Евфросиния Игоревна Капустина

Люди, которых нет на карте

* * *

© Капустина Е.И., текст, фотографии

© ООО «Издательство АСТ»

Предисловие

10 марта 2023 года купила билет в Гватемалу. Неудобный, с долгими многочасовыми пересадками в разных странах, очень дорогой – всё из-за санкций. Знакомые говорят, что максимально неудачное время я выбрала для своей латиноамериканской поездки, что русским сейчас не везде рады.

Знаю, отчасти они правы. А ещё знаю, что больше трёх лет ждала того самого удачного времени и дождалась вот этого, сегодняшнего. И другого ждать не хочу. Хочу быть там, куда еду.

На прощальных встречах друзья спрашивали, что буду делать после, как буду собирать обратно жизнь, которую сейчас вот этим своим длительным отъездом размалываю в мелкую крошку.

Не знаю. Вот этого я не знаю. Размалываю всё и вправду знатно. Увольняюсь с двух работ, а ведь на каждой проработала по шесть лет. Вынимаю из семейного бюджета деньги, скопленные за три года без нормальных отпусков. Отказываюсь от починки зубов и покупаю на эту сумму билеты в страну, где не знаю ровно ни одного человека. Я не знаю, что будет со мной после. Но очень хочу узнать. Хочу узнать, что могу почувствовать себя на своём месте.

19 апреля 2023 года

Вылет

Провожают: муж, его мама и моя мать

Мама просит беречься змей, людей, местной кухни и не лежать на земле. Я обещаю беречься. Не лежать на земле не обещаю. Я вот уже седьмой год замужем за её сыном, но до сих пор не знаю, как она относится к моей профессии фотожурналиста да и ко мне самой в целом. Но благодарна ей, что она молчит, не отговаривает и не устраивает истерик, и не ставит ультиматумов. Молча провожает. Мама у нас тактичная и очень интеллигентная. Одна на двоих.

Моя мать кивает на шеврон – российский флаг, вышитый на моём рукаве, спрашивает, не опасно ли сейчас с таким путешествовать. Я обещаю проверить. Да, спустя восемь лет после моего побега из родительского дома мы снова «в контакте». Я до сих пор не могу называть её мамой, не получается сложить буквы в слово. Зато получается сложить уже в который раз просьбу развестись с отцом. Она обещает, но я ей не верю. Не привыкла верить женщине, которая за все восемнадцать лет после моего рождения ни разу не смогла защитить не только меня, мою младшую сестру и семерых братьев, но и даже саму себя. Я не привыкла ей верить и рассчитывать на неё. Точно так же, как не привыкла называть её нежным и уважительным одновременно словом «мама». Мать.

Муж ничего не просит уже. Ему я ничего и не обещаю. Он, единственный из провожающих меня, знает – там, куда я еду, может произойти всё что угодно, нет даже смысла готовиться заранее. Молча целует и мажет по щеке рукой. Говорят, на седьмом году супружества многие переживают кризис отношений, всплывают какие-то сложности и непонимания. Смеёмся, что мы этого так и не проверим – в дату нашей седьмой годовщины я буду в гватемальской деревне на высоте более двух тысяч метров над уровнем моря. Муж шутит, что после моего возвращения придётся прожить вместе ещё не меньше семи лет, чтобы всё-таки проверить – существуют ли эти самые семейные кризисы.

Стамбул. Пересадка семнадцать часов на пути в Гватемалу

Мне сложно. На простейшую вещь – выйти из аэропорта – уходит больше часа.

Мне страшно. Таксист по дороге в отель настойчиво приглашает прогуляться по Стамбулу и, в конце концов, не даёт сдачу.

Мне стыдно. Кажется, что всё это у других получается легко и просто, а я тупица.

Но ты ведь хотела этого, говорю я себе, хотела этого. Не подсматривать в щёлочку за чужими путешествиями, а сама быть в них.

И вот я здесь. Добро пожаловать, я. Для первой заграничной поездки ты очень даже неплохо справляешься.

И запомни это окно с весенним ветром, и как за ним поёт муэдзин, а у тебя пока что не закончился кофе.

В Стамбуле меня высадили из автобуса. Правда, чуть позже до меня дошло, что это была служебная развозка, поэтому. Но немного провезли.

Мексиканская бабушка, обнаруженная мной в огромном стамбульском аэропорту, рассказала мне всё про рейс до Боготы, про себя и наорала на очередь так, что самый громкий мужчина замолчал – и все пропустили меня вперёд.

Соседом по самолёту до Боготы оказался некий Александр, работающий на панамском судне. От него мне достались орешки, подушка и второе уже приглашение в музей Арктики и Антарктики.

В Боготе от множественного tranquila в мой адрес и регистрации, которая открылась за час (!) до вылета вместо ожидаемых четырёх, мы пообщались с самой ужасной панической атакой за последний месяц.

На гватемальской таможне самой заинтересованной в безопасности страны оказалась собака. Она обнюхала всё и нашла у меня фруктовые леденцы. Отдала обратно.

А потом я увидела Аню, и мне стало очень хорошо. Она вообще-то директор клиники в Никарагуа, но оказалась в Гватемале и просто приехала в аэропорт встретить меня. Святая женщина.

А потом я увидела прекрасный номер в отеле Dai Nonni, душ и кроватку. И мне стало невозможно хорошо.

Кто бы знал, что будет завтра. Но это уже совсем другая история.

Между столицей и клиникой примерно 210 километров

Из Гватемала-Сити нужно было уехать в Момостенанго, а оттуда уже сесть на флитеру до клиники. Флитера – это такая машинка с большим открытым кузовом для перевозки грузов, ну, и людей по совместительству.

Я и уехала. Только в Тотоникапан. В принципе это немного в сторону от основного маршрута. Заподозрила неладное, когда обратила внимание на дорожное полотно: четырёхполосное, с идеальным асфальтом и разметкой. Водитель продолжал утверждать, что этот автобус идёт в Момостенанго, пассажиры отрицательно мотали головами.

Вышла в Тотоникапане, пересела в другой автобус. Этот уже точно шёл до Момоса. Я смотрела на дорожные обрывки, срывающиеся вниз с горы, и молилась, чтобы нам не надо было сворачивать туда. А нам надо было именно туда, да. В какой-то момент я перестала бояться за технику, за себя и вообще за всё. Вспомнила, что так и не покаталась на аттракционе «русские горки» – и вот он, случился со мной здесь. Улыбалась.

В Момосе нужно было позвонить водителю флитеры, но у меня не было местного номера и связи ни с кем. Разболтались с девушкой, которая помогла вынести вещи из автобуса. Её зовут Америка. Десять минут – и я уже сижу в её кафе, звоню водителю с её телефона, а она делает мне фруктовый смузи со льдом и проводит урок по различиям номинала кетцалей.

Приезжает водитель Сальвадор на своей флитере. Забрасываю на ржавое днище кузова чемодан с медикаментами, укладываю рюкзак с фототехникой, усаживаюсь на лежащую внутри запаску. Едем: Сальвадор, я, багаж и вся окрестная пыль с вырубленной в горе дороги. Примерно через час я уже в клинике.

Гватемала, департамент Тотоникапан, деревня Чуинахтахуюб

Итак, я в гватемальской клинике Health & Help. Не верится, но алая надпись на белой стене подтверждает, что всё это на самом деле, не чудится.

Девушка с короткими чёрными волосами подхватывает мой чемодан с привезёнными медикаментами и бежит его распаковывать. Раскладывает инсулин по полочкам холодильника, уносит коробочки антидепрессантов и жаропонижающих в аптеку. Только после этого представляется – реаниматолог Лена. Сейчас она тут за старшую, здесь уже третий месяц, дольше всех. Хохочет.

– Не знаю, как так вышло! Я собиралась тут максимально быть исполнителем, но вот меня назначили руководить, хотя я это дело терпеть ненавижу, ха-ха-ха.

Проводит экскурсию по клинике: приёмный покой, две консультационных комнаты, душ, туалет, кухня, три волонтёрских комнаты – в каждой по три спальных места. Рекомендует пойти в душ. Иду, всё ещё не веря в реальность происходящего. Я в гватемальской деревне, которая не отмечена ни на одной карте мира. И здесь есть душ, прямо с водой, она льётся, и даже тёплая – от солнечной батареи нагрелась за день. Деревни нет, а душ есть. Вымываю песок из волос, ноздрей, ушей. Заматываю мокрые волосы гватемальской резинкой с куколкой – подарок моей первой местной знакомой, девушки Америки.

Собираемся ужинать. Знакомимся, запоминаю, кто откуда и как зовут.

Лена, реаниматолог из Москвы, её уже запомнила. С ней я и жить буду в комнате, только у неё есть свободное спальное место. Раскладывая свои вещи, заметила, что у неё на тумбочке лежит православное Евангелие – ещё одна точка соприкосновения, помимо того, что обе мы из одной страны.

Лиза, педиатр, и тоже из Москвы. Наверное, именно поэтому она больше других общается с Леной. У них общая Москва, московские парки, общие больницы и, частично, общие коллеги, общее личное – обе с некоторого времени в разводе. Лена чуть дольше, Лиза с этого года, недавно.

В. (имя не указывается полностью из-за последующих печальных событий с участием этого коллеги) – военный врач из небольшого городка в Центральной России. В отличие от девочек, держится в стороне и вопросов не задаёт. Пока его не понимаю, но ничего – мы ещё познакомимся как следует, я тут надолго.

Мириам, медсестра из Португалии, подаёт на стол ужин – сегодня её очередь готовить. Тут всё по очереди: один волонтёр готовит, другой моет посуду. На следующий день готовит тот, кто вчера мыл посуду, и так далее, по графику. Лена вписывает меня маркером в график, так что завтра я мою посуду, а послезавтра впервые готовлю здесь на всю команду. Запечённые овощи от Мириам – вкусное, хотя и недостаточно острое блюдо, на мой вкус. Можно доложить перец себе лично, перец есть. Мириам хохочет над тем, что я в первый же день в клинике плачу. Это не я плачу, это перец.

Почти сразу после ужина ложимся, в 21:00. Здесь всё по свету: с ним вставать, с ним и ложиться, так принято. Завтра суббота, поедем на рынок, так тоже принято – по субботам в клинике нет приёма пациентов. Заматываюсь в шерстяной костюм и два одеяла. Ночами тут зябко, около нуля, горы.

Удачно я приехала, пятничным вечером. За выходные и с клиникой успела познакомиться, и с местными, и на рынок съездили. После рынка ели с ребятами пупусы (лепёшка с сыром или фасолью внутри – национальное блюдо Центральной Америки) в пупусерии и пили кофе в кофейне – здесь всё в отдельных местах делать принято, усвоила уже.

Первый рабочий день

Снимала четырёхлетнего мальчика.

Что-то простудное и у него, и у матери: температура, болит голова, болит горло. Показал мне сопли.

Показал автобус и поезд на своей футболке. Объяснил, в чём разница. Сказал, что предпочитает автобус, потому что до поезда далеко ехать.

Рассказал, что не играет в футбол, потому что ему можно гулять только возле дома, а там траншея с водой, и он очень устал в неё падать и звать на помощь.

Спросила, хочет ли посмотреть снимок. Посмотрел.

– Тебе нравится фото?

– Мне ты нравишься.

И обнял.

Приём начинается в 8:00, каждый будний день. В 7:59 медсестра Мириам открывает дверь приёмной и раздаёт пациентам номерки, чтобы порядок был.

Я сняла номерок у крайнего в очереди. Он был четырнадцатым.

Многие пациенты приезжают в промежутке 5:50-6:30, почти за два часа до начала приёма. Часто потому, что их подвозят до клиники родственники или соседи, едущие на работу. У кого нет машины и денег на такси – приходят пешком. (Как правило, местные жители передвигаются своим ходом. Единственный транспорт, который можно найти в деревнях, – всё та же флитера. Можно дать денег её хозяину, и он отвезёт куда нужно, но денег чаще всего нет.) Почти каждый пациент на мои рассуждения о расстоянии говорит, что пройти десять-двадцать километров в одну сторону – это нормально, это не сложно. На днях пришёл мужчина с жалобами на плохое самочувствие. При расспросах выяснилось – он прошёл утром около тридцати километров, ему стало нехорошо, поэтому он выпил энергетик и пошёл дальше.

Итак, сегодня на начало приёма в очереди было четырнадцать пациентов. Потом подошли ещё. И после обеда. Потом я сбилась, уточнила у врачей. За день в клинике было двадцать три пациента.

Стоит ли здоровье стольких людей всего, что приходится делать команде ради продолжения работы клиники здесь? Даже если пациентов пришло бы трое, я не считаю себя вправе сказать «нет». А когда их столько – ответ очевиден.

Сеньору Алехандру для фотографии пришлось из цветника вынуть.

Он у неё сильно больше, чем у других, пышнее. Всякий вечер возится она в нём, цепляет на расшитый пластиковыми бусинами фартук завяленные солнцем лепестки гладиолусов и георгин. Слышит сеньора плохо, всякий вопрос дважды, а то и трижды прямо в ухо повторять приходится.

– Почему у вашего дома цветы так хорошо растут?

– Потому что я делаю, как они мне скажут.

– Что это значит? Разве растения разговаривают?

– Я с ними говорю. Спрашиваю, как им лучше, хочется ли им воды там больше или места. А они отвечают как умеют. Только слышать не все могут.

Идём-бредём с ней вдоль дороги, прогуливаемся. Дорога обмоталась вокруг горы, словно лента. Одним краем к каменной глыбе прицепилась, другим краем в поросший лесом овраг свисает. Алехандра подходит к краю в местах, где трещины его разбахромили и уже на дорогу выползают. Останавливается над трещинами, глядит в них закрытыми глазами, что-то пришёптывает.

– Вы что ж, и с дорогой разговариваете?

– Я горе́ шепчу. Прошу, чтобы подольше камни эти да песок держала. Другой дороги отсюда нет, если эта развалится, не выбраться нам будет из деревни совсем никак.

Подбирает банки из-под газировки, пакеты рваные, плёнку. Прячет в широкие карманы фартука. Поясняет:

– Земле больно, когда на ней мусор валяется. Она злится и уходит от нас. Надо чаще спрашивать природу и слышать её, тогда она не опасная для людей, добрая становится.

Щурится на меня, говорит на прощанье:

– Людей тоже спрашивать и слышать надо. Ты вот мужа слушай обязательно. Чтобы он злым не стал.

Ушаркивает лопнувшими туфлями в малиновый закат. Слышит.

Первая неделя в Гватемале

Что поделала хорошенького, по порядку.

Раздавила двух скорпионов.

Начала писать стихотворения.

Закапала джинсы сначала ананасом, потом арбузом.

Сделала четыре сотни с хвостиком фотографий.

Обсудила с пациентом отличия православия от католицизма и протестантизма.

Шибанулась о борт флитеры и теперь ношу на плече пару синяков.

Сварила суп на пять человек из воды, трёх томатов, соцветия брокколи и спагетти. Получилось даже вкусно.

Влюбилась в кошек. Они меня оцарапали. Разлюбила кошек.

Живу дальше.

Новая пациентка, ей восемь дней от рождения. У неё нет имени – здесь имя младенцу дают примерно в месячном возрасте.

У неё есть мать, которая на вопрос о будущем имени отвечает: «Creo que morir» («Думаю, она умрёт»).

У неё есть дом, от которого до клиники – десять часов пути, пешком и на разных флитерах, потому что нет денег на транспорт.

У неё есть девятилетний брат, ради которого они пришли к врачам. Уже три месяца у мальчика сильнейший дерматит, кроваво-красные глаза и шкодная улыбка. У беременной матери не было сил привести его на приём, смогла только сейчас, родив ребёнка.

Они должны прийти на повторный приём через несколько дней. Я надеюсь узнать, какое у неё всё-таки будет имя. Надеюсь, что оно будет.

Почему-то вспоминается история моего рождения, много раз рассказанная мне в детстве. Меня в этой истории не ждали, ждали мальчика, сына. Ему и имя заготовили, мужское. Специально на УЗИ просили не сообщать пол, так были уверены в первенце. А родилась я, не мальчик биологически ни разу. У меня тоже не было имени, не припасено оно для меня было. Ну, правда, родители экстренно открыли календарь и назвали меня, даже и месяца не прошло. Но что-то общее с этой сморщенной крошечной девочкой я углядела, определённо.

Забавное. В Гватемале, впервые за долгое время, чувствую себя в абсолютной безопасности. Оттого ли, что получилось то, что могло не получиться? Оттого ли, что ушёл страх за будущее и появилась уверенность в нём? Не знаю пока точно. Просто чувствую.

Вообще, здесь я много что чувствую. Порой это поддерживает. Порой штормит и уносит в панику. Чаще всё же поддерживает.

На последней перед моим отъездом сессии психолог пожелала мне помнить, что рядом со мной есть другие люди. А ещё сказала, что мой масштаб личности неизбежно будет притаскивать новые поводы для паники, но я точно каждый раз выживу. Понятия не имею, чего там по масштабам моей личности, но вот про людей рядом точно убедилась. Весь мой путь в Гватемалу на них держался.

Вложение, о котором ни капли не сожалею сейчас, – одиннадцать месяцев еженедельной терапии. Спасибо Алле, моему прежнему руководителю, которая как-то мягко убедила сделать это. Правда, мне нереально везёт с людьми.

Разболтались с сеньорой Эверильдой.

У её мужа диабет, вот уже десять лет как. Он тут у многих, но пока что никто не может мне ответить на вопрос – почему. Сеньора первая, кто попытался.

– Думаю, потому, что мы ничего не делали для своего здоровья, когда были молоды. Мы просто жили, работали. А сейчас нам больше семидесяти лет, мы стали что-то делать, но помогает ненадолго.

Рассказывает про свою свекровь. Та не дожила до своего столетия около трёх месяцев, редчайший случай для Гватемалы. Сеньора Эверильда несколько раз восхищённо повторяет:

– Очень крепкая женщина была, очень крепкая.

Замолкает на несколько минут, трогает меня за руку и говорит:

– А мы не крепкие, совсем не крепкие. Поэтому нам и нужна помощь.

Прошу разрешения сделать фото. Она снимает тёплую кофту, под которой оказывается расшитая блуза:

– На фотографии нужно быть одетой красиво.

Харальд Габриэль.

Он приехал в клинику, неистово вопя, отказываясь измерять температуру, звонко кашляя и чихая – простыл.

В Гватемале сейчас сезон дождей, по ночам температура опускается до +15 °C. За те две недели, что я здесь, – несколько раз бывало и +8 °C, деревня в горах. Большинство сельских домов не имеет ничего похожего на систему отопления. Стены каменные, плохо прогревающиеся и плохо просыхающие. Часто в домах нет дверей – просто проём в стене и тканевая занавеска.

Каждый приёмный день к клинике очередь из простывших детей и взрослых.

Харальд весит 5 килограмм и 300 грамм, что для его двухмесячного возраста, в общем, нормально. Здесь часто дети весят меньше положенного. Потому что будущие матери, нося ребёнка, продолжают работать в поле. Я была в поле с одной матерью. Из еды для себя и двоих детей у неё была вода в термосе да два леденца.

Он родился в Centro de Salud под наблюдением медиков, а не дома. В этом ему повезло больше, чем большинству младенцев, – здесь в деревнях почти все рожают дома.

Пусть это будет не последнее, в чём ему повезло.

Сегодня пациентка спросила – не страшно ли мне тут. Почему-то вместо ответа вспомнились кусочки из того, что было в моей жизни:

– тазик с водой, в котором моешь сначала чашки, потом тарелки, а уж напоследок кастрюли, как самые грязные;

– школьный автобус, до которого идёшь три километра, а он не приезжает, потому что мотор замёрз при минус тридцати;

– скорая, которая, если за полтора часа на бабушкин приступ доедет, так чудо чудное;

– первая питерская работа «с людьми, которые имеют трудности в общении», оказавшаяся вебкамом;

– общежитие железнодорожников, в котором одна девочка разрезала вены на ногах, другая оторвала унитаз от основания во время рвоты, а мальчик спрыгнул с двенадцатого этажа;

– четыре дня до стипендии, прожитые на тридцать восемь рублей.

Ещё какие-то фрагменты, так уже, по мелочи.

Пациентка переспросила, страшно ли.

Нет, мне не страшно. Мне уже очень мало что страшно.

Донна Эсмеральда – хозяйка местного магазинчика через дорогу от клиники.

Четыре куска металлочерепицы для стен, один для крыши – и вот он, собственный магазин в гватемальской деревне. Стены изнутри плотно занавешены плёнкой и кусками ткани, чтобы песок с дороги не заносило сквозь щели.

В этом магазинчике можно купить масеку – кукурузную муку для тортилий. Соль – грязноватую, сбившуюся в комочки, более известковую, чем солёную. Консервированную пасту из чёрной фасоли – скорее сладкую, нежели бобовую, оставляющую угольную шероховатость на языке. Туалетную бумагу – это изредка, если повезёт. Цветной мармелад в целлофановых пакетиках, чипсы, газированную воду – это здесь можно найти всегда, это 90 % ассортимента.

Трижды в день в магазинчике не протолкнуться – во время перемены его заполняют школьники, которые за 1–3 кетцаля (примерно 10–30 рублей) сметают эти цветастые кулёчки и бутылочки.

Иногда Эсмеральда за шторкой печёт тортильи с фасолевой пастой и бананами – для пациентов, которые часами сидят в очереди у нашей клиники. Это единственное место в деревне, где они могут что-то поесть. Это единственное место в деревне, где она может заработать немного денег, чтобы купить ребёнку школьные принадлежности.

Донна Глория – наша соседка. Её дом буквально в ста шагах от клиники.

Пробегая мимо наших ворот, она всякий раз улыбается, кивает и частенько заносит нам угощения: то тамали, то банановое мороженое, то тортильи. Всё это она готовит у себя дома, но не для семьи, а на продажу. Складывает в тележку и развозит заказчикам: в школу и в алькальдию (что-то вроде местной деревенской администрации).

Иногда она заходит к нам с серьёзным лицом, как пациентка. Очень жалуется на боль в обеих руках от ежедневного вымешивания килограммов теста и на расстройство желудка. Получает от врачей необходимые для лечения мазь и таблетки.

На днях после работы заглянула к ней в гости.

Кухонька размером примерно два на четыре метра завалена посудой с остатками теста и начинок. Две комнаты: одна для донны Глории с супругом, другая для двоих сынишек. Весь дом пропах тёплой плесенью и жухлыми кукурузными листьями. Единственный источник света, он же вентиляция – прорезь в стене, под самым потолком.

Я сказала, что хочу сделать фото.

Один мальчик радостно притащил из кухни пластиковый стул с проломленным сиденьем. Второй заорал, убежал в соседнюю комнату и зарылся в одеяло. Донна Глория сказала, что нужно навести порядок. Нагнулась, подняла с пола пару вещей и долго не могла разогнуться.

Я сказала, что не стоит беспокоиться, и так нормально. Мне больше нечего было сказать этой очень красивой и очень усталой женщине.

Посвящается Мириам, Лене, В., Лизе

Совершенно восхитительная часть волонтёрства – это безопасность. Не физическая, конечно, а психологическая. Сейчас поясню.

Это когда ты можешь спросить у коллеги за завтраком:

– А к какой религии ты принадлежишь?

И не будет хихиканья. И не будет разочарованного протяжного «ну-у-у, всё с тобой понятно». А будет часовая дискуссия. И продолжение дискуссии после работы.

И мнение, схожее с твоим. И мнения, не схожие с твоим, но уважающие и интересующиеся. И так это невероятно, до мурашек.

Да, вне волонтёрства такое тоже встречается. Но реже.

Да, внутри волонтёрства не всегда и не всё так. Есть вещи, которых даже рядом с этими прекрасными людьми мне страшно касаться.

Но всё же, мне думается, что волонтёрство – очень правильное направление для обнаружения своих. Тех, рядом с кем не страшно.

Мне это непривычно очень – чувствовать себя в безопасности, особенно, когда речь заходит о моей религии. Привыкла, что надо скрывать, так долго было. Когда меня стали отпускать в школу, было мне около пятнадцати. Там все, ясное дело, знали, что отец мой – священник. Или, как они говорили, хохоча, – «поп». Школа деревенская, что поделать – это прямо особый мир. Там я приучилась стыдиться своего «поповского» происхождения. Там я привыкла молчать о том, во что верю. Так было безопаснее для меня, но, что куда важнее, – для моих младших.

Задумалась тут о своей роли – роли фотографа в НКО. Сформулировала три факта.

1. Тебе никто не рад. И это нормально. Если подумать – они тебя в свою жизнь не заказывали. А теперь им приходится запинаться о тебя, работать под камерой, чувствовать под камерой. Радости мало. Ребята морщатся, но терпят. Пока что.

2. Ты ни хрена не делаешь. Ну, то есть оно так выглядит. Потому что примерно 60 % рабочего времени ты ждёшь: действия, света, поворота, шага и так далее. Кадра, в общем.

3. Ты здесь очень нужен. Потому говорить о деятельности организации только текстом недостаточно. Нужно показывать. И ты можешь сделать так, чтобы было что. И этот пункт важнее предыдущих. После моей работы здесь клинике будет что показывать о себе.

Мария, сорок восемь лет.

Она не училась в школе ни одного дня, не умеет читать и писать.

Она родила троих детей. Один умер в трёхмесячном возрасте, двое выросли. Ещё два ребёнка не родились – выкидыши.

Она плела корзины, её муж продавал их. А потом он привёл в дом другую женщину, и Марии вместе с детьми пришлось уйти.

Радуется, что дочь быстро взяли замуж и той почти не пришлось жить на улице.

Радуется, что с сыном почти достроили дом. День и ночь строили, потому что жить под плёночным навесом – холодно.

Радуется, что смогла дойти до клиники. Пришлось выйти в пять утра, к десяти дошла. Здесь у неё выявили диабет, положили под капельницу.

Я спросила, насколько такая ситуация типична для Гватемалы. Мария не поняла вопрос. Я поменяла слова, спросила – случалось ли такое с другими женщинами, её знакомыми.

Она помолчала и сказала:

– Я ничего не знаю про других. Я только знаю, что это очень тяжёлая жизнь для меня.

И заснула.

Что для меня самое сложное в Гватемале?

Быстро уронить рюкзак на пол чикенбуса, старого автобуса, когда-то бывшего школьным. Ронять рюкзак нужно не на ногу соседа, не на гнилую банановую шкурку, а ровно на пол. Быстро достать пакет. Мысленно сказать спасибо бабушке, которая приучила каждую белую вещь в целлофановый пакет заворачивать, вот почему он есть в этой истории.

Полтора часа везти этот пакет вместе с рвотой. Потому что не знаешь, сколько раз тебе ещё понадобится, а он у тебя один. В итоге он пригодится раз шесть.

Потом найти, куда его выбросить. В Гватемале сложно найти мусорку, поэтому мусор примерно везде. Приходится очень постараться не усугублять. В итоге всё почти хорошо. Содержимое вместе с пакетом уходит в контейнер и немного на джинсы.

Пожалуй, тошнота при поездках по горным серпантинам пока что в топе моих гватемальских сложностей.

На прошлой неделе были в гостях у двух самых зажиточных семей нашей деревни.

Адольфо – в прошлом состоял в алькальдии, а сейчас владелец дома, который сдаёт приезжим и туристам.

Собственная семья Адольфо из шести человек живёт в обычном для местных доме: каменные сырые стены, земляной утрамбованный пол. Дверь на улицу – кусок плёнки.

У младшей дочки Адольфо нет домашней обуви, только одна пара – для школы. Зато есть портфель с розовой принцессой, есть драная плюшевая змея, есть собственная собака с огромными мятыми ушами и кличкой Майя.

Мама Адольфо много смотрит на нас и много улыбается. Она в свои восемьдесят четыре почти не говорит на испанском, только на киче. Невестка переводит ей важное из разговора.

Ложек хватило только нам пятерым и хозяину. Их в доме всего шесть штук. Хозяйка нашла две вилки, для кальдо годится, в нём всё крупными кусками нарезано.

Моисей – вместе с женой держит единственную на несколько ближайших деревень аптеку. Его жена – единственная медсестра среди местных, а ещё единственная женщина, которая несколько лет назад состояла в алькальдии.

Дом их семьи сильно выделяется среди других – окрашенными в глубокий бордовый стенами, металлической дверью, занавешенными окнами.

Внутри разницы уже меньше. Потёртые футболки на Моисее и детях, сколотый лак на ногтях у хозяйки. Красивых глубоких тарелок только четыре – отставлены специально для гостей. Себе наливают в обколотые полинявшие. Чашек для напитков тоже всего пять, специально для нашего прихода подготовили одноразовые бумажные стаканы.

Моисей радуется, что обе дочери семнадцати и двадцати лет – учатся. Одна на учителя, другая на медсестру. Пока что здесь это единственная знакомая мне семья, в которой серьёзно обсуждают образование, единственная семья, в которой занимаются им.

Приезжала Вика Валикова – одна из основательниц организации Health & Help.

По официальной версии – проверить, как работает клиника и мы в ней.

По фактической версии – да, проверяла клинику, принимала пациентов, общалась с представителями деревни о дальнейшей работе клиники, слопала между делом все зелёные яблоки. А ещё рассказывала нам, что было до.

Как они с Кариной Башаровой семь лет назад на гаражной распродаже в Уфе продали все свои вещи, чтобы уехать в Гватемалу и начать строительство клиники.

Как ходили на ужины к разным сомнительным мужчинам, которые при них же обсуждали внешний вид девушек. Ходили потому, что эти мужчины могли дать для клиники медикаменты или инвентарь.

Как она сама, Вика, за пожертвования на стройку сделала клиентам сотни проколов разных частей тела. Теперь я знаю, что бывает пирсинг вообще всего, вот прямо вообще.

Как машина, на которой они везли стройматериалы в клинику, сломалась на пустыре в чужом департаменте страны. Как местные подвезли до ближайшей деревни, накормили супом из травы и положили ночевать на голых лавочках – не со зла, напротив: сами ели то же и спали так же.

Пожалуй, неофициальные версии событий как-то важнее прочих. Понятно становится, сколько всего лежит под тем, чтобы я сейчас сидела на этой горе в сухой чистой комнате с чаем и писала вам этот текст.

3 июня отмечали моё двадцатишестилетие. Честно, полагала, что буду проживать его сама с собой из-за моей удалённости от близких, разницы часовых поясов и прочего.

Выгреблась в прохладную волонтёрскую столовую к завтраку: с немытой головой, с чешуйками кожи на носу, в мятой футболке и пледе. Приготовилась пить невкусный дешёвый кофе, который мы покупаем для всей нашей команды в супермаркете (да-да, в кофепроизводящей стране сложно найти хороший кофе, который впишется в наш ограниченный волонтёрский бюджет на питание – качественный кофе в Гватемале стоит почти так же, как чёрная икра в России!).

В кухне слышится шебуршание и шёпот: Лена, она сегодня дежурит по кухне, и кто-то ещё из девочек переговариваются между собой. Наконец, открывают дверь. Поднимаю голову и вместо кастрюли с кашей втыкаюсь глазами в бургер. Ну, не фирменный бургер, конечно, и не с котлетой вовсе – у нас меню вегетарианское, мясо тут тоже стоит ого-го. Три оладушка, прослоенные джемом и сгущёнкой, сверху – зажжённая свечка!

Отчего-то в этот момент я не вспоминаю вовсе о том, что не люблю джем. И не думаю о том, что вся эта сладкая гора вряд ли вообще поместится в меня с утра. Почему-то я чуть-чуть плачу и говорю всем, что это лучший день рождения в моей жизни. И это истинная правда. Кошка Маньяна милостиво забирается ко мне на колени и облизывает мои сладко-солёные от сгущёнки и слёз пальцы. Ей вполне себе вкусно, мурчит. Мне, кажется, тоже.

Донна Магдалена очень настаивала, чтобы я сходила поработать на кукурузное поле.

– До́ктора, вы обязательно сходите! Поймёте, как мы еду добываем. Посмотреть сходите или поработать, как вам захочется. Но сходите прямо сегодня или завтра, я предупрежу дочку, что вы придёте. Придёте, да?

– Да, я очень хочу, обязательно пойду! Только на следующей неделе хотелось бы, на этой работы много… Можно не сегодня?

– Плохо это, очень плохо… Лучше сегодня. Завтра можно, но лучше сегодня.

– Почему же так срочно? Ведь ваша семья каждый день в поле работает.

– Надо спешить делать важное, надо спешить, до́ктора… Я вот пять лет назад тоже думала, что успею сына и внучку повидать в другой раз, устала очень, не зашла к ним после рынка. А в другой раз не увидела их уже…

– Что же случилось?

– Вулкан огнём плевался тогда, очень сильно плевался огнём и камнями, прятал в себя людей. И моего сына с женой и внучкой тоже спрятал в себя, я их больше не видела. Теперь мне каждую ночь снится внучка и всегда с глазами разного цвета, а я и не знаю, какие у неё были они…

Молчали. Вспоминали. Пять лет назад и правда было сильнейшее извержение вулкана Фуэго. Много людей погибло, много пострадало. Все врачи нашей клиники ездили к подножию – помогать, кому можно помочь. Я читала об этом в истории клиники, а донна Магдалена – видела.

Молчали долго. Смотрели, как солнце затекает плавленым мёдом за горные склоны. Знали, что сегодня вулкан, слава богу, не плюётся, только чихает изредка.

– Вы приходите поскорей, до́ктора. Мы, люди, не можем знать, что будет через неделю. Если что-то интересно и важно – надо сразу это делать. Иначе потом сниться будет страшное, как мне вот…

– Хорошо, донна Магдалена, я приду. Завтра приду, скажите дочке.

– Вот и хорошо, вот и правильно!

Что ж. Пожалуй, поспала я назавтра пять часов, не больше. Зато побывала на горном кукурузном поле с гватемальскими крестьянами. Мне ведь это на самом деле было интересно и важно. И, да, я тоже не знала, что будет через неделю. Вулкан расписаний не выдаёт, и вся остальная жизнь тоже.

С поля унесла опухшую от солнца, пыли и усталости голову. Мозоли от мотыги кровавые на ладонях унесла – потом больше двух месяцев сходили. Зато успела увидеть и понять важное – в потом не будет удобнее. Этого потом, быть может, вообще не окажется. А сейчас – есть. И в нём стоит успевать жить.

Припомнила, что огромную часть прожитой своей жизни – ждала. Ждала, когда помирятся родители. Ждала, когда просохнет дамба и я смогу пойти в школу. Ждала, когда мать вернётся из роддома с очередным младенцем. Ждала, когда отец через несколько дней наконец-то отреагирует на мои «папа, прости, пожалуйста» и начнёт снова разговаривать. Ждала, когда же кто-то нам поможет и наладит нашу жизнь. Ждала, когда вырасту, уеду далеко-далеко и сама налажу свою жизнь. Вот с последним пунктом я, пожалуй, справилась на отлично, уехала.

Внезапно осознала, что я тот самый человек, который умудрился забраться в Латинскую Америку, когда:

– в твоей стране не выдают европейские визы;

– надо лететь длинным маршрутом и вдвое дороже;

– тебе везде задают десятки провокационных вопросов;

– на момент вылета всё ещё актуальны ковид и вакцина;

– твои банковские карты больше не работают за рубежом и т. д.

И даже несмотря на всё это, даже если в Хогвартсе наступили тёмные времена, всё равно можно делать то, что считаешь важным для себя. Тяжелее, но можно.

P. S. Никогда не ждать лучших времён – зафиксировано. В общем, теперь всем советую тоже не затягивать с тем, чего давно ждётся. Пользуюсь советом донны Магдалены, хорош.

Примерно раз в неделю педиатр Лиза делает генеральную уборку всего: клиники, туалета для пациентов, туалета для волонтёров, душевой комнаты, кухни. Вообще всего. Делает несколько агрессивно, громко роняет коробки, вёдра, до скрипа натирает окна.

Лиза убирается не потому, что мы всё засираем за неделю, нет. Каждый почти всегда делает уборку за собой, ну, разве иногда сил не остаётся. Лиза убирается потому, что раз в неделю она разговаривает с мамой.

