает.

– Неправда! Телесное здоровье мы изучаем!

– И чему тебя там научили? – усмехнулась Армина.

– Многому! Разминку делать, режим дня соблюдать, правильно питаться.

– А для чего тебя этому учат?

– Ну, как же! Чтобы я могла хорошо работать.

– И всё? А разве важна только работа? А как же всё остальное? Красота, радость, любовь?

Я молча смотрела на Армину. О чём это она? Мы же тут все – звенья одной цепи, так нас учат и в приюте, и в школе. Наша цель – дать стране качественную продукцию. Без того модуля, который я собираю на фабрике, не смогут работать важные предприятия во Второй зоне. Конечно, государству важно, чтобы я была здоровой и энергичной! А зачем ему моя красота? На фабрике она точно никому не нужна.

– По-вашему, это как-то связано с Биржей?

– Конечно! Если человек красиво двигается, легко управляет своим телом, на него приятно смотреть. Когда ты придёшь на Биржу, тебя там будут очень внимательно разглядывать.

– Потому что я из приюта?

– Да. Именно. Поэтому ты должна быть безупречной.

Теперь я начала понимать. Подошла к Армине, наклонилась и обняла её. И сама же застеснялась своего порыва. Но Армина погладила меня по голове и сказала:

– Всё, беги, тебе уже пора!

Глава 22. Нежданные подарки

Через несколько дней я уже уверенно ходила по квартире Армины с тяжёлой книгой на голове, разворачивалась, наклонялась. Мне казалось, что я даже чай разливать по чашкам смогу, не снимая книги, но Армина не разрешала, мы пили из тонких чашек, и она не хотела ими рисковать.

А перед зеркалом я теперь отрабатывала новое умение: сначала пройти несколько шагов с книгой, а потом – без книги. Я чувствовала, как распрямляется моя спина – и без того уже прямая! – когда я убираю книгу и иду обычной походкой. Плечи не приподнимались, как раньше, тело не вихлялось из стороны в сторону, а ноги не опускались на пол шумно, всей ступнёй, а мягко пружинили – так, будто книга всё ещё на голове.

Армина была довольна.

– Ты молодец, быстро учишься! Пора переходить к следующему уроку.

Она подкатила своё кресло к шкафу, сдвинула створку в сторону, и я восхищённо замерла. На длинной палке висели распорки с крючками, и на них были прицеплены платья. Тонкие и плотные, однотонные и разноцветные, бледные и яркие. У моей мамы тоже были платья, несколько штук, но они не висели на таких распорках. Мама просто аккуратно складывала их на полку шкафа, а когда хотела надеть платье – доставала, встряхивала, чтобы оно расправилось, и всё. У меня в те годы тоже были платья, но совсем детские. Прошло уже десять лет, и за это время я ни разу не надевала обычную одежду – только приютский комбинезон с синим свитером в холода или поверх майки в жару.

Правда, старшей группе воспитанниц разрешалось носить шарфики. В правилах поведения говорилось, что они должны быть «не очень большие и не очень яркие». Но не объяснялось, что такое «очень», и это решали наставницы. Например, своим родственницам Думаре и Валите Наставница Фламия разрешала носить толстые шарфы, несколько раз обёрнутые вокруг шеи. А тем, кто ей не нравился – например, мне, – она пыталась запретить даже тонкий платочек, когда впервые увидела меня в нём.

Возможно, дело в том, что платочек был шёлковый. Это одна из немногих вещей, которая осталась у меня на память о маме. Тётушка Марта успела кое-что забрать из нашей квартиры, а потом отдала это мне, когда встретилась со мной в приюте: мамин платок, красивую детскую книжку, бусы из небольших серых камушков. Я не решилась принести это всё в приют, хранила у Марты. И только в старшей группе стала завязывать платок на шее. Чтобы не злить Наставницу Фламию, я прятала его под свитер. Меня не волновало, что никто не видит такую красивую вещь – для меня это была память о маме, я не хотела ни с кем говорить об этом.

Другие девочки шили платки из обрезков простых тканей. Когда мы работаем в швейной мастерской, нам разрешают забирать мелкие лоскутки, которые уже ни на что не годятся. И девочки придумывают себе необычные сочетания. У кого-то чередуются полоски разных цветов, у кого-то квадратики. Некоторые аккуратно обмётывают каждый шов, а другие специально оставляют бахрому по краям.

А большие вязаные шарфы, как у Валиты и Думары, делаются из таких же обрезков, но другими способами, более сложными. Нужно сначала распустить ткань на отдельные нитки или нарезать тонкими полосками, а потом соединять и скручивать их так, чтобы получилась толстая верёвка. И вот из этой верёвки можно вязать шарфы. Некоторые воспитанницы, самые трудолюбивые, делают себе спицы из толстой проволоки – берут её на фабрике, там тоже есть остатки, которые можно забирать с собой. Но вязать на спицах долго и сложно, не все это умеют. Остальные скручивают нитки потолще и вяжут прямо на пальцах. Когда я впервые увидела, как Залина из нашей группы вяжет шарф, ловко перекидывая тряпичную верёвку с пальца на палец, я думала, что никогда так не смогу. Но потом понаблюдала за ней и поняла, как это делается. Вот уже две зимы я носила на шее толстый шарф. Не такой длинный, как у Валиты и Думары, он почти весь помещался под курткой, и Наставница Фламия не обращала на него внимания, даже до того, как я подружилась с Валитой.

Но платья! Воспитанницы о них и не мечтают. Только я одна решилась заработать жетонов и раздобыть настоящую одежду, как у обычных домашних девочек.

Я подошла ближе, протянула руку, робко прикоснулась к самому яркому платью – голубому, как небо в полдень, с разноцветными кружочками, разбросанными по тонкой ткани.

– Нравится? – спросила Армина.

Я кивнула, судорожно сглотнув: рот наполнился слюной, и я не смогла ничего сказать.

– Примерь. – Она сняла крючок с палки и подала мне распорку с платьем.

Я посмотрела по сторонам – искала, где бы мне спрятаться, чтобы снять свой комбинезон. Сейчас, рядом с этими платьями, он казался особенно грубым и уродливым, а я ведь столько лет его носила и почти не задумывалась, как я в нём выгляжу.

Армина отъехала к окну.

– Переодевайся прямо здесь, я не смотрю.

Через минуту я уже стояла перед зеркалом в невероятно прекрасном голубом платье. По правде говоря, оно висело на мне мешком. Похоже, Армина когда-то была очень высокой. Сейчас, если я помогаю ей встать с кресла в туалете, она одного роста со мной. Но она очень старая, ей уже не удаётся выпрямить спину, хоть она и знает, как это важно. Да и плечи у неё шире, чем у меня. Поэтому платье мне совсем не подошло. И всё равно я не могла отвести глаза от своего отражения. Ткань! За такую ткань я бы всё отдала. А размер…

– Ну, размер можно подправить. – Армина словно услышала мои мысли. – Ты ведь и сама умеешь шить. Да и я пока не разучилась держать в руках иголку.

Я поверить не могла: мы будем портить такую красоту, только чтобы она лучше сидела на моей фигуре? Но Армина уже взяла со стола коробку со швейными принадлежностями и подъехала совсем близко.

– Сначала длина. – Она велела мне приподнять подол, а сама смотрела в зеркало и командовала: – Чуть выше! Нет. Пониже. Ещё немного. Вот так! Тебе нравится?

Край платья свисал ниже колен, но открывал щиколотки. Под широким подолом они казались тонкими и даже красивыми. Я же никогда не видела себя в зеркале без широких штанов и ботинок! Армина взяла измерительную ленту и отметила, на сколько сантиметров нужно укоротить платье. Потом велела мне встать на стул и начала закалывать ткань булавками, а я медленно поворачивалась, чтобы ей было удобно.

– Посмотри, так хорошо?

Я спрыгнула со стула и неумело покрутилась перед зеркалом. Видела в приюте, как девчонки это делают: голова неподвижно, одно плечо вперёд, потом другое.

– Да… Спасибо! – Мне казалось, что теперь всё отлично, платье уже не свисало до пят. Но Армина не собиралась останавливаться на этом.

– Теперь поправим в плечах и в груди. Талию трогать не будем, завяжешь пояс.

Хоть Армина и думала, что в приюте нас научили шить, я знала, что это неправда. Что я умела? Кроить наволочки, вырезать крупные детали курток и комбинезонов, строчить на машинке длинные прямые швы. А то, что Армина собиралась делать с платьем, мне казалось невозможным и волшебным. Она усадила меня на стул, но велела держать спину очень прямо.

– Конечно, лучше бы ты стояла. Но тогда я не дотянусь до лифа, это слишком высоко для меня. Придётся всё делать сидя.

Я старалась не дышать, чтобы Армине было проще. Я сидела боком к зеркалу и боялась вертеть головой. Я уже знала из наших занятий правильной ходьбой, что при этом меняется линия плеч. Армина пробовала по-разному закалывать ткань у меня над грудью, но результат ей не нравился. Она что-то тихо говорила, но я понимала не все слова. «Заложим вытачку… пройму заузить… приподнимем защипами…» – это звучало для меня как заклинания.

В конце концов у Армины получилось то, что она задумала. Она подъехала к моему стулу сзади, воткнула ещё несколько булавок в платье где-то над лопатками, а потом попросила меня встать и посмотреться в зеркало.

– А, нет, подожди минутку! Пояс нужен. – Она порылась в шкафу и протянула мне тонкий синий ремешок с металлической пряжкой. Ремней я не видела уже десять лет. У папы был один, для праздничного костюма. Я вспомнила, как папа продевал его в специальные петельки на брюках и застёгивал пряжку на животе. Мальчишки в школе носили брюки на резинках – это удобнее. Дарители знаний ходили на работу в форменной одежде, как и наши приютские наставницы, никаких ремней им не полагалось. А о девочках из приюта и говорить нечего, наши комбинезоны никакими поясками не сделаешь красивее.

– А как его соединить? – Я неуверенно просунула конец ремешка внутрь пряжки, но не понимала, что делать дальше.

Армина подтянула меня к себе и помогла застегнуть пояс. Расправила ткань у меня на талии и легонько развернула меня лицом к зеркалу. Я ахнула. Платье больше не напоминало мешок, пусть и красивый, но бесформенный. Теперь оно расходилось от плеч мелкими складками, которые расширялись на груди. А на талии эти складки сужались, их придерживал ремешок. Дальше платье спадало вдоль бёдер, и нижний край юбки широкими волнами колыхался над моими тонкими щиколотками. Эта девушка в зеркале ничем не напоминала Эйну из женского приюта. Это был кто-то другой. Я не верила своим глазам. Особенно когда смотрела только на платье, а не на лицо и не на растрёпанные пряди волос за ушами. И даже босые ноги не портили картину.

Я повернулась к Армине, прижала руки к груди и выдохнула:

– Это чудо. Как вы это сделали?

А она только улыбнулась и снова подъехала к шкафу. Выдвинула широкий нижний ящик, и я увидела, что там у неё стоят туфли. Несколько пар. Старые, но всё равно очень хорошие. У мамы тоже были туфли, я их примеряла и казалась себе сказочной принцессой. Жалко, что тётушка Марта не догадалась забрать всю мамину одежду к себе, пока не приехали охранители опечатывать квартиру, – взяла только три вещицы на память. А то носила бы я, когда уйду из приюта, платья, которых касались мамины руки.

– Боюсь, моя обувь тебе великовата. Примерь, посмотрим.

– А какие можно взять?

– Да любые. Всё равно я их больше не ношу. Возьми самые узкие, вот эти. – И Армина достала из ящика светло-серые туфли со шнурками, на низком прямом каблуке, украшенные узором из маленьких дырочек.

Я погладила пальцем мягкий материал. Края дырочек чуть приподнимались – в этих местах туфли казались шершавыми, но всё равно мягкими.

– Что это, из чего они?

– Искусственная кожа. Слышала про такую?

Конечно, слышала. Дарительницы знаний в школе и некоторые наставницы тоже носили такую обувь. Девчонки восхищённо рассматривали их туфли, перешёптывались и говорили, что это очень дорого. Обувь чаще делали из грубой синтетики, с толстыми резиновыми подошвами. Наши приютские чёрные ботинки тоже были такими. Они считались очень практичными, мы ходили в них подолгу – до тех пор, пока нога не вырастала и не приходила пора сменить размер. А старые ботинки сдавали распорядительнице, она отправляла их на дезинфекцию, и потом они возвращались в кладовую, чтобы перейти к младшим воспитанницам.

Я и не надеялась, что смогу носить такие туфли. Примерила – конечно, размер не подошёл. Я вспомнила свои первые приютские ботинки. Тётка, которая принесла их в больницу, засунула туда скомканные газетные листы, и я так и ходила, пока нога не выросла. Посмотрев на Армину, я спросила:

– Может, подложить что-нибудь?

Она достала из ящика старые носки – очень мягкие, не то что грубая газета из синтетической бумаги.

– На, попробуй.

С носками стало намного лучше: нога больше не сползала вперёд, и я затянула шнурки. Выпрямилась, снова посмотрела в зеркало.

– Пройдись по комнате, – попросила Армина. – Да не сутулься же! Представь, что у тебя на голове книга.

Я легко вспомнила это ощущение – когда голову приходится держать очень ровно, а плечами лучше не двигать, чтобы книга не сползла, и прошла несколько шагов. Идти в узких туфлях было непривычно, жёсткие каблуки глухо постукивали по полу, а не шлёпали с грохотом, как мои ботинки. В одной книге я встречала выражение «её тихие шаги» – всегда думала, что девушка шла босиком. И только сейчас поняла, что ходить тихо можно и в обуви.

Но налюбоваться новым нарядом я не успела, Армина указала мне на часы.

– Переоденься, тебе пора! А я пока перешью платье.

Я и забыла, что оно пока только на булавках держится! Осторожно, чтобы ничего не испортить, я вылезла из нежных голубых складок, сняла туфли и побежала в приют. Грубый комбинезон и тяжёлые ботинки теперь казались нелепыми – тело ещё помнило прикосновения тонкой ткани и мягкой искусственной кожи. Я бежала и улыбалась: верила, что у меня всё получится.

Глава 23. Кто это в зеркале?

Когда я пришла в следующий раз, Армина объявила, что научит меня мыть волосы. Пока я растерянно молчала, она пояснила:

– У тебя волосы так плохо выглядят, потому что ты неправильно их моешь. Расскажи, как ты это делаешь?

– Ну… Как все. Беру тазик с водой, опускаю туда голову. Потом натираю мыльным порошком. Потом опять в тазик опускаю.

– И всё?

– Почти. Ещё чистой водой потом прополаскиваю, в том же тазике.

– Ясно. Вот почему они такие. Сейчас мы всё исправим. Поехали в ванную.

Ванная у них в квартире была больше, чем у других. Правда, я бывала только у тётушки Марты – у неё такая же квартира, как была у нас с родителями. В ванной помещаются только душ, унитаз и раковина, и между ними совсем мало места. А у Армины в середине ванной комнаты можно было легко развернуться в инвалидном кресле. Она сама туда въезжала, моя помощь ей требовалась, только если она совсем плохо себя чувствовала, а такое случалось редко.

В душевом поддоне стоял стул – Армина садилась на него, когда мылась. Сейчас мы поставили на стул таз, наполнили тёплой водой, и Армина высыпала горсть мыльного порошка прямо в воду. Я удивилась. В приюте мы набирали в руку немного воды, чтобы порошок размок, и этой кашицей натирали голову. Армина взяла с полки мягкий кубик, опустила его в воду и стала сжимать и разжимать. Вокруг кубика вспухли белые пузыри пены.

– Что это?

– Губка. Смотри, как мыло вспенивается.

– А зачем так делать?

– Пена лучше отмывает волосы. Давай наклонись, я тебе помогу.

Я встала на колени перед тазом и закрыла глаза: нельзя, чтобы в них попала мыльная вода, – это очень больно. Пока Армина покрывала мою голову пеной, я почти ничего не чувствовала, только слышала тихое потрескивание – это лопались пузырьки пены. Потом Армина начала втирать пену в волосы, и мне на минутку показалось, что я снова маленькая и мама моет мне голову. Я никогда не вспоминала об этом, и только сейчас поняла, что в детстве всё было точно так же. Я залезала в душевой поддон, мама наливала в таз тёплую воду и что-то делала с моими волосами, а я просто стояла, наклонившись, крепко зажмурившись, и ни о чём не думала.

Мои воспоминания прервал голос Армины:

– Открой глаза. Не бойся, они сухие, мыло не попадёт. Смени воду в тазике.

Прополоскать волосы в чистой воде я смогла и сама. Уже хотела попросить полотенце, но Армина меня остановила:

– Ещё раз смени воду. – Она взяла с полки бутылочку с прозрачной жидкостью и капнула в таз. Резко запахло чем-то кислым, но приятным.

– Для чего это?

– Чтобы смыть остатки мыла. Так волосы станут чище. И слипаться не будут.

– А запах? Что это?

– Лимонная кислота.

Я опустила лицо и принюхалась, прежде чем окунуть голову в подкисленную воду. Про лимоны я знала – мы их изучали в разделе ботаники про агрокультуры. В Четвёртой зоне, аграрной, есть оранжереи, там выращивают цитрусовые для Первой зоны. Но у нас их никто не видел. В старинных книгах иногда упоминалось, что герои пьют чай с ломтиком настоящего лимона, но этот обычай давно забыт.

– А откуда у вас эта кислота? Неужели её прямо из лимонов делают?

– Нет, конечно! У Никоса на заводе есть цех переработки сырья. Там и подсластители делают, и лимонную кислоту, и ещё что-то.

– А сырьё – это что? Разве это не лимоны?

– Да нет, просто порошки. Крахмал, сахар.

В школе нам не преподавали химию – это слишком сложно. У нас было только несколько ознакомительных занятий на истории науки. Мы там читали про химию и физику, нам даже показывали несколько опытов. Наверное, на курсах для инженеров это всё подробнее изучают.

– Эйна, хватит мечтать, полощи волосы, – прервала мои размышления Армина.

Я всё сделала, вылила воду, взяла полотенце. Волосы поскрипывали под пальцами, пока я их вытирала. Никогда раньше такого не было. Армина заметила, что я слушаю этот звук, и пояснила:

– Это значит, что волосы промылись как следует, – и добавила: – Только ты старайся всегда брать тёплую воду для мытья. С холодной так не получится – она не подходит.

Я вздохнула:

– Я бы и рада, но не могу. Нам горячую воду по нормам выдают, каждому только один таз. Поэтому мы сначала сами моемся, а потом, когда вода уже почти остыла, в ней же голову моем.

– Так вот в чём дело… Тогда можешь у меня мыть голову, как сегодня. Я не против; у нас в доме нет ограничений на горячую воду. А в приюте ты старайся сначала вымыть волосы, пока вода тёплая, а потом уже всё остальное.

– Так ведь придётся тело мыть холодной водой!

– А почему бы и нет? Попробуй. Это закаляет. Вам на уроках телесного здоровья не говорили, что холодная вода полезна для тела?

Я помотала головой. От мыслей о холодной воде я даже вздрогнула – вспомнила свои ощущения.

Армина выкатилась из ванной и поехала в комнату, я пошла за ней, ворча на ходу:

– Да пробовала я, пробовала! У нас же горячая вода только раз в неделю бывает. А в остальные дни мы и так холодной моемся. Поэтому хочется иногда и тёплой помыться.

Когда я проходила мимо шкафа, поймала в зеркале взгляд Армины. Она рассматривала моё лицо, обрамлённое чистыми волосами.

– Присядь на стул. Попробую тебе косы заплести, а потом мы что-нибудь поинтереснее придумаем.

Я уже давно не подрезала волосы, сейчас они болтались чуть ниже плеч. Армина разделила их посередине, туго стянула в две короткие косички и скрепила чёрными резиновыми колечками.

– Если не будешь ворочаться во сне, сможешь и завтра с этими косами ходить, они не распустятся.

Косички мне очень понравились, у меня никогда не было такой причёски, хотя некоторые девчонки в приюте заплетали себе косы.

– Да нет, до завтра они точно не продержатся. Я всегда ворочаюсь. И на фабрике удобнее прятать под шлем распущенные волосы. Косички будут высовываться.

Я с сожалением стащила чёрные колечки и встряхнула волосами. Они уже высохли и лежали крупными волнами – там, где были заплетены в косы. Моё отражение в зеркале напомнило мне Валиту с её пышными волнистыми волосами, и я вздрогнула от боли.

Пока я зашнуровывала ботинки, Армина сделала круг по комнате, подъехала ко мне и протянула пластмассовую коробочку с крышкой.

– Это тебе. Подарок.

Я сняла крышку. Внутри лежал новый пористый кубик для вспенивания мыла, а рядом – пузырёк с лимонной кислотой.

Всю дорогу до приюта я держала руку в кармане и поглаживала прохладную поверхность коробки. Но думала я не о том, какими красивыми теперь станут мои волосы. Я думала о Валите.

С тех пор, как раскрылся мой обман, мне ни разу не удалось встретиться с ней глазами, даже если мы сталкивались в коридоре. А я очень скучала по Валите. Со стыдом вспоминала, что когда-то считала её грубой, злой, глупой. Теперь я понимала, что она лучше меня – открытая, искренняя, верная.

Иногда мне даже хотелось, чтобы она снова начала надо мной издеваться, приставать ко мне, толкаться – тогда я смогла бы посмотреть ей в глаза, заговорить с ней. Её молчание было намного хуже, чем любые наши прежние стычки.

Я пыталась придумать способ оказаться с Валитой наедине и попросить у неё прощения. Мне казалось, что это лучше, чем при всех. А подарок Армины я смогу использовать как символ примирения. Только бы мне удалось выбрать подходящий момент! И неважно, что у Валиты и так красивые волосы, без всякого специального ухода! Они станут ещё лучше, разве это плохо?

Когда я вошла в вестибюль, наша группа уже спустилась в швейную мастерскую. Я переложила коробку в карман комбинезона, оставила куртку в гардеробе и задержалась у зеркала. Представила себе, что стою перед Валитой и рассказываю ей всё, что так долго держала в себе.

Я беззвучно шевелила губами, твердила «прости, прости» и видела в зеркале грустные глаза на знакомом лице. На меня смотрела девочка с красивыми пышными волосами и тоже что-то говорила, но слов не было слышно.

Глава 24. Была не была

Через пару дней мне подвернулся удобный случай. Мы с Валитой работали в дневную смену, и в перерыве мастер послал меня на склад за штекерами. Обычно он сам их приносил, но в этот раз к нам пришёл начальник цеха, задержал мастеров, они что-то обсуждали. Поэтому и на соседней сборочной линии случилось то же самое: мастер отправил на склад одну из работниц. Ею оказалась Валита. Мы столкнулись лицом к лицу в узком проходе между стеллажами. Таком узком, что двоим не разойтись.

Именно об этом я мечтала перед зеркалом в приюте: вот я стою напротив Валиты, смотрю на её спокойное лицо в ореоле пышных волос, собираюсь сказать всё, о чём я думала бессонными ночами. Я почувствовала, что глаза быстро наполняются слезами, и поспешно заговорила, чтобы успеть до того, как разревусь:

– Прости меня! Пожалуйста, прости! Я ничего плохого не хотела! Мне надо было с тобой подружиться, но я не знала как. Тебя же все боялись, и я тоже. Я ещё не знала, какая ты на самом деле. Мне потом было стыдно из-за этих писем, но я не решалась признаться…

По моему лицу уже текли слёзы, а Валита стояла молча и смотрела на меня. Потом она попятилась, и я испугалась, что сейчас она уйдёт, и больше мне не удастся с ней поговорить. Я рванулась вперёд, держа перед собой коробку со штекерами, и Валита сухо сказала:

– Осторожно, не урони!

Я остановилась.

– Так ты меня простишь? Мне так тебя не хватает! Скажи, что мне сделать, чтобы ты меня простила?

– Я подумаю, – сказала Валита, отступила на пару шагов и повернула за другой стеллаж. А я так и стояла с тяжёлой коробкой в руках, громко шмыгала носом и не знала, что теперь будет. Может, я поступила глупо. Но я не жалела об этом. Поставила коробку на пол, достала салфетку, высморкалась и вернулась в цех. Валиту не видела, она работала на другой сборочной линии, у меня за спиной.

После смены я подождала, пока все уйдут. Хотела дать Валите время. Понимала, что она ещё не готова со мной помириться. Несколько дней ничего не происходило, и меня бросало от надежды к отчаянию: то мне казалось, что Валита меня никогда не простит, то я представляла себе, что скоро всё будет как раньше.

Она подошла ко мне во дворе, во время вечерней прогулки. Я заметила краем глаза, что девчонки перестали болтать, притихли и напряжённо смотрят на нас. Но сейчас мне было не до них.

– Отойдём, – сказала Валита, хотя я и так стояла одна, рядом никого не было.

Я кивнула, и мы прошли вдоль забора в дальнюю часть двора, где нас точно никто не услышит.

– Ты подумала? – робко спросила я, когда мы остановились.

– Да. – И Валита начала говорить. – Я поняла, почему ты это сделала: хотела отомстить. Я же издевалась над тобой. Ты меня бесила, я тебя считала выскочкой. В школу ходишь, родовой номер самый короткий во всём приюте. Я думала, ты себя считаешь лучше всех.

Я попыталась возразить, но Валита меня остановила:

– Молчи, дай сказать. Когда стали эти письма приходить, я ведь не сразу с тобой подружилась. Сначала думала, что мне просто выгодно тебя держать при себе: только ты умеешь читать. Это уже потом я тебя узнала лучше. Стала доверять тебе. Думала, мы настоящие подруги. Я даже Думаре так не доверяла, как тебе. А тут такое… Оказалось, что никакие мы не подруги. Что всё обман. Ты меня обдурила, а я поверила. Ты, наверное, смеялась надо мной. «Золотое солнце», – протянула Валита, некрасиво сморщив нос и приподняв верхнюю губу. – Как ты могла!