Что говорит ей мама, мы не знаем. Но каждый раз, когда грохот чуть стихает, мы слышим монотонный металлический голос Лизы:

– Мама, это моё дело и моя жизнь.

– Мама, мы это уже много раз обсуждали.

– Мама, ты меня не слышишь.

Примерно через час такой агрессивной уборки и изматывающего диалога Лиза с красным лицом идёт в душ. Минут через пятнадцать нахождения там она включает громкую латиноамериканскую музыку. Минут через тридцать выходит из душа с нормальным, уже белым лицом, завивкой и улыбкой.

Мы привыкли. Привыкли, что раз в неделю нужно потерпеть один час, после чего получим идеально чистую, стерильную клинику и улыбающуюся Лизу.

Но сегодня, закончив уборку, Лиза не пошла в душ. Она села на кухне, уронила руки по обеим сторонам стула и смотрела в стену стеклянными глазами. Сидела так, пока Лена собирала на стол. Сидела так и после звонка к ужину. Сидела, когда все уже пришли за стол и начали есть.

Первой не выдержала Лена:

– Лиза, ты чего? Есть-то будешь?

Лиза шевельнула зрачками, повернула лицо в сторону голоса Лены и уронила:

– Я так больше не могу, понимаешь, не могу…

Лена попыталась сформулировать что-то поддерживающее, но замолкла. Мы даже не пытались, молчали.

Все мы знали, что мама Лизы категорически против выбора своей дочери. Нет, не так даже. Мама Лизы убеждена, что, уехав в гватемальскую деревню лечить диареи и простуды вместо московской ординатуры и последующей карьеры, – вот этим поступком дочь сломала себе жизнь. И она не просто в этом уверена, она считает необходимым каждый звонок напоминать дочери о её ошибке и уговаривать вернуть всё, как было. Лиза пытается держаться. Пытается оставить за собой право распоряжаться своей жизнью.

Комадрона, местная повитуха, – первый человек, который в большинстве гватемальских деревень видит новорождённого. Кроме тех редких случаев, когда женщина рожает в госпитале. Кроме тех частых случаев, когда женщина рожает дома за занавеской, в одиночку.

Сеньоре Паулине пятьдесят девять лет. Из них более тридцати она – комадрона. Принимает роды у местных жительниц. Подсказывает юным матерям, как обходиться с младенцами. Помогает найти продукты, которые делают грудное молоко более питательным.

Пришла в нашу клинику, потому что ей самой понадобилась помощь. Сильно болит спина, болит живот. Между разговорами с врачом о здоровье – болтает со мной. Говорит много, но всё по делу и о важном.

Ужасается тому, что многие деревенские женщины рожают в одиночку, даже комадрону не зовут, не то что в больницу не едут. Ужасается, но качает головой с пониманием и сочувствием. Поясняет – если женщина уйдёт из дома, некому будет обед и ужин для семьи приготовить. Потому и роды домашние – быстрее так.

Интересуется, как так вышло, что я семь лет замужем, а детей нет. Сама тактично опережает меня с ответом, предполагает контрацепцию и замирает. Я подтверждаю. Да, предохраняемся. Одобрительно кивает, почти с восхищением.

Сожалеет, что мало кто думает о том, как вырастить детей. Сначала рожают, потом уж думают. И то не все.

Помолчали с ней задумчиво.

Расстраивает, что таких разговоров мало встречаю.

Радует, что вообще встречаю.

Здесь многие не знают точную дату, а часто даже и год своего рождения.

Медсестра в нашей клинике, заполняя анкету с данными, пробует все способы:

– долго опрашивает каждого родственника, пришедшего с пациентом;

– уточняет у матерей, что происходило в стране во время рождения ребёнка;

– отправляет родителей спросить у соседей и знакомых по деревне.

Получается примерно. Очень примерно, с разбегом от двух до шести лет от реального возраста. Напротив каждого такого вымученного года рождения медсестра ставит знак вопроса. Примерный год.

В удалённых от городов гватемальских деревнях нет места, где можно быстро зарегистрировать новорождённого. Учитывая, что большинство родов происходят дома, даже без присутствия комадроны, то не оказывается никого, кто мог бы хоть как-то официально засвидетельствовать факт появления нового человека. Привычки самостоятельно фиксировать жизненные этапы у жителей тоже нет. Впрочем, и потребности такой нет. Часто пациенты, даже имеющие на руках документ с датой рождения, не могут ответить, сколько им лет. Просто протягивают документ, и уже врачи читают с него число, месяц и год.

Оттого, вероятно, что зачатие и рождение младенца здесь – не сродни таинству. Это вообще не событие. Это просто жизнь.

Так и живут они с примерным своим, одному Богу известным возрастом.

Семья сеньора Андреаса и сеньоры Марты – одна из самых образованных в Чуинахтахуюбе.

И я сейчас не про привычное образование – в школе они оба учились всего по нескольку месяцев. Марта даже читает с большим трудом, писать и вовсе не может. Я про другое.

Познакомилась с ними случайно – сквозь заросли вышла прямо в их кукурузное поле на склоне горы. Смеркалось, они уже собирались уходить. Прошлась с ними до дороги, познакомились на ходу. Напросилась на завтра прийти поработать с ними в поле, поговорить. Разрешили.

Назавтра встретились по свету, днём. Сеньор Андреас убирал с поля камни, высохшие старые кукурузные стебли, а нападавшие сосновые ветки откладывал в сторону – для костра. Сеньора Марта готовила кукурузные и фасолевые зёрна к посадке, выбрасывала пустые, подгнившие, оставляла в корзинке хорошие. Мне поручили сначала рыхлить мотыгой каменистую землю, не всю подряд, а лунки – каждая на расстоянии одной ступни от другой.

Работая, разговаривали.

Андреас рассказал, что он был в числе тех мужчин из деревни, кто семь лет назад помогал строить клинику.

– Как там поживает до́ктора Виктория? Я помню её, хорошо помню!

– У неё всё в порядке, она приезжала сюда недавно.

– Дети-то у неё появились? Она хотела, помню.

– Да, у неё скоро четвёртый родится.

– Ох, четвёртый! Значит, и правда, хорошо живёт.

Дожидаюсь, пока Андреас отойдёт подальше, к краю поля. Шёпотом спрашиваю у сеньоры Марты:

– А почему у вас только двое детей? Тут почти у всех много…

– Потому что видите, у нас поле маленькое, его на больше детей не хватит, даже двоих нам сложно прокормить.

– Как вы делаете, чтобы больше не появились дети?

– А я к вам в клинику хожу каждые три месяца, укол делаю. Когда мы с мужем узнали, что в клинике можно будет и детей лечить, и уколы такие ставить, мы сразу поняли – хорошо это для нас будет. Мы в клинике вообще много хорошего узнали.

Вспоминаю, что на днях действительно видела Марту в клинике, приходила на инъекцию. И ещё несколько раз видела их детей – пару раз в месяц каждый точно простынет, особенно во время сезона дождей зябко в доме.

– А соседи что-то говорят вам, спрашивают, почему у вас не много детей?

– Говорят иногда. Говорят, что родили бы мы ещё двоих детей, смогли бы второе поле получить и больше кукурузы выращивать. Но мы знаем, что второе поле не поможет нам, на четверых детей будет мало. А ещё я могу умереть в родах, и тогда мужу плохо будет с детьми одному. Так что лучше мы будем самую лучшую кукурузу на своём маленьком поле сажать, зато она точно вырастет, и нам будет что поесть.

Протягивает мне корзину с отсортированными кукурузинами:

– Кидай в каждую лунку по пять зёрен. Я буду закапывать.

За месяц очень сблизились с медсестрой Мириам. Наверное, потому, что чаще всего рядом с ней работаю – в приёмном покое клиники.

Мириам чуть моложе меня, ей двадцать три года. В приёмную она всегда притаскивает с собой чашку кофе, она фанат кофе. И совсем не фанат завтраков, готовит их с огромным трудом. Рассказывает, что в Португалии не принято завтракать чем-то, кроме чашки кофе и кусочка хлеба с маслом или джемом. Просто нет даже других блюд для завтрака, не знают о них – и не готовят, соответственно. Но тут, если мы будем все завтракать кофе и кусочком хлеба – на этом топливе мы пять часов работы до обеда не протянем. Тем более, что и хлеб-то у нас есть не всегда, он тут дорогой до жути. Так что по очереди учим Мириам готовить более плотные завтраки: кашу, омлет, оладьи. Она старается, очень. Каши у неё всё ещё получаются чуть хуже, часто слипаются, а вот оладьи и омлеты уже на отлично.

Рассказывает, что её бабушка в Португалии сломала руку. В перерывах между пациентами пишет бабушке, справляется о самочувствии, подсказывает, к какому врачу нужно ещё сходить, находит девушку, которая сможет приносить бабушке продукты и готовить. Бабушка для Мириам самый важный в мире человек – она её вырастила. Одна, без всех. А ещё Мириам рассказывает, что именно благодаря бабушке она выросла не грустным, а весёлым человеком. Грустное в жизни было, и много. Но бабушка всегда находила способ рассмешить, замечая разное: то кота, у которого жопа в форточку не пролазит, то мужчину, за которого в 7:38 утра во время кофе ей придумалось выйти замуж, то ещё что. С котом в итоге всё хорошо, с мужчиной тоже, бабушка Мириам всё ещё не замужем, но работает над этим. А Мириам с нами, в гватемальской деревне, и нам с ней здесь точно веселее. Особенно веселит нас и пациентов её испанский с жужжащим португальским акцентом.

Что меня удивило в Гватемале?

Отношение к телу.

Часто спрашивают, просят рассказать какой-то особо удививший факт, а я почти всегда запинаюсь и долго думаю. Потому что на первый взгляд ничего так уж сильно меня там не удивило. Ну, по крайней мере, вот прямо такого, чтобы до состояния шока – такого точно ничего.

Но кое-что, завладевшее моим вниманием, всё ж таки было.

Ну например, – отношение местных жителей к своему телу.

Пациентка – молодая женщина с младенцем на руках. Спокойно отвечает на вопросы медсестры, спокойно периодически встаёт со стула: взвесить ребёнка, показать больные места. Так же спокойно приподнимает блузу и кормит малыша – не прикрываясь, не смущаясь, не спрашивая предварительно разрешения.

Из одного первого случая не хотелось делать выводы. Но случаи повторялись, по нескольку раз каждый приёмный день. Матери спокойно кормили младенцев не только в присутствии медиков, но и просто в очереди перед клиникой, на глазах у других пациентов – и знакомых односельчан, и вообще незнакомых, приехавших из чужих деревень. Легко позволяли фотографировать процесс кормления.

Сначала я смотрела на самих этих кормящих женщин. Потом – на реакции окружающих. Спокойными оставались абсолютно все. Никто из присутствующих любого пола и возраста не рассматривал происходящее пристально, с интересом. Никто из присутствующих не отводил стыдливо взгляда, не пытался нарочито сфокусироваться на «нейтральных» объектах.

Похожее довелось наблюдать не только с кормящими женщинами. Практически все пациенты с готовностью демонстрировали любые участки тела, не прикрываясь и не смущаясь. Иногда пациентки просили, чтобы при их осмотре, помимо лечащего врача-мужчины, в кабинете присутствовала врач-женщина. Но именно – присутствовала, не обязательно заменяла коллегу. Я спросила одну пациентку после осмотра, почему она так попросила.

– Мне очень страшно оставаться наедине с мужчиной. Думаю, это опасно.

– Опасно именно потому, что вам одежду нужно снять для осмотра?

– Нет, просто опасно быть с мужчиной вдвоём в одной комнате. Не так важно, в одежде я или без неё. Надо, чтобы ещё кто-то был. Так лучше.

Позже обсуждали эти наши наблюдения с медсестрой Мириам. Гадали – почему так. Сошлись на том, что местные жители настолько привыкли к телу – своему и чужому, что оно является естественной частью их жизни. Частью, которой не восхищаются, но и не стыдятся. Оно просто есть, и с ним живут.

Впрочем, вряд ли может быть иначе в деревнях, где все процессы – от зачатия и рождения до болезней и смерти – происходят в одном помещении со всеми членами семьи. И соседи могут заглянуть в любой момент – дверей нет, стучать не во что. Меня удивило, да. Но там так, документирую.

Заметила, что в нашей кухне нет российского флага. Перепроверила. Висят флаги всех стран, откуда приезжали волонтёры в клинику: Колумбия, Португалия, Аргентина, США, Великобритания. По фотографиям старым тоже проверила – был, а теперь нет.

Долго молчала, ходила, искала слова, которыми можно спросить – почему так? Слов не нашла. Зато нашла карандаши и бумагу, нарисовала, повесила.

Боялась, что кто-то что-то скажет, но все промолчали. А мне стало лучше – теперь кусочек меня останется на гватемальской кухне даже после моего отъезда отсюда. Отметилась.

Мириам уехала обратно в Португалию, её контракт закончился. Врач Лена тоже уехала, её ждёт московская реанимация, уже три месяца очень ждёт. Мы остались втроём с Лизой и В. Лиза и В. между собой ладят не особенно хорошо. Наверное, из-за того, что В. часто задаёт разные медицинские вопросы, перекладывая конечное решение на Лизу. Хотя нет, скорее дело в том, как именно он задаёт эти самые вопросы. Большинство из них звучат так:

– Лиза, у меня там пациент с дерматитом…

– И?

– Ну, по такому виду дерматита у нас нет предписаний…

– И?

– Так что мне ему назначить?

– Надо смотреть в справочниках, подобрать что-то по их рекомендациям, ты же знаешь!

– Ну, ты это, помоги…

Лиза гневно вспыхивает, с алыми щеками идёт в аптеку, читает медицинские справочники, подбирает максимально подходящие препараты. Когда пациенты уходят, выговаривает В.:

– Ты можешь более точно формулировать вопросы, пожалуйста?

– Так я и так точно…

– Нет, точно – это так: «Лиза, у меня пациент с нетипичным дерматитом, пожалуйста, помоги мне подобрать препараты». Всё, я сразу пойму, без этих твоих ступенек.

– Ладно…

В. уходит шинковать овощи, сегодня его очередь готовить. Готовит он категорически невкусно. Начиная с того, что он совершенно не чувствует текстуру продуктов, кладёт все овощи в кастрюлю одновременно, из-за чего хлопья лука превращаются в пушистые облачка, картофель рассыпается в пюреобразную массу, а морковь остаётся с хрустящей серединкой. Заканчивая тем, что он совершенно не пытается регулировать солёность блюда, и обычно всё, что он готовит, – смертельно пресное. Мы пытались что-то с этим сделать, но В. всякий раз отвечает одинаково:

– Так у меня не было раньше в жизни необходимости готовить, вот я и не умею!

А на следующий приёмный день всё снова повторяется. Он всё так же формулирует свои вопросы и стоит в дверях Лизиной приёмной, ждёт, когда она встанет и пойдёт разбираться.

Почему-то я, наблюдая за такими эпизодами, злюсь. Наверное, оттого, что у меня были иллюзии, что на В. рассчитывать можно как раз таки больше, чем на кого бы то ни было, ведь он бывший военный врач. Военный, пусть и с приставкой бывший, в моей голове почему-то всегда был гарантом точности, умения принимать быстрые и нестандартные решения в любых ситуациях. Каюсь, стереотип. И наш врач В. этот самый стереотип здорово разрушил в моей голове. Ему, бывшему военному врачу, я доверяю здесь сильно меньше, чем остальным.

Исайя.

У меня было шесть минут и несколько секунд, чтобы что-то узнать об Исайе.

Узнала, что ему сорок три года, из которых семь лет он болен диабетом в тяжёлой форме. Его третий ребёнок родился тогда же, семь лет назад. Своё здоровье Исайя решил проверить заодно, принеся на приём новорождённого. С ребёнком было всё в порядке, а вот отцу озвучили диагноз.

Узнала, что он почти два десятилетия работал в гватемальской столице – предпринимателем. Покупал на фабрике и перепродавал одежду в магазины. На фабрике же двадцатипятилетний Исайя встретил и свою жену – швею.

Узнала, что он считает себя очень молодым. Узнала, что все его дети не работают и учатся, даже младший. А ещё узнала, что он весит около четырнадцати килограмм. Год назад было около семнадцати килограмм. Я сначала даже не поверила врачам, пошла собственными глазами посмотреть. Но цифры, вписанные в историю болезни Исайи, подтвердили: верно медики сказали, верно я услышала. У этого пациента чудовищное истощение, с которым не живут, как мне думалось. Но он жив, он со мной говорил, вот только что, вживую.

Больше не успела. Врачи выписали Исайе срочное направление в госпиталь, так как предположили у него кровоизлияние в желудок и возможную онкологию.

Единственное, о чём на прощание спросил Исайя, – нужно ли будет в госпитале платить за приём и нужно ли обязательно его семье ехать с ним.

Сегодня к нам должно было прибыть пополнение – врач и медбрат.

Мы ждали их у ворот клиники после сообщения от врача, что они сели во флитеру в Момостенанго. До клиники по горному серпантину около одиннадцати километров, обычно флитера водителя Сальвадора преодолевает это расстояние за тридцать-сорок минут. Ждали у ворот час, флитера не появилась. Пошёл второй час, мы уже заволновались. Звонить и писать бесполезно, мобильной связи в горах нет, нисколько.

Наконец видим – идут! Из-за поворота появилась не флитера, а две пеших фигуры, явно не местные – с чемоданами на колёсиках и сумками на плечах. Встретили – наши. Врач Ирина из Санкт-Петербурга и медбрат Кирби родом из США, но сейчас из Мозамбика – сразу после завершения там волонтёрской миссии приехал к нам, в Гватемалу.

Оказалось, что дорога перекрыта, флитера не смогла проехать, и поэтому ребятам пришлось тащиться пешком со всей своей поклажей и привезёнными для клиники медикаментами.

Так мы узнали, что теперь мы все будем таскаться именно так – пешком и с сумками/рюкзаками в руках, пока дорогу не починят. Чинить её, кстати сказать, собирались уже давно. Каждое, даже небольшое землетрясение стимулирует движения почвы и появление трещин. Землетрясения тут регулярны, может и два-три раза в неделю слегка покачать. Людям и зданиям не критично, даже не всегда заметно, а вот почва чувствует и расползается. К тому же сезон дождей сильно усугубил состояние дороги, многие трещины стали канавами и с каждым ливнем грозили превратить дорогу в новую горную реку.

Так что хорошо, что решили починить дорогу. Плохо, что нам теперь ещё сложнее выбраться отсюда, а выбираться надо: и за продуктами, и за тест-полосками для измерения глюкозы, которые тут заканчиваются с рекордной скоростью – коробочки с пятьюдесятью полосками и на неделю не хватает, каждый второй пациент – диабетик, и нужно замерять уровень сахара, порой дважды одному и тому же пациенту. А их десятки.

Сеньоре Естеле пятьдесят девять лет.

В отличие от многих местных жителей, её возраст точен – у неё есть DPI, что-то вроде паспорта. С точной датой рождения, местом регистрации и так далее, как полагается.

Поэтому многие даты своей жизни она помнит очень хорошо.

Помнит, что замуж её выдали в тринадцать лет. За двадцатидвухлетнего Кристобаля. Выдали, потому что у родителей было маленькое кукурузное поле, слишком маленькое, чтобы прокормить восьмерых детей. Семерых уж как-то полегче будет, так они посчитали.

Помнит, что в браке у неё родились десять детей: три сына и семь дочек. Ещё трое умерли при родах. Помнит, что старшему сорок четыре, а младшей двадцать лет.

Помнит, что ни одного дня не училась в школе. Радуется, что младшая всё ещё не замужем, учится, будет учительницей.

Помнит, что не умеет читать, говорит об этом врачу. На флаконе с таблетками ей рисуют солнышко и яблочко – значит, утром принимать после еды.

Ей назначили второй приём через два месяца. Сказала, что постарается запомнить. Потом попросила написать число на бумажке – отдать дочери, чтобы напомнила.

Спросили тут, страшно ли мне быть в Гватемале?

Отвечаю. Обычно нет, но один раз было.

Рассказываю. Я часто снимаю вне клиники, в соседних деревнях.

До некоторых можно дойти по нашей дороге, довольно прямо. До некоторых можно дойти через два горных серпантина и речку вброд. До некоторых по тропинкам, у которых просматривается протоптанное начало, а через несколько сотен метров оно исчезает, и я угадываю направление только по отлинявшим старым сосновым иглам.

Я почти всегда снимаю в одиночку. Потому что мало кто вытерпит моё долгое валяние по земле, остановки на поболтать с местными и вообще меня.

Я заблудилась под Параксаном – горной деревенькой, о существовании которой даже не знала. Заблудилась – это тот момент, когда обратная дорога уже не узнаётся в темноте, а ведущая вперёд не признаётся, куда она. Спросила дорогу до клиники у мужичка, который вышел отогнать лающих собак.

Он настоятельно предложил пойти к какому-то профессору, который отвезёт на машине. Я не хотела идти к профессору и повторила, что мне нужна пешая дорога. Он посмотрел на меня, вздохнул и сказал:

– Ну, если не боитесь, то вот есть одна дорога, через лес.

И вот тут я забоялась. Хотела уточнить, чего нужно бояться, но услышать ответ было ещё страшнее. Поэтому я просто пошла бояться в лес. Там было сумеречно и страшно, но обошлось без неприятных встреч. Через пару часов была в клинике и в полном порядке.

Много здесь думаю о беременности как о процессе.

Сначала тебе девять месяцев тяжело ходить, дышать и вообще жить. Потом ещё несколько долгих часов очень больно. А потом появляется оно – новое существо.

Существо, которое не умеет пока отличить салатовый карандаш от изумрудного и называет оба листиковыми.

Существо, которое очень сожалеет, что его деревня находится недостаточно высоко в горах и есть ещё поселения повыше.

Существо, которое, в отличие от своей бабушки, пока ещё не знает, что такое геморрой, но знает, что такое клопы – собственной спиной.

Существо, которое ужасно переживает, что бабушке поставят вакцину, и изо всех сил пытается увидеть процесс осмотра.

Существо, которое не понимает, что такое недостаточный вес, и думает, что быстро устаёт просто потому, что слишком сильно нажимает на карандаш во время рисования.

Существо, которое живёт и хохочет, несмотря ни на что.

Стоит ли это всего пережитого – вот на этот вопрос пока не нашла ответа, продолжаю искать. Пожалуй, где-то здесь прячется та самая, настоящая причина – панический страх беременности. Наверное, оттого этот страх живёт во мне, потому что засел где-то глубоко чёткий образ беременной матери – лежащей в сарае, на клочке сена, с огромным животом и в сползающем с этого самого живота драном коричневом пальто. Или не оттого…

Летисии пятнадцать лет.

Сегодня она впервые за свою жизнь пришла к врачу. На восьмом месяце беременности, с начавшимися схватками – ложными, как оказалось.

Прийти она решила не сама, тётя привела. Тётя же записывала за Летисию все рекомендации медиков, объясняла ей, что написано в направлении для госпиталя и что такое подпись. Девочка долго смотрела в лист, нарисовала в конце несколько линий.

Она не умеет ни читать, ни писать. Не знает, как называются внутренние органы женщины. Затрудняется посчитать, сколько недель беременна.

Я не стала спрашивать у неё, знала ли она, какие действия приводят к зачатию. Побоялась спрашивать, хотела ли она этого ребёнка и хотела ли того, что произошло с ней.

Сейчас ей было очень больно. Я не хотела дать ей даже намёк на то, что с ней что-то не так. Может быть, она действовала осознанно, а может быть, нет. Не важно.

Сейчас важно, что она сможет родить своего ребёнка в безопасности для себя и для младенца. Сможет выбрать, какой матерью ему быть. Надеюсь, сможет.

По какой-то иронии, в этот самый момент, когда наши врачи осматривали Летисию, за дверью сидела очередь школьников – из школы для бедных привезли целый класс на осмотр. Мальчишки и девчонки по двенадцать-шестнадцать лет.

Они хохотали и рассматривали витамины, которые получили в клинике. У большинства из них был недобор в весе, у некоторых были надеты разные носки, у кого-то дырявые футболки. Но они все умели читать и не собирались становиться родителями, по крайней мере, в ближайший месяц.

В отличие от Летисии, которую под руки вывели и повезли в госпиталь.

Десятый час вечера. Лежу в кровати, почти сплю. Звонок. Выгребаюсь из-под одеяла и несу себя в консульту. Ночью мы принимаем только неотложных пациентов.

Лиза уже впустила и принимает – мужчина лет пятидесяти с приступом панической атаки.

– До́ктора, у меня сердце выпрыгивает из груди, дышать трудно, что-то стучит в голове. Я умираю, да, я сейчас умру, до́ктора?

– Нет, вы не умираете. Да, у вас немного повысилось давление, у вас чуть чаще бьётся сердце, но не настолько, чтобы умереть. Вы не умираете.

Ищет в базе историю болезни, находит. Мужчина здесь не в первый раз, уже приходил с похожей жалобой около четырёх месяцев назад. Рассказывает, что тогда у него умерла корова. Ему стало так плохо, что он почти перестал спать, начались приступы удушья и страх смерти.

В нашей клинике ему подобрали антидепрессанты, и после их приёма на какое-то время он снова смог спать нормально. Сейчас симптомы вернулись.

Замолкает, смотрит в кирпичный пол.

Я тоже смотрю в пол и думаю.

Думаю о том, как хорошо, что в эту дождливую ночь у его юных сыновей нашлись силы и машина привезти его сюда. Думаю о том, как ему повезло, что в такой тяжёлый момент рядом с ним сидит эта красивая девушка и из каких-то несуществующих последних сил самым твёрдым голосом обещает, что сейчас он не умрёт. Думаю, что, собираясь сюда, меньше всего ожидала встретить жалобы на душевную боль, а вот же – почти каждый пятый пациент с ними. Неумело, по-детски формулируют они эти жалобы.

– До́ктора, я работаю, и мне так грустно, что не могу дальше работать.

– До́ктора, я проснулась, посмотрела на одежду и не смогла одеться.

– До́ктора, я подумала о сыне, который умер, и мне стало больно.

– До́ктора, я не хочу кормить своих детей. И себя не хочу.

– До́ктора, я умру, да?

Они выходят из клиники с пакетиками таблеток и уверенностью, что умрут не сегодня.

Они выходят жить. Хотя бы сегодня.

Собираясь ехать фотографом в Гватемалу, я взяла с себя слово – быть жестокой к своим снимкам. Делать лучшие. Оставлять лучшие. Слово не сдержала сегодня, на третий месяц.

Да, я знаю, что края кадра переэкспонированы. Знаю, что чуть более верхняя точка съёмки дала бы более удачное композиционное решение. Ну и, чего уж греха таить, – знаю, что ни разу не Тициан, на которого хотелось замахнуться.

Но оставлю всё равно.

Потому что, кроме всех недочётов, знаю об этом снимке ещё кое-что.

Знаю, что у меня было примерно восемь секунд, и я приняла решение снимать. Знаю, что до этого у меня не было группового портрета киче, а теперь есть. Знаю, что у женщины был приступ сильнейшей боли, а у меня сильнейшего страха снимать это.

Так что оставлю.

Пусть будет на память.

На днях в Гватемале прошли выборы. Выбирали президента, вице-президента, членов конгресса, парламента и вообще много кого.

Я не знаток политики и не собираюсь им становиться. Я просто наблюдатель, который замечает какие-то моменты. Может быть, они значимы для исторического процесса, а может быть, так – шутка какая-то. Рассказываю.

Видела, как в рамках предвыборной кампании партия Cabal ездила по Момостенанго с мегафонами и, приглашая голосовать за своего кандидата, разбрасывала спичечные коробки с символикой партии просто под ноги жителям. Видела, как родители отправили ребёнка к машине – попросить больше одного коробка, а водитель замахнулся возле его лица и уехал.

Слышала, как на собрании нашей деревни представители партии Vamos спрашивали у жителей – сколько их семьи сейчас могут потратить на питание в день. Слышала ответы – от двенадцати до семнадцати кетцалей на всю семью (это примерно 120–170 рублей). Слышала обещания, что при победе кандидата этой партии все смогут тратить на еду не меньше двадцати кетцалей.

Говорила с местными, что они думают по поводу представительницы победившей партии и того факта, что ей в публичном месте во время одного из выступлений поправляет обувь местный житель (да, здесь до сих пор есть мальчики – чистильщики обуви). Один сеньор ответил: «Я думаю только о том, хватит ли моей семье старой кукурузы до тех пор, пока созреет новая».

Я всё больше думаю о том, что мир в лучших своих проявлениях держится на людях.

На таких, как доктор Лена. Которая в ночи гуглила, писала, звонила в чужой стране и на чужом языке. Искала шелтер для женщины, пережившей насилие. И нашла.

На таких, как водитель Костя. Который каждый вечер несколько лет уже садится за руль ночного автобуса «Ночлежки» и везёт по темнеющему Петербургу горячую еду тем, кому вообще нечего и негде есть.

На таких, как искусствовед Варя. Которая на первую же крупную премию вместе с женихом начала восстанавливать старую школу в глухой поморской деревне.

На таких, как вы.

Которые не ждут, пока придёт кто-то большой, сильный и порешает всё плохое, а берут и делают. Что умеют и как умеют. Главное, делают.

Иногда хочется показать себе в свои далекие шестнадцать картинки из сегодня. Чтобы уже тогда знать – всё, что надо, непременно случится.

Не в шестнадцать, ну, так в двадцать шесть ты будешь творить лютую дичь.

Сможешь ночевать в палатке на древних курганах. Сможешь писать в Русский музей, в Русское географическое общество и получать положительные ответы. Сможешь встречать людей, с которыми будешь гулять под дождём, собирать шишки, обсуждать лямблиоз и сальмонеллёз за ужином.

На хрена? Это уже другой вопрос и, кажется, риторический.

Вообще много чего сможешь. Нет специального возраста, в котором что-то своевременно.

Если тебе сейчас шестнадцать – не бойся, всё будет.

Если тебе больше – тоже не бойся, всё тоже будет.

Куда оно денется, в конце концов.

– До́ктора, у меня уже три года диабет, месяц кружится голова и тошнит, неделю назад обожгла ногу, всегда болит всё. Но глаза болят сильнее всего, глаза мне полечите!

– Что же вы только сейчас-то дошли до нас?

– Ну, как стало очень больно глаза открывать, так я пришла. Детей было не с кем оставить, и кукурузу сажали.

Дети в количестве четырёх штук крутятся тут же, лезут на стулья и под стулья, моргают глазёнками на врача. Даже не всматриваясь, видно, что у них глаза красноватые.

У матери же почти однотонные кровавые комочки вместо белков и притаившиеся в уголках глаз коричневато-бурые наросты в форме мушиных крылышек – птеригиум.

– Работаете где?

– В поле овощи сажаю и на рынке продаю.

– На рынок как добираетесь?

– Пешком или на флитере, когда много нести.

– Понятно.

Из горных деревень до ближайшего городка не проложены дороги. Они пробиты в горах, в камне и оттого с годами не утрамбовываются, а крошатся. Каждая флитера тащит за своими колёсами плотный шлейф песка и пыли, словно залежавшиеся ковры выхлопывают. Единственное, чем местные жители защищаются от этого, – жмурятся.

Пешеходных троп отдельных здесь не водится. Так что и те, кто не может себе позволить поездки на флитере, – всё одно идут вдоль этих же пыльных клубов и красными глазами высматривают, куда ставить ногу при следующем шаге.

Врач идёт в аптеку клиники, выносит глазные капли и мазь. Рассказывает пациентке, как правильно промывать глаза себе и детям, в какое время лучше капать и мазать лекарствами.

Спрашивает телефон, записывает его под …дцать каким-то номером на лист, чтобы позвонить ей через несколько месяцев, когда в клинику приедет офтальмолог.

А пока просто капать и мазать.

Несколько штучек малины дали, но всё ж таки.

Ну а что, между прочим, найти здесь малину – редкость.

На рынке, вероятнее всего, её вовсе не увидишь. Если только в крупных городах в супермаркете и за большие деньги. Так что в качестве подарка очень даже неплохо.

Вообще, пациенты периодически приносят для клиники то тортильи, то рис с молоком, кто побогаче – бананы или манго, кусочки курицы.

Здесь у деревенских жителей в доме часто вообще нет денег. Совсем.

Ни оплатить приём врача, ни купить лекарство, ни давление измерить (да, в местных аптеках это можно сделать только за деньги – 30 кетцалей, примерно 300 рублей), ни вызвать флитеру. Они приходят пешком в нашу клинику, где врачи-волонтёры бесплатно принимают и выдают необходимые препараты.

Но нет денег не означает – нет благодарности. Вот и приносят продукты.

Так что, если когда-нибудь мы тут чем-нибудь отравимся, то с благодарностью. Зная, что здесь любые продукты достаются огромным трудом и часто их не хватает, – вдвойне с благодарностью.

Пусть это и не всегда вкусно, всё равно.

За почти три месяца в гватемальской деревне я:

– один раз увидела, как отец поцеловал сынишку в макушку;

– один раз услышала, как мать сказала ребёнку «любовь моя», и дважды, как пела песенку;

– три раза заметила, как родители пытались держать малыша за ладошки во время процедуры.

И много раз наблюдала другое всякое.

Как врачи спрашивают, сколько дней ребёнка тошнит, а родители вопросительно смотрят друг на друга, на сына, снова друг на друга.

Как матери не могут ответить, сколько времени кормили дитё грудным молоком.

Как на приёме в нашей клинике узнают, что ребёнок умеет рисовать, и хорошо.

Здесь очень иллюстративно видна отдельность детей и родителей. Случайность их в жизни друг друга. Здесь мало кто хочет и ждёт детей. Они появляются сами. И живут сами, ну, почти.

Я не думаю над тем – хорошо ли, плохо ли это. Я больше думаю над тем, почему оно так.

Есть идея, что люди мало знают о себе. И ещё меньше знают о том, что делать с маленьким существом рядом с собой.

Максимальное проявление заботы у местных родителей – это тепло одеть ребёнка. Одеть на холодную ночь, забывая, что жарким днём стоит снять часть одежды. Потом приносят этот взмокший горячий комочек в клинику. И очень удивляются, что не болен, а нужно просто переодеть. И смотрят на ребёнка по-другому уже, как на кого-то чуть более знакомого.

Пусть и с технической точки зрения пока. Уже хорошо. Уже не напрасно.

Сегодня уволили врача В. – одного из наших волонтёров.

Честно, было максимально неожиданно. В смысле, про возможность увольнения все мы знали, сами контракты подписывали. Но тут – так внезапно.

Через несколько дней В. должен был уехать в Никарагуа, и сегодня у него как раз был запланирован приветственный звонок с директором никарагуанской клиники. Разговор по телефону оказался максимально коротким. В. сказал, что в Никарагуа он не едет и нашу клинику придётся покинуть сегодня. Больше никаких подробностей не выдал, выглядел обиженным и молча ушёл в свою комнату собираться. По распоряжению гватемальского директора приехал наш водитель Сальвадор и увёз В. на своей флитере в Момостенанго. Оттуда уже можно добраться общественным транспортом до столицы или ещё куда.

Мы остались вчетвером: врач-педиатр Лиза, врач-терапевт Ирина, медбрат Кирби и фотограф я. Терялись в догадках, но молча, про себя, чтобы не нагнетать обстановку домыслами. Ждали вечернего звонка нашего директора – с пояснениями.

Директор Ханна позвонила сразу же после того, как мы отпустили последнего пациента. Рассказала о причинах увольнения, расспросила, как мы себя чувствуем после произошедшего. Оказалось, уволили В. за прямое и тяжёлое нарушение волонтёрского контракта – харассмент. Говоря по-русски, за приставания к коллегам женского пола. Оказывается, не раз и не с одной он пытался установить нерабочие отношения. С кем-то ограничилось тонкими словесными намёками, с кем-то перешло в агрессивный шантаж, а с кем-то и вовсе дошло до насильственной попытки физического контакта. Хорошо, что только попытки.

Собственно, после именно этого случая начали процедуру расследования, все остальные девочки до этого молчали. Считали, что ничего критичного не произошло. Подумаешь, о попу несколько раз как бы случайно шоркнулся и вопросы попытался позадавать слишком личные. Подумаешь, перед сном в общей комнате жаловался на то, что его мужские потребности не удовлетворяются здесь и было бы неплохо, если бы коллега проявила сочувствие. Подумаешь, выход из аптеки как бы в шутку перегораживает. Не жаловаться же из-за такого. И вообще, может быть, сама чем-то повод дала. Может, зря при всех рассказывала, что в какой-то прежней жизни любила на танцы ходить. Может, зря помочь аптеку разобрать попросила.

…Не выдержала Лиза. В один из вечеров В. зажал её в тёмном углу и пытался поцеловать. Она долго молчала. Но неприятные намёки с его стороны продолжились, и она, боясь повторения, всё ж таки обо всём рассказала директору клиники. Выяснилось, что с другими девушками тоже происходило нечто подобное, почти с каждой из команды. По этому поводу в контракте чётко прописано – расторжение одним днём. Вот и расторгли.

Когда все мы узнали подробности – стало легче. Во-первых, потому что поняли причины увольнения. Во-вторых, потому что теперь каждая смогла поделиться с другой тем, чего стыдилась и о чём боялась говорить. Пожалуй, в этом было самое хорошее из возможных завершений этой плохой истории – каждая поняла, что нужно было сказать сразу, так как правда могла бы защитить других коллег от подобного опыта. Хорошо, что поняли. Плохо, что никарагуанская клиника оказалась вынуждена чуть дольше работать с одним-единственным врачом, пока не нашли замену уволенному медику.

Сеньору Кириаку пятьдесят девять лет.

Из них двенадцать он живёт с диабетом и десять в темноте – после рождения младшего сына ослеп сначала на один глаз, а потом и на второй.

Он так и не видел, каким вырос сын. Но знает, что именно он привёл его за руку в клинику и бережно довёл от двери до стула.

Он не видит, как смотрит на него жена. Но знает по вздохам ли её шелестящим, по движениям ли её резким, что в тягость он ей давно уже.

Он не понимает с первого раза, что говорит доктор про уровень сахара и диету. Но знает, что это важно. Переспрашивает у врача на испанском и ещё раз у сына – уже на киче.

Под конец консультации спрашивает почти шёпотом:

– До́ктора, а можно сделать что-то, чтобы я хоть чуточку видел?

– Нужно, чтобы вас офтальмолог посмотрел. Мы позвоним вам, когда он приедет в клинику.

– Понимаете, мне сильно видеть не надо. Я могу не гулять, даже не есть могу. Просто хочу из туалета чистым выходить, устал быть грязным, очень устал.

Моргает быстро и часто.

Прощаясь, тянет руку мимо врача. Сын подхватывает его и выводит.

Роберта и Юлия – очень самостоятельные барышни семи и девяти лет.

Сами измеряют температуру: и себе, и брату, который рыдает при виде любого медицинского предмета – думает, что это вакцина.

Сами взвешивают на весах: себя, брата, бутыльки Ибупрофена и градусник.

Сами рассказывают: где и как именно болит горло, сколько дней диарея и какие травки попадали в суп из дождевой воды.

Сами они не могут только одно – объяснить мне, почему обе носят одинаковые кольца на средних пальцах. Помогает мама:

– Это кольца мормонской церкви, они туда в школу ходят.

– То есть в вашей семье все мормоны?

– Нет, только девочки. Потому что их там учат читать и обедом кормят.

В нашей деревне церковь мормонов. В соседней через два оврага – католическая. В семи километрах по дороге тоже деревня и тоже церковь – только евангелическая.

Я спрашивала местных жителей про их веру. Они, в большинстве своём, верят богу кукурузы. И ещё в то, что в нашей клинике им всегда помогут, когда бы они ни пришли.

Теперь я живу не одна, а с медбратом Кирби, он переехал в мою комнату, на ту кровать, где раньше жила Лена. Переехал, потому что его попросили освободить комнату для группы американских врачей, которые прибыли сегодня.

Хирург Ричард, его дочь медсестра Шарлотта, его невестка переводчик Сара. Так как они все родственники, их решили разместить не на свободные места в разных комнатах, а всех вместе, в одной комнате. Тем более что на испанском говорит только Сара, так и правда лучше.

Я рада жить с Кирби. Во-первых, он аккуратно застилает кровать. Почти все волонтёры не находят на это сил и просто по утру бросают скомканное одеяло, а он нет – он расправляет все складочки, уголки подтыкает под каркас и кладёт подушку ровно. Во-вторых, теперь мы можем болтать не только в паузах между приёмом пациентов или, там, на прогулках, но и утром, и перед сном.

Сегодня шушукаемся о несправедливости этого мира, немножко ноем и даже негодуем. Негодуем, что мы оба специально для этой поездки учили неродной нам испанский, занимались с репетитором, сдавали экзамены и только после этого оказались здесь. А эти, гляньте-ка, ни слова на испанском, ни единого! И тоже тут, приехали.

Ну, мы так, недолго и беззлобно. Головой мы отлично понимаем, что приезд этой хирургической бригады – единственная возможность для местных жителей получить бесплатные операции прямо здесь, в нашей клинике. Понимаем, что местные ждали хирурга несколько месяцев, записывались в очередь на специальный листик, приходили, спрашивали – когда же уже он прибудет. И вот прибыл. И это важно для пациентов. Но нам обидно. Чуть-чуть, но всё ж таки обидно – и не убрать это.

А я с переселением Кирби ко мне ещё раз убедилась – какой же у меня теперь есть хороший друг. И я сейчас не про вечерние шушуканья даже.

За ужином все говорили на английском – ради гостей, которые не знают испанского. И Кирби единственный, кто регулярно приостанавливал беседу словами:

– Давайте переведём для Роси, ведь она не понимает английский!

И переводил всё, о чём говорили вокруг меня. Такой лапушка.

Первую операцию проводили буквально на следующее утро. Ричард готовил полевую операционную из того, что было в клинике. Инструктировал свою медсестру Шарлотту и нашего врача Лизу – как именно нужно будет ему ассистировать при операции.

Мы с Кирби снова работали в паре. Он вынимал из шкафчиков нужные перевязочные материалы с надписями на русском – из России привезли. Я читала и переводила ему на испанский состав бинтов, салфеток и антисептиков. Он переводил уже Ричарду на английский. Тот кивал, и после этого материалы раскладывались по категориям вокруг операционной кушетки.

…Удаляли липому в районе плеча маме донны Глории – ничего сложного. Хирург и ассистентки занимались непосредственно операцией, а мы с Кирби поочерёдно, не сговариваясь, держали женщину за руки и шептали ей на испанском – о чём говорят между собой врачи и что сейчас происходит с её плечом. Она кивала, иногда сжимала наши руки чуть сильнее, когда было особенно больно.

Где-то в середине операции Шарлотте стало плохо, и она потеряла сознание. Оказывается, это была её первая в жизни операция. Привели её в чувство водой и спиртом, нашатырь весь закончился. Завершали операцию Ричард с Лизой, больше даже Лиза – она накладывала швы и повязку на рану.

Теперь у меня есть много снимков операции и опыт синхронного перевода.

Собирали мандарины с сеньорой Селестой.

Рассказала, что родилась с глазами небесного цвета, оттого и назвали так. Назвали, а с возрастом цвет ушёл, сменился на привычный гватемальский, тёмный. Имя осталось.

Рассказала, что восемь лет назад её сын умер от болезни сердца, потому что не лечил свой диабет – клиники нашей в деревне тогда ещё не было, а в больницу ездить далеко и дорого. Невестка умерла через месяц, вслед за мужем. Умерла, рожая дома последнего ребёнка, не смогли остановить кровотечение.

Рассказала, что мандариновое дерево – единственное, что есть у неё ценного. На кухне четыре миски и три ложки – для себя, мужа и двоих внуков. На себе одна блуза и юбка, стирает, завернувшись в одеяло, пока внуки в школе. Когда нужно купить тетради, она идёт с мандаринами на рынок и продаёт их.

Дала пять мандаринов для врачей.

Сказала, чтобы мы тут непременно оставались и лечили. Не хочет хоронить внуков. Хочет много лет смотреть, как они сбивают мандарины с дерева и сыплют ей на голову.

Ровно три месяца в Гватемале

Первая виза закончилась, сделала новую – ещё на девяносто дней. Через месяц буду уже в Никарагуа, там вторая клиника Health & Help.

Ощущение, что я живу на торфянике, который подпрыгивает в такт моим шагам и местами горит. Слишком много всего происходит. А главное, слишком быстро. Невольно подхватываю этот темп и тороплю жизнь ещё сильнее, местами опрокидывая в спешке.

Каждый день вижу, как легко ломаются и заканчиваются жизни. Оттого-то ещё страшнее не прожить и не дожить свою. Вот я и стараюсь. Криво, косо, комкано.

Мне говорили, что заскучаю на второй месяц. Пошёл четвёртый. И мне боязно оттого, что и он скоро закончится. И другие тоже.

А что будет после них, я не знаю. Сейчас уж точно не знаю.

Убежала бояться дальше.

Если бы гватемальский ребёнок от годика до пяти лет умел писать и вёл дневник, там непременно было бы что-то такое:

Дорогой дневник. Сегодня мама водила меня в клинику показывать доктору.

Мы шли пешком, то есть мама шла, а я ехал у неё за спиной. Оттуда было очень удобно смотреть орлов и горы. Потом мама начала часто запинаться и вынула меня из-за спины. Я шёл сам и тоже запинался, как мама. Потом я запнулся сильно, упал и поцарапал щёку. Мама поплевала на неё и положила меня обратно за спину.

В клинике доктор сначала делал хорошее. Дал мне листочки и карандаши. Я всё это пожевал, было вкусно и шуршало громко. Доктор услышал и забрал у меня всё.

А потом он начал делать плохое. Клал мне в подмышку холодную палочку и заставлял держать. Палочка пищала, и я боялся. Заставлял открыть рот и светил туда фонариком, наверное, хотел отобрать пожёванные карандаши. Я боролся и плевал в доктора цветными слюнями.

Ещё доктор спрашивал маму, сколько мне лет и что я ем. Мама смотрела на меня и моргала глазами – тоже боялась, наверное. Она сказала мой неправильный день рождения, чтобы доктор не знал все наши секреты. Но он продолжил делать плохое. Достал большую чашку со стрелками и положил меня на неё. Я снова боролся и пускал слюни, но он меня победил. И строго сказал маме, что надо кормить меня лучше, потому что я очень мало вешу. Мама заморгала глазами очень грустно, потом тихонько сказала доктору, что попробует найти деньги и купить мне молоко. Доктор долго писал что-то скучное в бумажку, потом отдал маме какой-то пузырёк, сказал наливать мне из него две ложечки каждый день, пока она не купит молоко.

А потом мы отдыхали на скамейке. Мама дремала. Я хотел ей помочь и сам найти себе еду, без денег. Нашёл мокрый песок, сосновую веточку, а хорошая собачка дала мне засохший хлеб. Поел всё это. Поранил губу веточкой, громко ревел. Разбудил маму, и мы пошли снова запинаться три часа в сторону дома.

Во время приёма пациентов медбрату Кирби пришло сообщение. Со звуком пришло – какая-то весёлая динамичная мелодия неизвестного ни мне, ни ему происхождения.

Две пациентки – мама и дочь, сидевшие в это время перед ним, услышав мелодию, переглянулись и хихикнули. Кирби тоже рассмеялся и сказал:

– Ну что, будем танцевать?

Пациентки захохотали уже в голос, не сдерживаясь, не прикрывая рты руками. Наконец, дочь нашла в себе силы остановить хохот и ответила:

– Да мы не умеем танцевать, у нас никто в деревне не умеет.

Тут уже вмешалась я, выйдя из своего наблюдательного угла:

– То есть вы совсем не танцуете, даже на свадьбах? Никогда в жизни?

– Нет, никогда. Да у нас и свадьба праздником не считается. Ну, то есть семья, которая девочку отдала, – они там поедят в этот день побольше, чем обычно, если им продукты за неё дали. И всё, без танцев. Мы вообще обычно молчим про свадьбы.

– А поёте что-нибудь?

– Поём, да. Я, как в церковь хожу, всегда там пою.

– Ну, а дома, есть у вас песни для детей или для работы?

– Нет, таких нет. У нас есть дети и работа, но про это не поём, про это молчим.

Замолчали и сейчас. Кирби продолжил рассказ про диабетическую диету, выдал печатные памятки на испанском. Пациентки согласно кивали головами на каждый пункт. Я заметила, что обе они держат памятки вверх ногами. Они не умели читать и про это тоже молчали. Тут вообще много о чём молчат, так принято.

Кирби не покидает идея развести огород на кучке земли, насыпанной посреди двора клиники. Там уже растёт розмарин и авокадовое дерево. Плодов авокадо, правда, нет и никогда не было, а дерево есть.

Но Кирби этого недостаточно, он ужасно хочет вырастить что-то съедобное. Каждый вечер после работы шарит по окрестностям, ищет что-то пригодное для выращивания. Приволок жухлые листья лемонграсса и странной длинной мяты, с корнями выкопал, как положено. Посадил. Теперь наша кошка валяется не на земле, а на подушечке из листвы. Лемонграсс ей нравится больше, чем мята.

Срезал макушки у купленных на рынке ананасов. Конфисковал три кружки из обихода, налил воду, рассадил туда ананасовые макушки, ждёт корней.

Выковырял семечки из кабачков. Кабачки были так себе, поэтому семечки из них почти все худые, полые внутри, без мякоти. Всё же набрал несколько плотных, хороших, воткнул в землю. Из томатов тоже наковырял семечек, насыпал землю в коробочку, рассадил.

Ананасы в чашках дали корешки – белые, волосистые, как щётка. Кирби выкопал лунки, высадил. Где-то вычитал, что урожай будет примерно через полгода. Расстроился, что ему уезжать через две недели, не успеет застать его, брал со всех слово, что тот, кто останется здесь дольше всех, пришлёт ему фото урожая. Завещал мне помидорную рассаду, которая слабо напоминала рассаду, скорее – зелёные волоски, пытающиеся отвалиться от подпорки и сбежать из коробочки.

Ананасовые посадки погибли через месяц. Хоть мы и поливали, и от солнца прикрывали, не помогло. Кабачковые семечки погибли, даже не проклюнувшись. Я раскопала несколько – проверить, нашла вместо них комочки пушистой плесени – сгнили. Помидоры тоже не дожили до посадки, слабенькими оказались. Мяту кошка в конечном итоге выкопала и сделала в неё свои кошачьи дела.

Лемонграсс единственный, кто прижился, ничего. Хоть чай есть из чего заваривать, кисленький.

Иногда мы с Кирби прогуливаемся по дебрям вокруг клиники – разгружаем мозг после тяжёлых диалогов с пациентами. Заодно ищем, чего съедобного или полезного можно притащить в клинику. И разговариваем. Много разговариваем, рассказываем друг о друге, восполняем то, чего так не хватает в оторванности от близких людей.

Кирби говорит о себе, что он – словно лягушка. Лягушка, потому что прыгает с места на место, скачет по миру, нигде не задерживается. Родился в США, работал волонтёром в Мозамбике, в Гане, сейчас вот со мной в Гватемале. После окончания контракта здесь съездит в Штаты на три-четыре денька, с мамой повидаться, и снова в Африку – госпиталь Свазиленда ждёт его изо всех сил, там нужна помощь. Спрашивает меня:

– По дому скучаешь или нет?

По дому… А какой он, этот мой дом? Какой из всех?

Тот ли деревянный пятистенок, стоящий на улочке маленького сибирского городка, в котором прошли первые четыре года моей жизни? Тот ли каменный домик в кавказской степной станице? Внутри него каждую ночь мыши падали на всех уснувших, тонули десятками в тазиках с водой, а вокруг него расхаживали тоскливо подвывающие волки в поисках добычи. Та ли кавказская же, но уже городская квартира, в которой лопнула лампочка, оставив на потолке чёрное звёздчатое пятно? Из этой квартиры отец впервые выгнал мать, и она гуляла с орущей сестрёнкой в коляске по двору. В эту квартиру принесли четвёртого брата. Из этой квартиры мы бежали в Центральную Россию, потому что взрывы на Северном Кавказе не собирались стихать. Или один из обшарпанных деревенских домов этой самой Центральной России? Каждый был обшарпанным, в каждом что-то скрипело – словно не положено семьям священника выдавать целые дома при переводе на новое место, для проверки прочности, быть может. Или купчинское общежитие железнодорожников, в которое я сбежала сразу после совершеннолетия? Или вот эта петербургская квартира, в которую меня принял муж со своей мамой? Где он, мой дом? Я не нахожу, что ответить Кирби, и говорю:

– По мужу скучаю – это точно бывает.

Ездили медицинской бригадой в труднодоступную деревню Ракана.

Добирались почти три часа, по горным серпантинам и размытым ливнями дорогам. Привезли медикаменты и продукты для семей с самым тяжёлым положением. Пришли сорок четыре женщины, у каждой при себе трое-шестеро детей, у некоторых ещё столько же дома остались.

Врачи Ханна и Лиза принимали почти без передышек, под навесом за простынёй. Медбрат Кирби безостановочно взвешивал детей, некоторых по два-три раза перевзвешивал, чтобы проверить – точно ли увидел вес. Здесь ситуация даже хуже, чем в нашей деревне, – все дети, за редким исключением, весят сильно меньше положенного. У каждого второго вздутый живот – у кого от недоедания, у кого от глистов.

Я смотрела и разговаривала, как обычно.

Двадцать три женщины рассказали, что их семья ест два раза в день.

Одиннадцать сказали, что еды хватает на один раз в день.

Четверо вообще не хотели разговаривать. После получасовых посиделок на земле с каждой удалось узнать – в последний раз они ели два дня назад.

Многие не говорили на испанском вообще. Просто молча смотрели: то на врачей, то на пакеты с мукой, фасолью, макаронами.

В какой-то момент я перестала задавать вопросы.

Просто смотрела:

– как девочка играет пятнадцатисантиметровым ржавым гвоздём;

– как мальчик высасывает остатки желатина из пакетика и жуёт пакетик;

– как другая девочка прячет корочку лайма в трубу под домом и шепчет сестре: «Завтра съешь»;

– как все дети поголовно тащат в рот пальцы и края футболок.

Я уже десятки раз спросила жизнь – зачем она повторяет мне свои самые страшные моменты, ведь я уже видела подобное.

И, кажется, в этой несуществующей для большинства международных карт деревне я поняла. Да, нужно оказываться там же, но уже в другом состоянии. Не в беспомощном, а в способном что-то сделать, что-то изменить. Вот и пытаюсь. И вам рассказываю, чтобы вы тоже могли.

Работая здесь, в голодающей гватемальской деревне, заметила, что чаще вспоминаю не хорошее настоящее матери и братьев – вспоминаю прошлое. Может быть, оттого, что здесь, в этой деревеньке, слишком много похожих судеб: женщин с кучей детей, женщин, выгнанных мужем из дома на улицу, женщин, не имеющих собственных денег, женщин, боящихся самостоятельно принимать любые решения…

Я проживала эти их трагичные истории каждый день вместе с нашими пациентами, но после выездного приёма в Ракану мне стало особенно худо, прямо критично. Именно там я вспомнила страшную историю про сыр, словила тошноту и паническую атаку.

Истории про сыр много лет. Мне тогда лет двенадцать было, ну, максимум тринадцать. Малюсенькое село в Липецкой области, там мы жили на каком-то отшибе. Ближайший соседский дом – в километре от нашего, где-то в овраге. Продуктовый магазин – в трёх километрах. Трасса и автобусная остановка – в восьми.

Какой-то праздник, то ли Новый год, то ли Рождество – ёлка стояла, это помню. Почему-то большая часть скандалов всегда приходилась на праздники, оттого-то ненавижу их, боюсь праздников до сих пор.

Не знаю, что именно произошло, но отец долго кричал на мать в кухне, а потом хлопнула дверь. Он выгнал её на улицу, запер на засовы все двери, вернулся в комнату. Наре́зал сыр, налил сок, усадил нас перед компьютером и включил какой-то весёлый фильм. Я не слышала слов из фильма. Я слышала, как за окном воет ветер и метёт снег, аж в окна бьёт. Ещё слышала стуки: во входную дверь, в окна. Мать стучала, просилась обратно в дом. Отец не шевелясь смотрел в экран, периодически оборачивался к нам и говорил:

– Берите сыр, вы чего не берёте?

Я слышала, как стуки становятся всё реже и реже, потом и вовсе затихли. Я чувствовала удары ветра в ставни, а ещё отвратительный кислый запах расплавившегося у меня в руках кусочка сыра, который я так и не смогла положить в рот.

Пустил он её домой через день или два, кажется. Она вошла и сразу начала что-то есть на кухне, прямо из кастрюли поварёшкой, не присаживаясь. А я с тех пор много лет не ела сыр, совсем, ни грамма не могла съесть – тошнило от одного запаха. Вот и здесь, в Ракане, увидела под деревом мальчика, рыдающего из-за украденной тортильи – его единственной еды на день… И меня снова стошнило.

Если бы гватемальский ребёнок от пяти до двенадцати лет умел писать и вёл дневник, там наверняка было бы что-то такое:

Дорогой дневник. Сегодня я проснулся оттого, что мне на нос упало что-то мокрое и затекло в нос. Я чихнул, открыл глаза и увидел, что с потолка капает – ночью было столько дождя, что он просочился в дом. Накапало не только мне на нос, но и на одеяло, и на подушку тоже. Я хотел надеть другую футболку, чтобы не мёрзнуть так сильно, но на полку с одеждой тоже накапало много, и сухой не было, только сырая.

Вышел на двор спросить у мамы – пойду ли я сегодня в школу.

В последний раз я был там две недели назад, а потом заболел и ходил в поле сажать кукурузу вместо школы. Кукурузу надо класть по пять штучек в каждую лунку и засыпать землёй с камешками, чтобы птицы не покрали зёрна – это я знаю. Сегодня ходил в поле сажать, только уже фасоль – мама утром сказала, что дорогу сильно размыло и флитера не проедет, а до школы больше пятнадцати километров, надо было раньше пяти часов выходить, чтобы пешком успеть, в шесть уже поздно. Может быть, завтра проснусь и схожу.

В поле очень хотелось есть, но папа и мама взяли с собой только воду и пять леденцов. Я съел два, и мама отдала мне третий – свой. Его я тоже съел. Вечером дома поели побольше – каждому мама дала тортилью с моё лицо размером и чашку риса.

За день земля обсохла, футболка и штаны тоже высохли. Одежда, которая дома лежит, – всё ещё сырая, я потрогал. Развесил её во дворе, чтобы на ночь надеть побольше сухого.

Пошли с папой и сестрой за хворостом, чтобы маме было на чём сварить нам завтра новый рис. Мы с сестрой находили палочки и набрасывали их в кучки, а папа скручивал каждую кучку верёвками. Потом он привязал маленькие кучки к нашим плечам, к своим привязал самую большую, и мы пошли домой, чтобы успеть до темноты. Один час до неё оставался, а нам столько и нужно, чтобы до дома дойти.

Поцарапал ногу о камень, до крови. Потому что ботинки у меня только для школы, одни.

Пока шли, у меня сильно зачесалось в горле и потекло из носа. Дома мама увидела сопли на моей футболке и сказала, что если за ночь не пройдут – завтра я пойду не в школу, а в клинику. Дальше говорила что-то ещё про ногу, но я уже не расслышал, уснул.

Искали с Кирби местное кладбище. Нашли.

Угнездившееся на каменистом холме, который ливни не сумели пока размыть до основания. Маленькое, едва ли сотня захоронений. Католическое. На каменных крестах рядом с майянскими фамилиями и майянскими же именами выбиты вторые имена – христианские, данные при крещении.

Плутали до темноты между рядами могил, читали даты, высчитывали возраст, удивлялись, пересчитывали по два раза.

Всего один человек, прежде чем лечь здесь, прожил девяносто шесть лет. Ещё трое хотя бы приблизились к возрасту старости, прожили в Чуинахтахуюбе по восемьдесят девять, семьдесят девять и семьдесят два года. Остальные даже не заглянули за шестидесятилетний рубеж. Много захоронений женщин, не сумевших дожить даже до сорока лет. Детские могилки, без имён и крестов – кирпичики с датой, видно, не успели ни покрестить, ни назвать.

На обратном пути зашли в четыре дома, спросили пару встречных – где другое кладбище. Очень уже малым показалось нам это для такого количества жителей и смертей. Никто не ответил, только качали головами и говорили, что это кладбище – единственное.

Мы не поверили, но Кирби нужно было уезжать.

Я пообещала, что отыщу ответ и расскажу.

Я отыщу.

Кирби уехал, Ирина тоже – у них контракты были чуть больше месяца каждый. Мы ненадолго остались вдвоём с Лизой. Теперь по утрам я надевала не чёрную футболку с эмблемой клиники (форма немедицинского волонтёра), а красную медицинскую рубашку. Теперь, вместо съёмки, я встречала пациентов, чтобы хоть как-то помочь Лизе.

Записать имя, фамилию, возраст. Взвесить, измерить рост, давление, уровень сахара в крови – да, Кирби успел научить меня дырявить людям пальцы так, чтобы не было сильно больно, с краешку, где меньше всего нервных окончаний. Узнать дату последних месячных, количество беременностей и родов у женщин. Выспросить и сформулировать жалобы, что-то чуть более конкретное, чем «болит вообще всё и вообще везде». Записать всё на испанском в карточку пациента. Выложить карточки в очередь.

Из очереди Лиза уже приглашает непосредственно на приём.

Потом говорит, каких таблеток и сколько выдать пациенту. Их же нельзя просто отдать, в блистере – каждую таблеточку нужно вылущить, сложить в баночку, на баночку наклеить кусочек лейкопластыря и на нём маркером нарисовать солнышко или месяц (в зависимости от того, нужно ли принимать утром или вечером). Иногда нужно ещё рядом с солнышком дорисовать яблочко или банан, неважно. Важно то, что пациент будет знать – эту таблетку пить утром после еды, не иначе. В какой-то день я подсчитала – выдала почти пять сотен таблеток. Иногда, от усталости, посещала мысль нарушить правило и выдать просто блистеры, но нет, нельзя. У пациента будет слишком велик соблазн продать лекарство и выручить хоть сколько-то денег вместо собственного лечения. А мы здесь, чтобы лечить.

Мы с Натаниэлем смотрели на звёзды. Ну, то есть я смотрела, а Натаниэль шатался кругами и в темноте кололся о кактусы. Набрав невыносимое количество колючек, он приостанавливался, выдергивал их, и мы разговаривали.

Кладбище – сложная тема для ночного разговора с пьяным мужиком. Но я обещала найти разгадку, что ж поделать.

– Натаниэль, где другое кладбище, старое?

– Тут, ты что, не видишь?

Я пять раз переформулировала вопрос. Пять раз усомнилась в своём испанском и в испанском собеседника тоже. В его пьяном разуме тоже усомнилась, чего уж греха таить.

Ответ был тот же.

Я решила зайти с другой стороны.

– Когда ты умрёшь, что с тобой сделают?

– Положат в огонь.

– То есть кремируют?

– Да, у нас почти всех кремируют.

Дошло, наконец. Кремировать можно и тут, верно. Одно не дошло – почему он считает, что я должна это увидеть. Рядом ничего похожего на регулярное костровище.

– Почему не в землю?

– Потому что в огне из человека делаются звёзды.

– А дальше что?

– А дальше они улетают в небо. Видишь, сколько их?

Россыпи над нашими головами складывались в созвездия, имена которых не знакомы ни мне, ни Натаниэлю, прилёгшему неподалёку под кактусом. На него с ежевичного неба смотрели предки. На меня тоже кто-то смотрел, показалось на мгновение.

И, да – это мог быть самый романтичный момент моей жизни здесь. Если бы не запахи, исходившие от моего собеседника: плохого кислого пива, протухшей обуви да гнилого банана, который благополучно стал кашицей после того, как Натаниэль улёгся на него.

Позже я уточнила историю уже у другого местного дедушки, трезвого. Удивился, что знаю об этом. Подтвердил. Потомки майя превращаются в звёзды и улетают жить на небо. Вот только говорить об этом не принято. На трезвую голову уж точно.

Приехала новая медсестра Марианна из Португалии. Мы с Лизой, ещё толком не познакомившись, уже встретили её как родную – так устали за эту неделю разрываться между пациентами, пешей беготнёй под проливным дождём за поставками медикаментов, не говоря уже о кухне и других бытовых задачах.

Марианна сначала выглядела опешившей и напуганной. В первую же ночь её искусали до волдырей какие-то твари: то ли клопы, то ли ещё кто. За завтраком мы хвастались ей нашими: и старыми засохшими, и свежими кровящими укусами. Хохотали. Марианна сразу приободрилась и потопала в клинику осваиваться на новом рабочем месте.

Теперь я снова снимаю и записываю истории, а Лиза с Марианной принимают пациентов.

Одно из последних моих воскресений в гватемальской клинике.

Пошли с девочками в гости к донне Глории, нашей соседке и большому другу волонтёров – вечно она всех нас подкармливает чем-нибудь: то кастрюльку спросит – атоля в неё плеснёт (такой киселеобразной массы из риса, воды, молока и сахара), то вечером сынишку пошлёт – он узелок тортилий кукурузных в окошко кухни сунет.

Вот и сегодня не просто так позвала, а печь и кушать доблаты.

Доблаты – это такие пирожки традиционные гватемальские. Тесто для них (из чёрной кукурузной муки, воды и соли) за сутки до выпечки делается, не быстро. Кукурузная мука не такая клейкая, как пшеничная, – ей время нужно. Время долгое и вымешивание частое – каждые два-три часа всю массу нужно тщательно проминать руками.

Оттого-то у донны Глории руки очень болят, она почти каждый день с тестом работает, чтобы напечь тортильи и доблаты для продажи да сынишек прокормить. Вот и ходит она к нам в клинику – то за таблетками от давления, то за кремом от боли в руках.

Хохочем: не получается у каждой из нас с первого раза слепить аккуратный пирожок – крошится тесто, непривычное. В серединку кладём тёртую морковку, сырую. В глубине души мы рассчитывали на сыр, ну, или на картошечку хотя бы – очень уж соскучились по вкусной еде. Но – что есть.

Сыр в Гватемале невиданно дорогой – мы себе в клинику изредка чуть-чуть купить можем, а местные и вовсе почти никогда его не едят. Картошка тоже недешёвая, да ещё и портится со страшной скоростью вне холодильника – через пару-тройку дней уже гнилостные ямки с мошками заводятся. Морковка тут самая недорогая из овощей и хранится как-то подольше, дней пять-шесть хотя бы. Пусть и мягчеет от жары, но всё же не загнивает, и на том спасибо.

Навострились быстро. Из чёрного теста лепим лепёшечки, в серединку каждой кладём ложку моркови, защипываем – и на сковороду, в масло. Не отходим от огня, стоим, ждём – что спечётся из наших творений.

Под масляный треск расспрашиваем старенькую маму донны Глории о самочувствии. Ей на днях у нас операцию сделали, огромную липому из плеча вытащили… Резали под местной анестезией, бабушка морщилась, но стерпела всё. Теперь уже бодро себя чувствует и рукой и плечом шевелит без боли, как новенькими.

Узнаём от Глории, что основной цвет национального женского гватемальского костюма в каждом департаменте страны разный. Вот в нашем Тотоникапане, например, красный. Не знает она – почему так. И мы не знаем. Может, с цветков граната на горных склонах, а может, с потоков лавы вулканической в ночи списали его здешние майя… Не знаем. Но цветёт-горит алое: и на поясе Глории зигзагами, и на юбке ромбиками, и на блузе перьями птичьими.

Возвращаемся в клинику с узелком, в который запрятана тарелочка с нашим сегодняшним ужином – морковными доблатами и плошкой пряного перечного соуса. Пахнет печёной морковью на всю улицу и дальше – за горы. Для меня многие слова – пахнут. Так вот бедность – она морковью пахнет, единственным доступным ей лакомством. Теперь знаю это. Запомню надолго, кажется.

Сеньору Фелису я спросила о счастье.

Из-за имени, во-первых, конечно. Фелиса означает «счастливая».

Из-за нежности, во-вторых. Нежность какая-то считывалась и в дымно-сиреневой блузе её, и в том, как за плечо она своей морщинистой рукой меня трогала. На прощанье. Не может несчастный человек быть нежным, не сумеет.

– Когда вы в последний раз были счастливы?

– А вот не очень давно. В том месяце пришла в клинику, а мне капельницу поставили. Так я больше часа спала на хорошей кровати, и никто меня не трогал. Я такая счастливая была, даже смеялась всю дорогу потом. Не знаете, сегодня капельницу будут делать?

– Не знаю, это как врач скажет.

Дочь сеньоры Фелисы сидит рядом, слушает. Удивлённо моргает глазами, уточняет за меня:

– А дома ты не была счастлива, ни одного разу, что ли?

Фелиса прикрывает глаза, улыбается, трогает дочь за руку. Помолчав, говорит:

– И дома была, да. Вот, лет десять назад я проснулась утром, а ты уже не спишь и тортильи приготовила. Вот тогда я была очень счастлива.

Сидят обе, улыбаются.

Мне чувствуется, что вот сейчас тоже что-то хорошее происходит. Но они не говорят о нём, не называют, молча сидят.

И я молчу, спугнуть опасаюсь.

Анхела пришла на приём под вечер.

Пропустила вперёд пришедшую после неё женщину, взяла себе самый последний из сегодняшних номерок, чтобы в самом конце зайти. Бабушки на скамейке обсуждали, у кого из них дольше диабет и как они о нём узнали. Спорили, что лучше помогает – инсулин или таблетки; каждая хвасталась своим способом лечения как лучшим. Анхела молча смотрела в землю и не участвовала в этом соревновании.

Наконец, подошла её очередь. Взвешивание, измерение давления, обычные действия и обычные вопросы – всё по стандарту.

– Какие у вас жалобы, с чем пришли?

– До́ктора, мне кажется, я беременна…

– Вы хотите точно знать и пришли проверить тестом, да?

– Я хочу узнать, что я не беременна, вот что я хочу.

– Хорошо, давайте тест сделаем.

Врач отправляет пациентку в туалет со специальным стаканчиком для анализов, объясняет, что нужно сделать, готовит тест-полоску. Ждём результат.

Анхела смотрит в стену, крутит в пальцах края расшитого пояса.

– Тест положительный, вы беременны…

Анхела начинает часто моргать ресницами, пытается держать взгляд на лице врача, плачет.

– До́ктора, пожалуйста, дайте мне таблетку какую-то или вытащите его из меня!

– Вы же знаете, мы не можем, никак не можем этого сделать…

Рыдает. Врач и медсестра пытаются успокоить, объясняют, что нужно делать, чтобы беременность и роды прошли хорошо. Рассказывают, когда нужно прийти в следующий раз за консультацией.

Рыдать перестаёт. Кивает трясущейся головой. Уходит в сумерки.

Через несколько дней снова приходит в клинику. Приходит, скорчившись от боли в животе, но весёлая, даже радостная.

– До́ктора, из меня кровь идёт! Так сильно, что заткнуть ничем не могу, всё пропитывается. Можно что-то сделать с этим?

– Конечно, скорее заходите! Что случилось с вами?

– А я тут к одной сеньоре сходила… Она мне разного дала: и таблеток, и трав, и постучала по мне. Вот ребёнок и растворился, я больше не беременна. Только кровь льётся сильно.

Девочки молча несут из аптеки кровоостанавливающие препараты, средства для обработки, перевязочные материалы.

Пытаются сделать то, что им можно и доступно в этой горной гватемальской деревне. Пытаются помочь.

У нас сломался водопровод. То есть сломался он не совсем у нас. Рабочие, которые чинят дорогу в двух километрах от клиники, пригнали из города трактор, для скорости. Ковшом этого трактора при раскопках случайно повредили трубу, ту самую, по которой вода шла к нам в клинику, в школу, в алькальдию и ещё в несколько соседних домов.

Сначала мы включили режим экономии – не стирать вещи, готовить в одной и той же посуде повторно, не мыть ничего, кроме рук, и то исключительно перед медицинскими процедурами или едой, не пить больше одной чашки на приём пищи.