– Послушай, про «золотое солнце» – это чистая правда. Думаешь, почему я так написала? Потому что ты именно так и выглядишь. Раньше никому это в голову не приходило. Я первая увидела. А остальные ведь сразу поняли, о ком это.

Валита недоверчиво посмотрела мне в глаза. Впервые с начала разговора.

– Но зачем? Если ты хотела просто обмануть меня, зачем было писать что-то хорошее? Ты же меня ненавидела, наверное.

– Может, и ненавидела. Но я тебя совсем не знала. А чтобы написать такое письмо, мне надо было посмотреть на тебя чужими глазами. Как будто я тебя впервые вижу. Я попробовала – и поняла, что ты очень красивая.

– Как же ты смогла со мной подружиться, если ненавидела меня? Значит, ты всё это время хотела мне отомстить? Выжидала удобного случая?

– Нет! Валита, ничего я не выжидала! Пойми, я тебя давно простила!

– Ты? Меня? – Она изумлённо подняла брови.

– Но ты же сама сказала, что издевалась надо мной, что я тебя бесила. Вспомни, сколько раз я из-за тебя в изолятор попадала. Думаешь, легко мне было всё это терпеть? И думаешь, я бы смогла с тобой подружиться, если бы не простила?

Валита потёрла щёку, начала теребить уголок платка. Я тихо сказала:

– Мы обе виноваты. Сначала ты меня мучила, потом я тебя обманула с этим письмом. Но если бы я его не написала, мы бы с тобой так и не подружились. И с Сарматом ты бы не познакомилась.

При этих словах Валита порозовела и судорожно вздохнула. Я осторожно коснулась её локтя.

– Давай мириться. Мне тебя очень не хватает. Ты моя лучшая подруга.

Валита заплакала и обняла меня. Мы постояли так несколько минут, обливаясь слезами, а потом я спохватилась и достала салфетки. Валита взяла меня за руку и подвела к девчонкам. Они, покосившись на Наставницу Фламию, захлопали в ладоши.

– Мир? – спросила Думара.

– Мир, – сказала я.

В тот же вечер Валита вернулась на соседнюю кровать, и после отбоя я протянула ей коробочку с принадлежностями для мытья волос.

– Что это?

– Подарок, в знак примирения. Когда пойдём в зал гигиены, я тебя научу этим пользоваться. Будешь ещё красивее!

На следующее утро я бежала в школу, улыбаясь и пританцовывая. Полдела было сделано, Валита меня простила, остался Торлан. Если и он меня простит, Сармат тоже больше не будет на меня злиться. Но как поговорить с Торланом, если он меня избегает?

Я решила подкараулить его после школы. Я знала, где он живёт, ещё с тех пор, как посылала мальчишку-беспризорника подбрасывать письма. На последнем уроке я, как обычно, раньше всех сдала проверочную работу, и меня отпустили до звонка. Я добежала до дома Торлана, вошла в подъезд и посматривала в окно с площадки между этажами.

Когда Торлан подошёл к подъезду, я поджидала его на первом этаже. Увидев меня, он остановился.

– Ты что тут делаешь?

– Пришла просить прощения.

Он нахмурился.

– Зачем? Ты мне врала, я больше не хочу с тобой разговаривать.

– Торлан, прости! Зря я это сделала, не надо было!

Он молчал, а я не теряла надежду его разговорить.

– Но ты пойми: я не знала, как с тобой договориться. Помнишь, как ты ко мне относился?

В этот момент в его лице что-то изменилось; Торлан как будто расслабился, глубоко вздохнул и повернулся ко мне.

– Да. Дурак был.

– Вот видишь! Я же на тебя не злюсь, я тебя давно простила! Мы с тобой подружились, хотя ты столько лет меня задирал. Так неужели ты мне один глупый поступок не простишь?

Торлан задумчиво посмотрел на меня. Кажется, мои аргументы его убедили: люди могут прощать друг друга, в этом нет ничего постыдного. Но он ещё не до конца поверил, что я говорю всё это искренне.

– Ты меня очень обидела, Эйна. Я тебе столько всего рассказывал про себя! А ты, наверное, смеялась надо мной. Думала, что я тупой. Что мне можно врать что угодно, я всё равно не пойму.

Я не выдержала и заплакала.

– Как ты можешь… Я, наверное, единственная во всём классе над тобой не смеялась! Я же лучше всех знаю, как это обидно – быть хоть в чём-то хуже других. Просто раньше я думала, что ты злой. А когда мы подружились, поняла, что ты хороший. Если бы я это раньше поняла, я бы так никогда не поступила!

Торлан сел на ступеньку. Его лицо менялось, как будто по нему – одна за другой – пробегали мысли. Я невольно улыбнулась: только у него так отчётливо отражался на лице процесс раздумий, я больше ни у кого такого не встречала.

Он подвинулся, освободив мне место рядом с собой:

– Садись.

Достал из кармана кусок хлеба, протянул мне половину. Мы жевали хлеб и молчали. Потом он спросил:

– А Валита? Ты с ней говорила?

– Да. Мы помирились.

Торлан кивнул. Потом с силой пихнул меня в бок:

– Ну, ты и врунья! В глаза мне смотрела и врала.

– А ты бы не сталкивал меня с лестницы, мне бы и не пришлось врать!

Он протянул мне руку:

– Ладно, забудем. Если честно, мне тебя не хватало. С тобой интересно. Ты не такая, как другие. У тебя всегда есть ответы. Другие не умеют так доходчиво всё разложить по полочкам, чтобы я тоже всё понял.

Я с силой пожала его руку, встала и сказала:

– Спасибо. Ты настоящий друг. Ладно, побегу, мне уже пора.

Глава 25. Секретный путь на волю

После примирения мы с Валитой подружились ещё крепче: так соскучились друг по другу, что теперь всегда работали в одну смену на фабрике, и всё свободное время, когда я была не в школе и не у Армины, проводили вместе. Валита призналась, что ей тоже меня не хватало. Она уже привыкла во всём советоваться со мной, ей нравилось слушать мои рассуждения – поговорив со мной, Валита начинала думать, что «невозможное возможно». Я удивилась: ведь именно такими словами я мысленно называла свои взгляды на жизнь, но никогда не произносила их вслух. А Валита сама угадала мой тайный девиз.

Но было ещё кое-что. Пока мы были в ссоре, Валита не могла никому рассказать про Сармата. Ей всё время хотелось говорить о своих чувствах – наверное, как всем влюблённым, – но она не доверяла никому в приюте так, как мне. Зато теперь, когда мы помирились, она не умолкала.

– Я бы вообще с ним не расставалась. Каждую минуту готова с ним проводить.

– Ты же знаешь, это невозможно, – ответила я, а сама подумала: кто бы говорил. Слово «невозможно» – разве оно меня не бесит?

Я представила, что сама чего-то хочу, а мне говорят, что это невозможно. Что бы я почувствовала? Вот именно. А Валита, хоть и не была такой бунтаркой, как я, тоже вполне могла иметь и «неположенные» желания, и силы, чтобы пойти против правил. Мне стало неудобно перед подругой, и я попыталась смягчить свои слова.

– Послушай, Валита. Пока вы не начнёте работать, всё равно не сможете жить вместе. Да и тогда – сможете, но не сразу. Но когда ты уйдёшь из приюта, за тобой хотя бы не будут следить круглосуточно. Будет проще встречаться.

– Я не дождусь, – жалобно сказала Валита. – Ещё почти три месяца!

Я промолчала. Не могла же я ей предложить что-то совсем противозаконное. Хотя сама уже прокручивала в голове разные варианты.

Через несколько дней Валита снова завела этот разговор:

– Может, всё-таки можно как-то почаще встречаться?

– Да ты сама подумай: когда? Ты весь день под присмотром. После дневной смены ты и так задерживаешься почти каждый день. Чаще нельзя. Наставница Фламия и так уже косится на Думару каждый раз, когда та несёт миски в спальню. Думара мне жаловалась, она боится.

– Знаю. Ты права. Думару подводить я не хочу, попробую реже опаздывать.

Я удивлённо посмотрела на Валиту. Только что она говорила, что хочет встречаться с Сарматом чаще, и вдруг собралась отменить часть дневных свиданий? Я знала, что они встречаются на поле телесного здоровья, Сармат приходит туда после уроков, когда Валита берёт дневные смены, и ждёт её под трибунами. Валита отвела глаза, вздохнула, потёрла щёку, потом сказала:

– А если ночью? Ну, знаешь, тайком убегать из приюта?

– С ума сошла? Сама подумай, что с тобой будет, если тебя поймают в часы покоя? Тут изолятором не обойдёшься, можно куда-то похуже угодить!

– А я притворюсь, что иду с ночной смены! Это ведь разрешается.

– Да ты вспомни: если мы ночью натыкаемся на охранителей, они же наши родовые номера записывают. И проверяют потом, работали мы в ночную смену или нет.

– А может, и не проверяют? Откуда тебе знать!

– Ниоткуда. Просто я не хочу, чтобы тебя посадили в комнату смирения. И неизвестно ещё, какое наказание тебе назначат. Если принудительные работы, это ещё терпимо. А если вышлют из зоны?

Но Валита, похоже, вбила себе в голову эту дурацкую идею и не хотела от неё отказываться. Конечно, я была против! Пыталась её отговорить. Даже разозлилась на неё. К приюту мы подошли молча, разгорячённые спором, не глядя друг на друга. В тот вечер мы больше не разговаривали, а когда ложились спать, я нарочно повернулась на другой бок, чтобы не видеть Валиту.

Однако на следующее утро она подошла ко мне в столовой и протянула половинку своей порции хлеба:

– Возьми, тебе перед школой надо подкрепиться.

Я всё ещё злилась, но от хлеба не смогла отказаться. Медленно жевала, отрывая маленькие кусочки, вертела их в пальцах, скатывала в шарики. И думала: что же нам делать? Эти липкие хлебные шарики подсказали мне решение. Единственный способ выбраться из здания ночью – через подвал. Все двери там запираются на ключ, а ключи висят на доске в каморке тётушки Марты. Незаметно стащить ключ я смогу без труда, Марта оставляет меня одну, когда обходит здание в начале ночи.

В книгах я читала про слепки. Если вдавить ключ в хлебный мякиш, там останется точный отпечаток всех бороздок и выемок. И по ним можно сделать копию ключа. Но для этого нужна металлическая заготовка. У нас на фабрике есть несколько небольших мастерских, где чинят сломанные детали. Ключ тоже смогут сделать.

Валите я пока не стала ничего говорить. Для начала придумала историю, которую буду рассказывать ремонтникам. Например, так: у меня было поручение к нашей приютской сторожихе, а она куда-то вышла из своей каморки. Пока я ждала, случайно уронила ключ, который висел на доске. Он завалился в щель на полу, я стала выковыривать его ножом, и он сломался. Тогда я испугалась, сделала слепок в хлебном мякише и – вот! – принесла на фабрику, чтобы мне сделали новый ключ. Потом я его незаметно отнесу на место, и тогда мне не влетит от наставниц. Вот и всё. Если ремонтники донесут на меня начальству, эта история будет выглядеть правдоподобно. Худшее, что может случиться, – отправят меня в изолятор на несколько часов. Давненько я туда не попадала. Ничего, потерплю.

В тот же день, вернувшись в приют и выбрав время, когда все разошлись – кто в мастерские, кто на прогулку, – я спустилась в подвал. Внимательно рассмотрела расположение дверей и даже начертила план в маленьком блокноте, который всегда носила с собой. Потом дождалась прогулки и незаметно нырнула за угол здания, пока Наставница Фламия отчитывала кого-то из девочек за слишком шумные игры. Окна подвального этажа начинались чуть ниже уровня двора. Перед каждым окном была прямоугольная яма глубиной примерно мне по пояс. Многие ямы были прикрыты решётками, чтобы туда нельзя было провалиться, но с задней стороны здания, куда обычно никто не ходил во время прогулок, многих решёток не хватало. Я достала блокнот и отметила, перед какими окнами нет решёток. Если вылезти на улицу через окно, выбраться из ямы и перелезть через забор – это путь на волю.

Не знаю, хватило бы мне смелости – или безрассудства? – сбежать из приюта ночью и несколько часов прятаться от патрулей, но я чувствовала, что Валите этот план понравится. Она совсем потеряла голову.

Но прежде чем рассказать Валите о своей идее, я хотела выяснить, что об этом думает Сармат. Начала издалека:

– Валита тебе говорила, что она со мной всем делится? Ну, почти всем. Я только знаю, что после дневных смен она почти каждый раз с тобой встречается.

– Говорила. Она вообще тебя очень любит. Кроме тебя, никому не доверяет в приюте. Даже Думаре.

– Рада слышать. Значит, мы все трое друг другу доверяем. Так?

– Так. А что?

– Она хочет чаще тебя видеть. Ищет способы. Думает, что можно ночью тайком встречаться.

Сармат даже остановился от неожиданности.

– Да ладно! Не выдумывай. Она с ума сошла?

– Вот и я ей так сказала. Но она же упрямая. Почти как я.

Тут я улыбнулась и легонько ткнула Сармата кулаком в бок, чтобы снять напряжение. Но он всё равно шёл хмурый и молчал.

– Ты сам с ней поговори, ладно? Может, убедишь её, что это опасно.

– Ладно, – буркнул Сармат и повернул на свою улицу, а я пошла в приют.

Через несколько дней, когда мы с Валитой возвращались после дневной смены и по привычке сделали крюк, чтобы пройти мимо поля телесного здоровья, из-за ворот вышел Сармат. Я уже хотела попрощаться с Валитой, но она меня остановила:

– Погоди, надо поговорить!

Я пожала плечами и прошла за ними к трибунам, где можно было скрыться от нежелательных свидетелей. Мы уселись на траву, я молча переводила взгляд с Валиты на Сармата и обратно. Наконец они заговорили – оба, перебивая друг друга.

– Эйна, мы подумали…

– Слушай, мы хотим попробовать…

– Ты же нам поможешь?

Я вскочила:

– Ребята, вы спятили? Вы хоть понимаете, что будет, если вас поймают?

Они закивали:

– Да, да, мы всё понимаем. Но мы не боимся!

«Ладно, – подумала я. – Сами виноваты», – и сказала вслух:

– Есть у меня одна идея. Сейчас расскажу.

Моя часть плана удалась блестяще. Я выбрала бельевую: её окно на задней стороне здания выходило в яму без решётки. В тот день мы с Валитой объедали корочки со своих порций хлеба, а серединки я прятала в карман. Хлеб был сыроватый, клейкий, и легко скатался в плотный комок. Вечером я дождалась, пока тётушка Марта выйдет из каморки на ночной обход, сняла с крючка нужный ключ и с силой вдавила в хлеб. На другой день принесла мякиш с отпечатком на фабрику и зашла в мастерскую. Работник выслушал историю про сломавшийся ключ и даже не спросил, почему я не принесла обломки – ведь тогда ему было бы проще. А если бы спросил, я была готова соврать: мол, пришлось их выбросить, чтобы их у меня не нашли. И всего за две галеты добрый работник сделал мне новый ключ.

В тот же вечер мы с Валитой пошли на разведку. После отбоя, когда все заснули, мы выбрались из спальни – босиком, в ночных рубашках, как два привидения. Я нервно хихикнула, представив, как мы выглядим со стороны. Валита шикнула на меня, но спросила:

– Что смешного-то?

Давясь от смеха, я шёпотом рассказывала, что такое привидения и как их все боялись в прежние времена. Мы осторожно спускались по лестнице, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, готовые метнуться назад или вперёд, если застучат чьи-то шаги. Прошли пустой второй этаж – столовую и общий зал на ночь запирали. Прокрались мимо гардероба на первом этаже, поглядывая на каморку у двери. Через стекло мы видели, что тётушка Марта дремлет, откинувшись в кресле. И наконец спустились в подвал. Там было ещё тише, чем наверху, и пахло смесью влажного цемента, пыли, подгоревшей каши. Под потолком горела тусклая лампочка, босые ноги мёрзли на холодном каменном полу, мы дрожали и старались не стучать зубами.

Я подвела Валиту к двери бельевой, вставила ключ в замок. Раздался тихий хруст, как будто ключ не сразу нашёл нужное положение, но дверь открылась, и мы вошли. В небольшой комнате стояли в три ряда высокие стеллажи с ровными белыми стопками простыней, наволочек, полотенец. Запах здесь был другой, свежий, приятный. Из щелей в раме тянуло сквозняком. Валита распахнула окно и залезла на подоконник.

– Попробуй подняться и перелезть через забор, – предложила я. Хотела проверить, действительно ли всё так просто, как мне казалось днём.

Валита подтянулась на руках и выбралась из ямы, а я заняла её место на подоконнике и наблюдала. Валита подошла к забору, взобралась на каменный бортик – хоть она и не ходила в школу, где есть уроки телесного здоровья, но физической силы ей хватало. Теперь нужно было перебраться через железные прутья. Тут Валите помог её высокий рост. Она перемахнула на другую сторону и легко спрыгнула на тротуар за забором. Смешно кривляясь и корча рожи, Валита несколько раз прошлась туда-сюда, а я замахала рукой: возвращайся, не рискуй напрасно!

Через пару минут она уже снова была в бельевой, слезла с подоконника и обняла меня. Пока всё шло по плану и казалось простым! Хотя мы обе знали, к чему это могло привести. Я отдала Валите ключ, она сама заперла бельевую, и мы бесшумно вернулись в спальню.

С тех пор Валита дважды в неделю уходила из приюта по ночам, а я сворачивала наши куртки и укладывала на её кровать, чтобы ночная дежурная, если вдруг зайдёт в нашу спальню, ничего не заметила. Сармат тоже нашёл способ тайно выбираться из квартиры. Ему повезло, они жили на первом этаже, а у него была отдельная комната. Валите хотелось делиться со мной всеми подробностями этих ночных свиданий, но я сразу сказала:

– Не надо. Молчи. Лучше мне ничего не знать, чтобы случайно вас не выдать.

Она кивнула и в знак согласия легонько сжала мой локоть.

Глава 26. Облава на влюблённых

В ту ночь меня разбудил шум в коридоре. Я приоткрыла глаза, в спальне было темно. Ещё не рассвело, значит, для подъёма слишком рано. Гулкий топот и громкие голоса слышались всё ближе. «Что-то случилось», – подумала я и повернулась на бок. На кровати Валиты лежал ком из курток, который я туда положила после отбоя. Что же она так долго гуляет! В это время дверь распахнулась, зажёгся свет. Я зажмурилась и уткнулась лицом в подушку, но потом осторожно приподняла голову и выглянула из-под одеяла.

Наставница Фламия, непричёсанная, в наскоро накинутом форменном платье – белый воротничок завернулся, некоторые пуговицы остались незастёгнутыми, – вошла в комнату, а за ней – трое охранителей в форме патрульных. Фламия, стуча каблуками, шла вдоль ряда кроватей у стены и откидывала одеяло с каждой воспитанницы. Девочки испуганно вскакивали – думали, что проспали подъём. Но когда замечали три чёрные фигуры за спиной у Наставницы Фламии, снова опускались на подушки и натягивали одеяла как можно выше. Никто не перешёптывался, тишину нарушал только жалобный перестук каблуков по каменным плитам да шорох грубых тяжёлых одеял.

Меня затрясло в ознобе, хотя ночь была тёплая. Я с ужасом ждала, когда Наставница Фламия дойдёт до конца первого ряда кроватей и начнёт проверять наш ряд. Кровать Валиты стоит как раз перед моей. Что будет, когда вместо Валиты там обнаружат куртки? Мне казалось, что время остановилось. Наставница Фламия всё шла и шла, а я всё дрожала и дрожала.

Но вот наконец она приподняла одеяло на соседней кровати, и стало совсем тихо. Потом я услышала тяжёлый топот охранителей. Они шагали медленно, и от этого было ещё страшнее. Я трусливо подумала: может, это сон? Ведь ещё можно проснуться, и всё будет как раньше. Но проснуться не удавалось, и сквозь прикрытые веки я видела, как Наставница Фламия швыряет куртки на пол, одну за другой, словно надеется увидеть под ними Валиту. Охранители стояли молча, один вертел в руках дубинку, второй заложил руки за спину и покачивался всем телом, перенося вес с пятки на носок, а третий вынул из кармана блокнот и что-то быстро писал карандашом.

– Всем встать! – закричала Наставница Фламия.

Девочки, заворачиваясь в одеяла, поспешно слезали с кроватей и выходили в проход между рядами. Охранители вертели головами – проверяли, нет ли ещё на какой-нибудь кровати тряпок вместо спящей девочки. Увидев, что все остальные на месте, они пошептались и уставились на две шеренги заспанных взъерошенных воспитанниц.

Наставница Фламия обхватила себя руками, и я заметила, что у неё побелели костяшки пальцев – так сильно она вцепилась в свои плечи. Она как будто пыталась сама себя успокоить. Мне даже ненадолго стало её жалко. Ещё бы, пропала не просто какая-то несчастная сиротка, а Валита, её родственница и любимица. Наверняка у Фламии сейчас сердце разрывается: она должна наказать ту, кого хотела бы защитить.

– Где воспитанница Валита? Кто видел, как она уходила?

Все молчали. Если кто-то и видел, выдавать Валиту никто бы не стал: одни её любили, другие – боялись. Тут я сообразила, что мои дела плохи, ведь если кто-то не спал, когда Валита ушла, а я складывала наши куртки на её кровать, то на меня вполне могут донести. Такого авторитета, как у Валиты, у меня не было. Мне казалось, что моё сердце колотится так громко, что Наставница Фламия это услышит. Я поплотнее завернулась в одеяло и увидела, что один из охранителей указал на меня.

– Спросите вот эту. Её кровать рядом, она могла что-то видеть.

У меня застучали зубы, но я подняла голову и посмотрела ему в лицо. Я твердила про себя: я ничего не знаю, я ничего не знаю, – надеялась, что это самовнушение сработает, и я сама в это поверю. Наставница Фламия подошла ближе, встала прямо напротив меня и громко спросила:

– Воспитанница Эйна, что вы знаете?

– Ничего, – твёрдо сказала я.

– Врёт, – заявил охранитель. – Смотрите, она вся трясётся.

Я подтянула край одеяла ещё выше, чтобы прикрыть дрожащий подбородок, и сказала:

– Здесь холодно. Простите, я всегда мёрзну спросонья.

Он грубо схватил меня за скулу и потянул вверх, уставился мне в глаза и прошипел:

– Что ты знаешь?

– Ничего, – всхлипнула я. – Пустите, мне больно!

Он отошёл, наклонился к уху Наставницы Фламии и заговорил. До меня долетали только обрывки слов, но я почти всё поняла.

Охранитель твердил, что часы покоя введены в нашей зоне не просто так, это важно для безопасности государства. Никто не может находиться на улице в запретное время, если у него нет специального разрешения. Воспитанницы приюта могут отсутствовать на месте только по одной причине: если работают в ночную смену. Но и тогда они возвращаются в приют в первые полчаса после полуночи. А сейчас уже два часа ночи.

Наставница Фламия только кивала, пытаясь расправить воротничок платья бледными трясущимися пальцами.

Она велела нам разойтись по кроватям и засеменила к выходу, охранители пошли за ней. Свет погас, дверь захлопнулась, и мы услышали, как шаги удаляются по коридору в сторону лестницы. Девчонки не торопились ложиться; меня обступили подруги Валиты, начали расспрашивать: что случилось, где Валита, как её теперь накажут. Я только пожимала плечами и твердила, что ничего не знаю, но, кажется, никто мне не поверил. Все знали, что мы с Валитой часто проводим время вместе, иногда исчезаем вдвоём, иногда опаздываем на ужин или в швейную мастерскую.

Но я не собиралась выдавать тайну Валиты. Постепенно все разбрелись, стало тихо; по ровному дыханию моих соседок я поняла, что они заснули, а сама лежала с открытыми глазами и смотрела на потолок. Что теперь будет?

Снаружи не доносилось ни звука, как я ни напрягала слух. Я даже подкралась к двери и осторожно выглянула в коридор, но ничего не увидела. Вернулась в кровать и не заметила, как задремала. За завтраком все молчали, рядом со мной стоял пустой стул Валиты, а её тарелка с кашей и стакан с витаминным напитком так и остались на столе, когда я уходила в школу.

На крыльце, как всегда, меня уже ждал Торлан, и я крикнула издали:

– Сармат пришёл?

– Пока нет. А что?

Я взбежала по ступенькам, подскочила к Торлану и выпалила:

– Валита пропала!

– Как пропала? Когда?

– Ночью. Ушла и не вернулась. Охранители её искали, всех разбудили.

– Погоди… А Сармат-то тут при чём?

У меня вытянулось лицо: неужели он ничего не знал? Значит, это я сейчас всё разболтала? Но отступать было поздно. Ни с кем, кроме Торлана, я не могла этим поделиться.

– Прости, что раньше не сказала. Они встречались.

– В каком смысле?

– В прямом. Сначала просто вместе гуляли после школы, потом стали ходить на поле телесного здоровья. А недавно Валита стала по ночам из приюта убегать.

– Куда? В часы покоя? Это же опасно, везде патрули!

– Я не знаю, где они прятались от патрулей. Я специально попросила Валиту ничего мне не рассказывать. Боялась, что могу случайно проговориться.

Торлан сжал кулаки, нахмурился и зашагал по крыльцу взад-вперёд.

– Надо что-то делать! – выкрикнул он. – Надо им помочь!

– Как мы им поможем? Мы даже не знаем, где они!

В это время к школе подъехал чёрный фургон охранителей, из него вышли трое громил в чёрном – не те, что были ночью в приюте, но очень похожие на них. Не взглянув в нашу сторону, они быстро поднялись по лестнице и скрылись за дверью школы.

Мы с Торланом поспешили за ними. Они без стука вошли в кабинет директора, а мы немного постояли у двери, но ничего не услышали и побрели в свой класс. Альвин, Питан и Патан вошли перед самым звонком, посмотрели на пустой стол Сармата, потом на Торлана. Он пожал плечами: ничего не знаю.