Вода всё равно заканчивалась стремительно.

Сходили в алькальдию узнать, когда же восстановят трубу.

Нам ответили, что починят на днях.

Дни без воды шли, четвёртый, шестой, восьмой, десятый… Мы расставляли вокруг клиники вёдра, бочки и канистры на ночь – набирали питьевую воду. Она набиралась понемногу, мутная, склизкая. Кипятили её и с прикрытыми глазами мыли: овощи, посуду, себя. Пригодились мне навыки жизни, приобретённые в российской деревне, когда в тазике сначала моешь чайные чашки, потом тарелки, а напоследок уже самое грязное – кастрюли, сковороды. Марианна нервно моргала, глядя на этот метод, но не жаловалась и мыла так же. К концу второй недели у всех нас закончилось чистое бельё, и пришлось шокировать Марианну новым для неё способом стирки – вручную, в ведре из-под строительной краски.

На выходных Лиза не выдержала, предложила дойти пешком до домов, которые ниже разлома трубы находятся, узнать, есть ли у них вода, и напроситься помыться. В одном из домов, примерно в трёх километрах от клиники, вода нашлась. Нам разрешили набрать несколько канистр для питья и прийти вечером – помыться. Мы были счастливы и на радостях выпили даже по две чашки чая за ужином, так хотелось пить.

Пришёл пациент с диабетом.

Медсестра измеряет глюкозу – высокая, сильно. Для точности листает историю болезни, сверяет с замером в последнее посещение. Да, сегодня уровень сахара сильно выше, чем в прошлом месяце.

– Сеньор, вы таблетки свои пьёте?

– Да, до́ктора, каждый день пью.

– А воду газированную тоже пьёте?

– Нет, что вы, совсем не пью!

– Почему же у вас сахар перестал контролироваться… Вспоминайте, может, что новое ели?

Морщит и без того морщинистый лоб, перебирает в памяти все обеды и ужины месяца. Роняет взгляд на колени и вскидывает бровь.

– А, до́ктора, вот эти вот фрукты стал есть, новые!

Берёт с колен кулёк персиков, показывает.

– И сколько вы их съедаете в день?

– Ну, не меньше восьми штук, а то и больше. Такие вкусные, понимаете!

– Понимаю теперь, почему у вас сахар поднялся. Нельзя их вам есть. Ну, так много точно нельзя.

Грустно смотрит на кулёк. Гладит его рукой и кладёт на стол:

– Ну, раз нельзя, тогда это вам, до́ктора.

Получает инсулин и таблетки, уходит. Через некоторое время возвращается с ещё двумя кульками персиков. Кладёт на стол в приёмной:

– Да зачем же вы все принесли нам, пусть в семье кто-то поест!

– Нет, до́ктора, пусть их вообще в моём доме не будет. Иначе я снова их съем. Кушайте вы.

Вечером на нашей кухне поселился заливной пирог с персиками, и полкорзины свежих ещё лежать остались. Пахнут – сил нет как. В общем, за сахар пациента можно не переживать, а вот о нашем – стоит побеспокоиться, определённо.

Что еще меня удивило в Гватемале?

Отсутствие жалоб на жизнь.

На жизнь в целом и на какие-то точечные неприятные ситуации, вроде отсутствия питьевой воды и неурожая кукурузы.

Я привыкла к жалобам и ждала их. Более того, мне казалось, что условия, в которых живут местные жители, как будто даже дают им полное право жаловаться, не нытья ради, а по факту.

Но нет. Я задавала провокационные вопросы. Подслушивала их личные диалоги между собой (правда, когда они не на киче, а на испанском говорили, что редко случалось).

Спросила мужчину, который шёл в клинику пешком больше трёх часов. Шёл, периодически таща на себе старенькую мать, чтобы ускорить путешествие.

– Что вам больше всего не нравится в вашей жизни?

– Это как так, я не понимаю…

– Ну, что самое трудное, на что злитесь, может быть?

– А, понял. Вот идти куда-то трудно по размытой дороге, конечно, особенно с мамой – тяжеловатая она. А идти надо, у неё диабет, ей таблетки нужны. Трудно это, но зато я могу с другими мужчинами по пути в деревнях увидеться, узнать, как дела у моих братьев и сестры. Это же хорошо, я радуюсь этому, зачем злиться!

У донны Алехандры не собиралась что-то такое выспрашивать, само сложилось. Брели вместе искать, где воды набрать можно. Вторая неделя без воды – я уж говорила – ремонтировали дорогу, а сломали трубу, ту самую, по которой вода шла в клинику, алькальдию и несколько соседних домов.

Нас тогда, слава богу, всё так же трое в клинике было – врач Лиза, медсестра Марианна и я. Но, несмотря на экономию, вообще все запасы закончились, в какой-то момент снова пришлось даже делить воду – уже по полчашки каждой на приём пищи. И это не говоря о куче грязного белья, горе слипшейся посуды, немытых волосах и других частях тела.

Девочки остались с пациентами, а я потопала в неизвестное куда искать эту чёртову воду.

Я шла и злилась. Донна Алехандра шла рядом и улыбалась. Периодически дёргала меня за рукав и показывала на что-то вроде:

– Ой, гляди, орёл полетел! А там ведь нет гнезда, зачем он полетел?

– Дорога вся расползается, надо глянуть, сколько трещин внизу…

– Ты увидела? Колибри цветок поела!

Стало стыдно своего хмурого молчания, но идей и настроения для доброго разговора не нашлось в голове. Спросила тупое:

– Почему же вы без воды не грустите?

– Ну, если я буду грустить, воды всё равно не будет. Трубу же сломали, знаешь, да?

– Знаю… Но без воды очень плохо.

– Плохо, да. Но мы же её сейчас найдём, и она у нас будет! Ну, или потом будет. А если загрустить – можно привыкнуть и плохо прожить всю жизнь, не только, когда воды нет, а долго.

Помолчала и добавила:

– Ну и ещё, пока мы с тобой за водой шли – сколько всего увидели ещё! Это же хорошо тоже.

Воду мы в итоге набрали из разлома той самой нашей трубы, нашли открытый участок. Сочилась по капле, и желтоватая, но всё ж таки вода – вскипятим, и пить можно будет.

Обратно шли порознь – донна Алехандра задержалась поболтать с донной Глорией.

Я шла и вспоминала, как ещё до поездки сюда читала заметки врача Юли, которая тут работала четырьмя годами ранее. Вспомнила один её текст. Как она вышла рано утром из клиники и увидела пожилого пациента, ожидавшего приёма. Она спросила его, не устал ли он ждать, а тот ответил:

– Вы видели, какой сегодня красивый туман над горами? Я шёл и любовался, а не уставал.

Тогда я подумала, что это Юля так, для красоты слога написала. А оказалось, вот оно как – взаправдашнее.

Не умеют тут особо жаловаться, то ли не научились, то ли и не хотят пробовать даже.

Анхелю двенадцать лет.

Он чистильщик обуви. Каждый день с семи утра до пяти вечера он ходит по городским улицам и чистит обувь прохожим. Когда долго никто не просит об услуге, Анхель подходит и сам предлагает почистить. Вот и ко мне подошёл.

Мы с ним грызём зелёные яблоки на бетонной плите у единственного в Момостенанго супермаркета и разговариваем.

Рассказывает, что он третий ребёнок в семье. После него у родителей родились ещё восемь детей.

Рассказывает, что после работы ходит в церковь евангелистов, потому что там есть школа, куда пускают в любой одежде, а он очень хочет научиться читать.

Рассказывает, что это яблоко – его первая еда со вчерашнего вечера. Догрызает до веточки и веточку тоже сгрызает.

Не спешит уходить. Перебирает под ногами камешки, подбрасывает вверх и ловит.

Спросила, что он хочет делать, когда ему исполнится двадцать лет.

– Работать. Только не на улице, а в комнате. Чтобы там было сухо, чисто и еду давали. Больше всего хочу быть врачом. Тогда ещё смогу маму вылечить, и мне можно будет меньше работать.

Молчит минуты две. Спохватывается:

– Поэтому мне надо идти дальше работать и учить буквы. Увидимся.

Мазнул по моей руке своей слегка яблочной и сильно сажевой ладошкой. Убежал.

Приехала второй врач Карина из Белоруссии. Точнее как – приехала. Вернулась. Она тут уже работала за несколько месяцев до меня, потом отправилась в никарагуанскую клинику – там очень нужна была помощь.

И вот, спустя почти четыре месяца снова здесь, в Гватемале.

Лиза с порога сразу огорошила: нет воды. Это Карину не удивило, говорит, что после Никарагуа её вообще ничто не пугает. Но вообще, мы все ей очень обрадовались. Лиза – потому, что очень устала быть единственным врачом и принимать пациентов даже после окончания рабочего дня. Я – потому, что уже больше месяца не сплю нормально, каждый вечер и ночь задыхаюсь в тяжелейших панических атаках и жду падения потолка на себя. Карина училась в ординатуре на психиатра, поэтому Лиза очень рекомендовала дождаться её и посоветоваться по поводу этих приступов.

В итоге на следующий же день я сидела перед ней в клинике на пациентском стуле и рассказывала, какие именно у меня симптомы. Карина всё выслушала, внесла меня в базу пациентов, как положено, и отсчитала мне сто двадцать таблеток Пароксетина – курс на четыре месяца. Так на моём столике появилась круглая синяя коробочка с антидепрессантами. Меньше всего прочего я ожидала оказаться здесь в роли пациента, но вот как оно всё обернулось. Организм мой разучился захватывать серотонин и вырабатывать мелатонин самостоятельно, так что теперь придётся приучать его к этому обратно с помощью маленькой синей таблеточки каждое утро. Надеюсь, он приучится.

Имя Фабио вообще переводится как «выращиватель фасоли».

Но сеньор Фабио не работает в поле, потому что поля у него нет, и своего дома тоже. Его отец женился второй раз, матери с сыном пришлось уйти. Мать больше не взяли замуж. Дома не получилось.

По профессии он – каргадор, заправляет чикенбусы на автобусной станции в ближайшем городке. Получает зарплату в тысячу двести кетцалей каждый месяц (это примерно тринадцать тысяч рублей по текущему курсу). Больше половины из них отдаёт за ночлег – спит под навесом у одной семьи. Оставшиеся тратит либо на еду, либо на лекарства от диабета.

Первое, о чём спросил, прежде чем взять номерок на приём в нашей клинике, – можно ли поговорить с врачом, если не сможет заплатить, всё отдал за флитеру. Уже на приёме переспросил ещё раз – точно ли можно не платить.

Измерили сахар – высокий. Сделали инъекцию инсулина и выдали два литра воды, чтобы понизить уровень сахара до приемлемого. Выпил один стакан и замер. Напомнили, что надо пить дальше, все два литра. Выпил второй и снова замер. Снова напомнили. После третьего замирания я села рядом – следить. Снова рассказала, почему это так важно.

Фабио согласно помотал головой и сказал:

– Я просто никогда в жизни не пил больше одного стакана воды в день. У нас на станции нет воды, только за ужином хозяйка дома наливает стакан. Мне непривычно.

Получил таблетки и рекомендации пить больше воды.

Прощаясь, замешкался у двери и спросил:

– А без лекарств и воды сколько я проживу с таким сахаром?

– Точно нельзя сказать, но ваш случай очень серьёзный, надо контролировать.

– Мне бы один год пожить, хотел рубашку купить и жениться успеть.

– Значит, обязательно приходите лечиться!

Я рада Карине не только потому, что она помогла мне снова спать и вообще чувствовать себя лучше. Я рада Карине ещё и потому, что она живёт со мной в комнате и перед сном мы с ней тоже болтаем, как раньше с Кирби.

Карина подсматривает в экран моего ноутбука, когда оттуда звучат диалоги фильма «Девчата». Карина говорит, что её бабушка очень любила этот фильм, поэтому она знает почти наизусть каждую фразу, каждую песню оттуда.

Я не знаю, любит ли этот фильм моя бабушка. Но мне он нравится тем, что очень похож на то, как мы живём сейчас – несколько совершенно разных девчонок из разных стран мира на каком-то гватемальском отшибе, названия которого не знает интернет.

Мы живём тут, и нам тоже очень хочется быть красивыми, чтобы парни так и столбенели, а которые послабее – падали, да сами собой в штабеля укладывались.

Придумали с Кариной пойти в кукурузное поле, сделать несколько фотографий не рабочих, не в форме, а просто для себя, в платье. У Карины оказалось с собой тонюсенькое шелковистое чёрное платье на бретельках. Она надела платье, я взяла камеру.

Пошли, забрались в кукурузу, сделали несколько кадров. По дороге рядом с нами промчалась флитера, полная мужчин, – в алькальдии какое-то собрание у них было сегодня, разъезжаются после него. Флитера остановилась в ста метрах от нас, мужчины спешились и молча смотрели, почти не шевелясь и в абсолютной тишине, – кукуруза шелестела громче, чем их дыхание. Понять их можно, местные женщины такие платья не носят.

Но мы с Кариной быстренько закончили съёмку, потопали в клинику. По пути Карина клялась, что в жизни больше не наденет тут этого платья без кофты. Хохотали.

Но фотографии получились ничего, хорошие. Памяти в них точно больше, чем платья.

Бризеиде двадцать шесть лет, как и мне.

Она стесняется своего плохого испанского, говорит медленно, по одному-два слова.

– Я только цифры на испанском хорошо знаю, потому что по ним помню, когда и что было в жизни. Повторяю их часто себе.

Повторяет и для меня.

В восемнадцать лет вышла замуж, а в девятнадцать родила первого ребёнка.

В двадцать один родила второго ребёнка и перестала ездить работать на фабрику – очень сильные разрывы после родов остались, кровили каждый день и болели нестерпимо.

В двадцать четыре родила третьего ребёнка, а за месяц до родов осталась без мужа – он уехал в США, чтобы найти там хорошую работу, заработать денег и забрать семью. Последней дочке скоро два года – ровно столько Бризеида не знает, где её муж и что с ним.

– Вы его ждёте?

– Я не жду, я живу.

– Вы всей семьёй решили, что ему нужно туда ехать?

– Это он решил. Не хотел увидеть, что тут тоже можно жить.

Вздыхает, облизывает сухие треснутые губы. С минуту пережёвывает во рту воздух, поворачивается ко мне.

– Понимаете, много наших мужчин думают, что где-то есть хорошая жизнь. Они сидят по вечерам, долго обсуждают её, а потом уезжают. А мы остаёмся – без мужей и без жизни.

Её зовут к столу с продуктами, которые привезли волонтёры.

Бризеида собирает расползающихся детей, ведёт их к столу. Расстилает на земле шерстяной платок, заворачивает в него пакетики с едой. Прижимает к груди и несёт куда-то через поле.

Сеньору Соледад в клинику привела внучка.

Точнее – привезла на тележке для перевозки цемента, одолженной у нашей мормонской церкви. Дорога до клиники перекрыта уже второй месяц из-за оползней, пришлось закрыть на ремонт. Так что и пациентам, и волонтёрам последние пару километров до клиники приходится идти пешком.

Внучка же и говорила за неё с врачом: перечисляла жалобы, диктовала имя и возраст. Врач попытался уточнить у бабушки – где именно болит. Старушка только помотала головой и махнула рукой на внучку. Та пояснила, что Соледад немая и плохо слышит. Показала больное место сама.

Врач вышел позвать коллег для коллективной диагностики – очень сложно так, в одиночку, через чужие слова разобраться.

Немая бабушка нагнулась к уху внучки и что-то прошептала на киче. Я уже научилась на слух определять этот язык по характерному змеиному шипению слов.

– Ваша бабушка не знает испанского?

Девушка вздрогнула, старушка тоже. Они забыли, что я замерла в уголке консульты, чтобы не мешать приёму. Переглянулись.

– Да, она не знает…

– Так вы скажите врачу об этом! Бабушка будет вам на киче говорить, а вы переводить для врача на испанский, так проще будет.

– А ей ничего за это не будет?

– Конечно же ничего, многие не знают испанского. Чего вы боитесь?

Внучка помолчала, пошуршала мятым пакетиком.

– Понимаете, бабушка очень боится рассказывать, что она из индейцев… Она боится, что в нашу деревню снова придут убивать.

– А было такое в её жизни?

– Да. Я ещё не родилась, лет сорок назад это было. Её мужа, сестру и братьев убили солдаты. А она палки собирала в лесу, поэтому спаслась. Теперь она очень боится и запрещает нам говорить не дома на киче.

– Не бойтесь, здесь безопасно.

Вернувшийся врач облегчённо выдохнул, узнав, что пациентка говорит. Диагностика пошла быстрее и точнее. Получив все рекомендации и препараты, Соледад обняла меня и что-то прошипела на ухо.

Внучка перевела:

– Она говорит спасибо вам за то, что теперь она будет меньше бояться жить.

Вечером мы с коллегой по комнате шёпотом читали материалы по геноциду индейцев в 1980-е годы. Ужасались. Радовались, что сейчас у этих людей появилось такое место, как наша клиника, где они могут чуть меньше бояться жить, хотя бы на несколько часов.

Наткнулась в телефоне на одно видео маленькое, случайное – покупаем с волонтёрами на гватемальском рынке мандарины у местной бабушки.

Вспомнила, что искали в тот раз её долго – пересела с привычного места, а мы рассчитывали именно у неё купить. Потому что у неё мандарины никогда не мятые, не жухлые, не подгнившие. И просит она за дюжину всего пять кетцалей, а не восемь, как другие продавцы. За бюджет в клинике тогда реаниматолог Лена отвечала, у неё всё чётко по пунктам расписано, ни на десять сентаво больше не тратить на недельные расходы. Новых-то денег неоткуда взять будет.

Вспомнила, что один раз чуть приотстала от ребят и поболтала с ней, с сеньорой Хасминой.

Оказывается, мандарины у неё не мятые оттого, что на рынок она их в корзинке, поставленной на голову, несёт. И пешком до рынка из своей горной деревни ходит. Выходить, правда, сильно раньше других приходится – часа в четыре, ещё по сумеркам. Зато идёт неспешно, несёт бережно и доносит мандарины красивыми.

Другие торговцы чаще на флитерах фрукты возят. На горных дорогах машины трясёт очень сильно, вот бока и бьются – на своих я проверяла, больно. А фруктовые бока уж всяко нежнее моих.

Хасмина продаёт только мандарины, рядом с её домом больше ничего не растёт. Обратно с рынка уносит в своей корзинке рис и масло. Ну, или другое что – на что денег с продажи хватит.

Мало поболтали с ней, жалко. Убежала я догонять ребят своих, никак не могла дольше. Даже название деревни не успела спросить у неё, чтобы навестить, если каким ветром снова меня в Гватемалу занесёт. Рынок в Момостенанго – на нём, чую, пару суток провести надо, и то не хватит, чтобы истории всех его продавцов собрать. Ну, в другой раз…

А пока вот эту историю буду пересматривать. История бабушки Хасмин с её мандаринами. Деревья в горах мандариновые. Пересматривать и вам показывать. Чтобы вы тоже знали, что за каждой мандаринкой на вашем столе – чьё-то дерево в горной деревне, чьи-то шаги в утреннем холодном тумане, чья-то живая душа. Может быть, даже сеньоры Хасмин. Если так, то вам очень повезло. Она хорошая.

Ходила попрощаться с моим любимым цветущим огненными цветами кактусом.

Если бы этот рыжий кактус умел говорить, он бы вам про жизнь Чуинахтахуюба и поболее меня рассказал бы.

Место ему досталось удобное такое – на склоне горы, возле самой дороги. Той самой, единственной дороги, по которой можно доехать/дойти из деревни до ближайшего городка. Хорошо сидеть у дороги: всё видно, всё слышно, всё запоминается.

Рассказал бы, как эту самую дорогу примерно в двух с половиной километрах от клиники перекрывали на ремонт. Как мы каждую субботу тащили по перекрытому участку сумки и чемоданы с продуктами. Тащили и гадали – дотащим всё ж таки или бросить на середине придётся, а после вернуться? Дотаскивали, ничего. Слава богу, дорогу открыли, к моему отъезду уже.

Как воды в клинике по итогу пятнадцать дней не было, и мы с девчонками таскали мимо цветущей кактусовой головы канистры с водой, выпрошенной у местных жителей. Таскали, хохотали от боли в пальцах и пели-вопрошали: «Отчего, отчего, отчего мне так светло?» То есть это мы с белоруской Кариной пели, а потом переводили на испанский для португалки Марианны и кактуса.

Как в ночи всей командой ходили поставить обезболивающий укол на дом к лежачей пациентке, потому что ей после операции по удалению матки даже шевельнуться больно было – не то что встать и до клиники пешком дойти. А потом ещё раз ходили, уже другой ночью – снова было больно нестерпимо.

Рассказал бы, как усталые от жары и пыли пациенты падали под его жилистой кроной – передохнуть, набраться сил на последние два километра до порога клиники.

Рассказал бы, как мы с подвыпившим Натаниэлем валялись под его колючими листьями-ладонями и болтали о звёздах, в которые после смерти превращаются индейцы майя.

Рассказал бы, как одним светлым ещё вечером Натаниэль встретил меня трезвым и подвёл вплотную к кактусу – показать надпись на одной из мясистых зелёных ладошек, огромное «feliz» по всему листу.

– Так хорошо мне было, понимаешь! Что с тобой можно просто лежать, говорить, и ты не учишь меня, как жить правильно, а слушаешь. Проснулся и до сих пор проснувшийся и счастливый хожу. Вот, написал, чтобы все знали о счастье моём, и кактус тоже. Нравится?

Я кивнула. Со мной впервые такой подарок приключился.

Кактус тоже качнул-кивнул листами. Он знает сильно больше, но не хочет расстраивать Натаниэля. Даже ладошку дал порезать, раз тому счастливее жить от этого. Пусть уж.

Что ещё меня удивило в Гватемале?

Интерес и доверие.

За те годы, что занимаюсь фотографией, – привыкла к страхам героев сьёмки.

Не обязательно говорю сейчас прямо про жуткий, парализующий страх (хотя и с ним приходилось встречаться, особенно в социальной фотожурналистике, когда почти час сидишь рядом с человеком и успокаиваешь, объясняешь, уговариваешь…). Я скорее вот про этот, простой и частый страх – а как я получусь в кадре? Что я только не переслушала: про «нерабочие стороны», про «нефотогеничность», про «волосы не так легли и поворот головы не идеальный» и тому подобное.

А в Гватемале впервые столкнулась не просто с отсутствием страха. Я встретилась с искренним интересом. Там всё тот же вопрос: «А как я получился?» задавался не дрожащим голосом, а интересующимся. Каждый спокойно смотрел в объектив, не сжимая руки в кулаки и не вытягивая шею. Практически каждый просил показать ему фотографию. Практически каждый просил сделать ещё одну и ещё – не потому, что первая не понравилась, а потому что: «А как будет, если я встану?», «А как будет, если я кофту сниму?»

И да, я сейчас не про детей. Детям свойственен повышенный интерес ко всему новому – это неудивительно, знаю. Я сейчас про взрослых.

Им было интересно, как будет. Им было интересно взглянуть на себя с разных сторон. Увидеть себя такими, какими, возможно, вообще никогда не видели. Учитывая редкость зеркал и чистой воды в деревенских домах – часто на моих кадрах они с удивлением узнавали свой цвет глаз.

Поначалу я подумала, что это притворство какое-то перед чужестранкой с камерой, даже желание угодить. Но нет.

Раз за разом убеждалась, что это искренне, что им на самом деле интересно. Из притворства не будут просить снять, даже когда я просто сижу рядом с камерой. Из притворства можно звать всю семью и просить показать им снимок.

…Завтра я уезжаю в другую клинику, никарагуанскую. Как там всё сложится – ещё не знаю. Мне страшно. Я знала, что вообще-то непросто заглядывать в страшные уголки планеты. Знала, что тяжело каждый день видеть бесконечную боль, сталкиваться с невозможностью её уменьшить.

Но если этого не делать, знание о мире становится односторонним. Это всё равно как знать себя только выспавшимся, нарядным. И совсем не знать себя усталого, с синяками под глазами, в мятой майке. Я хочу узнать себя разной. Я хочу узнать мир разным.

Поэтому жди меня, Никарагуа. Я тебя узнаю.

Никарагуа, департамент Чинандега, деревня Ла Сальвия

За последние двое суток с 12 по 14 августа я много чего сделала.

Ночевала в старинном отеле, сбежавшем из голливудских фильмов начала прошлого века. Ночевала на каменных плитах центральной площади Антигуа возле католического собора, рядом с гватемальскими бездомными. Обменивала у них свой чемодан на бутылку воды – теперь у меня есть вода, а у восьмимесячного младенца есть кроватка.

Смотрела, как закат малиновым вареньем сползает по плечам вулкана. Через десять часов смотрела, как рассвет раздёргивает тюль тумана всё над тем же вулканом. Заряжала телефон от уличного холодильника с мороженым. С трёх до шести часов утра ругалась на испанском с транспортной компанией и доругалась до скидки. В седьмом часу утра шокировала сотрудника уже не голливудского, а хипстерского отеля желанием снять номер на день и спать в нём прямо сейчас.

В общем, поделала всё, кроме запланированного отъезда в Никарагуа. Водитель просто забыл посмотреть в транспортный лист и увёз мой шаттл без меня.

Так что мой план на сегодняшнее 15 августа – спать днём. А ночью снова пытаться уехать уже на следующем шаттле.

За двадцать четыре часа проехала насквозь через четыре страны, прошла три границы и бессчётное количество панических атак.

Наша девятиместная маршрутка с гордым названием шаттл и прозрачным пакетом вместо фары неслась сквозь дождь и солнце попеременно. Я радовалась возможности иногда класть голову на чужие зачехлённые сёрфы и дремать.

На границе Гондураса авария перекрыла шоссе, пришлось мчать по гондурасским просёлочным дорогам без единого фонаря. Наша единственная фара выхватывала из темноты плёночные домики, привязанные к пальмам. Закат алыми и лимонными лампочками гас в белёсых цветах цитрусовых деревьев.

На границе с Никарагуа допрашивали русских и мексиканцев. В нашей маршрутке я была единственной русской. В соседней – единственный мексиканец. Водители, услышав наши национальности, в ужасе схватились за головы. Нас двоих ненавидели все наши попутчики, измотанные тяжёлой дорогой, гневно перешёптывались между собой на английском, обсуждали наши страны.

Мы с мексиканцем сидели на облезлом поребрике, прижавшись спинами друг к другу. Ждали. Полушёпотом говорили-мечтали о том, что когда-нибудь мир непременно поймёт недопустимость любой дискриминации. За нами пришли и увели в разные стороны. А потом я больше часа уверяла троих офицеров, что не работаю ни на какое издательство, буду снимать в Никарагуа тропических птиц и портреты наших врачей. Не верили. Повторяли вопросы в разных комбинациях.

Меня отпустили даже позже мексиканца, с визой всего на один месяц вместо формально положенных мне трёх месяцев. Водитель раздражённо хлопнул дверью, и маршрутка снова бешено помчала меня в ночь, уже никарагуанскую.

Только на исходе пятого дня пути добралась до никарагуанской клиники. Ни врагу, ни другу, ни себе не пожелаю повторить. Хотя кого я обманываю. Забуду и повторю – это, ну, или другое что-то подобное. Но кое-что точно не забуду из этих пяти дней. Человеков.

Мексиканца Эдуардо на границе, который, прощаясь, пожал мне руку и сказал, что всё будет хорошо.

Администратора переполненного отеля в Леоне, который позволил поспать четыре часа на диване в холле и налить питьевой воды в бутылку.

Женщину на пустынной утренней улице Леона, которая развернулась в обратную сторону, проводила до остановки и запретила платить водителю больше положенных шести кордоб, строжайше запретила.

Мужчину на автостанции, который проводил в закрытый закуток к подпольному меняле денег и подождал, пока выйду в порядке.

Кубинца Орландо, администратора нашей клиники, который, встретив меня у автобуса, спросил – когда я ела в последний раз, и протянул своё яблоко.

Ещё вот это запомню.

То, что прямо сейчас я сижу в красном комбинезончике с чужого плеча и чужого сорок второго размера, который внезапно оказался моим, заменив мой привычный сорок четвёртый-сорок шестой. Сижу, смотрю на первый в моей жизни океан. Ловлю слабые волны рыбного запаха и ещё более слабые дуновения сальвадорского интернета, чтобы передать это всё тем, кого люблю.

В каждой новой стране первые дни тратишь на то, чтобы выучить новые привычки, новые правила именно этого места. Я уже давно усвоила, что в каждом месте не будет так, как в предыдущем. Даже если кажется, что они очень похожи, – точно не будет.

За первые дни в Никарагуа привыкла, что:

– интернет надо ловить на тропинке, между пёсьей какашкой и сухим папайевым листом, присев на корточки и подняв руку на тридцать пять градусов;

– из кровати перед сном нужно вытряхивать комаров, тараканов, скорпионов и во время сна закрываться сеточкой;

– стирать можно только с девяти утра до четырёх дня, иначе насосу не хватит солнечной энергии, и он не сможет качать воду;

– кошке Катушке становится грустно и голодно примерно в пять утра, поэтому она залезает на изгородь, орёт и шуршит хвостом в окно спальни, надо встать и дать ей еды;

– если положить в кофе две чайные ложки порошкового молока, то получается даже почти вкусно, а если положить три, то никуда не годится;

– пока едем последние десять километров до клиники, машина может четыре раза остановиться, чтобы упавшую ветку разрубить мачете и освободить путь;

– камеры нужно на ночь заворачивать в простыни и прятать в пластиковый ящик с крышкой, иначе аккумуляторы окислятся от влажности.

Привыкаю дальше. Уже сейчас понимаю, что до привыкания местных далеко. Пока ехали, рубили ветки и снова ехали, Орландо спросил водителя, дона Диего:

– Когда же сюда дорогу сделают, слышно что про это?

– Слышно. Никогда не сделают. Сюда же никому не надо, только нам.

И, помолчав, добавил:

– Мы привыкли, что про нас никто не знает. Мы тут есть, а никто не знает.

Первый никарагуанский портрет

Фанни. Ей четыре года. Или пять. Она не знает цифры, показывает на пальцах – то загнув один, то всю пятерню. Бабушка, с которой она пришла в клинику, – тоже не знает, показывает так же.

Пока врачи делают бабушке капельницу, мы с Фанни болтаем.

Больше всего на свете она любит бомбу (так она называет «Чупа Чупс»), своё красное платье в цветочек (потому что у неё нет других платьев) и когда волны утаскивают песок из-под ног и щекочут этим песком пальцы.

Ходили на берег, держась за руки, щекотались с океаном.

На обратном пути Фанни рассказала мне названия всех цветов вокруг клиники и вдоль дороги. Они все называются так – цветы. Было сложно возразить, и я просто согласилась.

Фанни сказала, что со мной гулять лучше всех, и протянула свою любимую обслюнявленную зелёную бомбу – лизнуть.

Навещали с врачом Марией беременную пациентку. Проверить анализы, справиться о самочувствии, напомнить не поднимать мешки с кукурузой.

На обратном пути крали острые перцы с куста. То есть сначала спросили у хозяев куста, потом уже крали. Хохотали над собой и своей перечной зависимостью. Заглядывали в огромные красные и розовые цветы размером с наши головы. Шугались бродячих собак, и Мария смешно пряталась за меня – она их боится смертельно. Пускали лодочки-листики в плавание по океану.

Можно было бы думать, что мы в тропическом отпуске. В отпуске, в котором Мария никогда не была за все те несколько лет, что училась на Кубе, а после выпуска работала в никарагуанском госпитале – такая высокая там загруженность.

Можно было бы думать…

Если бы справа под деревом, занавесившись простынками, не мылась из ведёрка шестнадцатилетняя девушка, которая сегодня утром в нашей клинике узнала о том, что через несколько месяцев станет матерью.

Если бы слева под лодкой не возился с сетями мужчина, который днём приходил на приём с высокой температурой и лихорадкой. Тот самый, которому Мария сказала лежать, принимать лекарства и не выходить на улицу несколько дней.

Если бы с дороги не посигналил мотоцикл и женщина, приводившая сегодня в клинику маленькую дочку, не окликнула нас:

– До́ктора, хотите рыбы? Ей лучше, спасибо.

Возвращались в клинику молча, изредка поглядывая то друг на друга, то на океан. Возвращались с мешком, в котором болтались подаренные четыре рыбины и пара крабов.

Семилетнего Элвина я отыскала в восемь утра на побережье. Он то рубил хворост отцовским мачете, то рисовал веточкой на мокром песке – попеременно.

Обрадовался, что я пришла. Сказал, что устал уже два часа подряд работать, и уселся на землю рядом со мной. Спросил, нет ли у меня воды. У меня с собой не было. Он поплевал на край своей футболки, потёр слюнявой тканью рот и щёки.

– Разговаривать надо с чистым ртом!

Три месяца назад он с сорокалетним отцом, тридцатилетней матерью, восьмилетним братом и пятилетней сестрой переехал сюда, в один из плёночных шалашей Ла Сальвии из Чинандеги – городка, расположенного примерно в двухстах километрах отсюда.

В Ла Сальвии нет коренного населения.

– Ты знаешь, почему вы уехали сюда? Что случилось?

– Не знаю. Я вообще ничего не знаю про эту жизнь. Знаю только, что мама плакала и не видела дорогу из-за слёз, поэтому мне пришлось вести её сюда за руку. Мы пешком шли несколько дней по разным дорогам. Не помню, сколько их было.

– А в школу здесь в деревне ты ходишь?

– Нет. Мама говорит, что дрова важнее, всё равно здесь у нас нет книг, чтобы их читать. А ещё говорит, что в этой школе детей не кормят, поэтому можно туда не ходить.

– Чем ты хочешь заниматься, когда вырастешь? Ну, в двадцать лет, например.

– Я хочу вырасти. Может, я и не доживу до двадцати лет, это ведь так долго.

Встал, поднял мачете, продолжил рубить на мелкие части выплюнутые океаном ветки и обломки древесных стволов. Попрощались. Крикнул мне вслед:

– Ты заходи ещё, пока я живу!

– Увидимся, Элвин.

Сидели с врачом Марией на берегу залива Фонсека.

Мне вспоминалось пастернаковское «Шестое августа по-старому. / Преображение Господне», потому что оно и было. Девятнадцатое августа, Преображение, мой четвёртый день в этой никарагуанской рыбацкой деревне.

Сидели, смотрели на отползающий от берега сливовый океан – к ночи. Всматривались в ребристые, поросшие зелёным лесом бока сальвадорского вулкана Кончагуа – прямо напротив нас, на другой стороне залива примостился. Рассматривали микроскопических океанских улиток, облепивших теневую сторону огромного камня прямо перед нами – такие хитрюги, знают, где от жары прятаться.

Сидели, не знаю точно сколько. Без часов и без телефонов пришли. Помню только, что за это время океанские волны из розоватых медленно стали сливовыми, а потом густо черничными.

Молчание нарушила Мария, поставив меня в тупик вопросом:

– Estas llena?

Я зависла. Привыкла слышать такой вопрос только за столом под конец обеда, ну, или после него. Когда кто-то внезапно умудрился очень уж налопаться фасолью с рисом. Что-то вроде русского «наелся».

Переспросила:

– Что?

– Ну, тебе достаточно? Пойдём в клинику, или ещё надо наполнить?

И тут я поняла. Точнее, вспомнила. Вспомнила дословное значение lleno – полный. Вот что она хотела узнать – наполнилась ли я. И не в смысле еды, мы ж не ели там, ну. В каком-то вот этом поэтическом смысле, как в тропаре преображенском поётся: «И якоже вмещаху ученицы Твои, славу Твою, Христе Боже, видеша». Разная у всех нас, человеков, ёмкость. Прислушалась к своей – впервые, кажется.

– Да, я наполнилась. Пойдём.

Шли в клинику, оставляя глубокие следы на мокром чёрном вулканическом песке. Океану не нравилось, пытался дотянуться и слизнуть, но сил хватало только шёпотом шипеть нам вслед.

По пути пообещала себе забрать отсюда столько, сколько внутри ёмкости хватит. Якоже вмещаху. Хорошее такое, листвой шуршит августовской. Тут нечем особо шуршать, разве только с океаном. Ну, в другой раз, сегодня уже не влезет.

Школа в Ла Сальвии, как и почти все здания здесь, – шалаш. Только шалаш побольше, с бетонным полом и кусочками ломаного шифера на крыше вперемешку с плёнкой.

Здесь могут учиться примерно сорок учеников, столько стульев я насчитала. По факту, на ежедневные уроки приходят от пятнадцати до двадцати ребят – те, кого на три часа родители отпускают с домашней или полевой работы.

Единственный учитель – дон Маккеин. Он приехал сюда около двух лет назад, чтобы учить здесь детей и взрослых. Получилось пока что учить только детей, взрослые не приходят на занятия, но он всё равно продолжает периодически приглашать.

– Я думаю, что если хочешь изменить что-то плохое в своей стране или в мире – надо об этом не разговаривать с друзьями, а брать и делать. Вот я и приехал делать.

Классов нет. Есть две группы – старшая и младшая. Они отличаются не возрастом, а знаниями. Те, кто умеет читать и считать, – это старшая группа. Их шестеро, всем от десяти до тринадцати лет. Те, кто пока не знает ни букв, ни цифр, – попадают в младшую группу. Их больше десятка, всем от шести и тоже до тринадцати лет.

Дон Маккеин переходит от одной группы к другой, даёт задания, потом проверяет.

Он учит только самому нужному. Один час – математике, самой бытовой: складывать, вычитать, умножать. Второй час – чтению, тоже бытовому: читать надписи на организациях, названия ближайших городов и стран, имена и фамилии. Третий час – гигиене, самой базовой, для мальчиков и девочек вместе: как мыть лицо и руки, как называются части тела, как поступать при встрече со змеёй и что делать при порезе.

Заглядываю в несколько потрёпанных тетрадок. Все пишут простыми карандашами, чтобы можно было стереть написанное ластиком и использовать тетрадь для следующих заданий.

Кто-то щиплет меня со спины. Оборачиваюсь. Девятилетняя Мерилин пытается развернуть складки на моей футболке и прочесть надпись. Спотыкается.

– Я дальше буквы не знаю. Что тут написано?

– Тут написано «voluntario».

– А волонтёрами бывают только гринго?

– Нет, волонтёрами бывают все, кто хочет помогать другим людям. Например, в нашей клинике сейчас работают врач из Никарагуа и администратор с Кубы.

– То есть я тоже смогу быть волонтёром?

– Сможешь. Только буквы выучи и подрасти.

На третий день знакомства вместе с Марией готовили ужин и между обсуждением салатных заправок задавали друг дружке откровенные вопросы. Она первая начала.

– А сколько лет ты замужем?

– В этом месяце семь лет исполнилось.

– И до сих пор нет детей? Так сильно не хотите?

– Ну, мы думаем усыновить… Вообще, если честно, я очень боюсь не детей, а самой беременности. Панически боюсь.

– О, понимаю, я тоже боюсь! Когда не можешь контролировать свой организм – страшно.

Кто бы знал, что тридцатипятилетняя врач-никарагуанка окажется первой женщиной, которая так глубоко поймёт меня в этом моём страхе.

Несколько минут молча срезали корочки с арбузных треугольников, думали каждая о своём. Настала моя очередь задавать вопрос:

– Ты поэтому не замужем? Потому что забеременеть боишься?

– Нет, не поэтому. Я хочу друга встретить, а не просто мужчину.

– В смысле, чтобы секса у вас с ним не было?

– Почему же. И секс, и дети – всё можно, я не против. Но мне важно, чтобы ему было смешно от того же, отчего и мне. Это в первую очередь.

За окном громыхнуло что-то металлическое, следом послышались скорые шуршащие шаги и девичий, а чуть позже и мальчишечий сдавленный хохот.

Мария улыбнулась в сторону окна и сказала:

– Слышишь? Кто-то уже встретил друга. Вот я встречу, тогда и замуж пойду.

Орландо каждый день после завтрака разговаривает по телефону с какой-то женщиной. Разговаривает громко, чётко, слышно по всей клинике:

– Как тебе спалось сегодня, любимая? Что у тебя было на завтрак? Чем планируешь заниматься, родная? Ты мне снишься, я скучаю по тебе, я очень люблю тебя…

Обычно мы с Марией стараемся во время этих его разговоров не заходить в кухню, слишком уж нежно и интимно звучат его слова. Не хочется мешать и быть третьими. Но слышать – слышим всё, громкость у Орландо не отключить, сложно не быть в курсе нежностей.

Точно так же, как сложно не заметить большую татуировку на его ребре. Он часто (читайте – всегда, за исключением торжественных моментов) ходит без футболки. Поэтому, даже не разглядывая его тело специально, всё равно невольно замечаешь эту каллиграфически вытатуированную надпись во всё левое ребро: «Каролина, ты мой самый большой подарок».

Как-то вечером я осмелилась и спросила Орландо:

– Эта твоя Каролина, она какая? Красивая?

Молча достал телефон, включил, показал фотографию на заставке. Улыбающаяся девчушка с огромными янтарными глазками, золотистыми длинными локонами и двумя белоснежными бантиками-заколками на макушке.

– Это моя дочка! Красивая получилась, правда? Не в меня потому что, в маму свою.

– А где она сейчас?

– Она с мамой живёт, на Кубе. Ей восемь, в прошлом году в школу пошла. Мы с её мамой развелись, но всё равно разговариваем, для дочки это важно. Она скучает по мне…

И, помолчав, добавляет:

– Я только из-за неё хочу съездить на Кубу. Возвращаться жить не хочу, там совсем нет хорошей работы. Но дочку очень хочу обнять. Она – лучшее, что со мной случалось.

Ушёл грустно смотреть в дождь и молчать. Скучает по дочке, хотя и до утра несколько часов осталось, всё равно скучает. Очень боится, что утром из-за ливня не будет мобильной связи и они не смогут созвониться.

После каждого продолжительного ливня мы с врачом открываем утром двери клиники и с замиранием ждём – сколько их будет у нас сегодня, этих простуженных детей.

Часть пациентов обычно уже сидит в очереди на специальных скамеечках под аккуратным деревянным навесом – полевым залом ожидания. Ожидают, когда мы начнём приём.

Высокая температура, головные боли, першение в горле, жидкий насморк – всё это, вместе с желанной свежестью, приносят затяжные дожди.

Первыми заболевают дети, особенно те, кому меньше десяти. Им хуже взрослых удаётся спать в гамаках, поэтому чаще всего они спят на земле, на какой-нибудь тряпочке. Обычно мокрой тряпочке. Из-за высокой влажности воздуха здесь мало какая вещь высыхает быстрее, чем за сутки. Ночных горшков не водится. Да и не приучены. Поэтому тряпочки для сна и одежда у малышей обычно сырые – не только от купания в океане, но и от справления ночной нужды в штанишки.

Сырость и холод всего за одну-две ночи справляются с маленьким слабым организмом. На следующий день после дождя вереница родителей несёт в клинику горячие канючащие комочки с затуманенными глазами и хлюпающими носами.

Врач отправляет меня греть две кастрюли с водой, а сама идёт за полотенцами – будем делать компрессы. После первого же отжатого в тазик полотенца вода становится чёрной, а горячее тельце оказывается в грязных разводах. Мария шутит, что хоть тут дети помоются. Родители смеются и облегчённо выдыхают, видя, как с каждым наложенным мокрым полотенцем успокаивается и начинает клевать носом их ребёнок.

Уносят его впервые за сутки крепко спящим. И пакетик с таблетками, чтобы долечить простуду уже дома. До следующего дождя.

Выехать за продуктами из Ла Сальвии – целая операция. Большое количество событий должно сложиться в аккуратную мозаику. Считайте сами.

Нужно, чтобы:

– за пару дней до поездки в окрестностях не было ливня или шторма;

– на момент выезда не было прилива или хотя бы он не вытекал на дорогу;

– у дона Чемы не сломалась машина и был бензин для неё;

– у дона Хоэля не заглох мотоцикл и было настроение на поездку;

– на дорогу упали только ветки, которые можно разрубить, а не целые деревья;

– и так далее.

Сложилось. Выходим из клиники в четыре утра, идём до машины, загружаемся. Мотор надтреснуто кашляет, начинаем нырять в черноту и выныривать в неё же. Фары светят так тускло, словно замотаны в пару одеял.

Кроме нас, троих волонтёров и водителя, в машине ещё один пассажир из деревни – тоже хочет выбраться в город с оказией. Болтает с водителем, рассказывает про своего родственника – пастуха, которого я совсем недавно снимала вместе с его коровьим стадом. Пару дней назад на стадо напал ягуар, хотел слопать корову, а попал на пастуха. Ягуару в целом было всё равно, кого лопать, но пастух не разделял его мнения.

Мужик достаёт телефон, начинает показывать водителю фотографии. Тот выпускает руль, наклоняется к экрану, щурится, рассматривает и ахает. Не выношу этого зрелища, отжимаю телефон у водителя под предлогом тоже посмотреть снимки. Тот снова берётся за руль, выравнивает машину до наклона в сорок пять градусов, а не в шестьдесят. Успокаиваюсь, смотрю в телефон. Голова пастуха с двумя глубокими рассечениями. Спина пастуха с пятью продольными рваными царапинами – от шеи до поясницы. Ягуар, распластанный на столе, с разинутой пастью и растёкшейся рядом лужицей крови. Пастух с третьего удара ножом смог его зарезать. Сам сейчас в госпитале лежит, успели отвезти.

За историями незаметно проползаем десять километров. Поселение Эль Розарио, отсюда в пять утра уезжает чикенбус до Чинандеги – самого ближайшего города с рынком, аптеками и слабым, но всё же существующим интернетом. Через три с половиной часа будем там.

На одной из остановок в чикенбус вползает потный мужчина с чёрной сумкой на голове – продавец. Здесь много что продают в автобусах: начиная от измученных солнцем тамалей, хлеба, воды и газировки в целлофановых пакетиках, заканчивая резинками для волос, наушниками, туалетной бумагой и лекарствами.

Вошедший продаёт как раз лекарства. Точнее, демонстрирует пассажирам две коробочки и, прерываясь на кашель, громким голосом презентует содержимое:

– Сеньоры, у меня есть одна большая мечта! Чтобы все были здоровы и жили свою лучшую жизнь! Уверен, что у каждого из вас есть такая же мечта. У меня есть таблетки из самой экологичной американской лаборатории, чтобы ваша мечта исполнилась. Одна таблетка раз в десять дней, и у вас больше не болит голова, вы спокойно спите, у вас много энергии для работы, нет проблем в сексе, вы не страдаете от диареи и боли в желудке, не умираете от инфаркта, живёте свою лучшую жизнь. Более того! Если у вас есть какая-то мечта: начать больше зарабатывать, переехать в другой дом, выйти замуж, родить ребёнка – после курса этих таблеток каждая ваша мечта сбудется!

Параллельно своей пламенной речи и гулкому кашлю продавец передвигается сквозь плотные ряды пассажиров и суёт в руки блистеры, вынутые из коробочек. Молодёжь поглядывает и хихикает, бабушки и дедушки пытаются прочесть надписи на пластинках. Я прочла на коробочках английские надписи «Омега-3» и «Витамин C». Всего за пятьдесят кордоб (это чуть больше ста рублей) мужчина продавал что-то типа рыбьего жира и аскорбинок в оболочке таблеток мечты.

Женщина с двумя егозящими и хнычущими детьми посмотрела на него усталыми глазами. Он шёпотом произнёс:

– Сеньора, только для вас продам за сорок кордоб. Купите здоровье детям.

Она купила одну пластинку. Не думаю, что она поверила в здоровье. Просто купила себе несколько минут покоя, во время которых дети успокоились и требушили блистер.

В Чинандеге я купила себе мятных леденцов на сорок кордоб. Мозг сначала сопротивлялся покупке и напоминал о вредности сахара. Потом до него дошёл один пробный леденец, он успокоился и пришёл к выводу, что, пожалуй, этот сахар не так вреден, как волшебные таблетки из чикенбуса.

Не мечта, конечно, да и не из экологичной лаборатории, но жить буду.

Обратный дневной автобус из Чинандеги в Эль Росарио.

Он рассчитан на сорок четыре сидячих места, но по факту в него и на его крышу утрамбовываются примерно сто человек – все с поклажей, с покупками. Моё лицо зажали между двумя спинами, я радуюсь, что можно повернуть нос чуть-чуть вбок и вдыхать раскалённый воздух хотя бы одной ноздрёй.

Где-то возле моего колена прозвучало испуганное «мяу». Минут через тридцать мне по сантиметру удалось вывернуть голову в другую сторону и опустить взгляд вниз.

Мужчина лет сорока пяти сидел, прижав к животу маленькую картонную коробку с проковырянными дырочками. Из дырочек поочерёдно показывался то кончик рыжего хвостика, то грязный сопливый носик, то драные гноящиеся кошачьи ушки.

Мужчина заметил, что я смотрю, улыбнулся и пояснил:

– Возле дороги лежал и плакал, так плакал… Не мог же я его там оставить, вот, взял, домой везу. Надо помыть и накормить.

Наклонился к коробочке, заглянул внутрь:

– Как ты там, Мучичито? Тебе жарко? Хочешь водички?

Открутил крышку от бутылки, налил несколько капель, спустил в коробку.

Мучичито попил и продолжил мяукать. Может, уже от радости, не знаю.

На коробку смотрела уже половина автобуса. Несколько человек тянули пальцы и совали их в дырочки, потрогать котёнка. Хозяин уже в седьмой раз пересказывал кому-то историю их встречи с новым питомцем. Годовалый малыш пробрался вплотную к коробке, засунул свой носик в каждую дырочку, понюхал и поцеловал шерстяного комочка во все места.

Мужчина отобрал коробочку, закрыл ото всех руками.

– Тебе страшно, Мучичито? Не бойся, я рядом. Хочешь, я сделаю больше дырочек?

Проковырял новые отверстия в картоне своим крупным ломаным ногтём.

Соседка по сиденью не выдержала возни рядом, спросила мужчину:

– Зачем вам котёнок?

– Ну, может быть, потом он будет охранять мой дом от мышей. Но это потом. А пока я буду охранять его от всего плохого.

Посмотрел на меня, как бы ища поддержки:

– Верно я говорю?

Я кивнула. Я подумала, что мир, в котором люди готовы охранять котят от всего плохого, – очень хорош и сможет быть таким долго.

Мучичито нашёл три идеальные дырочки, протянул в две из них лапки, а в третью сунул носик, перестал тревожно мяукать и задремал.

Наш администратор, кубинец Орландо, фотографирует почти каждый день всю еду – чем завтракаем, чем обедаем, чем ужинаем. Отправляет кому-то фотографии, гордым голосом записывает аудиосообщение с рецептом, всякий раз – словно сам всё готовил.

Мы с Марией хохочем, шутим, что Орландо у нас из администратора скоро шеф-поваром, а заодно и блогером станет. Он тоже хохочет над нашими шутками, но не сильно.

– Орландо, если серьёзно, зачем ты эти фотографии делаешь? Куда отправляешь?

– Семье своей отправляю! Папе с мамой, девушке, друзьям – всем отправляю.

– Так зачем каждый день? Еда у нас почти одинаковая каждый раз, ничего особенного, ничего праздничного не готовим даже…

– Я тебе сейчас покажу кое-что.

Несколько минут ищет что-то в телефоне, находит, поворачивает телефон экраном ко мне. На плоховатом мутном снимке – небольшая плоская тарелка с раскисшей рисовой массой, в серединке капля жидкого соуса, судя по цвету – томатного.

– Мои родные в нашей деревне на Кубе каждый день вот это едят. Раз в неделю или две папе удаётся куриное или свиное мясо купить, пожарить. Но обычная еда – это просто рис и немного кетчупа. Так что я им отправляю фотографии отсюда, чтобы они порадовались за меня. Чтобы видели, что я тут лучше и вкуснее питаюсь. Чтобы не волновались, понимаешь?

Понимаю его, пожалуй. Почти отлично понимаю.

Вспоминаю, что где-то в десяти тысячах километров отсюда, в далёком и одновременно близком Санкт-Петербурге, часть моей прежней семьи пытается прокормиться на триста рублей в день, а их там восемь человек. Слава богу, они мне не пишут и не спрашивают, чем я тут питаюсь. И сама тоже не хочу писать им, не то что фотографии еды отправлять. Боюсь, что тогда и фасоль наша ежедневная с сыром поперёк горла встанет, совсем отощаю.

– Здорово, что они радуются за тебя, Орландо! Им не обидно, что ты не только рис ешь?

– Конечно нет! Мама каждый день молится Богу, чтобы я тут в клинике подольше остался работать и чтобы меня так хорошо кормили.

Прекращаем болтать, скоро конец обеденного перерыва. Берёмся за ложки, спешно дожёвываем фасоль и полоски зелёных перцев. Сегодня без сыра, кончился. Но и так тоже хорошо, очень даже хорошо. Лучше, чем у большинства наших пациентов и даже чем у некоторых наших близких.

Лисе семь лет.

Почти каждый день по нескольку раз приходит к нам за водой. Клиника – единственное место в деревне, где есть питьевая вода нормального прозрачного цвета, а не бурого.

Лиса набирает полную десятилитровую пластиковую канистру. Туго закручивает на ней крышку и тащит через джунгли, сначала под гору, а потом в гору, сквозь щель в скале.

Прерывается на отдых через каждые десять метров. Тяжело дыша, останавливается возле меня. Болтаем.

– Ты в школу ходишь?

– Нет, мне некогда, надо воду домой носить.

– Знаешь, что будет, когда тебе исполнится пятнадцать лет?

– Знаю. Если будут деньги на муку, то мама испечёт мне торт. А потом по ночам ко мне станут приходить парни, и уже они будут носить нам воду.

– И всё?

– И всё.

– А ты хочешь этого?

– Торт точно хочу, очень.

– А всё остальное тоже хочешь?

– Не знаю. По-другому же не бывает.

– Бывает. Хочешь, расскажу?

Молчит, моргает глазами, трёт их грязными ладошками.

– В другой раз расскажешь, когда за новой водой приду.

Подхватывает канистру. Тащит её, согнувшись почти вдвое.

Оглядывается на меня и кричит:

– Не забудь рассказать! Я приду.

Мария с дочкой Кристин пришли из Тигуилотады – деревеньки, запрятанной в джунглях, примерно в восьми километрах от нашей клиники. Правда, Мария говорит, что от их дома и все девять километров будут. Шли больше двух часов, под проливным дождём.

Врач осматривает их по очереди. Первой – пятилетнюю Кристин. Уже неделя, как она жалуется на боли в голове и в животе. Я взвешиваю девочку, врач сверяет данные с прошлым посещением в истории пациентки.

– Мария, вы знаете, что она стала весить ещё меньше, чем в прошлый раз?

– Да, я заметила, что она снова похудела.

– В прошлый раз мы вам рекомендовали кормить девочку больше одного раза в день. Сколько раз в день она сейчас кушает?

– Сейчас два раза, как вы советовали! Иногда даже три раза кормлю.

– Вам удалось найти больше продуктов для семьи?

– Нет, я просто одну порцию на два раза стала делить… И немного манго купила ещё.

– Делить порции не поможет, надо больше еды. Постарайтесь найти, пожалуйста.

Мать удручённо кивает головой.

Кристин молчит, под шумок жуёт тоненький пояс от платья.

У Марии уже несколько лет диабет. Врач измеряет сахар – повышенный.

– Когда вы ели в последний раз?

– Вчера в два часа дня.

– А таблетки когда в последний раз принимали?

– Три дня назад последнюю выпила.

– Когда остаётся последняя таблетка, нужно в этот же день за новыми приходить. Сейчас сделаем вам инъекцию, в следующий раз не забывайте заранее прийти получить таблетки.

– Такой дождь лил все эти дни, не хотела ещё и простыть с дочкой… Сегодня уже не выдержала, как она плачет ночью, привела вот, хоть и льёт до сих пор.

Получают таблетки на двоих, врач рисует символические обозначения на блистерах – когда и какие следует принимать. В семье Марии совсем никто не умеет читать.

Держась за руки, уходят-ныряют в мокрые джунгли. До следующего раза.

Ярве категорически не пожелал со мной ни о чём разговаривать, предпочёл пыхтеть и ползать под плетёным пластиковым ящиком, изображая огромную морскую черепаху.

Но бабушка Коко была очень сердита на него за то, что он пролил целую чашку молока, отставленную для ужина. Поэтому, вычёсывая вшей из кудрей его старшей сестры, бабушка выдала мне все секретные сведения о Ярве.

Выдала, что родился он здесь, в Ла Сальвии, примерно пять лет назад. Незадолго до его рождения они и переехали сюда всей семьёй: она с мужем, её беременная дочь с мужем и дочкой. До этого жили в одном из внутренних регионов страны, держали поле и магазин.

Здесь поля нет. Так же, как нет и неподъёмных налогов, бандитских набегов и стрельбы. Зато есть лодка, есть поросята и семь разноразмерных собак для охраны. И магазин здесь открыли по старой памяти. В нём нет почти ничего, кроме соли, газировки и леденцов, но зато над ним висит меловая вывеска «Venta dona Coco», в которую никто не швыряет камни.

Выдала, что на самом деле они сейчас живут очень неплохо – даже газовый баллон купили, не нужно на костре готовить. И гамаки для всех повесили, никто на полу не спит больше.

Выдала, что Ярве ленится, не хочет учиться считать и потому не может помогать ей работать в магазине. Только собак пинает и молоко разливает.

Выдала, что не такой уж он безнадёжный парень – порой приносит домой несколько десятков черепашьих яиц, и они всей семьёй могут приготовить что-то интересное.

Ярве понял, что все его секреты выданы, устал быть черепахой, подсел поближе. Пообещал показать мне секретное место с черепаховыми яйцами. И даже позволил себя сфотографировать на прощанье.

У Эмили скоро день рождения. Через неделю ей исполнится четыре года.

Она знает, что у её мамы день рождения завтра. Маме исполнится восемнадцать лет. А у папы день рождения был два месяца назад. Ему тоже исполнилось восемнадцать в этом году.

Пока Эмили бегает вокруг клиники за кошкой, расспрашиваю сорокалетнюю бабушку.

– Получается, её мама в тринадцать забеременела?

– Да, примерно так. У нас часто такое бывает, почти в каждой семье.

– Но почему так рано?

– Наверное, потому, что всё видно в домах, нет отдельных комнат для детей и взрослых.

В этой рыбацкой деревне на берегу Тихого океана нет ни одного устойчивого дома. Ветки деревьев воткнуты в землю, и между ними натянуты плёнки или же простыни. Внутри домов побогаче можно найти стол и пластиковые стулья разных размеров. Внутри самых бедных домов – только гамаки и несколько тряпок для сидения.

Под этими хлопающими на ветру полотнами зачинаются, рождаются, живут и умирают люди, сбежавшие от чего-то очень страшного.

Бабушка с мамой Эмили приехали сюда девять лет назад. Откуда – не говорит категорически. Но рассказывает, что там, в прежней жизни, было ещё хуже.

– Там мы с дочкой, бывало, по три дня не ели. А здесь её муж рыбу почти каждый день приносит, редко без улова возвращается. И внучка вырастет, ничего.

Обнимает набегавшуюся по солнцу Эмили. Приглашает меня отмечать её день рождения. Я приду.

Приехала Маргарита – новый волонтёр, врач-педиатр. Ещё до приезда познакомились с ней заочно – писала мне, спрашивала, что вкусного привезти в клинику. К пятому месяцу в Латинской Америке у меня настолько притупилось понятие вкусного и утратилась возможность выбора, что не сразу нашлась, что ответить. Написала что-то нейтральное, типа карамели и мармелада, сладкого в клиниках вообще не водится.

Потом уже я писала ей, подсказывала, где лучше сесть в чикенбус, как правильно назвать остановку и где встретиться с водителем-мотоциклистом.

Вышла встретить её на дорогу. С мотоцикла, улыбаясь, соскочила белокурая девочка в небесно-голубых шортах и белоснежной футболке. Мотоциклист смотрел на неё как на чудо. Я тоже – давно здесь не было настолько улыбчивых людей в светлой чистой (!) одежде. Вместе с парнишкой помогли ей снять тяжеленный чемодан. Повела в клинику.

Вместе с администратором Орландо провели подробный инструктаж по безопасной жизни в клинике: кровать и обувь обязательно проверять от скорпионов и прочих тварей, еду непременно прятать в коробки от мышей и муравьёв, в траве под ноги смотреть – нет ли змей, мусор делить на три категории, после пяти вечера не стирать. Марго на каждый пункт округляла глаза, охала и ужасалась.

Первые дни было страшно за неё, такой хрупкой и напуганной она выглядела. А потом Орландо показал ей пляжи – возле клиники один и чуть подальше по берегу второй. После этого каждый вечер найти её в клинике невозможно – только на пляже и только с книгой. А потом я познакомила её с жизнью местных жителей. Подпрыгивая на вечерних тёплых волнах, рассказала ей, откуда они сюда пришли, чем занимаются, как устроен быт. Она больше не ужасалась – уже принимала здесь пациентов с диареей, язвами и температурой. Мои рассказы многое ей объяснили.

А потом Марго поведала о себе. Как работала в отделении экстренной помощи. Как организовала тур по Кении. Как смотрела на звёзды у подножья Килиманджаро. Как жила и работала по хозяйству в деревне. Как распробовала жизнь к тридцати трём годам. Как боится волн нашего Тихого океана, потому что они могут унести в Сальвадор.

И тут я почувствовала, что за эту девочку не нужно бояться. С ней можно делиться любыми историями и много хохотать. Она справится тут и вообще везде, точно.

Съездила в Коста-Рику.

Три слова, а в них: девять автобусов, три машины, один хапонейро (он же тук-тук), один мотоцикл. Времени – пятьдесят часов с хвостиком. И картинки. Много картинок.

Вот я сижу на куске забора у автостанции и разговариваю с бездомной женщиной, у которой из одежды – одна футболка. Через несколько фраз она пересаживается на землю, справляет нужду, садится обратно рядом со мной, и мы продолжаем разговор.

Вот пастор читает Нагорную проповедь вслух всему автобусу, а одновременно с этим дряхлое дорожное радио водителя выкашливает строчки из «Макарены».

Вот костариканский полицейский, проверяя мой паспорт, забавно и невпопад вставляет в испанскую речь три русских слова: привет, давай, спасибо. А вот мы уже сидим с ним рядом на коробке, пропускаем к терминалу колонну фур, и я учу его ещё одному русскому выражению. Теперь он умеет говорить «до свиданья».

Вот мы с никарагуанцем сидим в автобусе, делим нашими обгрызенными до мяса ногтями одну галету и пол-литра газировки на двоих. А вот он уже рассказывает о своей работе грузчиком на костариканских фурах и семье в Манагуа, к которой он едет в отпуск и везёт скопленные деньги.

Вот кускус с тушёной курицей, вода с лаймами, разговоры о наших бабушках и внутренностях нашей НКО на кухне у директора Ани.

Вот я читаю меловую надпись на автобусной остановке по пути в Чинандегу – «Христос жив, и ты живи».

Вот икры сожгла до коросты и ступню стёрла в кровь.

Вот рассвет над городом. Вот закат над океаном.

И главная картинка – виза на девяносто дней в Центральной Америке.

Можно спать спокойно и во сне пересматривать картинки. Такие они разные, конечно. Как калейдоскоп.

Мать привела на приём одиннадцатилетнюю дочку. Тихие обе, пытаются вдвоём ютиться на одном стуле в приёмной, говорят едва слышным шёпотом.

– На что жалуетесь, что болит?

– Она не ест ничего, до́ктора, отказывается.

– Не ест определённую еду или вообще ничего?

– Вообще, не обедает и не ужинает совсем.

Девочка прячется за спиной матери, утыкается носом в её шею, зажмуривает глаза при приближении врача.

– Не бойся, я ничего делать не буду. Скажи, почему ты не кушаешь?

– Не знаю.

– Тебе не нравится еда, или болит где-то?

Молчит, скребёт пальцем ладошку. Шепчет, наконец:

– Мне не нравится фасоль…

– Хорошо, а другая еда тебе нравится?

– А у нас нет другой, всегда только фасоль.

Врач смотрит на мать вопросительно. Та глядит в пол, прикрывает глаза.

– Так вы только фасолью девочку кормите?

– Да… Мы живём далеко от океана, редко можем рыбу поймать.

– А фрукты, овощи?

– У нас только одно дерево папайи, и плоды растут очень медленно, раз в месяц едим их.

Девочка высовывается из-за материнской спины, добавляет:

– Да, после папайи мне не больно какать, а после фасоли так больно, что лучше совсем ничего не есть, чем так больно мне будет.

Доктор разводит руками, вздыхает. Выносит из аптеки жидкие витамины и таблетки от глистов, рассказывает матери, как давать их ребёнку.

– Всё же постарайтесь найти что-то ещё, кроме фасоли.

Кивают обе, выходят, медленно спускаются в лощину и всё кивают.

На этой неделе переехала на новую кровать. Теперь Маргарита живёт в комнате с Марией – ей комфортней быть в женской компании. А мне пришлось переселиться в комнату к Орландо – для меня не особо принципиальный вопрос, с кем по соседству спать.

Когда живёшь с людьми в замкнутом пространстве – многое видишь, особенно, если привык замечать краем глаза. Заметила тут, что Орландо бреет руки и ноги. Не каждый день такое встретишь, особенно в джунглях, где не перед кем красоваться.

– Я просто хочу красивым быть, когда своей девушке звоню, уверенным.

Его девушка – тоже медик, живёт и работает на Кубе, ждёт его возвращения. Каждый вечер созваниваются. Она говорит, что очень любит, скучает и хотела бы быть с ним. Он говорит, что очень любит, не хочет возвращаться на родину, рассказывает план покупки лодки в Сальвадоре, вылова и продажи рыбы в заливе Фонсека. Она закатывает глаза и вздыхает. Он кладёт трубку и говорит, что эта женщина ничего не понимает в планировании семейной жизни, слишком молода потому что – она его на десять лет младше.

Я осторожно напоминаю ему, что муж старше меня на тринадцать лет и вряд ли дело в возрасте. Ну, не только в нём, уж точно. Орландо озадаченно качает головой, смотрит на свои аккуратно выбритые ноги, вытянутые в гамаке. Вздыхаю уже я.

Иду в комнату, отыскиваю в шкафу заржавевший остаток моей женственности – бритвенный станок, не видавший моих ног и других мест уже пару месяцев точно. Иду в душ, начисто брею ноги и подмышки. Сегодня позвоню мужу тоже красивая. Может быть, даже глаза закачу и вздохну пару раз, но это не точно.

Марсии тридцать пять лет.

Каждые три месяца она приходит в нашу клинику на противозачаточную инъекцию. У неё уже есть четверо детей, и она не хочет, чтобы их стало больше.

– Понимаете, мне очень тяжело видеть, как они ходят в одной и той же одежде по многу лет. Тяжело слышать, как они приходят и просят есть несколько раз в день. А я могу давать им только немного еды два раза в день, не больше. Бывает, что и один раз всего могу покормить. Они приходят, просят, а у меня после этого словно горячая вода в голове бьётся, больно дышать, и сил нет ничего делать потом. Муж этого не видит и не слышит, он в море с утра до ночи. Пока не было здесь клиники, я несколько лет придумывала для него разное, лишь бы только ещё дети не появились. Теперь вот могу здесь у вас получить укол и не переживать хотя бы за это.

Муж Марсии шестнадцать лет назад бежал от нищеты из Гондураса. Там он пытался продавать овощи, но из-за неурожаев и болезней родителей разорился. Сначала пытался найти привычную работу продавцом в Никарагуа. Вместо этого нашёл жену и ещё большую нищету, чем раньше. Несколько месяцев жили на улице под куском картонной коробки, ели обрезки от фруктов и овощей с помойки. От всего этого и бежали они вдвоём сюда, в Ла Сальвию. Искать убежище под пальмами и океаническими штормами.

У них до сих пор нет прочного дома и документов.

Но есть рыбная еда, хотя бы один раз в день точно есть.

Неделя червей какая-то, сил нет.

Сначала на приём привели годовалую малышку с дерматитом по всему телу, уже месяц как всё расчёсывает, а язвы не проходят. На сопливом носике бурые толстые коросты, на щеках и ладошках такие же – тут чаще всего чешет.

Врач Маргарита принесла мазь, раздела девочку, смазывает каждую язву, попутно объясняя матери, что так же нужно будет мазать дома несколько раз в день после мытья. Смотрит на спину девочки, по которой катятся крупные капли пота, оставляя грязные разводы.

– Сколько раз в день купаете дочку?

– Один раз обычно, воды мало.

Врач заглядывает в ушко девочки. В ушной раковине тоже крупные бурые коросты, только уже размокшие от гноя и превратившиеся в уютное червивое гнёздышко. Марго выгребает всё это пахучее липкое месиво, промывает ухо, смазывает язвы. Вздыхает.

Моя очередь готовить.

Сквозь топлёный горячий воздух аптеки и коридора несу себя на кухню. Тут свеже́е – окно выходит на океан и пускает немного ветра. Этот самый ветер доносит до моего носа лёгкую сладкую овощную вонь. Перебираю картофельный тазик – больше неоткуда вонять, конец недели, у нас из всех овощей всего-то два перца остались, четыре луковицы и картошка.

На самом дне тазика нахожу две картофелины с загнившими бочками и сочащейся из них тягучей жидкостью печёночного цвета. Морщусь. Вонь какая-то непривычно плотская, даже картошка здесь разлагается с чужим запахом, не своим. Выкладываю хорошие клубни, несу выбрасывать испорченные, вместе с микроскопическими червями, усеявшими всё дно тазика. Часть сдохшие, часть живые. Видно, из-за них такая вонища и была, не картофельная.

Вымыла, высушила таз. Остатки картофеля спасены, а по коже ещё долго бегают отвратительные мурашки, и хочется чесаться во всех местах сразу.

Пошла ноги обрабатывать, пораненные при поездке в Коста-Рику и здесь – уже о вулканический песок, морские камни да кактусовые колючки.

Три пальца распухли больше других, мокнут, не подсыхают – упрямые до жути, в меня, похоже. Каждый день несколько раз вычищаю гной, промываю, обрабатываю мазью. Когда есть минутка без пациентов и съёмок, вынимаю ноги из резиновых тапок и разрешаю пальцам немного подышать, пообсохнуть на воздухе. Сегодня плотный день, с утра не сушила и не промывала. Под вечер разболелись нестерпимо, пошла заняться ими.

Как обычно, чистой водой с мылом помыла. Маникюрный стек спиртом сполоснула, стала гной вычищать из-под пухлого красного пузыря. А гной шевелится! Никогда не думала, что доведётся из себя червей вынимать, а вот оно, пожалуйста.

Вынула вместе с гноем, промыла раны, подсушила. Надеюсь, больше нигде не заведутся, проклятые существа. И ведь не рассказать никому даже, не поделиться, до того противное.

Пятнадцатимесячная Роксана невыносимо канючит, виснет на матери, отталкивает руки врача, пихает пальцы в нос и ест сопли – устала. Они всей семьёй – с бабушкой, матерью и отцом шли до клиники пешком три с половиной часа, чтобы не тратить деньги на транспорт и сэкономить их на лекарства.

Получив резинового единорога, которому на пупырчатых цветных боках можно делать весёлые «пунь-пунь», Роксана успокаивается. Бежит к бабушке Розе, которая лежит под капельницей. Показывает ей «пунь-пунь» и шлёт воздушные поцелуйчики.

В свои неполные сорок девять лет Роза уже восемь раз бабушка. Её шестеро детей не сильно затянули с внуками, у каждого уже рождено по одному, а у некоторых и по двое. У каждого, начиная от старшего, которому тридцать один, и заканчивая младшей, которой семнадцать.

В плёночный домик на берегу Тихого океана Роза переехала тридцать лет назад с годовалым первенцем. Сначала пыталась заработать на себя и ребёнка в городе: мыла полы в магазинах, подменяла продавцов на рынке, убирала улицы. Не за деньги часто, а за еду. Еды обоим не хватало, младенец часто болел, и они уехали на побережье.