В конце последнего урока по классам прошёл Даритель Кириан, велел всем идти в зал собраний. На сцене уже сидели те самые охранители, которых мы видели утром. Директор стоял к ним спиной и ждал, пока все соберутся. Потом прокашлялся и громко сказал:

– У меня плохие новости. Один ваш товарищ, ученик восьмого класса Сармат, вчера нарушил правила. Все вы хорошо знаете, что в часы покоя школьник может появиться на улице только по уважительной причине и только в сопровождении одного из родителей. Но у Сармата не было никакой причины, и он был без провожатого. Его застали на улице после полуночи. Хуже того, есть подозрение, что он гулял с сообщниками. К сожалению, больше никого поймать не удалось.

– Что с ним будет? – крикнул кто-то из задних рядов.

Даритель Кириан поднял руку:

– Тихо! Всем молчать. Сармата отправили в комнату смирения. С ним ещё будут беседовать. Возможно, он выдаст своих сообщников. Если кто-то из вас замешан в этом, предлагаю признаться прямо сейчас. Это облегчит вашу участь.

Даритель Кириан обвёл глазами ряды школьников, но никто не встал. Тогда он продолжил:

– Напоминаю, что правила составлены и приняты для всеобщего блага, для нашей с вами безопасности. Нарушители должны быть наказаны. У меня всё. Вы свободны.

Захлопали откидные сиденья стульев, толпа потекла к выходу. Наша компания отделилась от остальных, мы зашли за угол у гардероба, где уже никого не было, и стояли, молча переглядываясь. Первым не выдержал Альвин:

– Вы что-то знаете?

Торлан помотал головой, незаметно толкнул меня в бок и сказал:

– Всё, расходимся. Подождём до завтра. Может, что-то прояснится.

Глава 27. Неприятные последствия

Мне не терпелось поскорее вернуться в приют, я надеялась выяснить что-нибудь про Валиту. Девчонки из нашей группы сказали, что новостей нет, но после полдника ко мне подошла Думара, завела меня под лестницу, где нас никто не мог увидеть, и рассказала, что утром Наставница Фламия вызвала её к себе в кабинет. Фламия никому не могла рассказать о скандале со своей родственницей – только Думаре, второй своей племяннице. А Думара, хоть и ревновала ко мне Валиту, решила, что я тоже должна это узнать. Может быть, она подозревала, что я знаю больше других. Может, даже надеялась выслужиться перед Наставницей Фламией, если я проболтаюсь. Но это у неё не получилось.

Вот что я услышала от неё. Ночью, после проверки спален, охранители начали обыскивать все подсобные помещения, и уже под утро нашли Валиту в бельевой. Дверь была не заперта; Валита сидела на корточках в углу за стеллажами и плакала.

Охранители утверждали, что видели её на улице – будто бы они ехали в патрульной машине, а какая-то девушка перелезла через забор и скрылась за углом нашего здания. Но Валита не призналась. Сказала, что на улицу она не выходила, а просто пряталась от всех в бельевой, потому что ей надо было поплакать, и она боялась разбудить девочек в спальне.

Наставница Фламия подтвердила, что воспитанницы иногда грустят и уходят поплакать, например в туалет или в пустой холодный зал гигиены, хоть это и запрещено правилами. Окно бельевой было накрепко закрыто. Следов на подоконнике не было, снаружи тоже. Ключа у Валиты не нашли – значит, она действительно могла случайно наткнуться на незапертую дверь и войти внутрь. Наставница Фламия убедила охранителей, что проступок Валиты ничем не грозит безопасности общества, и поклялась сурово наказать её по нашим правилам.

За уход из спальни после отбоя полагалось отправить воспитанницу в изолятор. Будь на её месте кто-то другой, Наставница Фламия могла бы назначить долгий срок. Но для Валиты она ограничилась одними сутками. Следующей ночью её выпустят, и она вернётся в группу. А до того Наставница Фламия сама будет передавать ей воду и хлеб.

Я не подала виду, что это отличные новости. Всё могло быть гораздо хуже! Теперь осталось узнать, что с Сарматом. Но за прогулку в часы покоя – в одиночестве, без Валиты – вряд ли его могло ждать суровое наказание. К школьникам, живущим в благонадёжных семьях, закон был не так суров, как к сиротам.

Ночью я дождалась возвращения Валиты. Наставница Фламия проследила, как она легла в постель, нежно поправила одеяло и вышла. Я хотела сразу расспросить Валиту обо всём, но она прошептала:

– Потом! Не здесь.

И мы обе заснули.

Наутро мы с Торланом, как всегда, успели поговорить до прихода остальных. Я рассказала, что Валита провела сутки в изоляторе и вернулась в группу, а Торлан, оказалось, вчера вечером сходил домой к Сармату и всё выяснил у его мамы. Сармата поймали на улице в часы покоя и увезли в Дом охраны порядка. Я с облегчением узнала, что его обвиняют только в запрещённой прогулке, рядом с ним никого не видели, поэтому его оставят в комнате смирения на трое суток и снизят оценку за поведение. Это испортит его суммарный выпускной балл, но не помешает поступить на курсы мастеров.

Я успокоилась, но мысленно поклялась больше никогда не помогать своим друзьям делать что-то противозаконное.

Поговорить с Валитой мне удалось в тот же вечер – мы обе работали в вечернюю смену и потом возвращались домой вдвоём. Первым делом она спросила, что я знаю про Сармата. Я передала ей слова Торлана.

Потом Валита рассказала, что случилось в ту ночь. Сармат проводил её до приюта, подсадил на каменный бортик, а в это время на соседней улице раздался звук мотора. Валита перекинула ногу через решётку, а Сармат бросился за угол. В свете фар охранители увидели, как Валита перелезает через забор. Пока они подъехали, остановились и вышли из машины, она успела спрыгнуть во двор, добежать до ямы и влезть в окно. Но выйти из подвала и добраться до спальни Валита не решилась – если бы её поймали в коридоре, она бы не смогла доказать, что это не она только что была на улице. Она спрятала ключ в щель под плинтусом и решила стоять на своём: вышла из спальни, чтобы поплакать, спустилась в подвал и случайно наткнулась на незапертую дверь.

Охранители обошли вокруг здания – Валита сидела в темноте и видела из своего укрытия, как чёрные фигуры склонились над ямой, заглянули в окно и пошли дальше, к другим окнам. А она осталась в бельевой. Тряслась от страха и по-настоящему плакала, обдумывая, что скажет, когда её найдут. «Только бы Сармата не поймали. Только бы он успел добраться до дома». Ей хотелось, чтобы эта ночь не кончалась – чтобы можно было так и сидеть в этом углу за стеллажами вечно. И хотелось, чтобы поскорее всё выяснилось: что с ней будет? Как её накажут? Поверят ли, что она не выходила на улицу? Она ещё успела плотно закрыть защёлки на окне, а потом протёрла какой-то тряпкой подоконник.

Когда в бельевой зажёгся свет, Валита затихла. Глупо было надеяться, что её не заметят, но и выдать себя всхлипываниями было страшно. Вскоре над ней нависла тень, Валита подняла заплаканное лицо и увидела охранителя в чёрной форме патрульного. Снизу, с пола, он казался огромным, до самого потолка. Схватил Валиту, поставил на ноги, грозно спросил:

– Кто такая? Ты что тут делаешь?

Валита сбивчиво объяснила, что она просто искала уединённое место.

– На улицу? Нет-нет, да вы что, я бы никогда в жизни не осмелилась!

Наставница Фламия стояла у двери, за спинами двух других охранителей, и с ужасом смотрела на свою любимицу.

– Знаешь, Эйна, мне вдруг стало всё равно, – поделилась со мной Валита. – Я даже обрадовалась, что больше не надо ждать. Наказания я не боялась.

Охранители проверили окно, осмотрели подоконник, велели Наставнице Фламии обыскать Валиту. Ничего подозрительного не нашли и повели её наверх. В кабинете Наставницы Фламии ещё раз подробно допросили, Валита твердила своё. Тогда Наставница Фламия осмелела и сказала:

– Ну вот, видите. Воспитанница просто нарушила правила поведения в приюте, за это мы её сурово накажем. Но на улице вы видели кого-то другого. Та девушка, может, до сих пор там бегает, а вы уже столько времени потеряли, пока приют осматривали!

Охранители не сразу отказались от намерения забрать Валиту с собой. Она вжалась в жёсткую металлическую спинку стула и сидела не шевелясь. Голоса спорящих звучали глухо, как будто Валиту окутывало толстое одеяло – очнувшись, она сообразила, что никакого одеяла нет, потому что она трясётся от холода.

Мы не знали, что происходит в Доме охраны порядка – как там обращаются с задержанными. Однажды мы видели, как работница на нашей фабрике вернулась в цех, пропустив три дня. Болтали, что она проявила вольнодумство – сказала при начальнике цеха, что мы тут вкалываем как рабы в древнем мире. Никто не решался спросить её прямо, а она молчала. Но выглядела она ужасно: посеревшее лицо, чёрные круги под глазами, ввалившиеся щёки, как будто её там три дня не кормили.

Но Валите повезло. Наставница Фламия упрямо стояла на своём и смогла переспорить охранителей:

– Вы ведь не станете нарушать закон! У вас нет причин забирать воспитанницу, которая не покидала здание приюта. Я тут главная, я всё сделаю как надо!

– Какое наказание ей положено? – спросил один из охранителей.

– Самое суровое! Три дня в изоляторе без еды, на одной воде!

– Хорошо, – кивнул он. – В следующий раз не станет нарушать правила.

И они ушли. А Наставница Фламия бросилась к Валите, обняла её и разрыдалась. Валита гладила её по голове и приговаривала:

– Ну ладно, тётушка, ну хватит! Всё будет хорошо! (Называть себя «тётушкой» Фламия разрешала племянницам только у неё дома, когда забирала их на выходные. Но сейчас она так перепугалась за Валиту, что позволила себе забыть о приличиях.)

Валита поклялась, что больше никогда так не поступит. Наставница Фламия догадывалась, что племянница сказала не всё, но расспрашивать не стала. Просто сказала:

– Прошу, не подводи меня! Дотяни как-нибудь до лета, не делай глупостей! А потом переселишься в общежитие, и там уж веди себя как хочешь.

Ещё через день Сармат вернулся в школу. Наша компания уже стояла на крыльце, когда он показался на улице. Мы восторженно закричали, замахали руками, подбросили в воздух сумки. Из-за двери выглянул дежурный даритель знаний и зашикал на нас: тише, тише! Мы умолкли, но не могли устоять на месте, побежали навстречу Сармату. Обнимали его, хлопали по плечам, смеялись.

– Ну ты, друг, даёшь! – снова и снова повторял Торлан.

– Всех за пояс заткнул! Рассказывай, что там было! – наперебой кричали Патан и Питан.

Но тут зазвенел звонок, и пришлось ждать перемены. Весь урок мы с Сарматом переглядывались. Он хотел спросить меня про Валиту – он же ничего не знал! Я едва заметно кивнула и показала ему большой палец: мол, всё в порядке, не волнуйся.

На перемене Сармата окружили не только мы с ребятами, но и остальные одноклассники, даже наши чопорные девочки. Все хотели услышать его историю. Удивительно, но собрание в общем зале – речь директора в присутствии грозных охранителей – сделало Сармата не изгоем и правонарушителем в глазах школьников, а наоборот, героем и кумиром.

Я потянула Торлана за рукав:

– Отойдём!

Мы встали у окна, подальше от галдящей толпы, в центре которой красовался Сармат, и я сказала:

– Он нам потом наедине расскажет, как всё на самом деле было. А этим, – я кивнула в сторону одноклассников, – пусть врёт что угодно. Правду им незачем знать.

На следующих переменах Сармата тоже не оставляли в покое, и мы с Торланом ждали, когда закончатся уроки. Потом ещё надо было отделаться от Альвина, Питана и Патана. Но это было проще: когда мы всей компанией дошли до перекрёстка, где обычно расходимся, Сармат так прямо и сказал им:

– Ребят, вы идите. Мне надо кое-что сказать Эйне.

Альвин хмыкнул, пожал плечами и пошёл домой. Питан с Патаном потрусили за ним. А Торлан двинулся было в сторону своей улицы, но вскоре развернулся и подошёл к нам. Сармат вопросительно посмотрел на меня.

– Прости, я ему сказала про вас с Валитой. Я так перепугалась, когда вы оба пропали, что мне надо было с кем-то поделиться. А Торлан нам помог, сходил к твоей маме. И я потом смогла Валиту успокоить. Она уже знает, что с тобой всё в порядке.

– А с ней?

Я повторила Сармату всё, что услышала от Валиты, он заулыбался и взял нас за руки.

– Спасибо, ребята!

– Да ладно, не за что. Мы же друзья! – И я побежала в приют.

Глава 28. Торлан бросает школу

В апреле, ещё до того, как я придумала для Валиты секретный выход из приюта, Торлан часто рассказывал мне про Астаю. Да это и понятно: ему хотелось с кем-то поделиться, парням он не мог такое рассказать, родителям – тем более. Оставалась только я. Слушать я умела, и к Торлану уже давно относилась с симпатией. Как и Сармат, он был моим хорошим другом. Обычно мы разговаривали по утрам, когда оба приходили в школу слишком рано. Подслушать нас никто не мог, мы садились на ступеньки довольно далеко от двери, а вся лестница лежала перед нами, и мы издали видели, когда кто-то входил во двор школы. Поэтому не боялись откровенничать.

Торлана больше всего восхищала смелость Астаи – конечно, не считая её огненных волос. Он никогда не называл их рыжими, ему больше нравилось слово «огненные». Астая иногда прогуливала уроки, её не останавливали ни оценки за поведение, ни упрёки родителей. Она говорила Торлану, что ей нравится бродить одной по безлюдным улицам в центре города. От главной площади она пробиралась к водохранилищу, где нам запрещалось бывать без дарителей знаний и наставниц.

Прогулка туда считалась праздничным подарком – это случалось не каждый месяц. Несколько узких мостиков, перекинутых с берега на берег, висели над серо-голубой гладью воды. Если нас приводили туда в полдень, когда светило солнце, оно отражалось от поверхности, и всё сверкало так, что слезились глаза. Если в это время дул ветер, по воде бежали серебристые полоски – нестерпимо яркие с той стороны, откуда на них падал свет, и густо-синие в тени. Мы стояли на мостиках, огороженных высокими частыми решётками не только по бокам, но и сверху. Говорили, что это сделано для нашей безопасности. Но иногда я вспоминала старинные клетки для животных, которые видела в книгах.

Считалось, что посетители водохранилища могут причинить вред обществу: например, уронить что-нибудь в воду, и тогда в городские трубы попадёт то, чего там не должно быть. Поэтому нас и водили туда только под надзором. Но выход к мостикам никто не сторожил, только патрули охранителей несколько раз в день выходили к воде и смотрели, нет ли там людей.

Астая не боялась охранителей. Говорила, что они её не поймают. Умела прятаться в узких проходах между домами, в ямах перед подвальными окнами, среди нагромождений пустой тары, которую ещё не забрали уборщики. А если она приходила к мостикам в такой день, когда туда привели группу посетителей, всё было ещё проще, она вертелась неподалёку и при появлении охранителей делала вид, что просто отстала от своей группы.

Иногда она звала Торлана с собой, но он отсиживал все уроки и бежал на площадь, к поминальнику, только после учёбы. Прогуливать он не решался, и я догадывалась почему. Он боялся. Даже сейчас, когда Торлан перерос отца на полголовы, тот мог отхлестать его ремнём. А мать Торлан жалел. Не хотел, чтобы она плакала из-за его школьных неприятностей, – ей и так живётся невесело.

Когда мы сидели с ним на крыльце, Торлан удивлённо говорил, глядя на свои руки, как будто обращался к себе самому:

– Вот как это получается? Я всегда думал, что смелость – это драться со всеми подряд. Ни перед кем не отступать. Нарочно колотил всех в школе. Даже тебя.

Он положил руку мне на плечо:

– Прости, дурак был. А тут – Астая. Ни разу в жизни ни с кем не дралась, я специально спрашивал. Но ведь смелая! Смелее меня. Только смелость у неё совсем другая.

Вскоре после того, как Валиту и Сармата поймали охранители, мы с Торланом снова сидели на ступеньках. Ему хотелось поговорить о том, что с ними случилось. Я видела, что он нервничает.

– Зачем они так рисковали? Почему надо было по ночам встречаться?

– А как иначе? Днём не получалось. Ты же знаешь, какой у нас график в приюте. Свободного времени почти нет. Редко удаётся вырваться. Да и то ненадолго.

– Вот и встречались бы ненадолго, – буркнул Торлан.

– Они так и делали. Вначале. А потом поняли, что этого мало. Ты же, наверное, знаешь, как это бывает? – Я пристально посмотрела ему в глаза, и Торлан густо покраснел.

– Знаю…

– Ну вот! А ночью можно хотя бы пару часов побыть вместе.

– Всего пару, – вздохнул Торлан. – Это же совсем ничего.

Я опять посмотрела на него. Мне показалось, что сейчас он расскажет что-то важное. Он вздохнул, поёрзал на ступеньке, поправил сумку, которая и так лежала ровно. И заговорил.

Сначала они с Астаей просто гуляли и разговаривали. Для Торлана это было непривычно. С ребятами из нашей компании всё просто: кто с кем поругался, кто подрался, кому влепили плохую оценку за поведение, на кого родители наорали. Торлан думал, что все так общаются. Но Астая его расспрашивала про детство, про то, что ему нравится делать, про планы.

С планами у Торлана было плохо – он боялся не сдать экзамен на зрелость. Астаю экзамен не волновал, она была готова идти на завод простой работницей. Её мама никаких курсов после школы не окончила, и Астая говорила, что женщинам образование ни к чему, надо о семье думать, а не учиться. Торлан соглашался. Тут он посмотрел на меня:

– Вот ты, например. Учишься как зверь, больше ничего не видишь. И что с того? Всё равно ведь после школы на той же фабрике останешься!

«Ну, это мы ещё посмотрим», – подумала я, но перебивать Торлана не стала. Мне было интересно слушать про них с Астаей. Я мысленно сравнивала их историю с тем, что знала про Валиту и Сармата. И понимала, что обе истории мне нравятся. Я им всем немного завидовала. У меня с Альвином ничего не получилось – не только потому, что я была неопытной дурой, но и потому, что не смогла разглядеть, что он за человек. Может, Торлан и прав. Может, я и правда ничего не вижу, кроме учёбы.

А он продолжал:

– Ты же помнишь, какая весна в этом году была? Дожди почти каждый день.

– И что? – удивилась я.

– Ну, под дождём долго не погуляешь. Надо было куда-то прятаться. Не расходиться же сразу. Нам тоже… – Торлан закашлялся от смущения, – казалось, что времени слишком мало. Хотелось до вечера побыть вместе. У нас родители до восемнадцати часов работают. Понимаешь?

– Понимаю. До восемнадцати. – Я хотела улыбнуться, но Торлан сидел с таким серьёзным видом, что я одумалась и не стала.

– В общем, мы стали дома пережидать непогоду. То у меня, то у неё. Когда как.

Мне страшно хотелось узнать, чем же они занимались в эти часы, но я не решилась спросить. А Торлан, если и хотел что-то рассказать, не успел: увидел Сармата и замолчал.

– Что такие мрачные сидите? Ещё кого-то охранители поймали? – попытался пошутить Сармат, но Торлан легонько стукнул его по затылку и велел заткнуться. Так мы и ушли в класс.

А через неделю случилась катастрофа. Выяснилось, что Астая беременна.

Утром в класс вошёл директор школы, велел Торлану взять свои вещи и идти за ним. Мы с ребятами переглянулись: что происходит? Я точно знала, что по ночам Торлан не гулял – не хотел попасться охранителям, как Сармат. Какие правила он мог нарушить? Побил кого-то? Да вряд ли, он в последнее время вообще не дрался – ему это надоело.

У двери класса Торлан оглянулся, и мы встретились с ним глазами. Он был таким растерянным, таким жалким. На переменах я спрашивала учителей, почему увели Торлана, но они отмалчивались. А может, и правда ничего не знали.

Ребята пошли к его дому после уроков, но ничего не выяснили. Альвин поднялся, стучал в дверь, никто не открыл.

Я рассказала Валите, что Торлана увели прямо с уроков, и она вдруг заплакала. Она теперь постоянно плакала. Наверное, из-за того, что больше не могла встречаться с Сарматом. Даже по пути с фабрики мы с ней не могли, как раньше, сделать крюк и пройти мимо поля телесного здоровья, потому что Наставница Фламия приказала Думаре и ещё кое-кому следить за Валитой и не отпускать её ни на минуту. Правда, мы несколько раз замечали на другой стороне улицы Сармата – он делал вид, что просто идёт мимо. Но после таких встреч Валита становилась ещё печальнее. Мы с ней считали дни: скоро Сармат окончит школу, сдаст экзамен на зрелость и поступит на курсы мастеров.

А сразу после курсов он получит место в общежитии того завода, куда пойдёт работать. Комнатка крошечная, там помещается только кровать и небольшой столик, а на стене висят полки для одежды. Но он там будет один, и Валита сможет приходить туда в любое время, когда они оба не заняты.

А Валите летом исполнится семнадцать лет, и вскоре она сможет уйти из приюта. Ей дадут такую же отдельную комнатку – нам, после наших приютских спален на тридцать кроватей, это казалось роскошью: собственное жильё, где мы сможем делать что угодно. Да и времени станет больше. Работать придётся по восемь часов вместо шести, но зато не будет ни швейных мастерских, ни прогулок с группой, ни вечерних наставлений. Это четыре с половиной часа в день!

А через год, в восемнадцать, Валита и Сармат даже смогут пожениться, и тогда их запишут в очередь на квартиру. Это уже будет настоящая взрослая жизнь. Своя кухня, свой туалет с душем.

Такие разговоры успокаивали Валиту, она представляла себе картины счастливого будущего и мечтательно улыбалась.

Но сейчас мне хотелось не Валиту утешать, а самой получить утешение. С тётушкой Мартой я не могла обсудить исчезновение Торлана, и даже Армине боялась об этом рассказывать.

Так прошло два дня. А потом Альвин узнал от своей матери, которая была знакома с матерью Торлана, куда он пропал. Конечно, Альвин не мог просто прийти в школу и поделиться своими новостями. Он стоял на крыльце, напыщенный, гордый, искоса поглядывал на своё отражение в стеклянной двери и намекал, что ему кое-что известно. Хотел, чтобы мы его поуговаривали. Выбора у нас не было, и мы поддались. Упрашивали, восхищались его ловкостью – ведь только он один из всей школы смог узнать страшную тайну. Но саму эту тайну он выдал нам нескоро, только после второго урока.

И когда он сказал, что случилось, мы так и застыли. Астая беременна? Как это может быть?

Конечно, мы знали как: на уроках биологии мы проходили размножение. Но все почему-то смущались и хихикали, поэтому мало что запомнили. По нашим законам люди должны вступать в брак после восемнадцати лет, а до этого всем девушкам делают противозачаточные уколы. Приютским – с первых месяцев настоящей трёхсменной работы на фабрике, с тринадцати лет. Школьницам – с момента окончания школы, с шестнадцати. Как выяснилось, иногда это бывает слишком поздно. Как для Астаи.

В школе нас учили, что девочки не должны оставаться наедине с мальчиками, а если и остаются, то обязаны строго соблюдать правила безопасного поведения. Как же Астая это допустила?

Я знала из учебника новой истории, почему у нас запретили ранние роды. В первые годы, когда государство только начало строить города и предприятия, были очень нужны рабочие руки. И Отец-основатель снизил брачный возраст до пятнадцати лет, чтобы население быстрее росло. Многие девочки выходили замуж, но их дети рождались больными и часто умирали в первые недели. Народ был ослаблен тяжёлым бытом и скудным питанием.

Отец-основатель понял, что надо беречь здоровье девушек, пусть они подрастут и наберутся сил, прежде чем рожать. Ранние браки отменили, разрешили создавать семьи только с восемнадцати лет. Бывшие школьницы могли отказаться от уколов, достигнув брачного возраста. А чтобы девушки не торопились, он велел награждать тех матерей, которые родили после двадцати лет. Правда, у приютских девушек не было выбора: им полагалось отработать три года на фабрике, прежде чем им разрешат завести семью.

И вот теперь Астая нарушила закон. Что её ждёт? На фабрике иногда проходил слух о том, что кто-то родил ребёнка до брачного возраста. Взрослые работницы кривили губы, слушая подобные рассказы, а потом долго перешёптывались. Но если такие истории случались, значит, этим девочкам почему-то не запретили родить раньше времени. Из разговоров я поняла, что для этого нужно разрешение медицинской комиссии. Назначается полное обследование, и если комиссия придёт к выводу, что девушка здорова и роды для неё менее опасны, чем уничтожение плода, то составляется специальный документ – исключение из закона. Если же медики сочтут, что она ещё маленькая и слабая, то её отправят в Дом здоровья и сделают так, что ребёнка не будет.

Я вспомнила, как Торлан восхищался смелостью Астаи, и разозлилась. Наверняка это она уговорила нашего друга рискнуть и сделать то, что не разрешается правилами. Она ведь и школу прогуливала, и на водохранилище таскала Торлана. Уж лучше бы его ещё тогда поймали охранители. Посидел бы дня три в комнате смирения – может, после этого не стал бы больше дружить с Астаей.

А потом я вспомнила, как Торлан краснел, рассказывая об Астае, и как менялся его голос. И устыдилась своих мыслей: он же её любит! И надо не осуждать их за это, а поддерживать.

– Что же теперь будет? – спросила я Альвина, впервые за полтора месяца обратившись к нему.

Он важно объявил:

– По закону он теперь обязан жить с Астаей и содержать её.

– Как же он будет её содержать?

– Очень просто. В школу он не вернётся, его уже оформляют на завод. Повезло ещё, что у него отец – начальник. Вместо заводского общежития сразу квартиру получит.

– Квартиру? – Я только сейчас поняла, что Торлану придётся переехать от родителей, чтобы жить с Астаей, как ему предписано правилами. – А школа, а экзамен на зрелость? Без него же на курсы мастеров не возьмут.