– Я помню не всех мужчин, от которых родились мои дети. Нет, как ни стараюсь, не могу вспомнить имён. Помню только, что это были очень плохие времена.

Да, здесь она нашла еду для себя и своей семьи, но эта еда не доставалась бесплатно. Нужно было что-то отдавать: либо деньги, либо услугу, либо себя. На последний вариант она шла только в самых тяжёлых случаях, когда по нескольку дней не удавалось добыть ничего.

Замуж Роза вышла только через семь лет после переезда, имея уже троих случайных детей.

Сейчас у неё диабет, приходит в клинику за инсулином. Сегодня жалуется ещё и на проблемы с желудком, острая боль, всю неделю не может спать.

– А что вы ели на этой неделе?

– Фасоль. Два раза рыбу сын принёс.

– Фасоль с чем ели? Сколько раз в день?

– Белую фасоль с красной фасолью. Два раза в день едим, сейчас мы хорошо живём.

– Нельзя только фасоль есть. Надо с другими овощами хотя бы. Оттого и живот болит.

Роксана щиплет бабушку за руку, пытается отодрать пластырь от капельницы. Бабушка Роза смеётся, и они шлют друг другу воздушные поцелуи.

Роза поднимает голову, смотрит на меня и говорит:

– Понимаете, это первый ребёнок, которого я люблю. Дети выросли, я из-за болезни могу работать только дома. Вот, целыми днями с внучкой разговариваю и играю. Так рада, что успела кого-то полюбить в жизни.

Спать с Орландо – это просто отдельным списком навыков надо владеть или книгой заклинаний из библиотеки Хогвартса. Ну, на худой конец хотя бы запасной психикой.

Ах да. Надеюсь, понятно, что я имею в виду – в одной комнате спать, не что-то там.

Начинается всё с того, что перед сном он шуршит. Шуршит вообще всем: шнурами вентиляторов, тапками, футболками (которые непременно нужно перевесить с одного края кровати на другой такой же), полотенцами (которых у него три, и он давно уже перепутал, какое для вытирания чего, поэтому вытирается всеми тремя по очереди, но не теряет надежды вспомнить), репеллентами (для надёжности он брызгается сразу всеми).

Пошуршав, он ложится и дрыгается. Нет, я не шучу.

Сначала он ложится на спину и начинает глядеть в телефон. Потом недовольно подёргивает носом – это бесшумно, слава богу. Потом дрыгает обеими ногами, сначала по очереди, потом одновременно. Переворачивается на живот. Через пару минут трясёт головой, повторяет цикл дрыганий ногами. Кровати – и его, и моя – сотрясаются и жалобно стонут. В конце концов, он суёт телефон под подушку, снова переворачивается на спину, трагично вздымает руки и сообщает на всю комнату:

– Как же здесь жарко!

Обычно я в ответ молчу. Пытаюсь уснуть.

Через пару часов после отбоя Орландо встаёт с кровати, тянет за собой в какой-нибудь угол комнаты край ночной гирлянды со светящимися пластиковыми дольками арбузиков. Светит в угол гирляндой, находит сборище твёрдых жуков, которые, по его мнению, жужжат слишком громко, и режет их ножом, бурча себе под нос что-то про жару. Где-то среди ночи повторяет поход за жуками, ругается, что не может из-за них спать.

Ничего не знаю про звуки, исходящие от жуков, – ни разу не слышала. Вот звуки ножа об пол и кубинское бурчание слышу отчётливо. И всякий раз молюсь, чтобы он хотя бы при свете своей арбузной гирлянды всех нашёл и не включал верхнюю лампу.

Фернанде шесть лет.

Она родилась не в Никарагуа, а в Сальвадоре. Правда, Сальвадора она совсем не помнит.

Когда ей было два месяца, родители ночью положили её в лодку, сами сели туда же, и волны перенесли их через залив Фонсека в никарагуанскую деревню Ла Сальвия. Садясь в лодку, они даже не знали про эту деревню. Просто видели какой-то узенький берег впереди и надеялись найти что-то получше, чем заброшенная просёлочная дорога и покорёженный аварией и временем ржавый корпус старой машины, в котором они жили и в котором родили Фернанду.

Обнаружили папайевые пальмы, лаймовые деревья и много хвороста, выплюнутого океаном на песок. А ещё несколько десятков людей, очень похожих на них самих – таких же напуганных и ещё более недоверчивых к внезапным гостям.

Но отец Фернанды пообещал местным мужчинам, что быстро научится ловить рыбу, чинить сети и будет помогать им в рыбалке.

Мама Фернанды пообещала местным женщинам, что не будет уводить их мужчин и собирать плоды папайи с самых ближайших к деревне пальм.

Сейчас, шесть лет спустя, они здесь совсем свои. Особенно Фернанда. Она по-хозяйски разбрасывает во дворе свои резиновые тапочки, заставляет мальчишек на велосипедах привозить ей фрукты и ходит на берег – обтягивать мотор папиной лодки старой футболкой, чтобы солнце его не испортило. Иногда она смотрит через залив на холмистую землю за волнами и советует рыбакам никогда не плавать в «Саньвадор». Они не слушаются, такие бестолковые взрослые.

Ходили в местную школу – сделать детям что-то хорошее в честь дня рождения клиники.

Принесли им тюбики зубной пасты, зубные щётки и распечатки картинок, как нужно правильно зубы чистить. Ещё принесли импровизированную челюсть, её врач Мария накануне специально смастерила. Коробка из-под пиццы, белые стаканчики, красная бумага – что было, из того и мастерила. На челюсть очень похоже, хотя ребята и хохотали над ней долго.

Принесли видео на испанском – про бактерии, которые живут во рту и в нечищенных зубах. Кажется, немного напугали младших, потому что после нашей лекции и просмотра видео несколько учеников подошли к Марии. Уточнили – точно ли от сладостей во рту разводится больше бактерий, и, получив утвердительный ответ, отнесли на учительский стол горстку слипшихся карамелек. Теперь хохотал учитель, он тоже не планировал разводить бактерий у себя во рту, но дети заставили его забрать сладости.

После раздачи пасты и щёток собрались уходить вместе с легендарной челюстью. Девочка лет десяти дёрнула Марию за рукав и шёпотом спросила:

– А можно мне взять вторую пасту для моего брата?

– Сколько твоему брату лет?

– Семь.

– Почему же он не пришёл в школу?

– У него рюкзака нет и тетрадок… Поэтому он маме помогает дома.

Мария выдала девочке пасту, щётку и картинки для брата.

– Обязательно расскажи ему про бактерии!

Дети всё услышали, и вокруг зашумели голоса:

– А мне можно ещё? Для двух братьев! Для сестры!

Раздали ещё несколько наборов и картинок, почти каждому из ребят.

Пошли обратно, периодически оглядываясь на окрики, – это они махали и кричали нам вслед, пока мы не свернули по осыпающемуся берегу за стену тропических зарослей.

Как-то незаметно разговор за понедельничным завтраком с медицины и образования перешёл на религию, не спрашивайте как – не знаю.

– Тебе грустно здесь без твоей церкви?

Мария, наш врач, – католичка. В Никарагуа в основном строятся церкви двух религий: католические и евангелические. В нашей деревне есть церковь евангелистов, и при ней в пластиковом доме живёт пастор. Большая часть живущих в Ла Сальвии либо вообще не исповедуют никакую религию, либо ходят в эту церковь и становятся евангелистами. Тех, кто до переезда сюда исповедовал другую веру и держится её здесь, – единицы. Одна мусульманская семья да три католических.

Мария оставляет попытки отрезать пористый солёный сыр ровным кусочком, высыпает сырное крошево на тортилью, смотрит мимо меня в окно. Наконец отвечает:

– Да, мне грустно без церкви. Последний раз была там больше четырёх месяцев назад.

– И мне тоже грустно. Я ещё дольше не была, уже полгода почти.

Смотрим друг на друга сочувственно.

Чтобы побывать в своей церкви, Марии нужно потратить на дорогу больше пяти часов в одну сторону. Мне, правда, в шесть раз больше времени понадобится, в Никарагуа ни одной православной церкви нет. Только в Россию или в Гватемалу ехать разве.

– Мария, а ты для чего ходишь в церковь?

– Когда я выхожу оттуда, я чувствую себя яблоком, которое готово укатиться, куда угодно Богу, и прорасти огромным красивым садом. Вот сейчас, без моей церкви, я чувствую себя сухой шкуркой без внутренностей и семян. А ты для чего?

– Когда я молюсь в церкви, то чувствую себя в безопасности. А ещё мне важно знать, что в мире есть место, в которое можно прийти любым, и меня там любят, Бог любит.

– Да, нужно знать, что тебя где-то любят, чтобы не страшно жить было.

Пока мы далеко от наших церквей – подпитываемся от того, что доступно. Таких вот разговоров, например. Вечером в комнате мы уже не прятали друг от друга под подушки телефоны. Из телефона Марии звучала католическая вечерня, а из моего – православный канон Великой Субботы. И мы чувствовали себя яблоками. И нам было не страшно жить.

Очень мне нравится делиться своими планами с Марго. Нравится не только потому, что она восторженно и внимательно всё выслушивает, но ещё и потому, что непривычно активно поддерживает. Вот вчера идём с ней по мокрому пляжу, пинаем закатный апельсиновый воздух и болтаем о планах на ближайшую жизнь.

– Очень хочу сходить в джунгли, отыскать коровье пастбище.

– О, супер! Завтра выходной, давай с утра туда вместе сходим.

– Слушай, я знаю только направление, очень приблизительно, и как далеко – не знаю. И, говорят, там можно встретить ягуара, ты не должна рисковать собой.

– Ладно, значит, возьмём нож на этот случай и пойдём с ножом.

В итоге решили, что нож – это не особо гуманно по отношению к ягуару, и вообще мы не похожи на женщин, которые смогут с ним справиться. Так что пошли в джунгли без ножа.

Шатались по зарослям лиан и всякой растительности около трёх часов. Ягуара не встретили. Зато встретили двух девочек с огромными шоколадными глазами и болтливыми языками. Позволили им завести себя километра на три в сторону от нашего основного маршрута – воды попить в домишке у одной бабушки, очень уж они хотели пить и заодно нас познакомить с хозяйкой. Та предупредила, чтобы дальше по тропе мы не шли – опасный участок с большими бешеными собаками. Убедили девочек повернуть назад, на знакомую тропу и никуда больше сегодня не сворачивать. Встретили полчища огромных чёрных муравьёв – остановилась на секунду, и мои тапки оказались атакованы несколькими десятками чёрных точек. Вытряхнула, но покусать успели – до волдырей. Встретили костлявую лошадь с вылинявшей коричневой шерстью и кровавой раной на месте седла – хозяева выслали её в джунгли залечивать рану. Здесь так делают. Дома лечить животное у местных нечем, а в джунглях и еду сыскать можно, и червей да мух, которые наложат личинок в мокнущую рану, вытянут гной – и животное через несколько дней вернётся домой здоровым.

Пастбище в итоге не нашли. Зато, кажется, нашли себе двух новых подружек. Всю дорогу они притаскивали нам цветы, следили, чтобы на деревьях не было змей и чтобы колючие лианы не хлестали по нашим лицам – предупреждали всякий раз. Показали траву, которую их семья готовит, когда заканчиваются рис и фасоль. Показали кобо – что-то жёлтое, размером с крупную ягоду крыжовника, а по вкусу – между хурмой и лимонной корочкой.

Попрощались с новыми знакомыми, не доходя до деревни, – их дом несколько поодаль, в глубине джунглей. Завтра вечерком в гости к ним пойду, напросилась внаглую.

Спрашиваете, как я справляюсь со всем, о чём пишу здесь. Так и быть, поделюсь.

Я встретила мужчину, с которым мне неожиданно для себя понравилось заигрывать. Мы видимся с ним каждые два вечера, а случается, что и каждый вечер.

Я убегаю от него по мокрому вулканическому песку, но убегаю не очень быстро. Позволяю ему догонять и касаться меня. Позволяю ему дарить мне камешки и ракушки. Позволяю себе капризничать рядом с ним, выбрасываю те ракушки, которые нравятся меньше других, и требую новых, самых лучших. Позволяю себе дуться на него и даже иногда драться с ним. В шутку, конечно. Позволяю себе падать на его могучие руки и позволяю ему относить меня куда вздумается.

Я знаю, что нам осталось уже совсем недолго быть вместе, и от этого как-то щекотно и озорно внутри.

Все называют его Тихий океан. Но я зову его Бушуйка. Мне можно.

Ну, а теперь серьёзно. Я не справляюсь ни хрена.

Точнее, так. Я не справляюсь настолько, насколько ожидала от себя. Я уже не помню свой последний нормальный сон, но помню, что каждое утро непременно нужно проглотить пухлый синий кружочек – таблетку антидепрессанта. Он помогает преодолевать то, что у меня самой плохо получается. Мне стоит огромных усилий вытащить себя из кровати и донести куда-то. Мне стоит огромных усилий затолкать в себя хотя бы микропорцию еды. Я справляюсь настолько, насколько меня хватает. И продолжу, пока я здесь и вообще пока я есть.

Снимала школьников после уроков.

Вообще, они говорили, что у них будет что-то вроде небольшого праздника – так, без повода, просто чтоб не грустно было. Пригласили меня к десяти утра. Праздник к этому времени не организовался, они после десяти только начали цветные простыни вешать на стены. Но просто поснимать ребят тоже неплохо.

Кто-то дёрнул за рукав. Обернулась. Тоненькая девочка, чуть ниже меня ростом.

– А сфотографируешь меня, пожалуйста?

– Да, конечно. Где ты хочешь?

– Хоть где. Я просто хочу посмотреть, как я выгляжу. Я себя давно не видела, а сегодня хочу танцевать на празднике, и мне надо знать, красиво ли я выгляжу.

Снимаю в полный рост и портрет. Показываю.

– Тебе нравится?

– Да, хорошо выгляжу.

Мнётся, не отходит, жуёт пальцы, глядит на меня.

– Может быть, ты хочешь ещё фотографий?

– Да. Ты можешь пойти со мной ко мне домой?

– Могу, конечно. Ты хочешь дома сфотографироваться?

– Я хочу, чтобы ты сфотографировала моих братьев, они никогда себя не видели.

Идём по чёрным бархатистым волнам вулканического песка в сторону самых последних домов деревни. По дороге знакомимся. Её зовут Леона, и ей одиннадцать лет. В школу ходит первый год, уже умеет читать, но путается в счёте. Говорит только шёпотом и медленно подбирая слова – заикается. Живёт в маленьком клеёнчатом доме с двадцативосьмилетней мамой и двумя трёхгодовалыми братьями-близнецами. Папа утонул в океане.

Пришли. Делаю фотографии её братьев, показываю. Мама тоже просит себе фото, радуется, что дети посмотрели на себя. Варит шестилитровую кастрюлю риса, поясняет, что это всей их семье на три-четыре дня, чтобы каждый день не искать и не тратить дрова на варку.

Возвращаемся в школу.

– Знаешь, я хочу быстро успеть всё выучить, у меня времени мало.

– Почему мало? Тебе только одиннадцать лет, успеешь.

– На следующий год меня, наверное, замуж увезут. Сестру старшую два года назад увезли, ей тоже тогда двенадцать лет было. Вот я и спешу.

Убежала вперёд меня, танцевать.

– До́ктора, мы для вас подарок принесли!

У распахнутого окна кухни торчала кучерявая головка тринадцатилетней Фернанды, нашей соседки из дома под пригорком, на котором угнездилась наша клиника.

Неделю назад они принесли к нам ночью девятнадцатилетнего парнишку-рыбака. Адская непроходящая с утра боль у паха, острый живот. Врач за несколько минут поставил диагноз – аппендицит, срочно в госпиталь, на операцию. У нас нет хирурга в клинике, можем только обезболить на время дороги, и всё. Машину для транспортировки искали в двадцать раз дольше, чем диагноз ставили, – больше часа. Это и так-то непросто в наших диких краях, а среди ночи тем более. Нашли, отвезли, прооперировали. Порядок.

Теперь вот пришли благодарить. Обычно дарят лаймы, ну, или рыбу, в конце концов. А тут – игуана. Чуть больше метра, несколько оттенков зелёного, толщиной с детское запястье. Вообще, их как бы запрещено ловить, но здесь ловят. Поймать удаётся очень редко, а большую, которой можно семью накормить, – почти никогда. Эта уже не живая, задушена.

Половина нашей команды – я и врач Мария – мясо не ест. Другая половина – врач Марго и администратор Орландо – мясо ест. Но, судя по лицам в момент вручения подарка, приготовление игуаны на ужин в их планы не входило. Сфотографировали бедную зверушку со всех сторон – на память. Отдали обратно кучерявой девочке. Пусть лучше они себе дома приготовят, поедят. Убежала радостная.

Закатное солнце янтарным мёдом стекало по листьям банановых пальм. Пахло палёной кожей и дымом – в доме под пригорком над алыми угольями жарили тушку игуаны. Мирный воскресный вечер в никарагуанских джунглях.

Джереми шесть лет.

Бабушка привела его в клинику на выходных. Мы в выходные принимаем только неотложные случаи, экстренные. Привела с глухим кашлем и температурой, упросила принять – думает на пневмонию и очень боится за мальчика. Приняли.

Марго осмотрела мальчика быстро и уверенно, послушала, померила всё, что нужно.

– Не переживайте, у него нет пневмонии совершенно точно! Это бронхит, мы дадим вам лекарства, и приходите в понедельник на приём, посмотрим.

В понедельник они пришли снова. Джереми уже был более активным, кашлял меньше; когда не кашлял – делал Марго комплименты, что она самая красивая и добрая до́ктора. Марго растаяла и вручила ему карамельку, которая мгновенно исчезла за щекой мальчика.

Бабушка успокоилась и разговорилась со мной.

Рассказала, что маме Джереми сейчас двадцать два года, а папе – двадцать шесть. Когда-то, семь лет назад, энергичный колумбиец приехал в никарагуанскую деревню в поисках работы и более дешёвой жизни. Не нашёл. Зато нашёл никарагуанскую девушку, которая не умела тогда задавать мужчинам нужные вопросы и не знала, что может делать выбор.

Сейчас папа Джереми живёт в Колумбии, он не видел, как родился и каким вырос сын. Там у него новая семья. Мама Джереми уехала в Коста-Рику, потому что там, работая продавцом в магазине одежды, она может получать чуть больше денег, чем в своей деревне. Ещё может учиться на вечерних курсах, чтобы, приезжая раз в несколько месяцев домой, привозить сыну не только новые штанишки и футболки, но и новые знания.

Джереми гордо сообщил мне, что знает уже восемь букв – мама научила. И выронил карамельку на пол. Ещё сказал, что не помнит – красивая ли его мама, и прижался ко мне липкой щекой. Вздохнул, потёр карамельку о кармашек и сунул обратно в рот. Объявил всем нам, что у него есть девушка. Девушка, по информации бабушки, пока что не умеет нормально ходить и писается в штанишки. Но очень уж красивая.

Мы смеялись. Джереми смотрел серьёзно и сосал карамельку.

Пообещал, что вечером почистит зубы.

Ездили медицинской бригадой на хорнаду – выездной приём пациентов в деревню Санта Хулия. От нашей клиники это примерно 10–12 километров, точно никто не измерял.

Чтобы проехать это расстояние, нужно заплатить 500 кордоб (это примерно 1300 рублей) дону Чеме – владельцу одной из двух на всю нашу деревню машин. Нас дон Чема везёт в Санта Хулию бесплатно, как волонтёр. Знает, что мы там очень нужны, потому что большинство жителей не могут заплатить ему за машину и ходят в клинику пешком. Или вообще никуда не ходят, болеют сами, в одиночестве.

С шести пятидесяти утра почти пятьдесят минут сидели на коробках с лекарствами посреди дороги – ждали дона Чему, который должен был забрать нас в семь ровно. Здесь не особо следят за временем – мы уже привыкли, опоздания тут норма. Приехал, наконец, и хорошо.

Первых пациентов встретили уже на дороге – мотоцикл с мужчиной, женщиной и ребёнком остановил нас. Мужчина спросил, работает ли клиника сегодня, – сынишке нехорошо стало ночью, поднялась температура и тошнит, вот и едут на приём. Развернул мотоцикл и повёз семью следом за нашей машиной, в Санта Хулию.

Врачи разместились принимать под навесом у самого богатого дома в деревне. Его хозяева – владельцы магазина с чипсами, газировкой, рыбой и платанами. Здание магазина кирпичное, с решётками и замком, а под навесом отгорожено палками и чёрным полиэтиленом место, где спит вся семья. Здесь же под навесом хранят посуду, чистят рыбу, готовят на огне, обедают, стирают вещи и купают детей.

Пациенты шли один за другим. Шли с привычными уже соплями, лихорадками, температурами и диареями. Двое оказались с менее привычными: зубной болью и психическим заболеванием. Только до обеда, за первые пять часов приёма терапевт Мария приняла двадцати двух взрослых пациентов, а педиатр Маргарита – шестнадцать детей.

Между больными сновали женщины семейства – хлопотали над обедом. Тушили фасоль, жарили рыбу и тортильи, помешивали дрова в очаге старым хвостом игуаны. Обедом нас накормили тут же, под навесом, среди медикаментов. Было неловко видеть, что наш обед сильно лучше: и рыба, и фасоль, и рис, и овощи. Членам семьи дали только рис и половинку жареной рыбины каждому. Овощи здесь – роскошь и дефицит.

После обеда приняли ещё несколько пациентов. Трепали и гладили зелёного попугая Лолу, которая периодически прилетает погостить во дворе и утащить пару фасолин из чьей-нибудь миски, оставленной на минуту без присмотра. Снова ждали дона Чему, который нисколечко не смутился своему уже второму за этот день опозданию. На обратной дороге остановились у одного из домов, приняли ещё одну пациентку с тяжёлым приступом. Вернулись в клинику уже в сумерках к скучающей кошке и светлячкам, рассыпавшимся под пальмами.

Люсии двадцать шесть лет, как и мне.

Пришла на приём с двумя кучерявыми дочками, красными от слёз глазами и сильной зубной болью – уже больше месяца болит, особенно ночами невыносимо, а врача у них в Санта Хулии нет.

Сначала разбираемся с больным зубом. У нас в команде нет стоматолога и нужных инструментов. Доктор Мария с помощью деревянного шпателя и налобного фонарика осматривает рот пациентки, находит вдалеке разрушающийся зуб и воспалённый участок десны. Выдаёт обезболивающие, советует, как и чем полоскать рот. И в госпиталь настоятельно рекомендует ехать, по возможности в ближайшие дни.

Потом Люсия с детьми переходят на другую сторону стола – к педиатру. Марго поочерёдно осматривает шкодливых девчонок-хохотушек. С ними, по счастью, ничего страшного. Небольшая простуда и, предположительно, глисты. Врач отходит к столу с медикаментами, ищет антипаразитарные апельсиновые таблетки и сироп от кашля. Девчушки копаются на столе в цветных буклетах про чистку зубов и защиту от ВИЧ-инфекции.

Ловлю момент, чтобы поговорить с Люсией наедине.

– Почему вы плачете? Так сильно больно?

– Нет, у меня большие проблемы со свекровью.

Слёзы начинают литься сильнее, заполняют оба глаза, стекают на щёки и капают на майку. Люсия быстро обтирает их и продолжает:

– Понимаете, мы с её сыном одиннадцать лет прожили. У нас дети – было трое, но сейчас вот двое остались, один умер. Я думала, что она для меня как мама, а он как муж. Я думала, мы все семья. А теперь…

Снова рыдает, уже в голос, с глухими всхлипами. Уточняю:

– То есть вы не женаты со своим мужем, да?

– Да, просто жили вместе. У нас в деревне почти никто не женат, просто сходимся и живём. А теперь свекровь говорит, что я перестала радовать её сына, не даю ему столько же сил, как раньше. А ещё говорит, что девочки слишком много едят. Говорит, чтобы я уходила, а её сын найдёт другую девушку, без детей и моложе меня.

Слёз уже не осталось, Люсия просто шмыгает распухшим носом и трёт глаза кулаками, как маленькая. Марго возвращается с лекарствами, поясняет, как принимать. Люсия внимательно выслушивает, поднимается уходить. Отходит на пару метров, возвращается. Обнимает меня.

– Спасибо вам. Я что-нибудь придумаю.

Уводит девочек в сторону пока ещё их дома. По-прежнему грустная, но уже не плачущая.

Катушка вчера взбесилась.

Внезапно начала громко мяукать, не останавливаясь ни на минуту. Крутилась под ногами, цеплялась лапками за мои штанины.

Поначалу я подумала, что еды просит. Она всегда выпрашивает сверх положенного, но не так настойчиво, как сегодня. Жалко стало, насыпала ложечку. Но она не притронулась ни к одному из своих любимых сухих шариков, а продолжила плакать и мельтешить.

Села с ней на полу. Пела песенки и молитвы скрутившемуся клубочку. Гладила. Почуяла, как под шёрсткой бьётся сердце – сильно-сильно, без пауз, словно выскочить норовит.

Два часа так сидели. Колыбельные кончились, знакомые молитвы – тоже. Катушка задремала, и я попыталась уйти спать. Клубочек развернулся в упругую пружинку, прыгнул следом за мной, вцепился зубами и когтями мне в ноги. Не до крови укусила, но очень больно и вполне переводимо на человеческий – одна она оставаться сегодня не может.

Пришлось тащить подушку с одеялом в кухню. Катушка следила за каждым моим шагом, ходила со мной и в комнату, и в душ, и в туалет – контролировала, что не потеряюсь. Поначалу попыталась лечь с ней в гамаке. Она выпрыгнула, встала на задние лапки и передними выковыривала меня из этой неустойчивой конструкции. У неё получилось.

Легли на полу. Кошка скомковалась у меня под боком, обхватила лапами мою руку, для надёжности слегка выпустив в неё коготки, и засопела. Так и спали с ней.

В середине ночи стало понятно, чего она так боялась. Землетрясение оказалось несущественным, едва стулья поползали по полу да посуда несколько раз громыхнула на шкафу. Но кошка заранее его чуяла и не хотела быть одна на улице. Теперь поняли.

Даяна не знает, сколько ей лет. Зато хорошо знает много всякого другого.

Знает, что папа привёл её маму в свой дом, потому что первая жена за пятнадцать лет совместной жизни стала слишком толстой и перестала помещаться с ним в одной кровати, спать уже неудобно. Но с магазином она отлично справляется, помнит, где что лежит, и умеет продать городским покупателям рыбу побыстрей да подороже. Поэтому теперь у Даяны две мамы – одна постарше, другая помладше. Так и живут они все вместе, дети обеих женщин спят вместе, мамы готовят детям вместе – так полегче как-то.

Знает, что у старшей четырнадцатилетней сестры, которую родила старшая мама, – есть тридцатилетний парень. И сестра хочет уехать с ним на мотоцикле, потому что ей надоела толпа рыбаков, которые приходят в магазин покупать газированную воду (за неимением нормальной пресной), чтобы было чем утолить жажду во время рыбалки, и подшучивать над её попой. А ещё потому, что ей надоело спать в одной душной кровати с ещё семью младшими братьями и сёстрами.

Знает, как помыть в уличной раковине и посуду, и обкакавшуюся младшую сестрёнку Татьяну.

Знает ещё кое-что, хочет показать, очень секретное. Манит меня пальчиком за синее тоненькое одеяло – дверь в общую спальню. Ныряю за ней следом в синевато-жёлтый, словно кипячёный, воздух спальни. Пахнет вялеными банановыми шкурками, дизелем и потом. Практически всё пространство занимает огромный деревянный настил, застланный простынями и одеялами, – это и есть кровать. За изголовьем лежит лодочный мотор – вот откуда пахнет дизелем! Всякий раз мотор с лодки нужно снимать и прятать, чтобы не украли.

Даяна усаживается на кровать, манит меня к себе. Шепчет на ухо:

– Я хочу фотографию в моей комнате…

– А почему ты говоришь шёпотом?

– Потому что папа с младшей мамой делают секс…

Тычет пальцем вправо. Там примерно четвёртая часть кровати отгорожена другим одеялом – спальня взрослых. Из-за одеяла поочерёдно высовываются то мужские, то женские ноги, слышится возня и липкие шлепки кожи о кожу.

– Даяна, наверное, нам лучше сейчас не делать фото… Давай пока погуляем?

– Но я хочу сейчас!

Из-за одеяла-занавески показываются взлохмаченные чёрные волосы и такие же чёрные глаза женщины, мамы Даяны.

– Да ничего страшного, сделайте ей фото сейчас. Только нас не снимайте.

Занырнула обратно за одеяло. Возня продолжилась.

Сделали с Даяной фотографии и пошли гулять. Чтобы случайно ничего больше не узнать.

Вечер, восьмой час. Все волонтёры расползлись по кроватям: кто с книжкой, кто с сериалом, кто со слипающимися глазами. Скоро спать.

Слышу крик Орландо, громкий, от центрального входа в клинику кричит. Выскакиваю из кровати, помня о первом правиле работы фотожурналиста. Сначала достаю камеру, потом уже бегу на крик, на ходу прикрепляя бленду.

Орландо попеременно то топочет ногами по бетонной дорожке у двери, то ковыряет мачете щель между порогом и фундаментом. Рядом с его ногой на дорожке в конвульсиях бьётся белёсая ящерка. Оказывается, чёрная змея (их здесь зовут «бибора») укусила ящерку и, испугавшись звука открывающейся двери, нырнула под здание клиники. Он только успел заметить, в какую именно щель провалился двадцатисантиметровый шнурок.

Ящерка умерла через несколько минут. Положили её на мачете, поднесли к лампе, рассмотрели следы укуса. Говорят, человек от укуса этой змеи умирает за двадцать минут, максимум за тридцать. А у нас ещё, как на грех, вообще всё противоядие закончилось, и новое Коста-риканский институт не успел доставить.

Ждали, когда змея выползет обратно, около часа. Не дождались, ушли спать. Спали плохо. Боялись, что заползёт в клинику и наступим. Светили под ноги чаще обычного, потолок и унитаз тоже на всякий случай проверяли. Но обошлось, не вылезла. Этой ночью обошлось.

– До́ктора, я хочу жить в клинике с вами!

– Но в клинике нельзя жить – это же не дом…

– А дом у тебя есть, до́ктора?

– Да, но он не здесь, а далеко, в России.

– Я хочу поехать с тобой в твой дом и быть твоей внучкой.

Четырёхлетний тёплый кудрявый клубочек прижимается ко мне, обхватывает ручонками за шею и клубочится на моих коленях. Сопит и хлюпает носом. Теперь по коже течёт мой пот вперемешку с девчачьими сопельками и слезинками.

Я в свои двадцать шесть для неё больше бабушка: по местным меркам уже старовата для материнства. Потому что её маме пока что нет и девятнадцати. Девочка не понимает, что такое фотограф, для неё все люди в форме с красным крестиком – врачи. Она отрывается от моей шеи, поднимает на меня припухшие янтарно-чайные глазёнки.

– Возьмёшь меня к себе домой, до́ктора?

– Нет, не могу взять тебя с собой, прости.

Хнычет ещё пару минут в кулачки, размазывает по щекам грязь и конфетные липкие слюни.

– А в телефон хотя бы дашь поиграть?

– Поиграть в телефон дам, держи.

Всё ещё всхлипывая по инерции, листает фотографии в моей галерее, что-то тихонько бурчит себе под нос. Находит мою фотографию – стою в джунглях с травинкой в зубах, смеюсь. Малышка долго смотрит, потом показывает снимок:

– Ты тут красивая, очень красивая.

Утыкается обратно в мою шею. Минут через пятнадцать засыпает. Отношу её внутрь двора, кладу в гамак. Ухожу тихонечко, ступая на цыпочках. Чтобы не разбудить сопящую кудряшку и, главное, не говорить с ней снова о доме, в который она так сильно хочет.

Конец недели совпал ещё и с концом месяца, так что в клинике закончились почти все продукты. Долго хранящиеся мы закупаем один раз в месяц, овощи и фрукты – раз в неделю, их в запас не взять, портятся за несколько дней на тропической жаре.

Начало октября встретили с половинкой стакана риса, стаканом сахара, кофе на донышке банки; ещё были пол-литра пальмового масла, стакан сухого молока и половина кулька фасоли. Грустно покопались в продуктовых ящиках, отыскали горстку каменных звенящих кукурузин.

Мария отняла кукурузины, налила в алюминиевую кастрюлю масло, раскалила его и высыпала туда зёрна, накрыла крышкой. Под гулкое потрескивание из кастрюли и звонкое переговаривание кузнечиков за окном Мария рассказала, что отшелушенные от початка сухие зёрна кукурузы называются «паломитос», а свежие цельные початки зовутся «элотес». Второе я знала, а вот первое – новое испанско-никарагуанское слово в копилку, в Гватемале эти же зёрна звали просто «маис», а тут по-своему.

Кастрюля замолчала, из неё запахло жареными семечками вперемешку с абрикосовым вареньем. Паломитос готовы. Мария высыпала растрескавшиеся белые облачка в тарелку, разделила на ровные четыре части – каждому из нас.

Хрустели самодельным попкорном и играли в домино. Есть хотелось уже чуть меньше, или так просто казалось из-за того, что живот сводило теперь не от голода, а от смеха над нашими повторяющимися партиями в ничью. Ничья, кстати, здесь зовётся «эмпате». Ещё одно слово в копилку, и много-много тепла, которым тоже можно питаться, оказывается.

Роза Санчес – одна из самых давних наших пациенток. Мы знаем её около пяти лет; как начали здесь работать, так и узнали.

Клиника ещё строилась, волонтёры ещё под навесом в гамаках жили, принимали пациентов под деревом. Она пришла и узнала, что у неё диабет. Долго не удавалось подобрать нужную дозировку медикаментов и стабилизировать сахар около нормы. Удалось. Стала получать инсулин и необходимые препараты. Исправно приходила на приём.

Это к ней мы заезжали по пути из Санта Хулии, с хорнады. У одного из домов на дорогу выскочил парнишка лет десяти, махал руками, что-то кричал. Остановились. Сказал, что бабушке очень плохо, нужен врач. В бабушке, под руки выведенной во двор, мы узнали Розу.

Она едва узнала нас, не могла произнести почти ни одного цельного предложения, теряла буквы в словах. За неё говорили дети – оказалось, что четверо из шести её детей заняли это заброшенное здание американского агентства по международному развитию и живут здесь. Говорили, что у неё уже несколько дней повышенная температура и лихорадка, ночная потливость, тошнота и головокружения. Думали, что это побочное от её диабета и пройдёт, но накануне она приняла последнюю таблетку. Таблеток больше нет, и улучшений тоже.

У нас с собой осталось мало медикаментов после хорнады. Но врачи измерили ей давление, сбили температуру, дали препараты на ночь и сказали обязательно ехать в госпиталь. Она отрицательно замотала головой и уронила её на руки сына. Не верит госпиталю, только нашей клинике. Попрощались, сказав, что ждём в клинике завтра.

Завтра она не пришла. И послезавтра тоже.

Сегодня в клинику пришла её младшая дочь и рассказала, что в итоге они убедили маму поехать в госпиталь, но она не согласилась потратить деньги на машину, уехала вчера на автобусе-чикенбусе. Пока никаких новостей. Дочь взяла мой номер телефона, пообещала сообщить, как что-то узнает. Через два дня раздался звонок. Роза звонила. Сказала, что ей страшно в госпитале от чужих врачей и от количества рецептов, которые ей выписали. Все эти медикаменты она не может купить – очень дорого. Договорились, что придёт в клинику в субботу, получит у нас всё нужное. Ждём.

Нашли внутри клиники змеиную шкуру – ядовитая бибора полиняла. Причём нашли максимально внезапно. Мария взяла с полки толстую зелёную папку с документами, понесла её к своему столу, и длинная сухая трубочка вывалилась ей на ноги из-под корешка папки.

Теперь уже орали мы, вызывали на помощь Орландо и его мачете. Понятно, что пустая шкурка ничем не угрожала нам, но она означала, что её хозяйка почти наверняка осталась жить внутри нашей клиники. А вот это уже смертельно опасно.

На шум прибежала Катушка. Потрогала шкурку лапкой, понюхала со всех сторон, дёрнула усами и решительно фыркнула «фу». Мы не могли не согласиться с её оценкой.

Орландо в приступе ужаса скосил все высокие цветы вокруг клиники. Трава была и до этого скошена. Теперь же он решил вообще не оставлять в радиусе десяти метров от здания ни единого растения, в котором могла бы спрятаться нежеланная гостья.

Мария простучала все коробки с медикаментами и медицинской одеждой в клинике, после чего плотно закрыла каждую крышкой, чтобы змее не пришло в голову ночевать там или детей разводить.

Я потребовала от Орландо закрепить наконец москитную сетку над моей кроватью. Если укусы насекомых и волдыри после них уже стали для меня привычными и терпимыми, то привыкать к змеиным укусам и проверять реакцию моего организма на них – такого в планах не было. Стала меньше пить и перестала ужинать, чтобы ночью не приходилось вылезать из-под сетки и брести в туалет по тёмному коридору. Однажды всё же пришлось встать, мочевой пузырь категорически отказался терпеть до утра. В коридоре наткнулась на Орландо – ему тоже было невтерпёж и тоже страшно, поэтому он оставил свет на ночь в коридоре, что непозволительная роскошь для нас, но встреча со змеёй страшнее, чем разряженные батареи под утро.

Несколько дней после этого Орландо смотрел видео с рекомендациями по борьбе со змеями. Звучали варианты нарезать лук, чеснок и разложить по периметру; наколоть стекло, выкопать канаву около фундамента и засыпать её осколками. Чего только мы не узнали. В итоге решили позвать дона Дениса, у которого оставался химикат для обработки от мышей и насекомых – вдруг и от змеи поможет, пока нам противоядие не привезут из Коста-Рики.

– У тебя парень есть?

Вы подумаете – странный вопрос для кабинета врача, тем более при приёме ребёнка. Но нет, здесь он обычный и очень многое объясняющий.

Пациентке Розалине пятнадцать лет. В клинику пришла с жалобами на головокружения, боли в животе и задержку месячных – уже почти полтора месяца их нет.

– Понимаете, до́ктора, я сначала думала, что живот болит оттого, что скоро, как обычно, кровь пойдёт. Но он болит и болит каждый день, а кровь не выходит из меня.

– Так парень есть или нет?

– Есть, конечно же.

Мария тихонько вздыхает, покачивая головой, идёт в нашу аптеку, выносит тест на беременность. Отправляет девочку в туалет, объясняет, что и как нужно сделать.

Розалина возвращается, кладёт на стол перед врачом пластиковый прямоугольник с алеющими на нём двумя чёткими полосками. Беременна.

Врач выписывает направление в госпиталь к гинекологу, рассказывает о процессах беременности, о мерах предосторожности и диете в этот период. Девочка молча кивает после каждой фразы, смотрит под стол.

Прощаемся.

Выходя, Розалина запинается о порог. Шаркая стёртыми тапками, бредёт к отцу, сидящему на траве возле клиники. Тот подскакивает, смотрит испуганно, спрашивает:

– Ну, что сказала до́ктора?

– Я беременна, и надо ехать в госпиталь.

Утыкается отцу в плечо, всхлипывает на весь двор. Тот выдыхает с облегчением:

– А, ну, это не страшно. Не плачь. Главное, что ничего опасного. Это не смертельно.

Обняв за плечи, уводит домой.

Нарцисо пришёл на приём в самом конце рабочего дня. Ждал своей очереди не со всеми пациентами на скамейке, а поодаль, спрятавшись за деревом. Дождался, пока последний пациент уйдёт из поля видимости. Смущаясь, зашёл в клинику последним.

– Проходите, пожалуйста, садитесь. Что случилось?

Присел на край стула, глядя в стену за головой врача.

– Да я как-то плохо себя чувствую, до́ктора… Голова болит сильно, кашель…

– Сколько вам лет?

– Пятнадцать.

– Давайте измерим температуру для начала.

Врач поднесла градусник, остановилась возле мальчика.

– Его нужно под мышку положить.

– Нет, мне не нужно температуру измерять.

– Почему? Возможно, у вас простуда, раз голова болит.

– Нет у меня простуды, у меня от другого голова болит!

– От чего же?

– Мне нужны презервативы…

Врач улыбается, понимающе кивает, идёт в аптеку…

Мальчик смотрит в пол, ковыряет ногти.

Уходя, разрешил сфотографировать себя со спины…

Здесь мало кто из мужчин пользуется контрацептивами. Кто считает это опасным для здоровья, кто наслышан о неудобстве применения, а кто просто стесняется прийти в клинику с таким интимным вопросом. Последних большинство, особенно среди старшего поколения.

Проводив Нарцисо с презервативами и рекомендациями по правильному использованию, Мария делится, что чаще всего за контрацепцией здесь приходят женщины. Они либо просят презервативы – для мужа или парня, потому что тем стыдно прийти в клинику самим, либо же противозачаточную инъекцию для себя, потому что их мужчины против использования презервативов. И ещё потому, что об инъекции никто не узнает. Секрет.

Что ж, хотя бы так пока что.

Внезапно осознала, что уже через месяц увижу мужа. Это уже в шесть раз меньше времени ждать, чем прошло с момента нашего расставания в аэропорту Пулково. Тогда возле паспортного контроля он быстро поцеловал меня в губы и махнул рукой, а уже через минуту меня спрятали стены таможенной кабинки.

Дальше мы виделись раз или два в неделю через экраны телефонов – размытые, смазанные, но узнаваемые. За полгода пару раз отправили друг другу фотографии себя. Он мне – себя во время прогулок по городу, я ему – себя из душа и из гватемальских гор.

А теперь вот обратно надо, вживую, скоро уже. И, с одной стороны, невероятно радостно от этого – в животе что-то крутится и трясётся, как мармелад или желе прыгучее. С другой же стороны, как-то боязно. Подумаю – и какое-то онемение внутри, как от анестезии.

Кажется, я разучилась быть влюблённой. Не любить, а именно влюбляться. Любить – это я всегда пожалуйста. Влюбляться – когда желание. Когда себя желанной ощущаешь. Когда хочешь касаться: и себя, и другого.

Я разучилась желать. Полгода в жизни без выбора самых обычных вещей: что есть и где спать. Я не помню, когда любовалась своим телом в последний раз. Оно здесь круглосуточно покрыто синяками, порезами, укусами, волосами, вонючим липким потом. Мышцы двадцать четыре на семь жёсткие, пружинистые, готовые в любую минуту подхватить камеру и бежать – от опасности или к ней, готовые держать меня в нужной позе столько, сколько потребуется для кадра. Я перестала делать хоть что-то для удовольствия, не ощущаю вкусов и запахов.

Когда я думаю о нашей встрече, не могу увидеть – какой она будет. Точнее, так – не могу увидеть, что именно я там делаю. Говорю ли безостановочно обо всём, что было со мной за эти месяцы. Целую ли страстно, не выпуская его тело из своего. Молчу ли, ожидая вопросов, и снова, как восемь лет назад, присматриваюсь к этому человеку.

Я не знаю, какой будет наша встреча. Я её боюсь. Я её хочу.

Наверное, это и есть те самые сильные чувства, когда всё на пределе. Не знаю.

Шли с Марией повидать на дому пациентку. С океана несло запахом тухлой рыбы, горелой соли и цветения франжипани – сейчас как раз сезон, все деревья в цвету.

Дошли до домика – каркас из веток, натянутая чёрная плёнка, ещё с краю кусочек синей плёнки. Нырнули в тёмное нутро. Включив фонарь, рассмотрели пациентку – тринадцатилетняя девочка на седьмом месяце беременности лежит на земляном полу, на скомканном буром покрывале. Мать тихонько шепчет:

– Её в гамаке тошнит очень сильно, не может в нём спать…

Мария ведёт осмотр, я держу фонарь. Всё так же пахнет тухлой рыбой, чуть слабее запах франжипани, и ещё один новый добавляется – застоявшейся кислой мочи.

Закончив осмотр, Мария даёт рекомендации, назначает день приёма в клинике, встаёт. Выныриваем на воздух. Мама девочки выбегает за нами следом, протягивает нам две жёлтых карамболы:

– До́ктора, возьмите, сладкие!

Мария брызгает на каждый фрукт спиртом, протягивает один мне, надкусывает свой:

– И правда сладкие! Скажи?

Я не чувствую во рту ничего, кроме горьковатого подобия растворившейся но-шпы и кислой мочи. Киваю. Наверное, это были и вправду очень сладкие карамболы.

Рыская с Марго по джунглям в поисках коровьего пастбища, встретили двух девочек.

В потёртых, но чистых цветастых платьицах, с мокрыми волосами – только что помылись у колодца, выкопанного под кронами тропических деревьев и свисающими лианами. Жители ближайших домов тут и моют овощи, и моются сами, и стирают одежду – трут бельё о камень и льют на него воду пластиковым черпачком, вырезанным из бутылки.

Девочки совершенно не выдерживали даже минуты тишины и медленных шагов – болтали без умолку друг с другом и с нами, бегали за бабочками, ящерицами, приносили себе и нам цветы. Легко оказалось выяснить, что они – сёстры. А ещё – они дочери доны Марсии, той самой женщины, которая приходит к нам за противозачаточной инъекцией.

Сложнее стало, когда я решилась позадавать им открытые вопросы.

– Что мама подумает, когда заметит, что вас долго дома нет?

– Она не заметит!

– Почему ты так думаешь?

– Потому что у неё ещё два ребёнка и она работает.

Свернули с основной тропы, пошли куда-то сквозь травяные заросли и засохшее кукурузное поле – пить воду и знакомиться с какой-то бабушкой и её цветником. По пути болтушки наперебой комментировали всё, что нас окружало. Показали, какой фрукт можно есть, – подняли несколько штук с земли, поели сами и нас угостили. Притащили букетики сиреневых цветов и раскидистую веточку.

– Как эти цветы называются?

– Цветы для дома.

– А эта веточка от какого растения?

– Для салатика.

– Ты уверена?

– Конечно! Когда рис и фасоль заканчиваются, мама из листиков с этой веточки салат делает, листья кушать можно, они неопасные.

Заблудились, уговорили девочек повернуть обратно. Они немного пытались возражать и хотели продолжить поиски приключений, но всё же согласились вернуться с нами.

На обратном пути иногда останавливались, шептали и показывали глазами на ядовитых пауков, которые растянули свои паутинки вдоль тропинки. Вышли на основную тропу.

– А какие страны вы знаете?

– Никарагуа!

– Ну, а кроме Никарагуа, вообще в мире?

– Я только Никарагуа знаю…

Младшая сестра попыталась спасти старшую и начала загибать пальцы:

– Никарагуа, Сальвадор, Россия, Америка, Украина, Гондурас…

Пальцы закончились, знакомые страны тоже. Точнее, только из этих стран приезжали волонтёры в нашу никарагуанскую клинику, потому и знают их. Пришлось провести краткую географическую лекцию о близлежащих странах Южной Америки. Девочки хлопали чёрными ресницами, моргали шоколадными глазами, удивлялись.

Сказали, что им понравилось гулять с нами, но всё же надо было больше сворачивать в разные стороны. Пожалуй, они правы. В следующий раз так и сделаем. Только запас воды и нож возьмём с собой. А то кто их знает, эти джунгли.

Проводили нашего педиатра Марго, Маргариту.

Проводили и одновременно отметили её тридцатитрёхлетие – совпало в один день. Проводили пикником на крыше клиники – с домашней пиццей от доктора Марии, безалкогольной сангрией (которую с трудом, при помощи нескольких человек нашли и доставили из столицы), морковными кексами от меня и цветной гирляндой, протянутой Орландо по краю крыши. На свет и звуки испанской да итальянской музыки налетели светлячки с бабочками – незапланированное украшение пикника.

Болтали о весёлом. Вспоминали смешные истории пролетевшего месяца – с пациентами и нами. Как Марго сожгла ногу о мотоцикл и не могла купаться неделю. Как мы заплутали в джунглях вместе с местными девчонками. Как она на второй день приёма прописала пациентке капать по три кошки в каждый глаз, а надо было по три капли – перепутала слова «gatos» и «gotas», бывает. Как нам игуану притащили и предложили приготовить.

Болтали о важном. О Марии, которая мечтает работать с «Врачами без границ» и поэтому каждое воскресенье учится по полдня, чтобы второй диплом получить. Об Орландо, который выбирает место для жительства между Россией и Киргизией – лишь бы не возвращаться на родную Кубу, слишком тяжело там жить, несмотря на любовь. Снова о Маргарите, которая после сентября мечтает вернуться и построить здесь отель на склоне вулкана, чтобы у местных рабочие места были и чтобы Ла Сальвия на картах появилась наконец-то.

Молчали и смотрели на Млечный Путь, раскинувшийся над нашими головами. Молчали и думали каждый о своём, секретном. Я, например, думала о том, что уедет завтра утром Марго и некому будет каждый вечер сообщать мне о приближающейся грозе. То есть я и так знаю про грозу, все знают, что сейчас сезон дождей. Но Марго всё равно каждый вечер ходила на пляж, задумчиво моргала на небо и объявляла:

– Кажется, гроза будет!

А теперь вот мне самой догадываться придётся. Взгрустнулось. Свыклись за месяц.

Подцепила-таки лихорадку денге – под самый конец, умудрилась как-то. Хотя ничего удивительного – в регионе последние несколько месяцев эпидемия, комаров-переносчиков полно, кусают регулярно. Так что вообще странно, что только сейчас до меня очередь дошла.

Слегла на третий день после первых симптомов.

Мышцы ломит, все, жарко и одновременно знобит (кажется, я первый человек, смертельно замёрзший в Никарагуа при + 35 °C и повышенной температуре), руки и ноги – в лиловых звёздочках подкожных кровоизлияний после турникетной пробы, пот льётся безостановочно – переодеваться бессмысленно, донести себя до кухни попить воды или в туалет – целое мероприятие на несколько минут, ноги не держат, а глаза закрываются.

Вечером Орландо попытался выковырять меня из кровати к ужину, не смог. Мутило от запаха любого продукта. Через час принёс блюдце, подсунул под москитную сетку: галета и коровий сыр, который он специально помыл проточной водой – чтобы не пахло ничем и не вызывало тошноту. Ходил вокруг, бурчал что-то про моего мужа, который не должен получить обратно из джунглей отощавшую жену. Проследил, чтобы всё съела.

На следующий день доктор Мария прописала мне пить Ацетаминофен – чтобы хоть немного снять боль и температуру. После второй таблетки удалось поспать. После третьей удалось даже встать, ходить и снимать – всё так же в насквозь мокрой от испарины футболке, но без боли.

После четвёртой таблетки даже осмелилась пойти снимать вечерний спуск рыбацкой лодки на воду и искупаться в океане.

В первый раз в жизни лежала в воде на спине. Никогда не получалось – то вода в нос попадёт, то страшно, то волны… А тут просто перевернулась на спину и легла. Каждый вдох выталкивал тело чуть наверх, как поплавок. Каждый выдох давал волнам долю секунды, чтобы попытаться перекатиться через меня, но они не успевали. Я просто лежала звёздочкой на ладони Тихого океана, а подо мной лежала тёплая глубина. И мне было не страшно. Я почувствовала, что эта вода приняла меня. А может, и весь мир принял. Мышцы даже забыли, как болеть, – просто размякли и покоились на воде.

Если для этого нужно было заболеть лихорадкой денге – хорошо, Бог, я согласна. Спасибо.

– До́ктора, я бью своего ребёнка!

Останавливаюсь. Я вообще во время своих прогулок по деревне в поисках материала после каждой фразы останавливаюсь, прислушиваюсь – вдруг мне. А тут, похоже, точно мне.

– Вы мне, сеньора? Повторите ещё раз, пожалуйста, я не расслышала.

– Вам. Я бью своего ребёнка. Есть от этого таблетка какая-нибудь?

Молодая женщина сидит на бревне у полиэтиленовой стенки дома. Отшелушивает сухие желтоватые зёрна кукурузы с початка в две тары – в деревянное корыто и в металлический закопчённый котёл. Корыто для курей – сухими склюют, котёл для семьи – варить на огне.

Глядит на меня выжидающе, не прекращая отщипывать кукурузинки.

Сажусь рядом.

– Я не врач, сеньора, я фотограф в нашей клинике. А что случилось с ребёнком?

– Ничего не случилось пока что. Он родился в прошлом году. Он орёт и днём и ночью. Он кусает меня за грудь, просит есть. А у меня мало молока. Он всё время цепляется за руки и за одежду, я не могу нормально работать. Я не сплю уже много ночей. Поэтому я злюсь и бью его. Иногда мне кажется, что я хочу его убить. Мне нужна таблетка от усталости.

– Он с рождения таким беспокойным был, сразу?

– Нет, сначала он спал получше. Молока было у меня побольше, поэтому, наверное, спал.

– Но смотрите, он уже подрос – вы можете давать ему другую еду, не только молоко. И совсем скоро он ещё больше подрастёт, станет играть с другими детьми, и вам будет легче.

– Не будет мне легче! Новый же ребёнок сразу появится!

– Так вы боитесь нового ребёнка? Этот вам нравится?

– Да, я боюсь, что всё будет заново. Этот хорошенький, когда спит особенно.

– Тогда вам нужно просто предохраняться, чтобы нового ребёнка не было. И у вас будет много сил, чтобы любить этого, а не бить. Придите в клинику, поговорите с врачом!

Задумчиво глядит мимо меня. Руки – такие морщинистые от влажности и в порезах от жёстких початков. Глаза – чёрные и напуганные, как бусинки, оторванные от браслета. Я уже даже не пытаюсь понять, сколько ей лет. Всякий раз, угадывая возраст местных девушек и женщин, промахиваюсь в бо́льшую сторону – все выглядят старше своих лет.

Вздыхает.

– Хорошо, я схожу к вам в клинику. Спасибо вам.

Через два дня пришла. Врач объяснила ей про способы предохранения. Сделали противозачаточную инъекцию и дали успокоительное. Ждём через три месяца на повторную.

Дорогой дневник.

Вот уже третий месяц я живу в Никарагуа на побережье Тихого океана. Слышишь? Шумит…

Пожалуй, если рисовать картинки про этот период – получится самый контрастный альбом в мире.

…Вот я стою в чужой плёночной комнате, вдыхаю запах детской мочи и прелой фасоли, а вот я стою на вулканическом пляже, вдыхаю запах франжипани – немного гардениевый, чуть солоноватый и слегка персиковый.

Вот я ем на ужин пустой рис и запиваю его лаймовой водой, а вот я сижу на крыше клиники под светом Млечного Пути, ем домашнюю пиццу и запиваю её безалкогольной сангрией, с трудом доставленной из столицы – специально ко дню рождения коллеги.

Вот я сижу на корточках под костариканским деревом и выковыриваю из распухших пальцев гной вместе с шевелящимися червями, а вот я стою под прохладным уютным душем в клинике, намываюсь авокадовым мылом и намазываюсь кокосовым гелем.

Вот внутри меня поселяется холодный камень страха оттого, что местные мужчины агрессивно обсуждают мою съёмку, а вот внутри меня поселяется пушистый одуванчик нежности оттого, что я трогаю мягкие кучеряшки моей названой внучки.

Вот я не могу пошевелиться и встать с кровати от боли, а вот выдерживаю десятичасовую съёмку на одном дыхании.

Вот я хочу сдохнуть, вот я хочу жить.

И всё это с разницей в несколько часов или даже минут. Это непросто.

Но я думаю, что два оттенка лучше, чем один. Можно было не делать, но я сделала. Теперь в моей истории не одна, а две страницы. Да, контрастные. И пусть.

Фанни девять лет.

Пока её маме ставят противозачаточную инъекцию, Фанни следит за своей двухлетней сестрёнкой – чтобы та не облизывала пол в клинике. Пока сестра отвлеклась от пола и озорно хрюкает в пузо плюшевого потрёпанного медведя, Фанни болтает со мной.

– У тебя есть какая-нибудь мечта?

– Да. Хочу подстричь волосы и накрасить лицо, как женщины на фотографиях.

– А ещё?

– Ещё хочу никогда не иметь детей…

Проверяет, что сестра всё ещё занимается медведем, а не перебралась в коробку с мусором. Возвращается ко мне. Ковыряет ладошку и спрашивает:

– А у вас есть мечта?

– Конечно! Я хочу побывать в Антарктиде.

– Это что такое?

– Это такой континент. Там холодно, много снега и живут жирные птицы – пингвины.

– Я тоже хотела бы побывать в какой-то стране… Только я никаких стран не знаю.

Мама освободилась, зовёт девочек – пора уходить. Маленькая с трудом отрывается от медвежьего пузика – очень уж удобно и весело в него хрюкать.

– Фанни, приходи как-нибудь вечером, я тебе страны на карте покажу.

– Ладно! Увидимся.

Упрыгивают вслед за матерью по дорожке: мелкая впереди, старшая позади. Хрюкают в приторный розоватый никарагуанский вечер. Мечтают.

После приёма пациентов пошли с врачом Аней к океану.

Аня – вообще-то директор клиники, но на этой неделе она заменяет врача Марию, уехавшую в недельный отпуск. Пациенты каждый день идут, без врача клинику не оставить. Несколько раз мы даже заканчивали приём на час-полтора позже положенного, пока всех не приняли. Сегодня вот тоже задержались, долго капали и приводили к норме пациента в полуобморочном состоянии после пищевого отравления.

Пошли окунуться перед ужином. После двух заплывов вышли на берег смотреть апельсиновый закат. Слышим – кричат:

– До́ктора, срочно, эмергенсия.

Две женщины бегут в нашу сторону по берегу, машут руками, зовут.

Пошли. По пути выясняем, что там случилось. Четырёхлетняя малышка играла, и то ли её кто-то ударил, то ли сама чего не углядела в сумерках – пробила голову.

Приходим. Приступаем к осмотру как были – с мокрыми волосами, в купальниках. Крови много, криков ещё больше – и от пострадавшей, и от испуганной мамы. Включаем маленькой пациентке мультик на телефоне, поручаем маме держать телефон. В тишине промываем рану. Не такая уж и большая в итоге. Обрабатываем, заклеиваем, выдаём сменные пластыри и мазь – менять дома несколько дней.

Отпускаем пациентов и идём «окунаться» уже в душ. Не тот отдых, которого хотелось бы, но тоже неплохо. Даже в госпиталь не пришлось везти среди ночи, уже повезло. Выдыхаем.

Спросила трёх разных женщин – помнят ли они, как родился их первый ребёнок?

Маргарет сейчас семнадцать лет, и она свои первые роды помнит отлично, всего год назад это было. Схватки начались тёмной штормовой ночью, около половины четвёртого. Точнее, она не знала, что это схватки и сколько именно времени. Просто почувствовала невыносимую боль и разбудила мужа.

– Я сказала ему, что у меня в животе кипит кровь и живот рвётся на мелкие части. Он побежал в темноте заводить мотоцикл, а я могла только немного дышать и громко кричать. Мы поехали в Эль Росарио, чтобы успеть на первый автобус до Чинандеги, он в пять утра уходит. Мой огромный живот не помещался на сиденье, и я села спиной к спине мужа. У коровника, примерно за километр до автобуса, мотоцикл встал – кончился бензин. Пришлось идти пешком, и я очень громко кричала. Пока ехали в автобусе, из меня потекла вода, очень много воды. Когда приехали в госпиталь, я уже плохо что-то помню. Муж сказал, что наша дочка родилась прямо в коридоре, но врач успел прибежать и помочь ей.

Габриэла тоже хорошо помнит. Смеётся, что свои первые роды никогда не забудет – до того испугалась тогда. В тот день они с мужем ехали верхом на лошадях через джунгли – везли мешки с кукурузными початками, чтобы продать их владельцу магазина.

– Мы едем, и вдруг у меня по ногам начинает течь вода. Я очень удивилась, что её так много и что во мне вообще есть жидкость, потому что я совсем ничего не пила и не ела с вечера, не было сил сходить за пресной водой. Через несколько километров у меня стало больно колоть внизу живота. Мы остановились, я спустилась с лошади и присела на поваленное грозой дерево, чтобы поправить пояс, – подумала, из-за него колет. И в этот момент ребёнок выскользнул у меня из-под юбки! Он вскрикнул и замолчал. Я так испугалась, что он умер. Стала кричать и трясти его. Через несколько минут он заплакал. Мы отвезли кукурузу в магазин, вечером вернулись домой с деньгами и сыном.

Хулия вспоминает чуть дольше, у неё уже трое детишек – боится перепутать факты. Долго смотрит на носик первого четырёхлетнего сынишки, вытирает его.

– Помню, мне тогда четырнадцать было! Я вообще-то собиралась дома рожать ребёнка, меня ведь мама дома родила когда-то, вот и я думала, что так же сделаю. Но за месяц до родов живот сильно заболел, и я пришла за таблеткой к вашим врачам – они тогда тут клинику строили ещё только. Вот они мне и посоветовали, что лучше всего поехать в больницу, что дома опасно рожать. Родственники помогли найти машину, отвезли меня в больницу, и там врач сказал, что ребёнок лежал как-то неправильно. Если бы я дома рожала – он бы умер при родах, и я тоже, наверное. А так вот нам помогли, и мы живы.

Моргнув, добавляет:

– Вы же продолжите здесь работать, да? Не закроете клинику?

– Продолжим, пока силы есть.

– Пожалуйста, оставайтесь. Нам это очень нужно.

Вечером неспешно прохаживалась вдоль плёночных домиков – искала девочку-подростка, с которой смогу поговорить на одну женскую тему. Нашла сразу двух у колодца – в четыре руки доставали обрезанной канистрой на верёвочке воду и процеживали её через два слоя футболки, чтобы хотя бы без крупного мусора и песка пить.

Пока делала снимки и видео, познакомились. Девочкам по тринадцать и пятнадцать лет, родились не здесь, как и многие местные, но живут в Ла Сальвии уже давно – лет восемь или девять, точно не вспомнили.

Хохотали и не верили, что красиво выглядят на экране камеры. Показала видео. Хохотали оттого, что похожи там на актрис, такими красивыми нашли себя.

– А что вы делаете, когда у вас идут месячные?

Я люблю вопросы в лоб. Особенно, если чувствую, что доверие сложилось. Девочки переглядываются, недоумённо пожимают плечами, уточняют:

– Это что? В смысле – когда сезон дождей?

Не в первый раз уже встречаю, что не знают местные часто даже названия органов и процессов жизнедеятельности тоже. Но забываю, приходится дополнительно разъяснять.

– Ну, это когда один раз в месяц из вас кровь выходит, вот тогда… Как живёте в эти дни?

– А-а-а, поняла! Я обычно в эти дни ношу штаны, а в них кладу полотенце или футболку. Потом их вынимаю, промываю водой, сушу и снова кладу.

Старшая девочка подключается к диалогу, делится своим способом:

– А ещё можно в эти дни сидеть и кукурузу чистить или еду готовить! Когда сидишь или стоишь на одном месте, вся кровь просто вытекает в землю и не надо ничего стирать, воду можно сохранить, даже лучше. Мама так всегда делает, ей на себя жалко воду тратить.

Я вспоминаю свои последние месячные здесь, когда на одну случайно вытекшую каплю крови сбежалось полчище муравьёв и сожрало не только кровь, но и меня – до болючих волдырей.

– А муравьи не кусают, когда кровь по ногам течёт?

– Ну, они бегают по ногам, но это же не больно, щекотно иногда только.

Показывает шершавую кожу на бедре, усыпанную мелкими сухими язвами. Укалывает себя колючкой, прямо со всей силы втыкает.

– Видишь, не больно, не чувствуется.

Хохоча, потащили воду к дому. Я молча потащила в клинику себя, снимки и мысль о том, что у меня после полугода здесь, пожалуй, тоже уже многое не чувствуется. Вот и поговорили.

Кейрин отыскала меня на берегу океана, хотела узнать – куда пропала до́ктора Маргарита. Очень они сдружились за месяц – может, потому, что у Маргариты всегда конфетки на столе были, может, потому, что волосы у неё поразительно белые для здешних мест, а может, потому, что Марго добрая и улыбчивая. Почти каждый вечер они вдвоём гуляли, купались, болтали.

Рассказала девочке, что Марго уже вернулась обратно к себе домой. Кейрин с грустью вздохнула и осторожным шёпотом спросила меня:

– А с вами мне можно погулять сегодня?

– Можно. Только я буду тебя спрашивать про разное, хорошо?

– Хорошо!

Пошли с ней пинать стелющиеся по песку стебли прибрежных цветов – плотные, тяжёлые, пружинистые, словно резиновые шланги.

Кейрин, как и обещала, отвечала на все вопросы.

Рассказала, что цветы называются «цветы у воды». Где-то я это уже слышала, и не раз.

Рассказала, что у мамы нет времени с ней разговаривать, потому что есть ещё младший брат и скоро появится кто-то новый, третий. Его пока что никак не зовут, точнее, его сейчас зовут Бебе, но он молчит и только толкается в мамином животе. Кейрин хочет, чтобы Бебе оказался девочкой и можно было играть с ней подольше, но, помолчав, говорит, что лучше ему всё же родиться мальчиком – тогда не придётся рожать детей и думать, где взять воду для питья. Придётся только с восьми лет ловить рыбу, каждое утро в четыре часа уходить в море и возвращаться домой около семи часов вечера.

Рассказала, что мечтает стать полицейским или доктором, ещё не решила точно.

– А почему ты хочешь работать в полиции?

– Потому что у меня будет свой мотоцикл, чтобы ездить на работу в Чинандегу. А ещё полицейских никто не обижает и не говорит им, что делать.

– А доктором почему хочешь быть?

– Потому что доктора делают людям не больно и носят красивую чистую одежду. А ещё я смогу ходить на работу здесь, в вашу клинику, и буду дружить с детьми.

Перестали пинать цветы, пошли смотреть в лужу. Лёжа на краю лужи, Кейрин пришла к выводу, что можно стать полицейским доктором. Осталось только выяснить, попадают ли в полицию Чинандеги дети, с которыми можно будет дружить.

На прощание попросила передать привет доктору Маргарите. Кажется, становится понятно, откуда растут ноги у желания девочки быть врачом. До́ктора Марго, что ж вы натворили?:)

Дон Денис встречает меня со своим мотоциклом у чикенбуса. Сегодня доехать до клиники получится только на мотоцикле, и то, если бог даст. После трёхдневного шторма последние десять километров песчаной дороги до Ла Сальвии превратились в истерзанное полотно. Промоины глубиной в метр, ошмётки древесины и куски камней, выплюнутые океаном, расползающиеся под колёсами мокрые рваные корни трав.

Усаживаюсь на драное сиденье за спиной Дениса. Он говорит держаться крепче, оборачивается и протягивает мне двухлитровую бутылку газировки:

– И это тоже держи крепко, надо отвезти.

Поехали – я и газировка. Одной рукой держу себя, другой – чью-то бутылку с вредной красноватой жидкостью. Молюсь, чтобы мотоцикл не очень сильно кренился над промоинами и не свалился в какую-нибудь из них.

На крутых спусках Денис глушит мотор для экономии топлива, и мы просто скатываемся под горку по инерции. Внизу снова заводит, и мы взъезжаем на очередной холм. Иногда дорога милостивится и даёт проехать немного по ровной местности, на которой мотор урчит, как довольный кот, а не захлёбывается страшными всхлипами.

На коротких ровных участках Денис почти не смотрит на дорогу, оборачивается, глядит на меня, и мы болтаем о всяком. Точнее, болтает он, а я бросаю короткие хлопки-ответы и стараюсь лишний раз не шевелиться на этой неустойчивой движущейся конструкции.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать шесть.

– Свободна, или парень есть?

– Замужем.

– А муж сейчас где? Тоже тут?

– Муж в России.

– А, ну, так это ты свободна…

– Нет, он же ждёт меня.

– Ну, это понятно, что он ждёт. Но у него же там есть несколько компанейрос? (Так здесь зовут временных спутников и спутниц грустных времён.)

– Нет конечно.

– Почему же ты ему никого не нашла?! Нехорошо так, ему же скучно долго ждать тебя…

– У нас так не принято.

– Странно, это же нормально, людям не должно быть скучно…

Мой внутренний возмущённый котёнок Гав хотел пояснить дону Денису, что мне тут ни секундочки не бывает скучно и без всяких компанейрос. То змеюга в клинику заползёт и полиняет в папке с документами, то пациента рваного и орущего в ночи привезут, то светлячки кровать заполонят и светят всю ночь… Но мозг посоветовал молчать и покрепче держать себя и газировку, пока меня целиком не доставят в клинику.

На прощание пригласил вечером поплавать в океане.

– Придёшь?

– Нет.

– Почему?

– Я сегодня плаваю с полицейским из Сальвадора.

– А, понятно. Ну, хорошего вечера.

Кстати, Денис так и не спросил, как меня зовут. Тут это вообще почему-то в последнюю очередь всех интересует, когда уже совсем никаких вопросов не осталось.

Марсела – одна из самых красивых шестнадцатилетних девушек Ла Сальвии. Дело не только во внешности – здесь вообще все жители и жительницы, несмотря на свою крайне тяжёлую жизнь, выглядят чрезвычайно привлекательно.

Но Марселу, помимо внешней красоты, выделяет ещё кое-что. Как она несёт себя, идя по тропинке или подметая двор, – по-кошачьи медленно, выпрямив спину, покачивая округлыми бёдрами. Как она сначала останавливается, а потом уже плавно поворачивает кудрявую голову в сторону собеседника. Как приподнимает над жемчужными зубами верхнюю пухлую губу и усмехается беззвучно, измеряя глазами окружающее пространство.

Пять лет назад, когда она была ещё девочкой, в Ла Сальвию приехали светлокожие гринго – строить клинику. Она прибегала посмотреть и поболтать. Она была среди первых и стала одной из постоянных пациенток – первые годы приходила с мамой и девчачьими соплями, а потом уже сама, с девичьми болями в животе при первых месячных. Здесь-то она узнала, как называются внутренние органы женщины, как нужно заботиться о своём здоровье.

Так что теперь у неё есть ещё одно, крайне редкое для здешних мест качество – умение выбирать и настаивать на своём. Как и большинство никарагуанских девушек её возраста, она ведёт сексуальную жизнь. Но она соглашается на близкие отношения только с теми мужчинами, которые используют контрацептивы. Поэтому у неё их было всего два, и оба они ей нравились, потому что прислушивались к её пожеланиям. Она регулярно приходит в нам за противозачаточными таблетками и вообще проверить здоровье. Внимательно выслушивает доктора и, принося в клинику фонарик или лодочный мотор – зарядить, заодно рассказывает, как выполняет всё рекомендованное.

Иногда задерживается у нашего окна на подольше, поболтать со мной. Приподнимая губу над зубами, расспрашивает о сокровенном, женском. Спрашивает, как я выбирала мужа. Спрашивает, каждый ли раз мне хочется его касаться и что я делаю, когда не хочется. Жалуется, что ни мама, ни бабушка не хотят говорить с ней об этом. Смеётся.

Под конец говорит, что хочет выбрать из двух своих мужчин одного и жить с ним. Правда, пока не придумала, как выбрать и как другому объяснить это. Но очень хочет.

Чтобы через десять лет в свои двадцать шесть выглядеть так же хорошо, как я в свои.

На нашей собственной, растущей во дворе клиники банановой пальме созрела первая гроздь, наконец-то. Несколько месяцев ждали, пока можно будет фруктовый урожай собирать.

Многие думают, что в тропическом жарком климате всё растёт как на дрожжах. Только семечко брось вечером, а поутру уже свежие фрукты-овощи к завтраку поспеют. Я тоже думала, пусть не точно так, но похоже.

Оказалось, что каждая банановая пальма цветёт единожды в год. Цветёт одним огромным, похожим на каштановую свечу цветком. Я застала время пальмового цветения в Гватемале, была там в июне-июле. Мы мчались по горным серпантинам на открытой машине-флитере, а кремовые пальмовые цветы качались в облаках пыли над нашими головами, иногда даже лепестки роняли нам на волосы.