– Не возьмут, – невозмутимо подтвердил Альвин, и мне показалось, что он этому даже рад. – Подумаешь, постоит у конвейера четыре года. До двадцати. А потом уже можно и без экзамена на курсы поступить.

В тот день я ушла из школы расстроенная; всю смену на фабрике я оглядывалась на Валиту, которая стояла у соседней сборочной линии, и иногда мы встречались глазами. Я даже чуть не испортила один модуль, но вовремя спохватилась. Мне казалось, что жизнь Торлана непоправимо разрушена.

И только через две недели, когда мы с ним наконец встретились – он подошёл к школе после уроков и ждал нас на крыльце, – я обнаружила, что ошибалась! Торлан сиял, он даже как будто стал выше ростом.

– Ребят, как я соскучился! Я вас в гости приглашаю.

– Куда? – осторожно спросила я. – Где ты сейчас живёшь?

А он вместо ответа схватил меня за талию и закружил в воздухе. Я заорала:

– Поставь меня на землю! Сейчас же!

Он поставил и засмеялся.

– У нас теперь своя квартира! Приходите к поминальнику в выходной, в полдень. Я вас отведу в наш новый дом.

Глава 29. Биржа всё ближе

Мои занятия с Арминой продолжались, хотя она считала, что и так уже научила меня всему, что потребуется для Биржи. Правильно ходить мне очень помогла тяжёлая книга на голове, теперь я отлично чувствовала своё тело, руки и ноги двигались плавно, а не рывками, как раньше. Армина говорила:

– Тебе бы танцевать! Ты лёгкая и гибкая, у тебя бы получилось.

Про танцы я знала только из книг. Раньше люди двигались под музыку, поодиночке и парами, а иногда и целыми группами, и считали это не только развлечением, но и искусством. Музыка у нас и сейчас есть: гимны городов, благодарственные песни, детские поучалки и засыпалки. Моя мама их не любила, поэтому у меня не было никаких приятных воспоминаний о музыке. В комнате присмотра воспитательница пела с нами поучалки, когда нас учили считать. Там были такие слова: «Посмотри, посмотри, вот ребята – раз, два, три. Остальным – убегать, кто четыре или пять». Мы так играли на прогулках. Трое детей оставались в центре площадки, а ещё двое должны были отбежать в общий круг. Потом на середину опять выходили пятеро, и опять трое самых быстрых оставались в центре. Мне казалось, что это скучно. Я больше любила играть в прятки.

Армина рассказывала, что старый мир рухнул, когда ей было уже тридцать лет. Она успела вырасти и повзрослеть до катастрофы, поэтому для неё все эти танцы и песни остались приметой прежней жизни. Тогда были специальные здания, где на сцене выступали артисты, а в зале сидели зрители и слушатели. Подумать только: люди покупали билеты, чтобы посидеть в таком зале! А мы с друзьями сидим у сцены только в школе, когда там выступают с какими-нибудь важными новостями наши дарители знаний. Смешно было бы, если бы они принялись там петь и размахивать руками и ногами – танцевать!

Мои бабушки и дедушки тоже успели пожить в старом мире. Может, и они любили песни и танцы. Но они умерли ещё до того, как я попала в приют, и я не успела их ни о чём расспросить. Тогда я даже не догадывалась, насколько сильно всё изменилось за сорок лет, прошедших от катастрофы до моего рождения.

Развитием речи Армина занималась со мной по какой-то старинной книге. Мы каждый раз делали смешные упражнения: я вытягивала губы трубочкой, надувала щёки, вертела головой и при этом произносила бессмысленные звуки. Армина говорила, что так мы укрепляем мой речевой аппарат. Потом она дала мне горсть больших пуговиц, велела помыть их с мылом, нанизать на прочную нитку и взять в рот.

– А нитка зачем?

– Чтобы не проглотить случайно. Одну пуговицу легко можно проглотить, а целую связку – нет. Только будь осторожна! Опусти голову, чтобы не подавиться. Если что, просто открой рот, дай им вывалиться на стол.

Я удивилась, но послушалась. Засунула в рот связку пуговиц и сидела напротив Армины с набитым ртом. А она протянула мне открытую книгу и сказала:

– Теперь читай. Вслух!

Я подумала: как же я буду читать с пуговицами во рту? Но оказалось, что это возможно. Первые фразы звучали неразборчиво, но потом стало получаться лучше, и к концу страницы я уже приспособилась, и пуговицы мне почти не мешали.

– Достаточно. Молодец. – И Армина снова отправила меня мыть пуговицы. На этот раз я вытерла их насухо и убрала на место.

– Видишь, ты теперь в любых условиях можешь говорить отчётливо. Теперь займёмся произношением.

Следующие две недели мы учили скороговорки. Армина сказала, что раньше все дети это делали. А сейчас произношение никого не волнует. Слова понятны, и ладно. Больше всего меня поражали наборы слов, которые предлагала Армина. Я смеялась и переспрашивала:

– Разве губа может быть тупой? Тем более у быка.

Быков я видела в учебнике зоологии: это такое крупное животное с рогами, самец коровы. А коров раньше использовали для получения молока и мяса.

Но Армина терпеливо объясняла:

– Неважно, может или нет. Здесь такие звуки подобраны, чтобы твой язык учился двигаться быстро.

– Как будто он бегает во рту, а не ходит?

– Точно. Ты же сама училась бегать, да? На уроках телесного здоровья. Вот и языку надо поучиться. Давай повторяй за мной.

И я повторяла: был-бык-тупогуб, тупогубенький-бычок, у-быка-бела-губа-была-тупа. Вскоре я уже так быстро тараторила эти слова, что Армина захлопала в ладоши:

– Хоть на сцену прямо сейчас.

Оставалась всего одна проблема с моей речью. Армина считала, что я говорю слишком монотонно. Не выделяю голосом начало и конец фразы. А надо, как она утверждала, немного менять тон и громкость. Но мы и с этим справились: Армина произносила фразы, а я за ней повторяла, стараясь говорить в точности как она. Армина меня похвалила:

– Да у тебя, оказывается, и музыкальный слух есть!

– Как это?

– Ох… Как бы это попроще объяснить… Ты слышишь разницу между звуками.

Я всё равно ничего не поняла, но меня это не очень интересовало.

Когда мы закончили тренировать походку и речь, перешили мне одно платье из запасов Армины и подобрали удобные туфли, Армина сказала, что теперь пора заняться лицом и причёской. Мыть волосы она меня уже научила, и они больше не висели пыльными верёвками, а красиво спадали на плечи. Армина пробовала их закалывать, заплетать, подвязывать разными способами – но всё это было слишком сложно для меня, я бы так не смогла. Поэтому мы решили оставить всё как есть. Армина только подровняла кончики большими острыми ножницами и велела не забывать причёсываться. Я пообещала.

После этого Армина ещё попыталась подкрасить мне щёки и губы мягкой палочкой в железном футляре, которая оставляла красно-коричневые следы. Но с этой раскраской я выглядела очень по-взрослому – нам это не понравилось, и Армина сказала, что это мне не понадобится.

– Одну задачу мы решили. На Биржу тебя точно пропустят, ты отлично выглядишь.

– А что дальше?

– Будем готовиться к собеседованию.

Насчёт самого экзамена Армина не сомневалась. Если я хорошо учусь в школе, то легко отвечу на все вопросы. Варианты деловых писем, которые надо будет составить на втором туре экзамена, Елена уже давно принесла, и мы всё обсудили. Я запомнила, какие фразы там используются, и завела привычку проговаривать эти фразы по дороге в школу или на фабрику, если шла одна.

Теперь, когда мы разобрались со всем остальным – как пройти в здание Биржи, как сдать экзамен по школьной программе и как составить деловое письмо, – меня беспокоило только собеседование. Во время нашей первой встречи Елена рассказала, о чём со мной будут говорить: еда, сервировка стола, одежда, мебель. Я должна буду доказать, что мои знания о мире не отличаются от знаний тех, кто прожил всю жизнь в обычной семье, с родителями. Елена советовала мне сразу признаться, что мои родители умерли, поэтому я оказалась в приюте, но провожу много времени у родственников. Тогда же мы решили, что я притворюсь двоюродной внучкой Армины.

И вот теперь мы с Арминой часами обсуждали эту обычную семейную жизнь, которой я была лишена столько лет. С едой было проще всего; у Армины я видела особые брикеты, которых не было в других семьях. А школьная программа по ботанике помогала мне понять и запомнить, из какого сырья эти брикеты изготавливались. Я с удовольствием рассказывала Армине про настоящие растения, которые выращивали в аграрной зоне, и мы пытались представить, похожи ли они по вкусу на те брикеты, из которых я готовила еду на кухне у Армины. Она сама пробовала все эти растения в молодости, до катастрофы, но через полвека, конечно, уже не могла вспомнить их вкус.

Сервировка стола меня тоже не пугала: Армина меня научила всему, что знала сама. Больше всего я любила заваривать чай и разливать его в тонкие чашки с нарисованными цветами. Мы договорились, что, если меня начнут расспрашивать о расстановке посуды на столе, я постараюсь перевести разговор на чай, и тогда уж смогу блеснуть своими знаниями! Правда, Армина мне напомнила:

– Ты только обязательно поясни, что мы называем «чаем» горячие витаминные напитки! Скажи, что ты заваривала разные брикеты из пайка. Не проговорись, что у нас дома есть настоящий чай!

Следующая тема – одежда. Армина говорила, что раньше про это даже писали книги. Она рассказала мне, что такое мода. Слово я знала, но смысл не понимала. В старых романах иногда упоминалось, что героиня одевалась модно. Я думала, что это синоним слова «красиво», имеющий какой-то дополнительный оттенок – например, красиво и по сезону, красиво и по погоде. Армина сказала, что я почти угадала: по сезону, но речь шла не о времени года, а о том периоде, когда было принято носить одежду определённого типа. В какие-то годы модная одежда была очень узкой, в какие-то широкой. То все носили серебристое, то зелёное. Вот эти особенности и назывались модой.

Но сейчас такого нет. Поэтому я выучила только основные типы одежды: форменная, рабочая, нарядная, домашняя, ночная. Форменная – это понятно. Охранители, дарители знаний в школе, наставницы в приюте, инженеры и начальники цехов на заводе – все они носят форменную одежду, которую легко описать словами. Рабочая – это одежда мастеров, работников, воспитанников приютов. Ночная – у нас это длинные белые рубахи, но Армина показала мне пижамы, и теперь я знала, что есть и такой вариант.

Сложнее всего было изучить нарядную и домашнюю одежду. Сначала Армина показала всё, что висело у неё в шкафу, и рассказала, в каких случаях принято носить такие платья. Потом она поняла, что у меня в голове всё это перемешалось, и стала рисовать в блокноте силуэты и фасоны. Так мне было проще: мы разбили всё на несколько категорий, и я их запомнила.

Последняя тема – мебель. У меня ещё сохранились воспоминания о квартире моих родителей. Я бывала у тётушки Марты – там всё было очень похоже на то, что я запомнила о доме. И вот теперь – квартира Армины, более просторная и красивая, с вещами, которых я не видела раньше. Армина просила меня закрывать глаза и описывать словами каждую комнату: перечислять вещи, которые там есть, объяснять, для чего они нужны, и делать вывод, почему они стоят именно в таких местах.

– Об этом тебя не будут спрашивать, не волнуйся. Но так ты сама лучше поймёшь, почему они расставлены определённым образом. И потом тебе будет легче отвечать, как должно выглядеть современное жилище.

И она была права: я действительно начала понимать логику расстановки мебели: стол стоит перед окном, потому что днём на него падает солнечный свет. Кровать стоит в дальнем углу комнаты, потому что при проветривании на неё не дует, и спящий человек не простынет. Столик в прихожей стоит слева от двери, потому что в правой руке ты держишь ключ, а в левой сумку, и как только ты вошёл в квартиру, сразу ставишь сумку на столик.

На этом наши занятия закончились. Армина сказала, что верит в меня. По словам Елены, до экзамена оставалось десять дней.

Глава 30. Альвин, зачем ты это сделал?

Утром того дня, на который назначили экзамен, я пыталась внушить себе, что я спокойна. В столовой я сидела между Валитой и Сарой, обе отломили мне по кусочку от своих порций хлеба: думали, что мне нужно поесть как следует. Но я даже свой хлеб не смогла съесть, положила в карман. Заставила себя выпить стакан витаминного напитка – наверное, он был вкусным, но я глотала тёплое питьё без всякого удовольствия. Девчонки пожелали мне удачи. Я кивнула и побрела в школу. Надо было как-то отсидеть на уроках и не перенервничать, чтобы хватило сил добежать до Армины, переодеться у неё и пойти на Биржу.

Какие уроки были в тот день, я не запомнила. Пару раз дарители знаний задавали мне какие-то вопросы, я отвечала невпопад, и они вызывали других учеников. С моими оценками я могла себе такое позволить, дарители знаний решили, что я просто не выспалась.

Наконец протарахтел звонок с последнего урока, и все начали расходиться. Сармат увидел, что я перекладываю книги в сумке, и спросил:

– Тебя подождать? Или хочешь побыть одна?

– Идите, я задержусь.

Когда я вышла в коридор, там уже никого не было. Я всё просчитала: сейчас не торопясь дойду до дома Армины, и у меня будет сорок минут, чтобы привести себя в порядок. И за полчаса до начала экзамена я пойду на Биржу, она совсем рядом, останется запас времени.

Я уже вышла на крыльцо, когда дверь у меня за спиной распахнулась и кто-то крикнул:

– Эйна, постой!

Я обернулась и увидела Альвина.

– Тебя директор срочно вызывает! Иди к нему.

– Сейчас? Зачем?

– Откуда мне знать!

Я вздохнула, посмотрела на часы над входной дверью и вернулась в школу. Ничего страшного, немного времени у меня есть. Альвин шёл рядом со мной. Я постучала в дверь кабинета – никто не ответил. Альвин пожал плечами:

– Наверное, вышел на минутку.

Я подёргала ручку двери, но кабинет был заперт. Что же делать? Альвин сказал:

– Посиди здесь, я сбегаю в Зал дарителей знаний. Спрошу, где директор.

Но сидеть я не могла, быстро ходила по коридору туда-сюда. Альвин скрылся за углом, хлопнула дверь: один раз, потом второй.

– Сказали, что он скоро вернётся! Он велел тебе его дождаться.

Увидев, что я плюхнулась на скамейку перед кабинетом директора, Альвин попрощался со мной и ушёл.

Не знаю, сколько времени прошло, но Даритель Кириан всё не появлялся. Я встала, подошла к Залу. Но там уже никого не было. Наверное, спустились в другом конце коридора. Потом в вестибюле хлопнула дверь, я вскочила и сделала несколько шагов к лестнице. По ней кто-то быстро бежал – вряд ли это мог быть директор. И вскоре я увидела Сармата. Он схватил меня за руку и потащил к выходу:

– Быстрее! Ты уже опаздываешь!

– Что? Куда ты меня тащишь? А как же директор?

– Потом объясню, бежим!

Хорошо, что я подробно рассказывала Сармату, что буду делать в день экзамена. Мы бежали прямо к дому Армины, но не по улице, а какими-то дворами и переулками. Сармат хотел срезать путь, чтобы выиграть время. Разговаривать на бегу мы не могли, но я и сама уже начала обо всём догадываться. Сармат только крикнул:

– Успеешь, если постараемся!

Когда мы ввалились в квартиру Армины, оба тяжело дышали и не могли говорить. Армина была дома одна: другая сиделка не смогла меня подменить, и Никос разрешил мне пропустить моё дежурство при условии, что в перерыве между экзаменами я приду и приготовлю обед. Армина выехала в коридор на своём кресле. Она побледнела, схватилась за сердце и спросила:

– Эйна, где ты была? Что случилось? Кто это?

– Это мой друг, Сармат. Он сейчас всё расскажет.

Я побежала в комнату, взяла платье и туфли, бросилась в ванную. Дверь прикрыла неплотно и, пока умывалась и переодевалась, слушала, что говорит Сармат.

– Я сначала домой зашёл после уроков, а потом решил погулять. И тут вижу – Альвин идёт. Такой весь разодетый, довольный. Я его спрашиваю, мол, куда это ты. А он говорит: да на Биржу иду, хочу экзамен сдать. Тогда я ему говорю: а ведь Эйна тоже туда собиралась. Не видел её, спрашиваю? Видел, говорит. Она в школе. Её к директору вызвали. Засмеялся и ушёл. И тут до меня дошло: не мог директор Эйну в такое время вызвать! Ну, я и помчался в школу. А Эйна там сидит.

Когда я это услышала, тяжёлая расчёска с громким стуком упала на плиточный пол.

– Эйна? Ты как там? – спросила Армина.

Я распахнула дверь, уставилась на Сармата и прошептала:

– Как он мог?

Сармат пожал плечами и приподнял брови:

– Сам не понимаю. Хорошо ещё, что я его встретил!

Армина посмотрела на часы.

– Эйна, до экзамена всего полчаса! Пора идти.

Я подошла к Армине, взяла её за руку:

– Спасибо! Я скоро вернусь, и будем обедать!

– Иди же. Сармат, проводишь её?

– Конечно!

Дверь за нами захлопнулась, и у меня внутри похолодело. Я пыталась глубоко вдохнуть, но не могла. Сармат потряс меня за плечи:

– Ну-ка, соберись! Немного осталось!

Всю дорогу он тащил меня за руку, а я ощущала себя тряпичной куклой. И только перед широким крыльцом Биржи я опомнилась: ну уж нет, я слишком долго готовилась к этому экзамену, я не дам какому-то подлому однокласснику всё испортить!

Я поднялась по белым ступеням, подошла к охранителю у входной двери и вежливо поздоровалась.

– Куда вы?

– На экзамен.

– Проходите, пожалуйста! – И он открыл передо мной тяжёлую стеклянную дверь.

В просторном вестибюле за высокой перегородкой стоял ещё один охранитель и смотрел прямо на меня.

– Здравствуйте! Не подскажете, где здесь будет экзамен?

Он вытянул руку и сказал:

– Вон, видите? Указатели на стене. Идите по ним.

Я кивнула и двинулась вперёд. Длинный безлюдный коридор привёл меня к лестнице, там висел следующий указатель. Я поднялась на второй этаж, так и не встретив ни одного человека. Металлические двери по обеим сторонам коридора были закрыты, перед каждой видела красивая стеклянная табличка с золотыми буквами на чёрном фоне. Плотный серый ковёр на полу заглушал шаги – я шла в полной тишине. Вскоре вдалеке послышался гул голосов, и я заметила, что одна дверь впереди распахнута, оттуда на ковёр падала косая полоса света.

На стене перед этой дверью, рядом со стеклянной табличкой, висел крупный белый указатель со словом «Экзамен». У самой двери я замедлила шаг и глубоко вдохнула, как будто сомневалась, что в экзаменационном зале смогу нормально дышать.

Комната напоминала обычный школьный класс, только намного длиннее и шире. Небольшие учебные столы стояли в четыре ряда, и в каждом ряду помещалось двадцать таких столов – это я потом сосчитала, когда уже села на свободное место. В первом ряду от окна сидел Альвин. Он быстро отвернулся, когда я вошла, как будто не заметил меня.

Я нашла незанятый стол в конце того же ряда и начала украдкой рассматривать своих конкурентов. Все они выглядели аккуратно и красиво. Я узнала только Альвина, остальные учились в других школах. Некоторые, мне показалось, были старше нас. Наверное, они окончили школу раньше, а сейчас пришли на этот экзамен вместе с выпускниками школ. Я знала, что так тоже можно. И это давало надежду: если у меня не получится с первого раза, я буду пробовать снова и снова, пока не добьюсь своего.

Вскоре в класс вошли несколько человек в одинаковых серых костюмах. У женщин были такие же пиджаки, как у мужчин, но юбки вместо брюк. Я вспомнила, что Елена приходила к Армине в очень похожем костюме. Это меня немного успокоило, ведь она обращалась со мной хорошо, без высокомерия и презрения. И эти её коллеги тоже могут быть хорошими людьми. Молодая женщина с блокнотом прошла вдоль рядов, записала наши имена, родовые номера, возраст и номер школы.

Потом она села за стол, лицом к нам, а другая женщина раздала каждому листки с вопросами и вышла вместе с другими сотрудниками. У нас был ровно один час, чтобы ответить на тридцать вопросов из разных школьных предметов. Сначала я пробежалась глазами по всем вопросам, чтобы начать с самых простых. Я всегда так делала на контрольных работах в школе. Если на каждый вопрос даётся в среднем по две минуты, то на простые вопросы я отвечу намного быстрее, и у меня останется запас времени для сложных.

Этот метод я применяла в несколько этапов: сперва отвечала только на те вопросы, над которыми совсем не нужно было думать. Здесь таких оказалось примерно половина. На стене перед нами висели большие часы, и я заметила, что прошло всего десять минут. Теперь я выбирала самые простые из оставшихся вопросов: те, ответы на которые я знала точно, но мне требовалось время, чтобы подробно всё записать. За двадцать минут я ответила ещё на десять вопросов. И у меня осталось целых полчаса для последних пяти заданий.

Елена говорила, что экзамен зачтут, даже если не все ответы будут правильными. Достаточно двадцати пяти правильных ответов из тридцати, а они у меня уже были. Получается, что я могла встать и уйти прямо сейчас, на середине экзамена. Но я никогда так не поступала: мне нравилось доводить дело до конца. Постепенно, стараясь писать не слишком подробно, я заполнила оставшиеся ячейки бланка. И как только я закончила, четверо сотрудников встали, быстро прошли по рядам и забрали наши листки.

Объявили перерыв, велели вернуться через полтора часа. За это время наши работы проверят и решат, кого допустить ко второй части экзамена. Я догнала Альвина, когда он уже вышел в коридор. Поравнялась с ним, но он старательно отворачивался, и мне даже пришлось взять его за рукав.

– Альвин, послушай! Надо поговорить.

– О чём?

– Зачем ты меня обманул?

– Не понимаю. Что ты имеешь в виду?

– Про директора. Зачем ты сказал, что он меня вызвал?

– А он тебя и вызвал!

– Да? Но я ведь завтра утром приду к нему и спрошу. Что он мне ответит?

Альвин повернулся ко мне и громко крикнул:

– А мне какое дело? Иди и спрашивай. Меня это не касается!

И только когда он увидел, что другие школьники, которые вместе с нами шли к выходу, оборачиваются и смотрят на него, он замолчал, ускорил шаг и скрылся из виду.

Глава 31. Экзамен и собеседование

Я вышла на улицу. До конца перерыва мне нужно было добежать до дома Армины, приготовить обед, как я обещала Никосу, убрать со стола и вернуться на Биржу. Обычно мы обедали раньше, и в животе у меня громко урчало. Если не поесть прямо сейчас, то на экзамене я всех распугаю этим звуком. Я представила, как в тишине аудитории раздаётся непонятное ворчание, все озираются, пытаются найти источник шума и в конце концов понимают, что это я. Нет, не хотелось бы мне ощущать на себе презрительные взгляды.

Постучав в дверь – так мы с Арминой договорились: сначала я стучу, и только потом открываю своим ключом, – я вошла в квартиру. Армина выехала мне навстречу:

– Ну как? Рассказывай!

– Всё в порядке! Вопросы лёгкие были, я на все ответила! Я сначала суп поставлю, потом всё расскажу, ладно?

Стоя у плиты и размешивая разноцветные хлопья в кипятке, я вспоминала вопросы с экзамена и подробно излагала свою систему ответов: начать с простых, закончить сложными. Армина слушала с улыбкой, потом сказала:

– Хороший способ! Это ты сама придумала?

Я кивнула, продолжая мешать суп.

– Да, как-то постепенно догадалась, что так лучше. В младших классах отвечала на все вопросы по порядку. А если трудный вопрос попадался, так и сидела с ним до конца урока. Пару раз получила плохие оценки из-за этого. И в следующий раз просто пропустила такой вопрос, не стала терять время. Ответила на все остальные. Ну, и с тех пор стала так делать. А к старшим классам уже чёткую схему составила, нашла оптимальный метод.

– Молодец. Ты так основательно ко всему подходишь! У детей это нечасто встречается.

На это я ничего не ответила, но подумала: «У детей? Да я уже давно не ребёнок. Может, с того дня, как в приют попала».

Потом Армина пересказала мне, что она узнала от Елены: после перерыва нам объявят, кто хорошо сдал первую часть, а остальных отправят по домам. Сдавшие останутся в том же классе и за полчаса напишут деловое письмо – тот вариант, который им предложат в задании. Потом будет ещё один перерыв, всего час, потому что комиссия будет проверять уже не восемьдесят работ, как после первого этапа, а примерно пятьдесят. А после перерыва объявят имена тех, кто останется на собеседование – кто хорошо сдал и вторую часть экзамена.

Мы договорились, что в следующем перерыве я не приду, а буду ждать результатов прямо там. Если меня допустят к третьей части, решающей, то сразу после неё я вернусь к Армине переодеться в приютскую одежду, чтобы успеть на фабрику к началу вечерней смены. Ну а если всё закончится раньше – если меня не пригласят на собеседование, – тогда я приду сразу после второго перерыва.

Когда я вернулась в экзаменационный класс, Альвин уже сидел за своим столом и снова делал вид, что мы не знакомы. Перерыв закончился, нам зачитали список тех, кто сдал первую часть. Альвина среди них не было. А я была. Он вышел вместе с другими неудачниками, а я получила задание для второй части и начала писать текст. Это было заявление о приёме на работу – самый простой вариант из тех, что принесла Елена. Я аккуратно записала формулировки, которые заранее выучила наизусть, потом несколько раз перепроверила, и только потом сдала листок экзаменатору.

В перерыве я обнаружила, что в вестибюле, кроме стойки охранителя, есть ещё и зона ожидания с удобными креслами и столиками. Там даже можно было выпить воды, пока сидишь. Я пожалела, что не догадалась взять с собой какой-нибудь учебник, – ведь школьные экзамены я ещё не сдала. Но даже просто сидеть в красивом помещении на мягком кресле, смотреть по сторонам и размышлять о своём будущем – это тоже было приятно.

Наконец закончился и второй перерыв. Другие участники, которые тоже ждали в вестибюле, потянулись к лестнице, и я пошла за ними. В классе нам сначала объявили, кто не справился со второй частью, и моё имя среди них не назвали. Когда остались только те, кому предстояло пройти собеседование, нас стали вызывать по несколько человек сразу. Рабочий день уже подходил к концу, и сотрудники Биржи принимали нас во всех свободных кабинетах, чтобы поскорее освободиться.

Вскоре я услышала свой родовой номер и тоже вышла в коридор. Меня отвели в небольшую комнату, за столом сидел усталый немолодой мужчина с блестящей лысиной. Он указал мне глазами на стул, я села. На столе лежали мои листки с обеих частей экзамена, мужчина внимательно смотрел на мои ответы.

– Учишься в школе?

– Да.

– Какие оценки?

– Высокие.

– Какой предмет больше всего любишь?

– Ботанику.

Он издал какой-то неопределённый звук и тихо кашлянул.

– Это плохо. – Я ещё даже не успела испугаться, а он уже продолжил: – У нас сейчас нет подходящих профессий. Придётся тебе что-то другое выбрать.

Экзаменатор говорил так, будто уже всё решено: будто меня уже точно берут на курсы при Бирже. Но всё-таки он провёл положенное собеседование. Как только он задал первый вопрос – про семью и профессии родителей, – я сразу честно сказала, что родители умерли десять лет назад, и с тех пор я живу в приюте. Экзаменатор поднял глаза и удивлённо уставился на меня.

– Что? Но как же ты…

– Как я сюда попала? У меня есть родственники. Двоюродная бабушка. Я много времени проводила в их семье, и они мне помогли подготовиться к экзамену.

Он взял блокнот и приготовился записывать:

– Её имя и родовой номер?

– Армина. Сто четырнадцать.

Рука с карандашом замерла, экзаменатор поднял на меня глаза.

В Третьей зоне осталось не так уж много семей из первой тысячи, почти все они постепенно перебрались во Вторую и даже в Первую. Поэтому к оставшимся здесь относились с большим уважением – все они занимали высокие должности и были очень важны для города. Услышав, что я состою в родстве с такой семьёй, экзаменатор заговорил мягче, словно перед ним теперь сидела совсем другая девушка. На мгновение мне стало обидно: получается, что здесь ценятся не способности и знания, а только положение в обществе. Но думать об этом было некогда: экзаменатор уже начал собеседование.

Всё, что он спрашивал, мы уже не раз обсудили с Арминой: еда, одежда, мебель. Я легко и уверенно отвечала на все вопросы, моя история про двоюродную бабушку выглядела очень убедительно, и всё прошло хорошо.

– Спасибо. Можешь идти. Результаты будут через две недели.

– Две недели? Так долго? – вырвалось у меня.

– Обычная процедура. Проверка кандидатов.

– А как узнать эти результаты?

– Придёт официальное письмо. На адрес приюта.

– А если не придёт?

– Значит, ты не прошла.

Я поблагодарила, вышла в коридор и неожиданно для себя запрыгала на месте. Хорошо, что там в этот момент никого не было. Примчалась к Армине, чтобы переодеться в комбинезон перед фабрикой. Постучала в дверь, но не воспользовалась своим ключом. Время моего дежурства уже закончилось, поэтому меня не ждали.

Открыл Никос (он уже вернулся с работы). Спросил, почему я такая радостная.

– Я всё сдала! Прошла собеседование на Бирже!

– Прошла на их курсы?

– Нет, это пока неизвестно. Только через две недели сообщат. Просто я все три тура прошла. Не провалилась ни на одном!

Никос улыбнулся:

– Поздравляю! Выпьешь с нами чаю?

До вечерней смены оставалось больше часа, и я охотно согласилась.

– Давайте я сама заварю! У меня хорошо получается! Правда, Армина?

Пока мы сидели за столом, Никос расспрашивал меня об экзамене, о Бирже, о моих планах. Когда я впервые сюда пришла – почти три месяца назад, – я сказала, что мне нужны жетоны для покупки платья к окончанию школы. Но теперь мне уже не надо было притворяться, что покупка платья – моя главная цель. Благодаря Армине я попала на Биржу, и если получу высокие баллы, то у меня будет выбор – может быть, впервые в жизни!

– И что ты выберешь? – спросил Никос.

Я пожала плечами.

– Пока не знаю. Посмотрю, какие там вакансии.

– Говорят, там и во Вторую зону персонал набирают?

– Да, Елена рассказывала.

Армина опять поморщилась – так же, как тогда, во время разговора с Еленой:

– Никос, а ты знаешь, какой именно персонал? Только горничных и домашних помощников. Обслуживать белую кость.

Я растерянно посмотрела на Армину:

– Кость? Как это?

Она вздохнула и махнула рукой:

– Сама потом поймёшь. Вас ведь учили в школе, да – «Третья: всё для первых двух»? Считается, что люди там особенные, не то что мы. А мы только для их обслуживания годимся.

– Мама! – перебил её Никос и покосился на меня. – Ну зачем ты так?

– Как? – сердито спросила Армина. – Разве я не права?

– Права. Но Эйна ещё слишком юная – ей рано о таком думать.

– А когда будет не рано? Когда её уже перемелет, как нас всех?

Я переводила глаза с Никоса на Армину и пыталась понять, о чём это они. Я никогда не видела Армину такой раздражённой, я считала её образцом спокойствия – что бы ни случилось, она только улыбалась, мягко расспрашивала и внимательно слушала. Разве что сегодня днём, когда я чуть не опоздала на биржу из-за Альвина, она впервые распереживалась при мне. Наверное, поэтому она до сих пор нервничает. Это я виновата.

Но Армина не слушала Никоса, ей хотелось выговориться. Она повернулась ко мне:

– Ты ведь, наверное, не знаешь, почему я всё ещё в этой квартире живу, хотя мне уже давно за восемьдесят?

– Ну как же… Вы же мать Никоса. Где вам ещё жить?

– А где все остальные, кто дожил до восьмидесяти? Ты хоть одного такого человека видела в Третьей зоне?

– Нет…

– Вот именно. Их здесь нет. И в законе про это ничего не сказано. Потому что есть и другие правила, кроме закона, и все их выполняют. Даже не пытаются возражать. Вот разве что ты! А много ли таких, как ты?

– Мало, – сказала я. – Не знаю, почему так. Но мало.

– Да, очень мало. А Никос тоже такой. Он уже шесть лет отказывается сдать меня.

– Сдать? Куда? – спросила я, но сразу вспомнила слова Дарительницы Лианоры, она упоминала об этом. – В дом присмотра?

Армина засмеялась неприятным скрипучим голосом. Я её просто не узнавала сегодня.

– Да-да, они это так называют! Пишут, что там о стариках будут заботиться. Ты, конечно, не знаешь – но лет сто назад бытовало такое словечко в преступном мире: «позаботиться». Означало «устранить нежелательных свидетелей». Вот и в домах присмотра о нас «позаботятся».

Я посмотрела на Никоса. Он сидел, опустив голову, и водил пальцем по цветным узорам на ткани, которой я накрыла стол перед чаепитием. Никос молчал, но его приподнятые плечи, прерывистое движение его пальца вдоль контура нарисованного белого цветка, тяжёлое дыхание – всё это подтверждало слова Армины.

– Но почему? – тихо спросила я.

– Ты и правда не понимаешь? Подумай сама: что здесь считается главным? Чтобы все трудились на благо общества. А женщина ещё и ребёнка родить должна, чтобы подарить государству ещё одного работника. Всё! Других задач у нас нет. Только размножение и работа на заводах. Этого достаточно, как ты считаешь?

– Ну… Многим – да.

– А тебе?

– Мне – нет. Я хочу учиться. Хочу заниматься чем-то интересным, а не стоять у конвейера всю жизнь. Хочу быть счастливой. Хочу сама принимать решения.

– И ты думаешь, у тебя это получится?

– Может, и получится! Я же стараюсь!

Мне стало обидно: я ведь и правда стараюсь, я уже столько препятствий преодолела! А она так со мной разговаривает, будто я просто плыву по течению и ничего не делаю!

– И к чему тебя приведут твои старания? В идеальном случае – уедешь во Вторую зону. Но зачем? Чтобы там прислуживать счастливчикам, которые устроились лучше нас?

Никос выпрямился, поднял голову и перебил Армину:

– Эйна, не слушай её! Уезжай, если будет такая возможность. Здесь тебе точно нечего делать. Ты не такая, как другие. А там – поработаешь в семье какое-то время, потом, может, найдёшь работу получше. А потом, глядишь, и в университет сможешь поступить!

При слове «университет» я замерла, но не успела обдумать, было ли это сказано просто так, чтобы меня утешить, или на самом деле у меня будет шанс учиться, – не успела потому, что Никос повернулся к Армине и сказал с такой болью, что у меня внутри всё перевернулось:

– Лучше уж таким способом уехать!

Армина опустила глаза, они оба молчали. Я не выдержала и спросила:

– А разве есть другой способ?

– Лучше не спрашивай, – вздохнула Армина.

– Да что вы меня всё время за ребёнка держите? – возмутилась я.

Никос внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Хочешь быть взрослой? Готова узнать правду?

У меня пересохло во рту; я глотнула остывшего чая и дёрнула головой, пытаясь кивнуть.

– Некоторых высылают. Но не во Вторую, конечно.

– А куда?

– В Шестую. Слышала про такую? Исправительная. Что-то вроде нашего Дома смирения, только там целая зона.

– Это для преступников? – Мне всё ещё хотелось в это верить.

Никос с Арминой переглянулись, и он сказал:

– Это как посмотреть. Для тех, кто позволяет себе говорить лишнее. И за вольнодумство.

– Так называемое «вольнодумство», – поправила его Армина.

– Нет, не может быть! Почему же я никогда не слышала, чтобы людей высылали?

– А кто бы тебе сказал правду? Здесь считается, что они умерли.

– Умерли? – повторила я и почувствовала, что не могу вдохнуть. С трудом перевела дух и заговорила: – Как ваша жена, да? Как мои родители?

Армина кивнула. Я вскочила из-за стола, чуть не опрокинув стул, и крикнула:

– Значит, пока я считала себя сиротой, мои родители были в этой Шестой зоне? Может, они до сих пор живы? А я тут сижу и ничего не знаю?

Никос тоже встал, схватил меня за плечи:

– Тише, тише. Я не знал твоих родителей. Может, они и правда болели гриппом. Я же говорил, что правду знать не всегда нужно.

Я подняла голову, хотела ответить, но заметила краем глаза, что часы над столом показывают 19:42. Восемнадцать минут до начала смены!

– Ой, я уже опаздываю! – И я бросилась в ванную.

Путаясь ногами в штанинах, натянула ненавистный комбинезон и помчалась на фабрику. Стоя за конвейером, я то и дело мысленно возвращалась к этому разговору. Слишком много событий для одного вечера. Биржа, выбор вакансии, письмо Наставницы Фламии, недовольство Армины, университет… Но главное – Шестая зона, о которой никто никогда не говорит. А вдруг мои родители живы?

Задумавшись, я продолжала поворачивать латунный зажим на модуле уже после того, как он со щелчком встал в нужное положение. Зажим покоробился и отвалился. Я с ужасом смотрела на него и не могла вспомнить, что надо делать, – впервые за годы работы на фабрике я испортила модуль! Потом очнулась, сбросила его в ящик, нажала кнопку вызова мастера. Нашу сборочную линию остановили, мастер записал в журнал мою оплошность, потом пришлось ждать, пока бракованный модуль заменят новым. Девочки сидели на своих местах как ни в чём не бывало, но мне казалось, что все меня осуждают: теперь смена закончится на десять минут позже.

Глава 32. В ожидании результатов

После экзамена время как будто остановилось. Две недели перед ним промелькнули незаметно, а теперь от подъёма до отбоя проходила вечность. Я успевала посидеть на мучительно-долгих уроках, где нам уже не рассказывали ничего нового, мы только готовились к выпускным экзаменам – наскоро повторяли школьный курс. Успевала вести долгие разговоры ни о чём с ребятами на переменах, и даже одноклассницы подходили к нашей компании, чтобы расспросить меня о Бирже – как ни странно, никому, кроме нас с Альвином, даже не пришло в голову попробовать свои силы.

– Как ты на такое решилась? – Все задавали мне один и тот же вопрос.

Я пожимала плечами:

– Я же ничего не теряю. Даже если меня не возьмут на курсы, можно будет через год опять прийти на экзамен.

– Но ведь надо готовиться! Заниматься! Столько всего выучить!

– Конечно. Так мы ведь и к школьным экзаменам готовимся. На Бирже такие же вопросы были. Вся первая часть экзамена – по школьной программе.

– Первая! – ахали одноклассницы. – Так их несколько было?

– Да, всего три.

Девочки переглядывались и вздыхали: выучить что-то сверх школьной программы? Зачем такие мучения, если можно обойтись без этого? Нас и так ждёт счастливое будущее. Сдадим экзамен на зрелость, будем служить своему государству, а оно будет о нас заботиться. Квартиры, пайки, одежда – всё это будет у каждого без всяких лишних экзаменов!

Я видела неодобрение в их глазах. Мои одноклассницы не понимали, почему я не хотела быть такой, как все – как они. Но они не догадывались, что для меня стать такой, как они, – это тоже был огромный шаг вперёд, и я уже давно его сделала. Ещё в младших классах. Когда я не сдалась, не бросила учёбу, несмотря на жёсткие правила приюта, на необходимость работать после учёбы, недосыпание, недоедание. Я выстояла. Стала такой же школьницей, как они. Но не остановилась на этом. Я пошла дальше.

Теперь они удивлялись, что я решилась сдать этот экзамен. Но я не хотела стоять на месте. Я всё время двигалась вперёд, стремилась стать лучшей ученицей, найти дополнительную работу, попасть на Биржу. Может, если бы я не осталась без родителей, если бы рядом со мной была любящая семья, мне бы не пришлось так отчаянно доказывать и себе, и всему миру, что я не хуже других. Что я могу добиться всего, чего захочу.

Я часто вспоминала тот тяжёлый разговор у Армины. Может, она права, и мне не стоит уезжать во Вторую зону? Если, конечно, я вообще попаду на эти курсы. Ведь что получается? Восемь лет отличной учёбы в школе, высокие баллы по всем предметам – только ради того, чтобы меня взяли работать служанкой?

А что меня ждёт здесь? Курсы мастеров, потом – если проявлю себя способным работником – обучение инженерному делу с наставником. Может, на Бирже будут вакансии и поинтереснее. Но быть инженером – это тоже отличная цель, мне это всегда казалось привлекательным. Пожалуй, лучше остаться.

В приюте эти две недели тоже тянулись бесконечно. Я как будто освободилась от постоянного бремени обязанностей, хотя всё так же ходила в школу, всё так же работала. Но ощущала себя бодрой, энергичной, немного взвинченной. Разговаривала много и быстро. Успевала пообщаться со всеми девочками, даже с теми, с кем раньше была едва знакома. Успевала заметить восхищение и зависть в их глазах – восхищались моим поступком те, кому я нравилась: Валита с Думарой, Сара и ещё несколько человек, а завидовали те, кто и раньше считал меня высокомерной выскочкой.

Работа в швейной мастерской и на фабрике давалась мне легко, но я уже не старалась сделать всё как можно лучше – меня больше не беспокоило, что обо мне подумают наставницы и мастера. Меня волновали только результаты экзамена на Бирже, а всё остальное потеряло смысл.

Встречи с Арминой помогали мне сохранять выдержку. Мы не говорили ни о Второй зоне, ни о моих родителях – не потому, что я считала это неважным! Просто я поняла, что ещё не готова осознать и принять всё, что наговорил Никос. Я запомнила каждое его слово, но твердила себе: не сейчас, потом, ещё не время. Пусть сначала решатся все мои мелкие проблемы, пусть определятся мои планы на будущее, а потом, когда у меня начнётся спокойная тихая жизнь, я сосредоточусь и всё обдумаю.

Когда я входила в уютную квартиру Армины, которую тайно, в мыслях, уже давно называла «домом», я как будто становилась выше ростом, красивее и умнее. А как иначе? Моя «двоюродная бабушка» верила в меня, и я не хотела её разочаровать. Когда мы разговаривали, я вела себя совсем не так, как с другими. Нет, я не притворялась – я просто выпускала наружу лучшую часть себя. Ту часть, которую прятала и в школе, и в приюте – там она никому не была интересна. Там знали и любили другую Эйну: простую, понятную, похожую на них самих. Думая об этом, я впервые начала понимать, что за последние четыре месяца научилась подстраиваться под окружающих. Может быть, именно это и помогло мне успешно дотянуть до окончания школы. Жаль, что я раньше не догадалась так себя вести. Столько сил и времени сэкономила бы, если бы сразу смогла стать «своей» среди одноклассников и воспитанниц.

Второе открытие, которое я сделала этой весной, – именно дружба с ними помогла мне понять, чего я хочу на самом деле. Раньше я думала, что окончу школу, пойду учиться на курсы мастеров, получу хорошую работу на прежней или другой фабрике, и это сделает меня такой, как все. Исчезнет клеймо «приютской», которое мешало мне в школе. Исчезнет клеймо «школьной», которое мешало мне в приюте. Когда я стану мастером, никого уже не будет интересовать, где я жила в детстве и с кем училась. Я просто хотела влиться в общество и стать его частицей: не отличаться от других, завести друзей среди них и больше никогда не ощущать себя изгоем.

К счастью, я завела друзей чуть раньше и успела хорошо узнать их. Я увидела школьников с мечтами о хорошей должности и школьников, которых это не волновало. Увидела девочек, которые считали смыслом жизни брак и семью, и девочек, которым хотелось расти на работе, даже если они не умели читать и писать. Я их любила, они стали моими друзьями, мы готовы были защищать друг друга. И при этом я понимала, что все варианты будущего, которые их ждут, мне не нравятся. Прожить всю жизнь так, как они мечтают, я больше не хотела. Именно это и заставило меня искать другой путь. Именно это и поддерживало меня, когда я недосыпала и недоедала, чтобы добиться своей цели.

Тяжелее всего в эти бесконечные две недели было встречаться в школе с Альвином. На следующий день после экзамена, когда закончились уроки, мы всей компанией вышли на улицу, и там меня ждал Торлан. Он знал, что вчера я должна была идти на Биржу, и специально забежал спросить, как я справилась, – Торлан уже начал работать на заводе полный день, как взрослые, но сейчас у него ещё оставалось время до начала смены.

Сармат повернулся к Альвину и спросил:

– Зачем ты это сделал?

Торлан, Питан и Патан удивлённо посмотрели на Сармата, а я опустила голову. Альвин покраснел, но не отвёл взгляд.

– Ты что, и правда не понимаешь?

– Да что случилось-то? – вмешался Торлан.

– Пусть он сам расскажет, – ответил Сармат. Но Альвин молчал.

Торлан почувствовал: произошло что-то плохое, и это опять связано со мной. В прошлый раз, когда Альвин распускал обо мне слухи, Торлан уже порывался его поколотить, но я отговорила. Вскоре после того Альвин обвинил меня в обмане, оказался прав, и его снова приняли в компанию. Но что он натворил на этот раз? Торлан взял Альвина за плечи и слегка встряхнул:

– Ну? Отвечай!

Альвин отстранился и заговорил.

– Я вчера сказал Эйне, что её к директору вызвали.

– Зачем? – удивился Торлан.

– Чтобы она на экзамен опоздала.

– А тебе-то что с этого?

– Да вы тут что, совсем дураки, да? Она же конкурентка! Ей же этот экзамен сдать – раз плюнуть! А отбор прошли всего двадцать кандидатов. А я не хотел, чтобы моё место заняла какая-то оборванка бездомная. – Он повернулся ко мне: – Сидела бы в своём приюте, как все! Куда тебя понесло! Таким, как ты, не место на Бирже!

В этот момент Торлан размахнулся и двинул Альвину в челюсть. Тот молча рухнул на асфальт, на подбородке показалась кровь. Я попятилась, споткнулась о край тротуара и тоже упала, ударилась головой и потеряла сознание.

Когда я очнулась, надо мной нависал форменный халат школьной медсестры, а к носу чья-то рука прижимала ватку, от которой остро пахло чем-то незнакомым. Мне помогли приподняться, кто-то поддерживал меня сзади. Медсестра увидела, что я открыла глаза, и отошла к Альвину – он всё ещё лежал на боку, но к его лицу уже приложили мокрое полотенце. Неподалёку стоял Даритель Кириан, держал за рукав Торлана и что-то говорил ему на ухо.

Сармат с медсестрой взяли меня под руки, Питан и Патан – Альвина, и мы побрели в школьный медпункт. Пока медсестра осматривала Альвина, я шепнула Сармату:

– Узнай, что там с Торланом, ладно?

У Альвина ничего страшного не нашли. Губа рассечена, на скуле будет синяк, и всё. Медсестра велела ему идти к директору, ребята пошли с ним, а она стала проверять мою голову. Попросила встать, закрыть глаза и вытянуть руки вперёд. И тут мне очень помогли упражнения, которые я делала в полной темноте в изоляторе! Я не потеряла равновесие, не начала заваливаться набок.

– Отлично, – сказала медсестра. – Сотрясения мозга нет. – Потом приподняла мои волосы и провела пальцами по коже головы. – Здесь тоже всё нормально. Хочешь полежать у меня в кабинете? Можем приложить лёд к затылку.

– Да нет, спасибо! Мне надо идти. Я нормально себя чувствую.

– Ну, как знаешь. Быстро не бегай, побереги себя несколько дней.

– Хорошо! – И я вышла за дверь.

В другом конце коридора, у кабинета директора, маячили тёмные фигуры. В ярком солнечном свете, падавшем из окна, я видела только силуэты. Когда подошла ближе, узнала Питана и Патана.

– А где остальные?

Они кивнули на дверь:

– Все там.

– Что делают?

– Обсуждают, как быть с Торланом.

Я опустилась на скамейку перед кабинетом, ребята сели рядом. Разговаривать не хотелось. Торлан и так уже просидел несколько дней в комнате смирения, а если Альвин сейчас подаст на него жалобу, всё может кончиться совсем плохо. Вместо того чтобы наслаждаться самостоятельной жизнью с Астаей, Торлан опять попадёт в Дом охраны порядка, и на этот раз всё может затянуться на много месяцев.

Через несколько минут из кабинета вышел Сармат.

– Эйна, твоя очередь.

Сердце заколотилось, но я встала и двинулась к двери. Лучше уж пойти туда, чем сидеть тут в неизвестности. Даритель Кириан указал мне на свободный стул и сказал:

– У меня есть к тебе вопросы.

– Конечно. Я готова.

– Из-за чего Торлан ударил Альвина?

Я рассказала.

– Альвин действительно пытался тебе помешать вчера?

– Да.

– Когда ты узнала, почему он это сделал?

– Сегодня. Он сам сказал.

– Можешь повторить, что именно он говорил?

Лицу стало жарко. Я не ожидала, что мне придётся вслух назвать себя бездомной оборванкой. Я изо всех сил вцепилась в край сиденья и очень медленно проговорила эти слова. Даритель Кириан нахмурился.

– Спасибо. Можешь идти.

В коридоре Сармат кинулся ко мне:

– Ну как? Что спрашивал?

Но я молча села на скамейку, неопределённо помотав головой: то ли «не могу сказать», то ли «не сейчас».

Почти сразу после меня вышел Альвин. Не глядя на нас, толкнул дверь на лестницу и скрылся из виду. Торлан появился минут через пять: красный, вспотевший, волосы прилипли к голове. Знаками показал: за мной! Заговорил только на улице. Даритель Кириан убедил Альвина не подавать жалобу на Торлана. И пригрозил поставить низшую оценку за поведение, если Альвин и его родители всё же пойдут к охранителям. Когда Альвин спросил, как же ему остановить родителей, директор предложил сказать, что он просто споткнулся и упал.

Я и раньше любила Дарителя Кириана, но только сейчас окончательно поняла, как нам всем повезло с ним. Ведь по правилам он должен был вести себя совсем не так.

– А с тобой-то что будет? – спросила я Торлана.

– Ничего! – улыбнулся он. – Велел мне не приближаться к школе хотя бы месяц. Пока вы не получите аттестаты зрелости. А потом, говорит, делай что хочешь. Так ведь потом мне и самому незачем будет сюда ходить.

После этого Альвин держался в стороне, с нами не здоровался, а мы делали вид, что ничего не случилось. Питан и Патан на всех переменах о чём-то перешёптывались, но меня совсем не интересовали их дела. А мы с Сарматом гоняли друг друга по экзаменационным вопросам или решали задачи, положив учебники и тетради на подоконник.

Так проходили эти долгие дни ожидания.

Глава 33. Право выбора

К концу второй недели я уже не могла думать об экзамене, меня мутило от этих мыслей, я и сама перестала понимать, чего хочу больше: пройти или провалиться. Сармат меня ни о чём не спрашивал – видел, что я нервничаю. Торлана я не встречала после драки с Альвином. Сара и Валита пытались меня утешить, но у них это плохо получалось. То они принимались меня уверять, что я обязательно попаду на курсы при Бирже, то наоборот: начинали рассказывать, как будет здорово, если меня всё же не примут и я останусь в приюте до следующей зимы – до моего семнадцатилетия, в одной спальне с Сарой и на одной фабрике с Валитой, которая уйдёт из приюта уже этим летом. Я видела, как меняются их лица, подсвечиваются лёгкими улыбками, когда они расписывают мне прелести этого варианта: они втайне надеялись, что я останусь с ними. Но они бы никогда не признались в этом.

Несмотря на мои старательные подсчёты, я всё же пропустила эту важную дату. После обеда я отрабатывала свои полтора часа в швейной мастерской, строчила скучные прямые швы на бесконечных наволочках, а сама думала о задачах, которые мне попадутся завтра на школьном экзамене по математике. Дверь приоткрылась, и кто-то вызвал Наставницу Гису в коридор. Вскоре она вернулась и высоко подняла руку: это означало, что мы должны прекратить шитьё и выслушать её.

– Эйна, выйди в вестибюль. Там тебя ждёт Наставница Фламия.

В первый момент я испугалась: что-то случилось? С тётушкой Мартой? Или в школе? И тут же поняла: Биржа! Мне хотелось скорее оказаться в вестибюле, но тело плохо слушалось. Так часто бывает от волнения: ноги как ватные, плетёшься еле-еле. Коридор казался слишком длинным, я с усилием переставляла негнущиеся ноги, пока шла вдоль гардероба, который всё не кончался. Но вот наконец я дошла до угла и повернула.

Рядом с Наставницей Фламией стоял юноша в зелёной форме официального курьера. Они каждый год приносили сюда письма от Дарителя Кириана. Но раньше они отдавали конверты Наставнице Фламии, даже если я стояла неподалёку, а после этого она вызывала меня в свой кабинет для разговора. Сейчас всё было иначе. На конверте было написано: «Эйне 7537. Вручить лично».

Курьер спросил мой родовой номер, я назвалась. Он протянул письмо и попросил расписаться в блокноте. Я поспешно чиркнула имя и родовой номер и начала открывать конверт.

Наставница Фламия не сводила с меня глаз. Она всегда подозревала меня в каких-то кознях против неё и против приюта, ей казалось, что я ищу повод нажаловаться на неё в Комитет защиты детства. Наверное, у неё были причины этого бояться. Может быть, она уменьшала детям пайки и отдавала излишки наставницам. Может, делала ещё что-нибудь противозаконное. Но я об этом ничего не знала, у меня и в мыслях не было жаловаться.

И неприязнь Наставницы Фламии уже давно не вызывала у меня никаких чувств. Я давно привыкла, что раздражаю её, и понимала почему: из-за регулярных писем из школы, где просили освободить меня от каких-нибудь обязательных занятий, и ещё из-за моего «почётного» родового номера – из первой десятки тысяч.

Совершенно случайно оказалось, что у меня самый ранний родовой номер во всём нашем приюте. В детстве я не задумывалась об этом, и только недавно узнала от Валиты, что некоторые мне завидовали. Такой номер делал меня немножечко «принцессой» в глазах девочек. Они думали, что до приюта я жила в более обеспеченной семье, чем у других: большая квартира в центре города, особые пайки. Это было не так, наша семья была обыкновенной! Но меня никто не спрашивал об этом. Просто невзлюбили, и всё.

Семья Наставницы Фламии входила в первую сотню тысяч – это тоже неплохо. У Валиты и Думары был такой же родовой номер, и это означало, что они родственницы Наставницы Фламии. Для простоты она называла их племянницами, хотя и сама точно не знала, кем они ей приходятся на самом деле, – в этом мне призналась Валита, когда мы с ней сдружились.

Трясущимися руками я вытащила из конверта белоснежный лист и начала читать. Завтра в четырнадцать часов состоится собрание по результатам экзамена. К счастью, у меня завтра вечерняя смена, а с Арминой я легко договорюсь.

Наставница Фламия посмотрела на меня с необычным выражением лица, без той кислой гримасы, которую я привыкла видеть. Сейчас она нервничала, но пыталась это скрыть.

– Воспитанница Эйна, что это за письмо?

Я могла бы и не отвечать – имела право, ведь письмо вручили именно мне. Но у меня не было причин скрывать правду, и я сказала:

– Меня приглашают на Биржу. Завтра. В четырнадцать часов.

– На Биржу? – растерянно переспросила Наставница Фламия. – Зачем?

– Я прошла экзамен. Завтра объявят результаты.

У Наставницы Фламии вытянулось лицо.

– Но как? Почему? Кто тебя туда пустил?

– Просто я хочу получить хорошую работу. – Я не стала ничего объяснять. – Можно мне вернуться в мастерскую?

– Конечно. Иди.

Я повернула за гардероб и пошла по коридору. Мне казалось, что моё сердце стучит так же громко, как мои шаги в тишине вестибюля.

Сара и Валита подняли головы, когда увидели меня в дверях мастерской. Я кивнула и приподняла руку с конвертом. Они поняли, что это письмо с Биржи, и заулыбались. Но я видела горечь в их улыбках. Мне и самой было грустно оттого, что наши пути скоро разойдутся.

Перед Биржей, прямо из школы, я забежала к Армине, переоделась, тщательно причесалась. Мы договорились, что сразу после собрания я вернусь, и мы будем пить чай.

Охранитель у входа приветливо кивнул мне, не задавая вопросов. Второй, в вестибюле, сразу сказал, что собрание будет в том же зале, где проходил экзамен. Наверное, их заранее к этому готовят: хорошо обращаться со школьниками, которые приходят сюда в день объявления результатов.

В зал я вошла одной из первых, поэтому смогла украдкой понаблюдать за остальными. Всего нас было двадцать человек, как и говорил Альвин, когда назвал меня конкуренткой.

Перед собранием я увидела Елену, она быстрым шагом подошла к моему столу, подсунула мне под локоть свёрнутый листок и сразу ушла, я даже не успела с ней поздороваться. Я догадалась: она не хотела показывать, что мы знакомы. Никто не обратил на неё внимания – в зал заходили и другие сотрудники, приносили какие-то документы, раздавали нам бумагу и ручки. Я вытащила листок, опустила руку под стол, развернула записку.

«Бери работу во Второй зоне. Это важно. Потом объясню».

Я ничего не поняла, но испугалась. Почему важно? Что-то случилось? Мне стало трудно дышать, голова закружилась. Не хватало только в обморок тут упасть! Я разозлилась на себя: уже столько преград преодолела, а теперь из-за какой-то записки так нервничаю. Взяла себя в руки, сделала несколько ритмичных вдохов и выдохов. Стало легче.

Вскоре пришли сотрудники Биржи – трое мужчин в тёмных костюмах, – включили проектор, и на белом экране появилась таблица с результатами экзамена. Моё имя стояло первым, я набрала самый высокий балл. Я сцепила руки под столом. Тело опять стало ватным, и я до боли сжала пальцы, чтобы прийти в себя. В это время кто-то назвал мой родовой номер, и я догадалась, что надо встать.

– Это я.

– Очень приятно. Поздравляем с победой! У вас лучший результат. Это значит, что вы получите на выбор все двадцать вакансий.

Я кивнула и села, когда назвали второе имя в списке. Пока вставали остальные, я пыталась понять, почему Елена велела мне выбрать Вторую зону. А вдруг будет что-то поинтереснее? И как же мои планы стать инженером, если среди вакансий не окажется другой подходящей работы?

Мне казалось, что я уже добилась права выбора – а вместо этого опять кто-то другой решил за меня! А ведь от этого зависело моё будущее.

Вскоре на экране появилась новая таблица: все двадцать рабочих мест, которые нам предлагали. Один из сотрудников прочитал вслух весь список, я встала, и теперь все ждали, что я скажу. В это время другой сотрудник добавил:

– Если вам не нравится ни одна из этих вакансий, это не страшно! Вы можете выбрать любой из наших основных курсов. Их много, наверняка каждый найдёт что-то подходящее.

Я переводила глаза со строчки на строчку. Что делать – поступить по-своему или послушаться Елену? Остаться здесь или уехать во Вторую зону? Здесь у меня столько друзей, здесь я могу приходить к Армине, здесь всё знакомо и привычно. А там? Отсюда Вторая зона кажется невиданным раем. Там мне будет трудно, я буду чувствовать себя изгоем среди местных жителей. Но разве трудности – это не то, что я всегда для себя выбираю?

Я встала и уверенно сказала:

– Место детской помощницы во Второй зоне.

После собрания я вышла из зала последней и медленно двинулась к лестнице. Я ждала, что сейчас встречу Елену, и она мне всё объяснит. Одна из тёмных дверей тихо скрипнула, я повернула голову и действительно увидела Елену. Она выглянула в коридор, убедилась, что там никого нет, и поманила меня рукой. Я оказалась в небольшом кабинете с двумя письменными столами, стеллажами вдоль одной стены и креслами для посетителей. Комнату мягко заливали оранжевым светом две настольные лампы. Елена усадила меня в кресло, села напротив и взяла со стола конверт. Я увидела печать нашего приюта.

– Что это? – Я испуганно смотрела на конверт.

– Прочти.

В конверте лежал официальный бланк приюта, внизу я сразу заметила подпись Наставницы Фламии и сегодняшнее число. Это было письмо в Комиссию по распределению. Фламия писала, что «воспитанница Эйна 7537 регулярно нарушает правила поведения в приюте, постоянно требует для себя особых условий и незаконно проникла на Биржу, не получив на то разрешения».

– И что теперь будет?

– Повезло тебе, что я сегодня дежурила в приёмной. Я это письмо пока придержу, его не сразу хватятся.

– А если хватятся? Если Наставница Фламия сама сюда придёт?

– Не придёт. Да её и не пустили бы, – зло усмехнулась Елена. – Ты сделала, что я велела? Выбрала Вторую зону?

– Да! Но почему это так важно?

– Потому что через месяц с небольшим ты уедешь, и это письмо тебе уже ничем не навредит.

– А если бы я не уехала?

– Тогда бы Комиссии пришлось разбирать твоё дело. И тебя бы, скорее всего, исключили с курсов. Нам тут только безупречные кандидаты нужны.

Я сидела в кресле, нервно растирая похолодевшие пальцы, и смотрела на Елену.

– Но почему вы мне помогли?

Она пожала плечами:

– Кто-то же должен помогать таким, как ты. – И добавила, увидев, как я подняла брови: – Умным и смелым.

Я так смутилась, что даже закашлялась. Потом спросила:

– У вас не будет неприятностей из-за этого письма?

– Не будет. Это не самое сложное в моей работе, – ответила Елена, и мне показалось, что она имеет в виду не работу на Бирже, но переспросить я побоялась.

И только я подумала, что надо бы обсудить это с Арминой, как Елена меня опередила:

– Пожалуйста, не говори ничего Армине с Никосом, ладно?

– Почему?

Она замялась.

– Чем меньше знаешь, тем безопаснее. Никос и так рискует. Его начальство бы не обрадовалось, если бы узнало про сиделок.

Елена положила руку мне на плечо и улыбнулась.

– Всё, иди! Не бойся, всё будет хорошо!

Глава 34. Сладость привилегий

Армина первой узнала мои новости. Сразу после Биржи я прибежала к ней.

– У меня самый высокий балл! Я была первой в списке, представляете?

– Молодец! Я и не сомневалась, что ты будешь одной из лучших.

– Спасибо! Мне все двадцать вакансий предложили – я могла любую выбрать!

– И что выбрала?

– Вторую зону. – Я вспомнила наш недавний разговор и виновато посмотрела на Армину. – Место детской помощницы.

Армина покачала головой, и я не смогла определить: то ли она соглашается, что это хороший выбор, то ли недовольна мной. А мне так хотелось, чтобы она порадовалась за меня! И я, словно оправдываясь, сказала:

– Ну да, знаю, что вы подумали: «с твоим умом», «ты способна на большее» и всякое такое! А может, я и там найду способ применить свой ум!

– Да? – с интересом спросила Армина. – И какой же?

– В университет поступлю! – выпалила я.

– Что ж, отличный план!

Я недоверчиво приподняла брови – опять не смогла понять, шутит Армина или говорит серьёзно. Но она улыбнулась, и я сразу успокоилась.

– Эйна, это будет непросто, но ты ведь не сдашься, да? Ты там всё разузнай – какие документы нужны, какие тесты придётся сдать. Не торопись, у тебя ещё вся жизнь впереди. Присмотришься, обустроишься – а там, глядишь, и правда поступишь учиться!

– Думаете, у меня получится?

– Надеюсь! А теперь давай пить чай.

Пока закипала вода, я собралась переодеться в приютский комбинезон, но Армина меня остановила:

– Не надо, останься в этом платье.

– Но как же… Жалко, оно может запачкаться. У меня ведь больше ничего нет.

– Уже есть! – Она улыбнулась, подъехала к шкафу и отодвинула зеркальную дверцу. – Достань вот эти платья.

Я бережно сняла с палки треугольные распорки с крючками и держала платья на весу, чтобы они не волочились по полу.

– Давай пока положим их на стол, – предложила Армина. – Я всё перешила на твой размер. Сейчас будешь примерять!

Я ахнула:

– Когда же вы успели?

– Да так, постепенно. Каждый день понемножку. Я же сняла с тебя мерки, когда мы первое платье перешивали. И потом под них же другие платья подогнала.

Тут я сообразила, что Армине ведь тоже нужны платья. Неудобно получилось! Она догадалась, о чём я думаю.

– Не волнуйся. Я редко из дома выхожу, мне хватит того, что тут осталось.

В шкафу действительно висело ещё несколько штук. Я, приплясывая на месте от удовольствия, начала примерять платья – одно за другим. Я уже не стеснялась Армины: я так привыкла считать её моей бабушкой, что иногда забывала, для чего мы с ней это придумали.

Платья сидели на мне прекрасно. Больше всего мне понравилось одно: тёмно-зелёное, из гладкой блестящей ткани, с ажурным белым воротником. Оно слегка напоминало форменные платья наставниц в приюте, но смотрелось намного изящнее. Ткань красиво переливалась, юбка спадала мягкими складками почти до щиколоток, а лиф был присобран над грудью и сужался к талии.

– Это самое нарядное, я его для торжественных случаев оставлю.

После примерки Армина протянула мне мягкую тряпичную сумку:

– Сложи сюда все платья, возьмёшь с собой.

– В приют? Но там же нельзя такую одежду носить. Всё равно придётся переодеваться где-то в другом месте.

Армина смутилась. Она забыла, какие у нас строгие правила.

– Ладно, пока оставь у меня. Будешь здесь переодеваться.

После этого я заварила чай и начала разливать в мои любимые чашки с цветами. Армина поставила на стол красную коробку с тонкой полупрозрачной ленточкой.

– Что это?

– Подарок. Отпразднуем твою победу! Открой.

Я развязала ленту и подняла крышку. Во внутренней части коробки были круглые углубления, и в каждом лежал гладкий тёмно-коричневый шарик. Я смотрела и не понимала, для чего они. Потом догадалась:

– Это… Это шоколад? Правда? – и подняла глаза на Армину.

Она кивнула:

– Попробуй.

Я осторожно взяла двумя пальцами один шарик, положила на язык. Рот заполнила сладкая слюна, но это была не просто сладость, к ней примешивался незнакомый горьковатый вкус. Я вспомнила старое книжное слово «божественно». Наверное, именно так называли этот вкус раньше.

Армина с улыбкой наблюдала за мной.

– Нравится?

Шарик таял во рту, под его твёрдой оболочкой я ощутила мягкую вязкую массу с другим вкусом, ни на что не похожим.

– Там ореховая начинка, – подсказала Армина.

– Где вы это взяли? Я не знала, что шоколад ещё существует.

– Это Никоса наградили за успехи его завода. Из Первой зоны прислали.

– А там откуда шоколад? Для него же нужны специальные деревья. Какао.

– Я не знаю. Наверное, это синтетическое какао. Но на вкус – как настоящее. Я ещё помню обычный шоколад, прежний, из прошлой жизни. Он был такой же.

– А можно я возьму несколько шариков с собой? Друзей угощу.

– Эйна, это же подарок! Бери всю коробку.

Я подошла к Армине, поцеловала её в щёку:

– Спасибо! Вы не представляете, как я вам благодарна!

– За шоколад? – улыбнулась она.

– За всё! – пояснила я, не поддавшись на её попытку отшутиться, и добавила: – Моя милая двоюродная бабушка!

В тот же вечер, после отбоя, мы с Валитой и Сарой разложили одеяла на полу перед окном, за нашими кроватями, – чтобы никто не видел, что мы там делаем, – и я рассказала подругам все свои новости, а потом мы съели по два шоколадных шарика. Я снова завязала ленточку на коробке:

– Простите, остальные для Марты, Сармата и Торлана с Астаей.

А утром я проснулась ещё до подъёма, и пока лежала в тишине, пыталась придумать, как бы мне поскорее избавиться от надоевшего приютского комбинезона и начать носить нормальную одежду. В том числе и в школу. Мнение Наставницы Фламии меня больше не беспокоило, но я понимала, что переодеваться прямо здесь будет нечестно по отношению к моим подругам – у них ведь вообще не было ни одного платья.

У меня появился дерзкий план, в успехе которого я сильно сомневалась. Не дожидаясь завтрака, я спустилась к тётушке Марте – её ночное дежурство заканчивалось сразу после подъёма, она должна была отчитаться Наставнице Фламии, что ночь прошла спокойно, и потом пойти домой.

– Эйна, милая, как ты? Давно не заходила, я скучала!

– Прости, тётушка Марта. Столько дел сейчас… – И я подробно рассказала ей про вчерашнее собрание на Бирже. Шоколад пока не стала доставать, мне хотелось угостить Марту в спокойной обстановке – у неё дома, за чаем. Конечно, чай у неё был совсем не такой, как у Армины, но когда-то мне и это казалось счастьем: сидеть за столом в обычной квартире и пить что-то горячее из настоящих чашек.

А потом я спросила:

– Я могла бы пожить у тебя несколько дней? Не в выходные, как раньше, а в будни?

– Ох, милая! Я бы рада была. Но кто же тебе разрешит?

– А если разрешат? Ты не против?

– Конечно, нет!

Я обняла Марту и выбежала на улицу. Теперь мне нужно было заскочить к Армине, переодеться и забрать мои сокровища – новые платья. У Армины в это время работала другая сиделка, утренняя. Мы с ней ещё не встречались, и я не воспользовалась ключом, как обычно, а только постучала.

Дверь открыла высокая грузная женщина. Её лицо сначала вытянулось: зачем тут какая-то сиротка в приютском комбинезоне, но почти сразу она вспомнила, что ей рассказывала Армина, и гримаса удивления сменилась улыбкой. Из комнаты раздался голос Армины:

– Кто там пришёл? – И она выкатилась в коридор. – Эйна? Почему в такое время?

– Простите. А можно я у вас переоденусь?

Армина приподняла брови, но не спешила меня расспрашивать, и я пояснила:

– Я решила, что больше не буду ходить в школу в комбинезоне. С меня хватит. Я обычный человек. Могу носить обычную одежду. Законом ведь это не запрещено, да?

– Да, – подтвердила Армина. – Дело не в законе, а в правилах приюта.

– А я и не буду в приют в такой одежде приходить. Так что всё нормально.

– Ладно, – согласилась Армина. – Давай. А дальше что? Будешь ко мне заходить перед школой и после школы?

– Думаю, что нет. У меня есть план. Я потом расскажу, хорошо?

Когда я появилась перед школой в голубом платье и светлых туфлях, все, кто стоял на крыльце, повернулись в мою сторону и провожали меня взглядами, пока я поднималась и шла мимо них. До этого дня никто не замечал перемен в моей внешности – мою новую осанку скрывал приютский комбинезон, моя походка по-прежнему казалась тяжёлой из-за грубых ботинок. А сейчас я украдкой поглядывала на изумлённые лица одноклассников и наслаждалась тем, что мне удалось их поразить.

В классе тоже все глазели на меня, и даритель знаний то и дело покрикивал:

– А ну-ка, повернитесь к доске!

На первой перемене, никому ничего не объясняя, я пошла к Дарителю Кириану. Он был не занят, велел мне войти, удивлённо поднял брови при виде моего необычного наряда и молча ждал, что я скажу.

Я не стала ничего выдумывать. Начала с того, что мои результаты экзамена на Бирже были лучшими в городе, и за это я очень благодарна и директору, и школе. Без их поддержки я бы не справилась со школьной программой. Сказала, что я выбрала работу во Второй зоне и скоро уеду туда. И в конце честно призналась: за десять лет жизни в приюте я устала от этого уродливого комбинезона, который делает меня изгоем в любом нормальном обществе. А я ведь ничуть не хуже других – я это доказала, сдав сложный экзамен на Бирже. И что я хочу хотя бы последние две недели в школе, пока мы будем сдавать выпускные экзамены и заключительный экзамен на зрелость, выглядеть как обычный человек. То есть носить платья.

– Да. Понимаю. Вполне законное желание. В школе никто не будет против.

– В школе – да. Но мне нельзя это делать в приюте.

– И как я могу тебе помочь? Написать туда ещё одно письмо?

– Да, пожалуйста, напишите! Только не о платьях.

Даритель Кириан, уже потянувшийся к стопке официальных бланков на краю стола, удивлённо поднял голову.

– А о чём?

– О том, что мне нужно очень серьёзно заниматься, чтобы сдать выпускные экзамены. Поэтому мне сейчас полезнее жить не в приюте, а в спокойной семейной обстановке. Пожалуйста, прошу, напишите Наставнице Фламии, что надо меня отпустить в гости! И не на выходные, а на две недели!

– И к кому же ты пойдёшь?

– К тётушке Марте. Она наша бывшая соседка, знала моих родителей. И работает в приюте уже много лет. Меня к ней и так часто отпускали на выходные. А теперь я бы хотела и в будни у неё пожить. Тогда бы я могла нормально одеваться.

– А она согласна?

– Конечно! – Я улыбнулась. – Думаете, я бы её не спросила, прежде чем к вам прийти?

– Ладно, уговорила, – улыбнулся директор мне в ответ. – Не пропадать же таким красивым платьям! Давай уж заодно и от швейной мастерской с прогулками тебя освободим. Тогда у тебя останутся только школа и фабрика. Сейчас напишу, что тебе с завтрашнего дня требуются особые условия. Курьер сегодня отнесёт письмо, и завтра утром сможешь перебраться к своей тётушке Марте.

Глава 35. Вольная жизнь

Днём у меня осталось немного свободного времени между швейной мастерской и вечерней сменой, и я успела сложить свои вещи. Их оказалось совсем мало: старая потрёпанная книга, которую Марта сберегла после смерти моих родителей, мамин светло-зелёный платок, который я прятала от Наставницы Фламии под свитером, мамины серые бусы, небольшой светлый камень на шнурке – подарок Валиты, у неё было несколько таких. Пузырьки с жидкостями для мытья волос, красная коробка из-под шоколадных шариков. Школьные учебники и тетради, несколько карандашей. Всё это поместилось в тонкий матерчатый мешок – у каждой воспитанницы были такие мешки для личных вещей, нас научили их шить в первый год занятий в мастерской, а потом разрешали брать обрезки тканей для новых мешков, когда старые приходили в негодность.

Этот мешок я засунула в сумку с платьями, а её спрятала под подушку. Валите и Саре велела присматривать за моими вещами, пока я не вернусь со смены. Никто из воспитанниц не решился бы трогать мою сумку, но донести Наставнице Фламии, что я принесла в приют что-то неположенное, некоторые могли бы. Конечно, я надеялась, что никто не заметил мои платья: ведь я, как обычно, вернулась из школы с большой бесформенной сумкой, плотно набитой школьными принадлежностями.

После вечерней смены, когда девочки уже спали, я пробралась к своей кровати, легонько потрясла за плечо Валиту, потом Сару. Валита сразу открыла глаза, как будто ждала моего прихода. Сара не хотела просыпаться, но я должна была с ней поговорить, поэтому безжалостно растолкала её.

– Ну как, всё в порядке? – спросила я Валиту.

Та кивнула и перебралась на мою кровать, чтобы лучше меня слышать. А я села на корточки в проходе, рядом с Сарой, и зашептала:

– Я сейчас уйду на пару недель. К тётушке Марте.

После этих слов Сара окончательно проснулась:

– Как это? Почему?

– Мне разрешили. Директор письмо написал, Наставница Фламия не могла ему отказать. Мне надо к экзаменам готовиться, а здесь это неудобно.

Сара тихо заплакала. Я взяла её за руку.

– Ну, что ты… Не надо! Это же только на две недели! – сказала я, а сама подумала: а ведь скоро я совсем уеду отсюда. Что же тогда будет с Сарой, как она тут без меня будет жить?

Про платья я не стала говорить – это бы ещё больше расстроило и Сару, и Валиту.

– На фабрике увидимся! Вы же завтра в вечернюю смену выходите, да? И я тоже! От работы-то меня никто не освобождал!

Мы обнялись на прощание; я взяла сумку и вышла в коридор. Грязно-жёлтые стены поблёскивали в свете тусклой лампочки; моя тень ползла передо мной по каменным плитам пола, становилась всё короче и совсем съёжилась перед поворотом к лестнице. Мои тяжёлые ботинки громко отсчитали ступени, и я подумала: они звучат, как невысказанные слова. И, словно завершая их печальную речь, в пустом вестибюле хлопнула оконная рама.

Я постучала в каморку, и тётушка Марта крикнула:

– Входите, открыто!

Она сидела за столом и собиралась пить чай.

– Хочешь?

– Нет, спасибо! Тётушка Марта, мне разрешили! У вас пожить!

– Ох… А я не верила, что у тебя получится! Так когда ты ко мне переедешь? – И тут она опустила глаза, заметила сумку у меня в руке и всё поняла.

– Что, прямо сейчас пойдёшь? Это же опасно, сейчас часы покоя! Тебя патрульные поймают!

– Не поймают. Если что, скажу, что возвращалась с вечерней смены, а сумку на фабрике забыла, пришлось вернуться. Работников не задерживают, я знаю!

Тётушка Марта покачала головой:

– Отчаянная ты. Ну, тебе виднее. Знаю, что тебя не отговорить. – Она протянула мне ключ от своей квартиры. – Дворами иди, где можно. Услышишь машину – прячься.

– Конечно! Спасибо!

Я обняла Марту и выскользнула в вестибюль. Навалилась плечом на тяжёлую махину двери и почувствовала, как кто-то давит на неё вместе со мной. Это Марта догнала меня:

– Иди, запру дверь за тобой.

Около калитки я остановилась, медленно приоткрыла её – в ночной тишине мне показалось, что она скрипит на всю улицу. А ведь всего полчаса назад я вернулась с фабрики и даже не заметила, что петли не смазаны. Вот что значит нарушать правила! Мир становится враждебным, везде ждёшь подвоха. Я лишний раз убедилась, что мне это не по душе. Но и оставаться в приюте до утра я не могла: слишком устала от него за десять лет!

Я перебежала через дорогу. Если идти по нашей стороне улицы, вдоль длинного приютского забора, тут не спрячешься от патрульной машины. А на другой стороне есть проходы между жилыми домами, там можно переждать, пока проедут охранители.

Выбирая самые безопасные улочки, я добралась до дома – мысленно я так и называла это здание «домом», хотя уже давно не жила там. Но каждый раз, проходя мимо нашей бывшей квартиры – Марта жила рядом, на той же площадке, – я задерживала дыхание и думала: «Мама, папа! Где вы сейчас? Вы не волнуйтесь за меня, у меня всё хорошо!»

Я открыла дверь квартиры Марты, и на меня повеяло ароматами витаминного супа, выстиранного белья, вымытого пола. В приюте всё это пахло иначе. Иногда я думала: почему так? Такой же суп, такое же бельё, такой же пол. Почему в нашем мрачном большом здании всё воспринимается совсем не так, как в обычной маленькой квартире? Запах дома – вот что это такое. В приюте его нет и не может быть.

У Марты в спальне стояла кровать, а в гостиной – узкий диванчик, на котором я устраивалась в редкие праздничные дни, когда Наставница Фламия разрешала мне остаться у Марты на ночь. Я достала из шкафа подушку и одеяло, застелила диван мягкой белой простынёй – не такой, как в приюте. Наволочка и пододеяльник пахли чем-то сладким – Марта использовала для стирки специальные душистые брикетики. Они входили в праздничные наборы для работников, которые всем выдавали в конце года. Марта расходовала эти подарки экономно, их хватало на весь следующий год. Окинув взглядом своё роскошное ложе, я пошла в ванную и долго стояла под горячим душем.

В приюте только раз в неделю включали нагревательный котёл в зале гигиены. В такие дни мы стояли в очереди к крану со своими жестяными тазами, и распорядительница наливала каждой из нас полный тазик горячей воды. Пока она не остыла, все спешили как следует помыться и только потом споласкивали волосы остатками холодной мутной воды с ошмётками мыльных хлопьев. Раньше, до знакомства с Арминой, я тоже так делала. А теперь привыкла тратить свою порцию тёплой воды на волосы, а тело мыть холодной. В остальные дни, когда котёл не работал, у нас не было выбора – мы же не могли не мыться целую неделю. Взвизгивали, дрожали, но мылись. Армина сказала, что это очень полезно для здоровья. Наверное, она была права, ведь мы действительно ничем не болели. Однако у тётушки Марты я всегда старалась подольше погреться под горячим душем.

Добравшись до дивана, я укуталась мягким одеялом, а потом открыла глаза и увидела, что уже семь часов утра. А мне казалось, что я только что легла. Марта ещё не вернулась с работы, и я позавтракала одна, а потом разложила на диване новые платья и стала выбирать, в чём пойти в школу. Я как будто смотрела на себя со стороны и казалась себе чуть ли не принцессой: у меня такой роскошный гардероб! Засмотревшись на свои наряды, я чуть не опоздала. Пришлось схватить первое попавшееся платье и бежать, даже не повертевшись перед зеркалом.

Платье оказалось светло-коричневым, узким сверху и расширенным книзу. У Армины почти все платья были такими. Это и неудивительно: с такой фигурой, как у неё, этот фасон наверняка отлично смотрелся. Одноклассники, как и вчера, провожали меня взглядами. Сармат показал мне большой палец: мол, прекрасно выглядишь. На перемене он спросил:

– Как это тебе удалось? Почему ты уже второй день в платьях?

Я улыбнулась:

– Директора попросила. Он письмо в приют написал, и я сейчас у тётушки Марты живу.

Сармат присвистнул:

– Ну ты даёшь! У тебя вообще бывает, чтобы ты чего-то не добилась?

Я сделала вид, что сейчас стукну его кулаком в плечо:

– Скажешь тоже. Конечно, бывает. Давай лучше про экзамены поговорим. Готов сдавать?

– Почти.

– Хочешь, у меня позанимаемся? Марта не будет против.

С тех пор Сармат почти каждый день заходил ко мне в гости, если я не работала у Армины и брала вечерние смены на фабрике. За две недели нам нужно было получить итоговые оценки по восьми школьным предметам: написать четыре контрольные работы и четыре раза ответить устно. Это и были наши выпускные экзамены, после которых нас ожидало главное испытание: заключительное собеседование, которое официально называлось экзаменом на зрелость. А после него нам выдадут документ, который позволит поступать на курсы.

Глава 36. Экзамен на зрелость

Все две недели, когда мы сдавали предмет за предметом, я по многолетней привычке просыпалась ровно в семь часов. По вечерам, уходя на работу в приют, тётушка Марта спрашивала:

– Не проспишь завтра?

– Конечно, нет! – усмехалась я. – Десять лет не просыпала, с чего вдруг теперь просплю?

– Ладно, как знаешь. А то ведь можно соседку попросить, чтобы в дверь постучала, когда встанет.

И вот подошёл день, которого я так ждала. Мне осталось сдать последний решающий экзамен, и через несколько дней я получу аттестат зрелости. И сразу после этого начну обучение на Бирже.

Накануне мы с Сарматом прошлись по списку вопросов. Там не было ничего сложного, если ты хорошо учился в школе все восемь лет. Но ведь от волнения можно забыть какие-то важные факты! Поэтому мы оба нервничали. Дарители знаний нас предупреждали, что почти всем удаётся сдать экзамен. Конечно, баллы у всех разные, мало кто из школьников способен ответить на все вопросы правильно. Но даже не самые высокие баллы позволяли поступить на курсы мастеров.

Всё это я несколько раз повторила Сармату – он успокоился и ушёл домой. Я ещё раз просмотрела вопросы: это я знаю… знаю… знаю… Пожалуй, и мне стоило бы успокоиться. Курсы на Бирже от меня уже никуда не денутся, даже если в школе я не наберу высший балл.

С такими мыслями я отправилась на фабрику, по расписанию у меня была вечерняя смена. Валита и Сара обрадовались, мы с ними несколько дней не виделись, наши смены не совпадали. После работы мы прошли полпути вместе, а перед расставанием заболтались, и я вернулась домой чуть позже обычного.

Неторопливо выпила чаю с галетой, постояла под душем и вытянулась на удобном диване. Успела подумать: «Как же я устала…» – и сразу заснула.

Разбудил меня солнечный луч. Я почувствовала тепло на щеке и сквозь веки ощутила дрожащий красноватый свет. Не открывая глаз, я улыбнулась: солнце, как хорошо…

И вдруг вскочила: солнце?! Уже полдень?

Часы на стене показывали десять минут после полудня.

Экзамен! Заканчивается в тринадцать часов!

Я помчалась в ванную, провела щёткой по зубам, на ходу пригладила волосы ладонями, влезла в платье и бросилась в школу.

На крыльце стояли мои одноклассники, переговаривались, смеялись. Когда я взлетела по ступенькам, тяжело дыша, Альвин громко сказал:

– Эйна, ты куда? Экзамен уже закончился!

Ничего не ответив, я добежала до нашего класса и открыла дверь.

У стола стояли члены выпускной комиссии, собирали бумаги, складывали в сумки.

Все они повернулись ко мне и молча ждали, что я скажу.

– Простите, – выпалила я, пытаясь отдышаться. – Я немного опоздала.

– Немного? – ехидно усмехнулся Даритель Готар, который учил нас новой истории. – Мы уже уходим.

– Но как же… когда же…

– Милочка, приходите через год!

Я почувствовала, как из глаз потекли слёзы, подбородок задрожал, и я не смогла сказать ни слова, а только попятилась назад, в коридор. Наткнулась спиной на что-то острое и вскрикнула. Обернулась и увидела Дарителя Кириана.

Директор собирался войти в класс, держа перед собой стопку больших пластиковых папок с экзаменационными листами, и об угол такой папки я больно ударилась лопаткой.

– Эйна, осторожнее! – сказал он и в это время увидел, что я беззвучно плачу. – Что случилось?

Я молчала, пытаясь сглотнуть и заговорить, а Даритель Кириан смотрел на учителей, столпившихся перед выходом из класса. Даритель Готар громко сказал:

– Она прогульщица. Не явилась на экзамен.

Директор поднял глаза: над столом висели часы.

– Почему это не явилась? До окончания экзамена ещё полчаса. Вы слишком торопитесь.

Дарители знаний возмущённо загудели, но слов я не разобрала. Однако было ясно, что им не хотелось ещё на полчаса оставаться в классе. Но возражать директору никто не решился. А он подтолкнул меня в спину и шепнул:

– Иди, не бойся.

Вошёл в класс вместе со мной, велел всем снова сесть за стол. Даритель Готар спросил:

– Как же она сдаст экзамен за полчаса? Ученику ведь только на подготовку даётся час! А потом ещё собеседование идёт полчаса.

– А Эйна без подготовки ответит! – сказал Даритель Кириан и улыбнулся мне.

Я сидела на краешке стула напротив комиссии, сцепив руки. Меня трясло, и я просунула язык между зубами, чтобы они не стучали – мне казалось, что все слышат, как они колотятся друг о друга. Но бояться было некогда, дальше всё происходило очень быстро. Даритель Кириан предложил мне назвать любое число от одного до пятидесяти, я выбрала двадцать три. Он порылся в папке и положил передо мной листок с вопросами.

– В билете тридцать вопросов. У тебя по минуте на каждый вопрос. Читай вопросы вслух и сразу отвечай, без раздумий. Готова?

– Да.

Я кивнула и взяла листок трясущимися руками. С этой минуты время как будто замедлилось. Или во мне включился какой-то новый режим – я уже знала это состояние по предыдущим экзаменам. Мир вокруг переставал существовать, оставался только вопрос, и у меня в голове быстро прокручивались страницы учебников в поисках нужного ответа.

С билетом мне повезло: первые десять вопросов оказались совсем простыми, и я отвечала без запинки, коротко и понятно. Дарители знаний кивали и ставили плюсы в своих отчётах. Я осмелела и успокоилась, и когда дошла до более сложных вопросов, не терялась, а честно говорила, что мне нужно немного подумать. Меня выручили сэкономленные на первых вопросах минуты, я прикрывала глаза, пытаясь вспомнить правильные слова, а потом отвечала.

В последние минуты я дала два неверных ответа, но это было уже не важно. Двадцать восемь баллов из тридцати – это очень высокая оценка, и дарители знаний, хотя и были недовольны моим опозданием, всё равно поздравили меня с успешной сдачей экзамена на зрелость.

Даритель Кириан забрал у них отчёты и отпустил всех, а я так и застыла на стуле, не в силах встать. Директор сидел за столом напротив меня.

– Ну, ничего. Теперь всё будет хорошо, – сказал он так тепло, что я опять разревелась. И с ужасом поняла, что у меня нет с собой сумки, и придётся мне хлюпать носом и утираться рукавом платья.

Даритель Кириан улыбнулся и протянул мне салфетку.

– На, возьми. Представляю, как ты испугалась. Что же ты вовремя-то не пришла?

– Проспала, – заикаясь, выдавила я.

– Ну вот. И всё из-за платьев!

И мы с ним оба засмеялись. Уходя, он потрепал меня по плечу и сказал:

– Аттестаты послезавтра будем выдавать. Не проспи!

А я ещё немного посидела в классе одна, а потом вбежал Сармат:

– Эйна! Что случилось? Ты почему на экзамен не пришла? Альвин сказал, что ты прогуляла!

– Да нет, всё в порядке. Просто опоздала. Поэтому сдавала без подготовки. Но всё хорошо. Двадцать восемь баллов! А у тебя?

– У меня двадцать два. Тоже неплохо. Я первым сдавал, мне надо было уйти пораньше. У нас дома трубу прорвало, мать ремонтников вызвала. Вот только что починили.

– Ладно, пошли. Надо отпраздновать. Давай ко мне, чаю выпьем!

Дома меня уже ждала тётушка Марта. Она ещё не знала, что я проспала. Оказывается, утром её вызвала к себе Наставница Фламия и отправила делать уборку в кладовых. Поэтому Марта и задержалась на работе до полудня. Когда я рассказала, как чуть не провалила экзамен, она схватилась за сердце и опустилась на стул.

– Ох, Эйна! Ну и напугала ты меня.

И чтобы успокоиться, она вынула из шкафа сладкие галеты – такие нам выдавали только в подарочных наборах в конце года. Настоящее праздничное чаепитие!

На выдачу аттестатов зрелости я пришла в одном из самых любимых платьев – почти таком же нарядном, как тёмно-зелёное с кружевным воротником. Строгий фасон, юбка почти прямая. Гладкая сверкающая ткань, по светло-зелёному фону разбросаны листья, но не закрашенные полностью, а нарисованные в виде ажурной сеточки из прожилок. Я эту ткань подолгу рассматривала, когда Армина подарила мне свои перешитые платья. Думала: мне бы его пораньше получить, когда я ботанику в школе изучала! Вот листок берёзы – это такое дерево с белым стволом. А это клён: пятипалый лист, похожий на ладонь. А вот тополь: лист как сердечко, но интересен он не этим, с тополей летом осыпается белый пух и покрывает землю, словно снег.

В нашем климате снег – большая редкость. Выпадает не каждую зиму, лежит недолго, но это очень красиво! И когда я его видела, всегда вспоминала тополь из учебника. Пыталась представить, что вместо холодного снега на асфальте лежит мягкий тёплый пух.

Утром перед торжественным собранием Марта разбудила меня вовремя, и я успела повертеться перед зеркалом. Армина очень точно подогнала размеры под мою фигуру. Сармат, когда увидел меня в школьном дворе, одобрительно кивнул и сказал:

– Отлично выглядишь!

Хоть я и твердила, что меня не волнует моя внешность, а хорошо одеваться мне нужно только ради Биржи, Сармат мне не верил. Он почему-то думал, что всем девочкам нравится, когда их считают красивыми.

Как я и ожидала, мои баллы оказались не лучшими, меня вызвали не первой, как мне хотелось бы, а третьей. Я закусила губу и начала упрекать себя, но тут же подумала: а могла ведь вообще остаться без аттестата ещё на год! И когда назвали моё имя, я подошла к Дарителю Кириану, широко улыбаясь, и постаралась сказать «спасибо» со всей теплотой, на которую способна. Ведь если бы не его настойчивость, комиссия не стала бы принимать у меня экзамен в последние полчаса.

Очередь Сармата подошла нескоро, многие его опередили. Когда он вернулся на своё место с аттестатом, я шепнула:

– Знаю-знаю, почему ты не в первой десятке! Кое-какие мысли мешали заниматься!

Он вздохнул и махнул рукой:

– Да ладно, всё равно на курсы мастеров возьмут!

Я понимала, что его жизнь – как и моя – совсем скоро переменится. В конце лета Валите исполнится семнадцать, и она уйдёт из приюта в общежитие. А Сармат через две недели поступит на курсы и после их окончания тоже переедет в общежитие. Это значит, что они с Валитой смогут встречаться каждый день, а потом смогут пожениться. За них я была спокойна, у них точно всё будет хорошо.

Глава 37. Что будет с Сарой

А вот за Сару я очень переживала: она останется без старших подруг, без защиты. В группу придут младшие девочки, которым только что исполнилось тринадцать, но Сара с ними не знакома. Она очень замкнутая, медленно сходится с людьми. Она и меня долго не подпускала к себе, хотя я много раз заступалась за неё, когда Валита с Думарой к ней приставали.

Я давно присматривалась к девчонкам в нашей группе, которые были младше нас с Валитой на год – сейчас им исполнилось по шестнадцать, начинался их последний год в приюте, и от них зависело, как будет чувствовать себя Сара. Я выбрала среди них самую умную и сильную девочку, Оркис, и заранее начала разговаривать с ней про приют и про следующий год. Я её убедила, что ей выгодно дружить с Валитой, потому что всего через год она тоже покинет приют и переедет в фабричное общежитие, а там её уже будут ждать наши девчонки, которые к тому времени там освоятся. И ей не помешает их поддержка. Оркис стала проводить с нами больше времени, я помогла ей сблизиться с Валитой, а взамен она пообещала, что будет помогать Саре.

Когда я отнесла аттестат зрелости на Биржу, мне велели прийти через неделю, за это время преподаватели подготовят для меня программу обучения. Это означало, что я проведу в приюте ещё одну неделю. Неделю без привилегий: ведь школа уже позади, а курс на Бирже ещё не начался. Я должна была, как все, снова сидеть в швейных мастерских, ходить на общие прогулки и работать на фабрике. Я с интересом прислушивалась к своим ощущениям. Сейчас, когда я знала, что скоро всё это закончится, наше расписание уже не казалось мне таким ужасным, как я всегда думала. Мне больше не нужно было выкраивать четыре часа утром на занятия в школе и ещё пару часов в течение дня, чтобы сделать уроки. Я больше не работала у Армины – её сын Никос уже нашёл ей новую сиделку вместо меня, а я только иногда заходила к ней в гости, и мы пили чай втроём: Армина, молодая медсестра и я.

И оказалось, что при таком расписании вполне можно было жить, высыпаться и нормально себя чувствовать. Я только теперь поняла, насколько тяжелее мне жилось из-за моей учёбы по сравнению с остальными.

В эти последние дни я старалась проводить больше времени с Сарой и Валитой. Думара и Оркис тоже были в нашей компании. После отбоя мы расстилали одеяла на полу перед открытым окном, чтобы нас не увидели с кроватей другие девочки, и садились в кружок. Тёплый летний ветер играл с нашими волосами и приносил с улицы запах нагретого асфальта. Мы склонялись друг к другу, стараясь говорить как можно тише, и торопились сказать всё самое важное, пока мы ещё вместе.

Сара, самая младшая, расспрашивала, что с нами будет дальше. По моим рассказам она знала всю нашу школьную компанию. Валита была с ними хорошо знакома, и даже Думара несколько раз встречалась с Сарматом и остальными. А Оркис жадно слушала: мир школьников казался ей загадочным и прекрасным – я была единственной школьницей, которую она знала.

Я описывала девочкам Питана и Патана, похожих как братья и готовых идти за любым, кто готов с ними дружить. Они получили низкие баллы на заключительном экзамене и не смогли поступить на курсы мастеров. Поэтому они пойдут на те заводы, где работают их родители, и пока останутся жить дома. Рассказывала про Торлана, которого вся школа звала Большим Туганом: ему пришлось бросить школу и пойти работать на завод ещё весной, потому что он женился на Астае и они ждут ребёнка. Они уже получили квартиру, и это был первый из наших друзей, к кому мы могли ходить в гости.

– Везё-о-от вам! – восхищённо протянула Оркис.

– Ничего, я тебя с ними познакомлю! – пообещала Валита.

– А меня? – спросила Сара.

– И тебя!

Потом я сказала, что Альвин и Сармат после коротких каникул пойдут на курсы мастеров, после которых переедут в общежитие и запишутся в очередь на получение отдельных квартир. Мы с Валитой переглянулись, и я заметила в свете луны, как её лицо потемнело – при таком освещении пылающие щёки Валиты казались тёмно-серыми на фоне белой ночной рубашки.

Оркис попросила ещё раз объяснить, в какой момент воспитанница должна покинуть приют. В правилах поведения почему-то не было такого пункта. Я положила руку Думаре на плечо:

– Ты расскажи, ладно? (Мне хотелось отвлечь внимание от Валиты: она смутилась, когда мы заговорили о квартирах.)

Думара сказала, что до семнадцати лет все воспитанницы остаются здесь, а потом им даётся три месяца на переезд в фабричное общежитие. Сначала они обращаются к своему мастеру, и он вносит их в список на получение комнаты. Как только подходит их очередь, они могут вселяться в новое жильё. Валите и Думаре уже почти семнадцать, совсем скоро они попадут в список и наверняка переедут уже в начале осени.

– А вам не страшно? Там же всё по-другому, – сказала Оркис.

– Да ну, чего бояться! Там и паёк лучше, и знакомых уже много. Те девчонки, которые раньше были в нашей группе.

Валита уже успокоилась и решила вмешаться:

– И до работы идти совсем близко! Да и вообще: никаких прогулок во дворе, никаких вечерних наставлений, никакой швейной мастерской!

– Это плюс четыре с половиной часа, – добавила я (у меня всё уже было подсчитано).

– Да. И по городу гулять можно с кем угодно, – сказала Валита и улыбнулась.

Пока я ещё жила в приюте, я успела познакомить Сару с тётушкой Мартой. Они и раньше слышали от меня друг о друге, но у меня не было причин тащить Сару с собой в вестибюль после отбоя. Но сейчас мне пришлось это сделать, медлить было нельзя. Я заранее рассказала Марте, как тяжело Саре приходится в старшей группе: маленькая, худенькая, неуверенная в себе. Раньше она дружила только со мной, и мы вместе страдали от нападок приютских заводил. Весной Валита взяла её под свою защиту, и Сара осмелела и расцвела. Но скоро Валита с Думарой уйдут из приюта, а я уеду, и Саре нужна будет поддержка. Конечно, я очень надеялась на Оркис, но этого недостаточно.

Тётушку Марту растрогал мой рассказ, и она уже была готова принять под своё крыло новую подопечную. При первой встрече Сара вела себя очень скромно, пыталась отказаться от кипятка с галетой, но Марта её уговорила. По улыбке Марты я поняла, что Сара ей понравилась, и я успокоилась. Может быть, Марта даже будет приглашать Сару к себе домой, когда я уеду. Втайне я надеялась, что Марта будет скучать по мне, поэтому ей захочется опекать кого-то вместо меня. И я сделала всё для того, чтобы моё место в её душе заняла именно Сара.

Да и Валита обещала, что иногда будет заходить в приют, выпускницам разрешается навещать бывших подруг. Так что Сара всегда сможет ей пожаловаться, если кто-то будет её обижать. А уж Валита легко сделает так, чтобы обидчики раскаялись. Ей даже не понадобится вмешиваться самой, достаточно будет сказать Наставнице Фламии, что кто-то нарушает правила поведения в приюте, и она найдёт способ осложнить жизнь нарушителям.

И я поняла, что Сара без меня не пропадёт.

Глава 38. Прощание с друзьями

Накануне первого учебного дня я отработала свою последнюю смену на фабрике – дневную. После ужина, когда наша группа собиралась идти в швейную мастерскую, я должна была покинуть приют навсегда. Валиту я предупредила заранее, и она смогла уговорить Наставницу Фламию, чтобы нескольким девочкам разрешили проводить меня до дома тётушки Марты.

Валита со смехом рассказывала мне об их разговоре, когда мы шли с фабрики:

– Я её и так и эдак: тётечка, миленькая, вы же рады, что Эйна уходит, правда? Вам больше не надо о ней думать, никто больше не будет письма из её школы приносить! Ведь это хорошо, да? А мы с другими воспитанницами её проводим, до самого дома доведём! Чтобы уж наверняка!

– И что она тебе ответила?

– Ну, повозмущалась, конечно! Как это, говорит, проводите! А швейная мастерская? А вечерняя прогулка? Ой, говорю, да ничего страшного! Мы потом отработаем, мы же быстро шьём! А прогулка у нас и так будет, пока мы туда-сюда пройдёмся. В общем, кое-как уговорила!

Но когда я сняла с кровати постельное бельё и хотела отнести его в прачечную, Сара упала на голый матрас и зарыдала. Пришлось мне бросить простыни на пол и успокаивать её. Сара села; я обняла её и шептала, что всё будет хорошо, хотя у меня по лицу текли слёзы. Валита с Думарой присели рядом с нами на мою бывшую кровать и тоже расплакались. Так мы и рыдали вчетвером, обнявшись. Я чувствовала их плечи, их руки и понимала, что такого больше никогда не будет. Даже если я вернусь, даже если мы увидимся снова, – мы будем уже другими. К нам подошла Оркис, деловито достала из кармана пачку салфеток и раздала всем по одной. Это было так неожиданно, так нелепо, что мы невольно засмеялись и начали вытирать слёзы.

Наставница Фламия вошла в спальню, поморщилась и строго спросила:

– Почему бельё на полу?

Валита вскочила, выпрямилась и протараторила:

– Наставница Фламия, это моя вина! Эйна собиралась нести его в прачечную, но я ей помешала! Сейчас всё сделаем!

Фламия махнула рукой – спорить с Валитой ей не хотелось – и скрылась за дверью.

– Всё, бежим, а то ничего не успеем! – скомандовала Валита.

– Чего не успеем? – удивилась Оркис.

– Увидишь! Пойдём! – Валита подтолкнула её к выходу, подняла с пола груду простыней, сунула мне в руки тряпичную сумку с моими вещами, и мы бросились по лестнице вниз.

Мы уже давно всё спланировали. Я договорилась с Сарматом, что в этот вечер мы соберём всех наших друзей на поле телесного здоровья, и он привёл туда и Торлана с Астаей, и Питана с Патаном, и даже Альвина – я больше не злилась на него, мне просто было его жалко. Вот туда-то мы с девчонками и направились из приюта.

Сармат принёс с собой галеты и большую бутыль с витаминным напитком, мы сидели на земле под трибунами – трава там уже засохла от жары и торчала рыжеватыми колючими пучками – и передавали бутыль по кругу. Я вспомнила, что в учебнике древней истории говорилось о народе, у которого была такая традиция: сидеть вокруг костра и передавать по кругу трубку мира. Разводить костры у нас не разрешалось. Что такое трубка, мы тоже представляли весьма смутно, но сама идея нам понравилась, мы смеялись, шутили и говорили, что у нас теперь есть «бутыль мира».

Обещали никогда не забывать друг друга, а я думала: вам легко говорить, вы сможете и дальше встречаться. А я? Исчезну из вашей жизни. Вспомните ли вы меня?

Как будто подслушав мои мысли, Валита положила руку мне на плечо и улыбнулась.

– Эйна, а помнишь, ты спрашивала, на что ты похожа?

Конечно, я помнила. Валита, с её волосами «как золотое солнце» – хоть это и придумала я сама, – надолго взбудоражила всех девчонок в нашей группе. Каждая из нас думала: а я, я на что похожа? И однажды я спросила Валиту про меня. Она тогда ничего не ответила.

– Я только сейчас поняла, на что ты похожа! На весеннюю траву!

Все замолчали и с интересом смотрели на Валиту, а она продолжала:

– Ты как будто пробилась через асфальт, немного побыла с нами, а теперь – всё. Мы остаёмся, а тебя с нами больше не будет.

Через полтора часа девочкам нужно было возвращаться в приют, чтобы не опоздать на вечернее наставление. Мы с ребятами проводили их до калитки, я обняла всех по очереди – Валиту, Думару, Сару, Оркис. Пообещала зайти к ним перед отъездом, чтобы попрощаться.

Остальные отвели меня к тётушке Марте, и мы долго стояли у подъезда, не в силах расстаться.

– Ты сможешь сюда приехать из Второй зоны? – спросила Астая.

Мы с ней совсем недолго были знакомы, но она мне очень нравилась.

– Не знаю. Если смогу, обязательно приеду! – Я посмотрела на её живот, пока ещё незаметный, и добавила: – Очень хочу увидеть вашего малыша!

Когда я наконец поднялась в квартиру тётушки Марты, она усадила меня пить чай, а сама разволновалась, заплакала.

– Как же быстро время пролетело… Девять лет назад, помню, я тебя впервые увидела в вестибюле – ты крошечная была, худющая! А теперь уже совсем взрослая. Уедешь скоро. Увидимся ли ещё…

Я и сама готова была разреветься. Кто знает, как у меня всё сложится во Второй зоне. Смогу ли я когда-нибудь сюда вернуться? Но что толку горевать, это ничего не изменит. Я обняла тётушку Марту:

– Не надо плакать, всё будет хорошо! – Я уже знала, что если говорить вслух такие слова, то и сам невольно начинаешь в них верить. Так что я это больше для себя сказала.

Марта ушла на работу, а я открыла окно, улеглась на диван поверх одеяла и задумалась. Детство почти закончилось: и у меня, и у Валиты с Думарой, и у моих одноклассников. Что с нами будет дальше?

Я вспомнила рассказы бывших воспитанниц, которые ушли из приюта в прошлом и позапрошлом году. Мы почти каждый день встречались с ними на фабрике, и в перерыве, когда мы сидели в комнате отдыха, они делились опытом. А мы, затаив дыхание, слушали истории из настоящей взрослой жизни. Многие девочки в первые же дни начали встречаться с молодыми работниками и вскоре вышли замуж. Среди них почему-то считалось, что семья – это очень хорошо. Может быть, потому, что мы выросли без родителей, и нам всем очень не хватало дома и семьи.

Но даже если рассуждать практически – наверное, вдвоём проще и удобнее вести хозяйство. Особенно нам, приютским, ведь мы ничего не знаем о нормальной семейной жизни и ничего не умеем. Я это хорошо поняла, когда начала работать у Армины. Даже сварить суп и то было сложно. А ведь сколько таких задач возникает, если у тебя своё жильё! И стирка белья, и уборка комнаты, и уход за своей одеждой – в приюте нас этому не учили.

Если бы я не получила аттестат, я бы осталась в приюте до зимы, до моего семнадцатилетия. Потом перешла бы в общежитие и ещё три года провела на фабрике простой работницей, без возможности что-то изменить. Именно это ждёт всех моих подруг из приюта. В двадцать лет, если захотят, они смогут выбрать одну из специальных программ обучения, без печатных материалов – там не надо ничего читать, все знания передаются устно и на практике. Но я видела, что среди бывших воспитанниц, с которыми мы встречались на фабрике, мало кто шёл учиться. Почти все выходили замуж и рожали детей. И считали, что только так и можно стать счастливой. А я втайне жалела их, но молчала. Что я могла им сказать?

А вот с Валитой мы постоянно это обсуждали. Сначала мне казалось, что я должна её переубедить, доказать, что мой образ жизни лучше, «правильнее», заставить её стать мастером через три года. Но Валита находила такие аргументы, на которые мне нечего было возразить. У неё было своё понимание счастья – не такое, как у меня. Она тоже ставила цели, она тоже стремилась к лучшему – просто её цели и её «лучшее» отличались от моих. И только когда я осознала, что мы с Валитой похожи, несмотря на все наши отличия, – мы обе отказываемся принимать то, что нам не нравится, и готовы бороться за свои убеждения, – я смогла смириться с тем, что Валита будет делать то, что она сама считает правильным. Для меня это стало важным уроком.

После этого, обсуждая планы на будущее с Сарой, я вела себя мягче, не пыталась ничего навязывать подруге, а только рассказывала, какие варианты у неё есть и чем они хороши – каждый по-своему. Может быть, именно потому, что я не давила, Сара не отвергала для себя будущую учёбу. Она даже спросила, сможет ли тётушка Марта научить её читать! Если всё получится, Сару и без аттестата зрелости возьмут на курсы мастеров сразу после переезда в общежитие – я специально сходила к начальнику цеха, и он подтвердил, что это не запрещено.

Мне хотелось верить, что Сара справится – она столько лет наблюдала, как я добиваюсь своих целей, и это будет её поддерживать, когда я уеду. Я смогла – значит, и она сможет!

Но иногда меня охватывали сомнения: способны ли мои подруги изменить свою жизнь? Я вспоминала свои победы и чувствовала себя особенной, мне казалось, что я лучше других. Я одёргивала себя: «Некрасиво так думать: они ведь не виноваты, что им не повезло». И сама же возражала: «Неправда! Какое же это везение? Сколько труда я вложила, сколько упорства и злости мне потребовалось». И я то гордилась своими успехами, то испытывала неловкость перед подругами.

Ещё я думала о Торлане. Его Астая и правда оказалась очень смелой. Не побоялась быть не такой, как все, – забеременеть в шестнадцать лет, бросить школу, выйти замуж. Интересно, что с ними будет дальше? Мне казалось, что из Торлана получится отличный отец. Он слишком хорошо помнит свои детские обиды и никогда не скажет своему ребёнку, что тот тупой. Как бы я хотела встретиться с их семьёй через несколько лет, когда их малыш подрастёт и пойдёт в школу!

Думала я и о Валите с Сарматом. Я верила, что они останутся вместе и даже поженятся. Правда, для Валиты это будет означать отказ от учёбы. Бывшие воспитанницы приютов, не умеющие читать, могут поступить на курсы мастеров, только если они не вышли замуж до двадцати лет. Потому что замужние женщины должны рожать детей, так положено. А зачем учить работницу, которая может в любой момент уйти в отпуск по беременности и родам?

Размышлять о будущем мне нравилось, в моём воображении возникали картины счастливой жизни моих друзей. Но я так устала от сегодняшних впечатлений, что мысли начали путаться, и тогда я закуталась в одеяло и заснула.

Глава 39. Занятия на Бирже

Утром началась моя учёба. Я думала, что буду заниматься вместе с другими кандидатами – может, у нас будут какие-то общие предметы. Но оказалось, что уроки проводятся для меня одной, а преподаватели меняются каждый день.

Сначала мне рассказывали о Второй зоне: как она выглядит и чем занимаются её жители.

Географически это центральная часть страны, к северу от нас и чуть южнее Первой зоны. Там другой климат. Есть реки и озёра, дожди идут даже летом, влаги хватает, чтобы в зоне обильно росли деревья и цветы. Поэтому там есть парки и даже ботанический сад. При этих словах я вздрогнула: неужели сбудется моя мечта? Я увижу цветы не на картинках в учебнике! Зато и зима во Второй зоне более долгая и холодная, чем у нас. Там часто идёт снег, но не тает в тот же день, как здесь, а скапливается на земле и покрывает её толстым белым слоем. Это я тоже видела в учебниках, но наяву это, конечно, будет намного интереснее.

Вторая зона – технологическая. Её основали для специалистов высокого класса со старым научным образованием. Первые поселенцы записывали свои знания, собирали библиотеки из полезных книг, уцелевших в нескольких городках на безопасных землях. Об этом я уже знала от Армины, её муж тоже участвовал в сборе книг. Но он был инженером, а не учёным, поэтому его направили работать в промышленную зону, а не в технологическую.

Составление библиотек осложнялось тем, что перед катастрофой уже почти не оставалось старинных бумажных книг – натуральная бумага хранилась в музеях, её уже давно никто не использовал, но даже синтетическая бумага была не очень популярна. Её использовали, скорее, для удовольствия. А почти все учебники, особенно по сложным техническим предметам, давно уже создавались в виде текста и чертежей, которые можно было увидеть на специальных экранах. Но информация не лежала внутри устройства с экраном, она существовала в некой «Сети». В школе нам говорили об этом, но я мало что поняла. А после катастрофы оказалось, что этой Сети больше нет, её главные части были уничтожены. Устройства с экранами в здешних старых библиотеках уцелели, но теперь они были бесполезны.

Поэтому специалистам пришлось воспроизвести по памяти всё, что они смогли вспомнить. Через несколько лет они начали воссоздавать погибшую Сеть, но работа шла медленно, потому что в нашем новом мире не хватало некоторых нужных материалов и технологий.

Там же начали строить предприятия – более сложные, чем в нашей промышленной зоне. Например, у нас на фабрике мы собирали специальные электронные модули для сложной техники, но все элементы нам привозили из Второй зоны. Нам оставалось только вставлять мелкие детали в определённые места, соединять провода, завинчивать шурупы. Готовые модули отправляли во Вторую зону, на их высокотехнологичные производства.

Вскоре после основания Второй зоны там открылся университет. Сначала в нём преподавали выжившие после катастрофы учёные, потом они подготовили себе замену.

Школьное образование во Второй зоне оказалось почти такое же, как у нас, – там тоже были восьмилетние школы, где все дети учились с восьми до шестнадцати лет. Я не удержалась и спросила:

– А что там у них с сиротскими приютами? (Теперь, когда я уже попала на этот курс, я могла не стесняться своего приютского детства.)

– Там нет приютов, – сказал преподаватель. – Каждому ребёнку, если он потерял родителей, находят подходящую приёмную семью. Он живёт в этой семье вместе со своими новыми братьями и сёстрами.

– Как вы сказали? Братьями и сёстрами?

– Да. А что?

– Там бывает по несколько детей в семье?

– Да, обычно двое, но бывает и больше.

– Но как это возможно? У нас ведь мало кто может родить даже второго ребёнка?

Преподаватель нахмурился, отвёл глаза, кашлянул.

– Там другой уровень медицинской помощи. – Снова кашлянул. – И питание более качественное.

На этом наше первое занятие закончилось.

На следующий день мы разговаривали о традициях и домашнем укладе. Оказалось, что квартиры во Второй зоне, особенно у семей руководителей, совсем не похожи на квартиру тётушки Марты и даже на квартиру Армины.

Жилые дома стоят на широких улицах, в каждой квартире – стеклянные наружные стены вместо обычных окон, чтобы видеть перед собой весь город: сверкающие на солнце дома и островки зелени между ними. В квартире моих хозяев будет большая гостиная с удобными мягкими диванами и креслами, столовая отдельно от кухни, спальни с собственными ванными комнатами, кабинеты, игровая комната моей подопечной. Сначала я пыталась подсчитать, сколько же там комнат, но не смогла, запуталась.

А через пару дней мы дошли до моих будущих обязанностей. Моя профессия будет называться «детский помощник». Я буду помогать восьмилетней девочке по имени Крия: кормить её завтраком, отводить в школу, наводить порядок в её комнате, потом забирать из школы, кормить обедом, водить гулять, делать с ней уроки, кормить ужином и укладывать спать.

Меня сразу предупредили, что мне придётся многому учиться уже на месте. Посоветовали наблюдать за поведением других домашних помощников и спрашивать у них, что делать, если я не уверена.

Когда преподаватель сказал, что завтракать и обедать я буду вместе с Крией, я улыбнулась:

– Это хорошо: я умею готовить!

Но он покачал головой:

– Нет, это не твоя задача. Готовить будет кухонная помощница. Она же будет накрывать на стол для вас двоих. А ты будешь помогать девочке за столом, если понадобится.

Я кивнула, как будто всё нормально, но на самом деле заволновалась. Кто-то будет готовить и накрывать на стол для нас с этой юной принцессой. Как я буду себя чувствовать рядом с ней?

Но оказалось, что завтрак и обед – это ещё не самое страшное. По вечерам в квартире будет собираться вся семья, и мне придётся ужинать вместе с ними. Я буду сидеть рядом с Крией и молча накладывать ей еду, пока хозяева ведут беседу. Мне нужно будет вести себя тихо и незаметно, чтобы не мешать разговору, но при этом исполнять все желания девочки.

А ведь девочка может оказаться капризной, злой, глупой. Я уже начала сомневаться, что правильно выбрала работу. Но, с другой стороны, я и не с такими задачками справлялась! Уж с девочкой-то я как-нибудь договорюсь.

Наводить порядок – этому я научилась, пока работала у Армины. Гулять по такому необычному городу, с деревьями и цветами – этого я уже ждала с нетерпением. Делать уроки с ребёнком – не зря же я была лучшей ученицей в школе!

Когда Крия заснёт, мой рабочий день закончится, и я смогу уйти к себе. Я не стала расспрашивать, поселят ли меня с другими работницами и сколько их будет – всё равно это лучше, чем приютская спальня на тридцать человек.

Кроме того, родители моей подопечной будут каждую неделю выдавать мне заработанные жетоны, чтобы я могла сама ходить в магазины и покупать себе приличную одежду, обувь и всё, что понадобится. Я немного боялась этого, ведь у нас в зоне магазинов почти не было, всё необходимое выдавали на предприятиях – и одежду, и домашнюю утварь, и пищевые наборы. Но это был приятный страх: он вызывал и лёгкую дрожь, и радостную улыбку.

Каждый вечер, возвращаясь к тётушке Марте, я восторженно делилась с ней новостями. Она охала, ахала, всплёскивала руками:

– Ну, Эйна, это просто чудеса какие-то!

Я и сама думала, что это чудеса. Встречаться с подругами я боялась: знала, что не сдержусь и начну рассказывать, какая райская жизнь меня ждёт, а им от этого будет грустно.

Глава 40. Поспешный отъезд

Неделя промчалась незаметно, и мой курс закончился. Мне дали неделю на отдых и назначили дату отъезда. В этот момент я поняла, что никогда раньше не задумывалась, как люди выбираются из нашей зоны. И вообще: выбирается ли кто-то отсюда? Конечно, в школе нам рассказывали про авионы, но я их никогда не видела.

На Бирже сказали, что пассажирский авион отправится в рейс ровно в одиннадцать, и за час до этого времени мне нужно подойти к Бирже с вещами. Вместе со мной во Вторую зону полетят ещё несколько выпускников – те, кто выбрал для себя вакансии домашних помощников. Нас отвезут к месту посадки на машине охранителей.

За эту последнюю неделю в Третьей зоне я собиралась неторопливо попрощаться со всеми, кто мне дорог. Я рассчитала, что времени хватит на всё: навестить Торлана и Астаю, погулять с Сарматом по городу, зайти в приют. Некоторые наставницы хорошо ко мне относились – например, Наставница Гиса, которая заведовала швейной мастерской, – и я хотела поблагодарить их. Конечно, надо будет заглянуть в школу – хоть учебный год и закончился, но по утрам школа открыта. Даритель Кириан, Дарительница Лианора – без них у меня бы ничего не получилось. И ещё надо наговориться с Арминой. Мы с ней обе понимали, что вряд ли сможем увидеться снова.

В первый вечер после окончания моей учёбы мы с тётушкой Мартой сидели за столом, когда раздался стук в дверь.

– Кто это? – удивилась я.

– Может, соседка. Иногда заходит попросить чего-нибудь, – сказала Марта и пошла открывать.

На площадке стоял официальный курьер в форме.

– Эйна Семь пять три семь?

Я услышала своё имя, встала, на негнущихся ногах прошлёпала по коридору.

– Это я.

– Распишитесь здесь. – Он протянул мне блокнот, потом вручил конверт.

Марта захлопнула за курьером дверь и смотрела на меня.

– Ну, открывай же! Что там?

Я достала плотный белый лист, развернула, прочитала. «В связи с чрезвычайными обстоятельствами… явиться на Биржу… завтра в десять часов утра».

Марта вскоре ушла на работу в приют, а я всю ночь ворочалась, вздыхала и думала о загадочном письме. Ничего хорошего оно мне не сулило. Конечно, я сразу предположила, что у Елены нашли донос Наставницы Фламии о том, что я всегда нарушаю правила. Значит, моё обучение объявят недействительным, и ни в какую Вторую зону я не поеду. Это не страшно, но смогу ли я остаться на свободе и пойти на обычные курсы мастеров после такого провала?

Утром я наскоро прожевала кусок хлеба, запивая холодной водой, и в половине десятого уже стояла в вестибюле Биржи. На улицах в это время было безлюдно, а сюда понемногу подтягивались те, кто вместе со мной прошёл экзамен. Это меня немного успокоило: если бы меня вызвали сюда из-за Наставницы Фламии, то остальных бы здесь не было. Присмотревшись, я поняла, что это те пять человек, которые тоже выбрали вакансии во Второй зоне. «Может, время вылета перенесли», – подумала я с облегчением.

Сотрудница Биржи в строгом костюме спустилась к нам и велела идти за ней. Не в ту аудиторию, где проходил экзамен, а в один из небольших кабинетов на втором этаже – в такой же, как учебный класс, где я занималась ещё вчера утром. Мы сели за столы, как обычные школьники на уроке, вслед за нами вошли трое охранителей в чёрной форме. Один из них плотно закрыл дверь, окинул нас взглядом, спросил сотрудницу:

– Все здесь?

– Да. Все шестеро пришли, – ответила она.

Охранитель встал перед нами и заговорил.

– Вчера вы уже получили письма. Там всё сказано. Обстоятельства изменились. Вылет состоится сегодня в шестнадцать часов. У вас есть время, чтобы собрать вещи и попрощаться с родными. В пятнадцать ноль-ноль вы должны стоять у входа, мы за вами заедем на нашей машине. Всем всё ясно?

Мы неуверенно закивали. Охранители вышли, а сотрудница осталась в комнате. Мы загалдели: в чём дело, почему сегодня, мы ещё не готовы. Она попыталась нас успокоить, но сама выглядела напуганной.

– Я вам не могу ничего сказать, я тоже не всё знаю. Но вы не волнуйтесь, всё будет по плану. Просто на несколько дней раньше. Ничего страшного. Идите домой, а то не успеете собраться.

Все разошлись, а я немного отстала от других. Надеялась встретить Елену – хотя бы попрощаться с ней, если не удастся выведать у неё, что происходит. Я не ошиблась, она ждала на лестнице. Потянула меня за рукав, мы встали у стены – так нас не могли увидеть с других этажей. Я сразу спросила:

– Что случилось?

– Взрыв на механическом заводе, – шёпотом сказала Елена.

– Из-за чего?

– Рабочим скажут, что по неосторожности одного из них. Того, который погиб.

– Скажут? А на самом деле?

– По другой причине. Я не могу сказать.

– Что же теперь будет?

– Не знаю. Послушай, у меня мало времени. Можешь мне помочь?

– Постараюсь.

– Зайди к Армине, скажи, что я больше ничего не могу для них сделать. Попрощайся с ней за меня. И Никосу пусть передаст, что дальше ему придётся самому…

– Что? А вы? – спросила я.

Но внизу послышались тяжёлые шаги; Елена быстро поцеловала меня в макушку и скрылась в коридоре. Я начала спускаться. Мне навстречу шла группа охранителей, они не обратили на меня внимания, и я поспешила к выходу.

Сердце колотилось, я ничего не понимала и пыталась просчитать, как мне лучше действовать. Армина – это самое срочное. Потом забежать в школу. Потом в приют. Потом к Марте за вещами. Больше ничего не успею.

Запыхавшись, я остановилась перед дверью Армины и постучала. Знакомая сиделка открыла, впустила меня в квартиру. Я прошла в комнату и спросила Армину, можем ли мы поговорить наедине. Она попросила сиделку заварить чай, а я села на стул вплотную к креслу Армины и тихо, чтобы в кухне не было слышно, рассказала о просьбе Елены.

Армина побледнела.

– Это плохо? Вы можете мне сказать, что именно Никосу придётся делать самому?

– Не могу, прости. Но теперь меня точно заберут в дом присмотра. Без Елены Никос недолго продержится. Она ему помогала обходить правила.

– Что значит «без Елены»? Куда она денется?

Но Армина так посмотрела на меня, что я замолчала. Те охранители, которые шли мне навстречу – там, на лестнице Биржи, – неужели они шли за Еленой? Что она сделала?

Я обняла Армину и расплакалась. Наговориться мы так и не успели.

В полдень я вбежала в школу. В коридорах стояла непривычная тишина – не такая, как бывает после уроков, если задержишься в библиотеке в обычный учебный день. Другая: гулкая, тоскливая. Зал дарителей знаний был заперт, все уже ушли. Даритель Кириан сидел у себя в кабинете.

– А, Эйна! Здравствуй! Как у тебя дела? – спросил он устало.

– Здравствуйте! Я сегодня уезжаю, зашла попрощаться.

– Всё-таки выбрала Вторую зону? Ну и правильно. Здесь сейчас будет невесело.

«Как будто раньше было весело», – подумала я. Но что он имеет в виду?

– Из-за взрыва?

– Откуда ты знаешь?

– Мне на Бирже сказали. Из-за этого наш отъезд ускорили. На целую неделю. Я думала, смогу с вами подольше посидеть, хотела рассказать про мою учёбу. Но уже не успеваю, надо идти вещи собирать.

– Что ж, спасибо, что зашла!

– Это вам спасибо. За всё.

Директор вышел из-за стола, обнял меня на прощание.

– Счастливой дороги!

– Спасибо! Жаль, что я не застала Дарительницу Лианору. Попрощайтесь с ней за меня, ладно?

Он кивнул, и я вышла из кабинета. Теперь – в приют. В вестибюле никого не было, сверху доносился гомон голосов из столовой – девочки обедали. Я взбежала по лестнице – сколько раз я по ней ходила за десять лет? – и заглянула в открытую дверь. Но моих подруг там не было. Значит, работают в утреннюю смену. Чтобы попрощаться с наставницами, нужно было подняться на четвёртый этаж, они сейчас там. Но чтобы туда пройти, придётся просить разрешения у Наставницы Фламии. Я невольно вздрогнула, подумав о ней. Нет, спасибо.

Я спустилась, прошла вдоль гардероба, мимоходом посмотрев в зеркало – прощай, воспитанница Эйна, – и покинула свой бывший дом.

Тётушка Марта уже успела отдохнуть после дежурства, стояла у плиты и помешивала суп. Я вспомнила, что съела только один кусок хлеба за весь день, и опустилась на стул.

– Как дела? – нетерпеливо спросила Марта. – Зачем тебя вызывали?

– Перенесли отъезд. Из-за взрыва. Я прямо сейчас уезжаю.

Марта уронила ложку в кастрюлю с супом, села напротив меня, прижала руки к щекам, запричитала:

– Что же это делается-то… Взрыв… Где? Да как же ты сейчас поедешь, ведь надо вещи собрать!

Я только махнула рукой.

– Давай лучше пообедаем, я умираю от голода.

Через полчаса я уже собрала сумку, попрощалась с Мартой и поспешила к фабрике, где проработала шесть лет.

До конца утренней смены оставалось полчаса. Я не могла уехать, не увидев подруг. Они бросились ко мне, заговорили, перебивая друг друга:

– Эйна! Откуда ты тут? Что-то случилось?

У меня ещё было время, чтобы проводить их почти до самого приюта, и по дороге я обо всём рассказала: и о взрыве, и о том, что охранители теперь будут строже следить за жителями, поэтому лучше поберечь себя и не нарушать никаких правил.

– Валита, пожалуйста! Осторожнее, ладно?

Она пообещала. У калитки мы окончательно распрощались, и девочки ушли – подавленные, растерянные. Мне вдруг захотелось всё отменить, побежать за ними, уговорить Наставницу Фламию снова выделить мне место – ведь по закону я могу оставаться в приюте ещё полгода.

Но я сдержалась.

Ровно в шестнадцать часов я стояла на авиаполе вместе с другими выпускниками курсов, получившими работу во Второй зоне. Над нами проплывало летучее чудо, оно грузно разворачивалось, как будто искало, куда приземлиться. Я опустила голову, пытаясь защитить лицо от ветра, и увидела под ногами зелёные ростки, пробившиеся через асфальт. Как будто весна ещё только начинается.

Content

Арина Остромина
Эйна из Третьей зоны. Трава на асфальте

Глава 1. Обычный зимний вечер

Глава 2. Фальшивое письмо

Глава 3. Коварный обман

Глава 4. Враг обезврежен

Глава 5. Второй враг тоже сдаётся

Глава 6. Дружба с Сарматом

Глава 7. В школу вопреки правилам

Глава 8. Лучше быть одной

Глава 9. Последние письма

Глава 10. Как Торлан стал Большим Туганом

Глава 11. Сармат и Валита

Глава 12. Что такое Биржа

Глава 13. Поиски работы

Глава 14. Знакомство с Арминой

Глава 15. Посудины с носиками

Глава 16. Прогулки с Альвином

Глава 17. Тайное свидание

Глава 18. Одиночество больше не радует

Глава 19. Выхода нет

Глава 20. Что я умею и чего не умею

Глава 21. Первый урок Армины

Глава 22. Нежданные подарки

Глава 23. Кто это в зеркале?

Глава 24. Была не была

Глава 25. Секретный путь на волю

Глава 26. Облава на влюблённых

Глава 27. Неприятные последствия

Глава 28. Торлан бросает школу

Глава 29. Биржа всё ближе

Глава 30. Альвин, зачем ты это сделал?

Глава 31. Экзамен и собеседование

Глава 32. В ожидании результатов

Глава 33. Право выбора

Глава 34. Сладость привилегий

Глава 35. Вольная жизнь

Глава 36. Экзамен на зрелость

Глава 37. Что будет с Сарой

Глава 38. Прощание с друзьями

Глава 39. Занятия на Бирже

Глава 40. Поспешный отъезд