Из одного цветка созревает одна гроздь бананов, штук двадцать пять-тридцать их будет, если пальме сил хватит напитать каждый. Зреет гроздь примерно три с половиной месяца, с середины июля по конец октября. Наша пальма закончила свою работу в середине октября. Орландо срезал гроздь после того, как больше недели бананы не толстели, а их носики стали коричневеть и жухнуть.

Бананы все до единого совершенно зелёные – такими бывают стеклянные изумрудные сосульки на новогодней ёлке. Орландо положил их в гараже на тележку, здесь они должны лежать неделю – дозревать до цвета лаймовой мякоти, чуть с желтинкой стать.

Через неделю всё в том же гараже их нужно было подвесить, оставить так ещё на пять-семь дней, до окончательной банановой спелости. Я не утерпела, решила попробовать такой, недозрелый. Оказался горьким и вязким, словно смола сосновая.

Наконец, к концу октября дозрели. Теперь в гараже пахло не только привычным тёплым дизелем, но и где-то поверх него стелился банановый запах.

Орландо примчал с выходных в городе, изругал нас с Марией, что не срезаем бананы – пропадут. Обрезали всю гроздь, заполнили нижнюю полку в холодильнике. И тут Орландо объявил новую задачу – экстренно съесть их за три дня, иначе они погниют на нашей жаре и влажности. Действительно, уже на второй день шкурки у половины бананов стали склизкими и коричневыми, несмотря на прохладу холодильника.

В общем, докладываю. Ни один банан не был выброшен. Испекли банановый торт, две партии банановых кексов. Ели бананы на завтрак, обед и ужин. Теперь мы организованными группами по одному человеку каждые два часа посещаем комнату размышлений – размышляем там о неприспособленности наших желудков к такому количеству бананов.

Орландо уверяет, что мы молодцы, бананы не испортились – это важно. И с кривым лицом дожёвывает остатки банановых кексов, которые в нас уже не влезают.

Дон Мартинес к своим пятидесяти шести годам помнит многое.

Важное помнит. Что от его деревеньки, потерявшейся в джунглях и несуществующей для мира, до нашей клиники нужно ехать на лошади около двух часов. Тяжело, опасно (особенно после тропических ливней), долго. Но обязательно нужно, потому что иначе ему негде получать медикаменты, а без них он проживёт совсем недолго.

Страшное помнит. Как однажды ночью бандиты пытались украсть эту самую лошадь – его любимицу Мору, без которой ему вообще не выбраться из деревни, не привезти в дом продукты, не выжить. Собака в темноте сориентировалась быстрей и лучше людей – напала на разбойников, пыталась отпугнуть их не только лаем, но и укусами за ноги. Один из нападавших со всей силы рубанул своим мачете в светлое бушующее облачко. Отрубил защитнице часть морды – теперь строение носа рассматривать можно. Собака, правда, отомстила за себя – прокусила обидчику штаны и оторвала кусочек пениса. Теперь орал и бушевал уже он, катаясь по земле и пугая товарищей. Они так испугались, что подхватили его и исчезли в зарослях. Теперь Мартинес ещё сильней любит собаку и не выходит без неё никуда, доверяет ей свою лошадь без опаски – сбережёт точно.

Доброе помнит. Что несколько лет назад работала здесь светловолосая до́ктора Бернардита и что рекомендовала она ему обратить внимание на здоровье спины. Упражнения советовала делать дома, а ещё лучше – в госпиталь съездить, анализы сдать и рентген позвоночника тоже пройти. Он пока доехал только до лаборатории, анализы сдал, привёз вот. До рентгена не добрался и не уверен, что ему с Морой это под силу. Но упражнения делает и врача Бернардиту вспоминает с теплом. О нём мало кто заботился в жизни, а ей вот не всё равно оказалось.

Теперь и Мартинес старается быть добрым к людям. Вот предложил нам с Марией на лошади прокатиться. Мы не стали мучить усталую Мору, но приятно было очень. Погладили мягкую бархатистую мордочку, пожелали хорошо доехать домой и больше никогда не встречать бандитов.

Дону Сайду отвлекла от расчёсывания волос – спросить, можно ли сделать фотографию её сынишки, валяющегося в полосатом гамаке под навесом. Она разрешила, только попросила показать ей потом, что получится на фото.

Пока я снимала одного сонного мальчика, прибежал второй, совсем не сонный, а очень даже энергичный – наигрался сам с собой в футбол на дороге. Вытряхнул брата из гамака, улёгся туда сам, вместе с пыльным мячом. Сделала снимок и ему, чтоб не обидно было.

Пошла показывать фотографии их маме. Разговорились.

Узнала: ей тридцать два года, и она уже бабушка – её старшая пятнадцатилетняя дочка недавно родила малыша. Узнала, что она считает себя очень старой и усталой от жизни:

– Я каждый день, как проснусь, удивляюсь, что жива, и долго не могу подняться.

Узнала, о чём она мечтает сейчас, в те моменты, когда забывает, что устала жить:

– Иногда я думаю, что хотела бы поиграть или погулять со своими мальчиками, но надо иметь побольше сил для этого. Ещё очень хочу, чтобы муж смотрел на меня и говорил со мной. Видите, он даже гамак свой под навес перевесил. Уходит рано утром в море, приходит вечером или вообще через несколько дней. Когда приходит, чинит сети, спиной к дому повернувшись. Обедает там же, на земле у сетей. Не хочет меня видеть. Может быть, у него есть другая женщина, я не знаю, он не отвечает мне ничего… Всё потому, что я очень быстро стала старой, я виновата, но не знаю, что делать.

Помолчали с ней грустно. Посмотрели фотографии.

Доне Сайде так понравились снимки детей, что она разрешила и себя сфотографировать. Тем более, что причесалась только что. Написала на клочке бумаги телефон мужа, попросила переслать ему фотографии, чтобы он скачал их, когда рыбу повезёт на продажу в Сальвадор – там интернет есть, хоть и слабый, но загрузить три снимка хватит.

– Надеюсь, он услышит мою просьбу и сделает это. Хотя бы на фотографии будет на меня и на детей смотреть, может быть.

В оставшиеся две недели решила сконцентрироваться на нескольких темах в съёмках, не распыляться. Работу рыбаков в море снять в том числе – давно хотела.

Орландо устроил кубинский бунт против этой моей идеи. Сначала мягко отговаривал, убеждал, что это скучно, неприятно и неинтересно совсем. В конце концов, перешёл на повышенные тона, сказал, что для женщины опасно идти в море вообще и в лодке, полной рыбаков-мужчин, в частности. Исчерпав все доказательства и уговоры, заявил, что не пойдёт со мной к рыбакам договариваться о съёмке и месте в лодке для меня.

Рассчитывал, что это препятствие меня остановит – наивный такой, просто лапочка. Пошла одна, что ж, он не рассчитал, что я могу и сама договориться. Дом одного из постоянных рыбаков Ла Сальвии, дона Элвина – ближайший к клинике, туда я и пошла. Пришлось почти просочиться через узкую, проросшую древесными корнями и сырой плесенью расщелину в скале – такую узкую, что будь я на пару-тройку размеров больше своего сорок четвёртого, проникнуть туда было бы затруднительно.

Просочилась. Пока ждала дона Элвина, познакомилась с рыжим пушистым псом по кличке Медведь, обсудила ужасающую жару с матерью Элвина – донной Амалией. Она живёт здесь уже почти двадцать лет, но всё ещё мучается от жаркого климата. Родилась в горном районе на одной из кофейных плантаций Никарагуа, там было существенно прохладней. Но её отец погиб – на его машину с мешками кофе напали бандиты, груз украли, а его самого забили до смерти металлическими прутами. Маленькой Амалии с матерью и сёстрами пришлось уйти с насиженного места, хозяин плантации не позволил им жить в прежнем доме, поселил туда семью нового работника.

Дона Амалия не любит вспоминать об этом, больше любит обсуждать реальность – то, что происходит сейчас. Вот и обсуждаем жару, немного про урожай мелакотона поболтали.

Дон Элвин выскользнул из-под тканой занавески, она же дверь. Встал, позёвывая, – дремал уже, недавно с ловли вернулся, вымотался.

– Вы когда в следующий раз на рыбалку идёте?

– На этой неделе. А тебе зачем?

– С вами хочу пойти. Возьмёте?

Поморщился, начал бормотать что-то про много часов в море, про жаркое солнце, тошноту и рвоту с непривычки… С Орландо наобщался, видать. В итоге устал сопротивляться, махнул рукой в мою сторону и бросил:

– Ладно, послезавтра могу взять тебя. Завтра зайди вечером уточнить время.

– Спасибо! Хорошего вечера вам.

– Ага, иди уже.

Зевнул на весь двор, прошаркал обратно к своей занавеске дремать дальше.

Я повернулась, потопала просачиваться обратно в щель. Завтра вечером с рынка вернусь, ещё просочусь сюда – напомнить. Пусть только попробует без меня уплыть.

Назавтра Элвина не оказалось дома, ушёл в море днём раньше, без меня. Что ж. Пусть его там крабы покусают, что ли. Не то чтобы я злой человек, но злюсь на него капец как. Зато Орландо доволен, сияет, как пятак начищенный. Даже не попытался изобразить сожаление.

Но тут на укол пришёл дон Дарвин.

Пока Орландо дырявил очередную дырку в вене дона Дарвина, я отвлекала его от болезненных ощущений разговорами. О собаках его поболтали, о детишках… и о лодке заодно. Оказалось, Дарвин сдал её в аренду соседской семье при условии, что они будут отдавать четверть улова в день – пока он болеет, пусть люди пользуются, рыбу ловят. Опять же его семье поддержка, не только остатки запасов подъедать, но и свежее что-то получать.

Слово за слово сговорились, что я тоже могу пойти в море с той семьёй на его лодке. Орландо выпучил глаза и чуть не выронил шприц, но промолчал и просто скорчил недовольную мину. Я в ответ не удержалась от довольной ухмылки. Дон Дарвин посмотрел на нас обоих и пообещал забежать вечерком, подтвердить авантюру, сказать точное время отплытия.

Обещание выполнил, зашёл. Сказал, что завтра в половине шестого будет ждать возле лодки Элизабет, которая с синими дельфинчиками у кормы.

В половине шестого утра встретились у бортов Элизабет с доном Чементе – это с ним и его зятем я сегодня иду в море. Выходим в шесть, когда рассветёт как следует. Некоторые рыбаки выходят гораздо раньше: и в четыре, и в пять утра – по полной темноте. Но это очень опасно, и многие гибнут, а Чементе с зятем – единственные пока мужчины в семье и очень хотят к ней возвращаться.

Пока ждём полного света, готовим сети и чистим лодку от насыпавшейся в неё за ночь жухлой листвы и набросанных детьми комков земли. Выгребаем ладонями всё это.

Осторожно расспрашиваю рыбака – хоть знать, с кем в море иду. Отвечает охотно и как-то по-стариковски бережно, с расстановкой.

– Сколько лет вы уже рыбачите?

– А вот как приехал сюда, так и рыбачу. Лет двенадцать уже.

– А вам самому сколько лет?

– Мне сорок один год. Ты это, руки не порежь о сети, аккуратно.

– Спасибо, я аккуратно. А в семье у вас сколько человек?

– Я, дочка моя, муж её, внучка. Ещё жена была, да умерла десять лет назад.

– Почему умерла, знаете?

– Не знаю точно… Живот у неё болел сильно после того, как сына родила здесь. Он слабенький родился, сразу помер. А у неё несколько месяцев после родов всё болело, кровь шла. К врачу надо было, да в госпиталь не могли мы доехать, совсем без денег жили. Клиники тогда тут не было. Так и померла.

Несколько минут молча выгребает листья. Смотрит на море, добавляет:

– Как она умерла, я тогда четыре дня плакал, в первый раз в жизни.

– А больше не плакали после того?

– Плакал один раз. Когда дочка два года назад девочку родила и обе выжили. В честь жены моей внучку назвали. Плакал, только от радости уже.

– Дон Чементе, почему тут так рано девочек замуж выдают?

– Рано, конечно, да… У всех разные причины. Я вот дочку в четырнадцать лет отдал замуж. Можно было не отдавать, так заберёт кто-то всё равно, ещё и силой. А так я за молодого хорошего парня отдал, к себе его жить и работать взял, теперь вот рыбу вместе ловим, жить лучше стали. Кто-то отдаёт, чтобы кормить дочку не нужно было. Кто-то думает, что чем моложе девочка, тем дольше детей не будет, не забеременеет сразу или мёртвого родит. Ну, плохие мужчины тоже бывают, конечно. Такие, которым просто нравится новых девочек заводить. Знаю, что нехорошо как-то, мы не одобряем это сильно. Но не всегда варианты есть.

Теперь я молча гребу листья, обдумываю. Рыбак спрашивает:

– Тебе фотографии-то зачем?

– Показать людям в мире, как вы тут живёте, чем занимаетесь. Чтоб знали, что вы есть.

– А, это хорошо, показывай.

Энджи, молодой зять дона Чементе, принёс канистру с топливом, закинул в лодку. Пора спускать судёнышко на воду и отчаливать. Рассвело.

Отплываем от берега километров на пять-шесть. Во́ды залива Фонсека примерно поровну поделены между тремя государствами: Никарагуа, Сальвадором и Гондурасом. Прямо по курсу виднеется огромный камень – место гнездования пеликанов и одновременно граница никарагуанской воды, дальше этого камня нашей лодке двигаться нельзя.

Не доплываем до него, глушим мотор и переходим на весло. Ну, то есть на весло перехожу я, потому что моя персона заняла в лодке место третьего рыбака, и кто-то должен делать его работу – не давать волнам крутить лодку кругами, медленно направлять её по параболообразному маршруту. Чементе и Энджи начинают выбрасывать сеть за борт. Длина сети примерно пара километров, у её конца, начала и посередине привязаны пустые пластиковые канистры – они, как поплавки, держат сеть и не дают её потерять.

Пока рыба и другая живность самостоятельно забираются в сеть, моем лодку изнутри. Чементе черпает воду срезанной канистрой, льёт внутрь лодки. Энджи трёт борта руками и клочком тряпки. Я держу лодку на плаву и не позволяю ей умотаться далеко от наших поплавков.

Помыв лодку, мужчины начинают вытаскивать сеть. Первый заплыв не особо удачен: пара бабосин, одна мелкая сардинка, один язык (плоская белёсая рыбёшка без чешуи), три креветки. Бабосу забрасывают в лодку, креветки летят туда же, сардина и язык достаются наглым пеликанам, атакующим сеть. Забрасываем второй раз. Пеликаны толкутся у бортов, суют головы внутрь – проверяют, удастся ли спереть чего вкусненького.

Со вторым заплывом нам везёт больше: уже двенадцать креветок, пять больших рыбин, краб. Рыбаки с шуточками выпутывают улов из тонкой паутинки, я ловлю по всей лодке скользких и прытких креветок, складываю их в ведёрко, подсчитываю – дон Чементе велел считать.

В паузах между забрасыванием и вытягиванием сети мужчины курят и писают за борт. Мне очень хочется проделать то же самое, но мне никак, да и нельзя. Болтаем о разном. Чементе много чем делится, давно он здесь.

Хохочем и плачем над тем, что пока тут не было нашей клиники, люди пили глистогонное средство для коров: и от боли в животе, и от температуры, и от нежеланной беременности.

Придумываем имя безымянной пухлой рыбёшке. Обычно её тут зовут просто «бандитка» – потому что сети рвёт нещадно колючими плавниками. Рвёт и орёт надрывно. Говорю, что ор её похож на лягушачье кваканье. Теперь в Тихом океане живёт моя рыба, и её зовут «пура рана», что в переводе означает «чистая лягушка». Понравилось им очень сравнение.

Делим на троих один варёный платан и пару ложек засахаренного риса – жена Энджи насильно заставила его взять еду, волнуется, что помрёт от голода в море.

Слушаем через полую пластиковую трубку – идёт ли рядом крупный косяк рыбы? Когда идёт, бульканье и шуршанье должно быть слышно. Сегодня что-то не слыхать, отдыхает рыба.

Креветки шебуршатся по дну лодки, щекочут нам ноги своими щупальцами. Краб подкрадывается сзади и внезапно кусает меня за пятку, сволочь эдакая.

Вытягиваем последнюю на сегодня сеть, четвёртую.

Отчитываюсь дону Чементе по улову: сорок шесть креветок, два крабика, двенадцать бабосин, одна пура рана и три сардины. Поворачиваем обратно к берегу. По пути обсуждаем, на покупку чего лучше копить триста долларов: на лошадь или новый мотор для лодки. Стоят одинаково, и хлопот с ними одинаково примерно.

Четверть сегодняшнего улова нужно будет отдать дону Дарвину за аренду лодки, всех креветок и половину рыбы – продать дону Антонио, местному скупщику. Он забирает бабосу и сардину за копейки – двадцать кордоб либра (это рублей пятьдесят по-нашему), за креветок даёт побольше – два с половиной доллара либра мелких и четыре доллара либра крупных. Антонио сам в море не ходит, только скупает улов, отвозит его в город и перепродаёт там уже другому, более крупному скупщику за большие деньги, раз в семь дороже, чем сам купил.

Рыбаки на вырученные деньги покупают бензин – для одной рыбалки нужно десять литров, которые стоят примерно тридцать пять долларов. Остаток денег – на новые сети, рыбацкие перчатки, одежду, продукты для семьи.

На швартовке шибанулась бедром о борт. Не критично, но ощутимо.

На прощание дон Чементе вынимает и протягивает мне одну толстенькую бабосину:

– Держи! Я знаю, вы с Марией не едите рыбу, но кубинцу вашему приготовь, худой совсем.

Похромала в клинику с камерой в одной руке и рыбиной – в другой.

Энджи двадцать два года. Из них он уже девять лет рыбак, четыре года муж и два года отец.

Перед спуском лодки на воду он треплет волосы заспанной двухлетней дочурки и целует жену в нос – это самое большое проявление нежности, которое я здесь видела.

Он бойко разматывает сети и забрасывает их одним взмахом руки в нужные места; тесть, дон Чементе, внимательно смотрит и всякий раз восхищённо хвалит:

– Хорошего парня я себе домой взял, хорошего!

Хороший парень усмехается в крошечное пушистое подобие усов, доволен.

Говорит Энджи мало, больше молчит и глядит в море, словно просвечивая его толщу глазами. А ещё поёт. Здесь вообще не поют, сколько я ни спрашивала, – даже текстов песен не знают. Но вот свершилось – молодой рыбак тянет сеть и напевает обрывки не связанных между собой фраз на разные мелодии, неузнаваемые, но весёлые.

Ругается на нашу новоназванную рыбу – на пура рану. Такая колючая и прыткая оказалась, что прорвала сеть, свалилась на ногу и проколола два пальца, почти насквозь. Пришлось временно передать весло дону Чементе и побыть медсестрой, сделать пострадавшему перевязку из куска рубахи, чтобы до выхода на берег грязь в раны не забивалась.

Пока сидим на дне лодки и ждём нового рыбьего захода в сеть, Энджи свешивается за борт, гладит ладонью море и что-то бормочет под нос.

– Ты что, с морем разговариваешь?

– Нет, с мамой.

– А где она сейчас?

– Здесь, в море. Умерла. Мы мёртвых в море кладём спать.

Хватает за клюв особо обнаглевшего пеликана, пытавшегося выкрасть рыбину прямо из рук рыбака. Втаскивает его в лодку, ругает, потом гладит, даёт погладить тестю, выпускает. Швыряет ему вслед худенькую сардинку, кричит:

– Ешь, когда даю, бандит!

Вытирает руки о футболку с изображением Богоматери. Смотрит на меня, говорит:

– Это у меня специальная футболка, только на рыбалку её надеваю.

– Почему именно её?

– Жена купила, когда была в городе после рождения дочки. Подарила, чтобы я всегда был жив и не оставил их одних.

Выгребает рыбной ладонью остатки сладкого риса из ведёрышка, взглядывает на небо.

– Ну что, отец? Последнюю вытаскиваем? Скоро солнце начнёт горячо печь, тебе опять плохо станет от жары. Давай, потащили.

Сегодня провожали меня уже традиционной домашней вегетарианской пиццей от Марии – лучшей пиццей в мире. Ели эту вкуснотищу, сидя на берегу Тихого океана под морковно-свекольным закатным небом, слушали волны.

Завтра я уезжаю.

Уезжаю от рыбы, сохнущей на одной верёвке вместе со штанами и футболками.

Уезжаю от ежедневных рутинных уже вопросов, типа: «Вы умеете читать?», или «У вас дома есть холодное место для инсулина?», или «У вас дома есть мыло?» От ежедневных отрицательных ответов на каждый из этих вопросов.

Уезжаю от блох, которые каждый вечер норовят разделить со мной еду и питьё за ужином, залезают в каждую тарелку и чашку, а ночью – в кровать, чтобы сожрать меня.

Завтра я уеду в место, где не нужно будет проверять – есть ли в ванной скорпион или змея. В место, где я буду комфортно спать под нормальным тяжёлым одеялом, а не обливаться по́том под простынкой. В место, где самая вкусная еда – совсем не пожухлая морковка. В место, где меня ждут любимые люди.

И сегодня я панически боюсь, что именно там не смогу чувствовать себя настолько же на своём месте и в своей тарелке, как чувствовала себя здесь. Да, несмотря на блох.

Разбираю последние услышанные мной истории пациентов из Никарагуа.

Готовясь к отъезду, уже не собиралась записывать новые сюжеты, доделывала остатки имеющихся. Но вот не утерпела, очень уж громко раздался чей-то крик.

Мики орал истерически, бился руками и ногами о стену, о стул, о державшую его женщину. Орал, хотя ничего особенно страшного врач с ним не делал. Ну, взвесил. Ну, градусник под мышку сунул. Ну, рот попросил открыть (безуспешно).

Обещанные конфеты, плюшевый мишка, пластиковый кит, фонарик – ничего не сработало. Когда дело дошло до ингалятора, Мики начал нервно икать и захлёбываться в соплях.

– Давайте вы немного погуляете с ним, он успокоится, и мы продолжим.

– Я думаю, надо просто папу позвать, с ним ему спокойней будет.

– Давайте попробуем, зовите папу!

Вызванный со скамейки под навесом – из нашего зала ожидания, – папа зашёл в консульту, взял сына на руки. Ор и икота мгновенно прекратились. Ребёнок обмяк, умолк, позволил надеть на себя маску ингалятора. Через две минуты уснул. Все облегчённо выдохнули.

– Так неожиданно, обычно ребёнок с мамой меньше плачет, а ваш так к папе привязан!

– Наш тоже маму больше любил. А я ему не мама, я тётя, вот он меня и боится.

– А мама его не смогла прийти, да?

– Нет у него больше мамы, в Америку она уехала, хорошую жизнь искать.

– Она английский знает, и ей там работу предложили?

– Не знает она английский! Она и в школу не ходила почти, месяца три только. Просто у них так мало продуктов было, что она решила попытаться найти что-то лучше и уехала. Восемь месяцев уже мы ничего о ней не знаем, совсем ничего. А сын вот плачет, боится, что и папа пропадёт куда-то, орёт без него.

Замолчали. Слушали, как сопит под ингалятором маленький Мики, сжав в кулачке папины пальцы. Пытается удержать что-то важное, не упустить, как маму. Маму, которую он, скорее всего, никогда больше не увидит. Мы, взрослые, хорошо знаем, что почти все мигрирующие в сторону США гибнут по пути. Он пока не знает. Мал ещё.

Двадцатичетырёхлетняя Патрис пришла глубоко из джунглей, около десяти километров спускалась из своей деревни к побережью залива Фонсека, на котором стоит клиника. Пришла с двумя детьми и мачете – чтоб было чем защитить, если в джунглях встретят кого-то страшного. Тут и с ягуаром, и с пумой запросто можно столкнуться. И с бандитами тоже случается, хоть и реже…

Мачете оставила за порогом, прислонила к стене – в клинике защищаться точно не придётся.

Рассадила ребят по предложенным стульям, перечислила жалобы каждого. Документов у детей не оказалось, по памяти вспоминала долго, в каком месяце кто родился. Точно вспомнила только годы, месяцы примерно, с разбегом до полугода. Врач Мария записала в карточки пациентов промежуточный возраст: старшей девочке от восьми до девяти лет, младшему мальчику – от четырёх до пяти.

Пока врач осматривает детей, мать прикрывает глаза и дремлет на стуле – вымоталась.

Запущенные простуды у обоих, уже больше двух недель болеют, не пришли сразу – пытались дождаться окончания проливных дождей. Не дождались, кашель и хрипы в горле напугали мать, привела под дождём.

Недостаточность веса, не истощение пока, но весят сильно ниже нормы.

– Сколько раз в день вы кушаете?

– Еду один раз и ещё фрукты один раз, если находим.

– А еду какую готовите?

– Рис или фасоль. У нас своего поля нет, так что мы носим дрова для соседа, а он нам за это привозит мешок риса – у него лошадь есть. А если долго дождь льёт и дорогу размывает, то он с нами фасолью делится.

– Молоко и мясо не готовите?

– Нет, у нас в деревне почти ни у кого коров нет, а у кого есть – почти всегда пустые. Листья не дают много молока; только для самых малышей женщины нацеживают с трудом, взрослым детям уже не даём, мало.

Мария выписывает рецепты, приносит и отдаёт препараты, поясняет, как принимать правильно.

– У вас есть ещё какие-то вопросы?

– Да… До́ктора, а есть у вас такая таблетка специальная? Хорошая таблетка…

– Какая таблетка, от какой болезни?

– Ну, такая, чтобы выпил её, и есть не хотелось долго. Потому что младший всё время ревёт и просит есть. Я бы ему дала таблетку, и у меня бы так сильно не стучало в голове от его крика.

– Нет, такой таблетки не бывает, к сожалению… Но давайте каждый день ему витамины, которые я вам дала. С ними будет немного лучше.

– Спасибо вам, до́ктора! Мы пойдём, а то надо до темноты успеть обратно в деревню.

Вешает мачете на пояс, берёт детей за руки. Уводит семью в джунгли и всё время оглядывается, чтобы успеть защитить, если придётся.

Клаудия стала моей последней пациенткой в никарагуанской клинике.

Последней, с кем я говорила в паузах, пока врач Мария отходила за медикаментами или руки помыть.

Клаудии тридцать семь лет.

Впервые мы с ней познакомились в другой деревне, в Санта Хулии – когда отправились туда на выездной приём пациентов. Тогда она принесла к нашему педиатру своих трёхгодовалых дочек-близняшек. Пройти с ними двенадцать километров до нашей клиники очень тяжело, вот и ждала, пока мы приедем в их деревню. Девочки к тому времени успели обзавестись бронхитом, глистами и гноящимися царапинами. Очень уж долго нас ждали.

В мой последний рабочий день в клинике Клаудия пришла на приём уже для себя. Не стала ждать следующего нашего приезда, пешком три часа почти добиралась.

Пришла с жалобами на головокружение, боли в животе и ногах, рвоту после всех продуктов: и после риса, и после рыбы, и после фасоли.

– Ничего во мне не задерживается, до́ктора, только съем, и сразу всё обратно выходит. Только воду с лаймом или с солью пью. Но после этого очень больно мочиться, как будто огонь из меня выходит.

– А кровь из вас когда последний раз выходила? В этом или в прошлом месяце было?

– Нет, не было, уже месяца три как не было.

– Нужно сделать тест на беременность, пойдёмте.

Пока Мария ждёт результатов теста, задаю вопрос:

– У вас только две дочки, или ещё дети есть?

– Есть, дочка ещё есть, первая моя. У неё уже у самой двое детей, я давно её родила, мне тогда четырнадцать было.

– Почему же так долго после неё детей не было?

– Понимаете, я, когда рожала первую дочку, думала, что меня разорвёт на куски. Так страшно и больно было. Я дома её рожала, муж в море был, и никто не мог меня отвезти в госпиталь. До сих пор помню, что всё полотенце, на котором рожала её, было в крови. А мне так плохо было, что не могла его постирать, оно засохло горой, и муравьи прогрызли в нём тысячи дырок, кровь ели. Я после этого не хотела больше рожать. Варёные травы пила разные, соль внутрь себя сыпала, листьями папайи внутри скребла – лишь бы не забеременеть.

– Как же решились этих девочек родить?

– Случайно. Трава, наверное, слабая была. После неё тошнило не так сильно, как раньше, вот они и не выплюнулись у меня, родились.

…Мария подносит тест к столу, готов. Клаудия жмурится, шумно вдыхает воздух:

– Что там, до́ктора?

– Тест положительный, вы беременны…

– Да, я так и думала…

– Сейчас принесу вам таблетки, витамины и расскажу, как принимать. Вам и малышу сейчас это очень важно.

Смотрим в разные стены с Клаудией, молчим. Наконец она шепчет:

– Я сразу узнала, в прошлые разы тоже всё так было… И тошнило, и падала на улице…

– Почему же вы решили в этот раз прийти в клинику?

– Понимаете, мне было очень страшно узнать от самой себя, что я беременна. Я знаю, можно было бы подождать, живот бы вырос… Но я не хотела узнать это одна, как в первый и второй раз. Я очень боялась.

– А сейчас как вы себя чувствуете?

– Мне страшно, очень. Но не так, как в те разы, потому что я всё-таки могу прийти сюда и поговорить с вами. Так легче. Спасибо вам.

Врач приносит препараты, рассказывает – я уже не слушаю, что именно. Я думаю.

Пожалуй, напоследок я узнала ещё одно неочевидное, но важное, ради чего мы здесь работаем – чтобы кому-то было не так страшно узнавать даже грустные новости. Чтобы меньшему числу людей на планете бывало страшно в полном одиночестве.

Эпилог

Это мой последний текст из Никарагуа. Сейчас выезжаю в Потоси, откуда через пять часов отплываю в Сальвадор, а уже завтра утром вылетаю в Россию.

Почти три месяца провела здесь, а кажется, что и одного не прошло.

Было много всего. Бывало очень плохо. Но я уже и не вспомню, что это было и как именно.

Зато хорошо помню, что бывало невероятно хорошо. Как играли в домино с Марией. Как запрыгивали на гребни волн с Марго. Как танцевали под дождём с Орландо. Как разговаривали о дружбе с Аней. Как спали на полу кухни с Катушкой. Как все вместе смотрели фильм «Тысячу раз спокойной ночи» на испанском и светлячков под пальмами.

Увожу с собой несколько сотен фотографий, около двух часов видеозарисовок и половину будущей книги.

Никарагуа, несмотря на всё, что ты со мной сотворила и на всё, что ты мне показала, – я очень хочу вернуться и снова смотреть в тебя. Я не досмотрела.

Так что, hasta siempre, amigos!

Всю ночь накануне отъезда лило как из ведра. Да какого там ведра – ровно из бочки! Словно джунгли специально размывали мою дорогу до Эль Росарио, чтобы коли упаду с мотоцикла – так в жижу мягонькую.

Минуту назад Мария обняла меня на пороге и сказала:

– Береги себя, чтобы вернуться.

А вот я уже мчу на ржавом, сваренном из трёх разных кусков мотоцикле, держась за спину молчаливого шестнадцатилетнего мальчика. Того самого, что приходил к нам вчера со срочным случаем – высокая температура, тошнота, головокружение.

Говорит, что сегодня чувствует себя уже лучше. Мне немного неловко, что больной человек вынужден везти меня на автобус, но его мотоцикл оказался единственным с достаточным количеством топлива на дорогу в обе стороны.

Если честно, я даже немного рада, что меня везёт он. Был вариант, что повезёт снова Денис, а я вторую беседу с ним о моём семейном положении не готова вывозить, особенно в шесть утра. Ну, и ещё дон Денис точно не тот человек, который бы бережно объезжал громадные лужи, чтобы не облить грязью мои рюкзаки с техникой. А мальчик объезжает, хоть я и не просила.

Мотает страшно. Дорога за ночь перестала быть дорогой, превратилась в хаотичную свалку камней, ракушек, корней деревьев, веток, водорослей, песка и океанского ила. И это всё ещё и расползается под колёсами. Если бы у меня остались прежние щёки, их бы тут непременно оторвало. Но щёк не осталось, вместо этого плотно сжатые челюсти пытаются расцепиться и с керамическим звоном расколоться друг о друга.

Приезжаю в таможенный пункт Потоси за два с половиной часа до отплытия лодки в Сальвадор. Ну, то есть это я думала, что за два с половиной часа. В итоге выясняется, что лодка выйдет лишь через четыре часа, если нужная бумажка отыщется. Ничего, я привыкла. Нахожу пришвартованную маленькую рыбацкую лодку и залегаю туда досыпать свои последние часы в Никарагуа. Периодически с пирса в лодку заглядывают пограничники, видимо, проверяют – не превратилась ли я там во взрывчатку. Пока что нет. На седьмой месяц в Латинской Америке спокойствие в любой ситуации поселилось во мне подкожно и прочно. Рекомендую.

Наконец, на пятом часу ожидания лодка пришла.

С красным брезентом вместо крыши, с тремя пустыми пластиковыми бочками вместо спасательных жилетов на случай крушения, с пластиковой капсулой для паспортов на тот же случай и, самое главное, с той самой важной бумажкой. Нашли, слава богу.

Грузимся: рюкзаки, тюки с товарами, канистры с пресной водой, капитан судна, рулевой и пассажиры – шесть человек, считая меня.

Быстро и красиво мчим по Тихому океану, вдоль невысоких волнистых холмиков, не сумевших дорасти до серьёзных вулканов. Мчим быстро, но успеваю заметить – кое-где на этих самых холмиках мелькают светлые пятнышки внутри зелени джунглей. Дома-шалаши – где одиночные, где группками. Даже на этих отрезанных от земли холмах кто-то прячется в плёночных домиках. Каждый от чего-то своего прячется.

Часа через полтора швартуемся у сальвадорского берега, метрах в десяти от его кромки. Дальше пешком по воде. В отличие от никарагуанских прибрежных вод возле Ла Сальвии, вода около городка Ла Унион ужасна. Гниющие фрагменты отходов, комки склизких вонючих масс, мусор. Можно не идти пешком, а сесть на доску с парой колёс, которую за один доллар местный житель дотянет руками до суши вместе с пассажиром или багажом. Выпрыгиваю в тягучее подобие воды, бреду к берегу. Ничего, не от такого отмывались.

Поставить штамп о прибытии в страну – та ещё задача. Миграционная служба находится где-то на соседней улице, в глубине двора. Иду туда сквозь причудливо перемешивающуюся с раскалённым воздухом толщу запахов: готовящейся еды, гниющего мусора и трупов животных одновременно.

Вместе с соседкой по лодке и встретившей её здесь мамой несёмся на последний автобус до столицы. По пути мама девушки, задыхаясь, рассказывает, что в Сальвадоре вооружённое восстание, стреляют то восставшие, то военные, поэтому она приехала встретить дочь на пристани.

Успели, едем. За пять часов пути успеваю познакомиться с соседкой по сиденью – донной Алехандрой. Ей двадцать пять лет, она собирает на свалках возле рынков более-менее хорошие вещи, везёт их домой стирать, а потом продаёт. Дома её ждут девятилетний сын и шестилетняя дочь.

– Тебе остановиться до самолёта есть где?

– Я в аэропорту собиралась ждать…

– Нельзя тебе ночью одной туда, сейчас опасно. Поехали ко мне! Поспишь, а потом мой папа ночью вернётся с работы и тебя отвезёт в аэропорт.

Ещё час пути по тёмным улицам Сан-Сальвадора вместе с двумя тяжеленными тюками набранных вещей. И вот я уже в трущобном районе столицы, ем рис на плесневелой кухне, а Мили – дочка Алехандры – возится с моим игрушечным котом Мурзиком и знакомит меня с Бульпой – своей любимой куклой, которой она дорисовала брови ручкой, чтобы та походила на Барби.

– Барби очень дорогие, но я закрываю глаза и думаю, что Бульпа такая же красивая и чистая, как Барби.

Уносит Бульпу спать. А меня сквозь ночь уносит в аэропорт ржавая машина.

Из Сан-Сальвадора до Боготы лечу с гватемальским врачом-травматологом.

– Почему тебя назвали Борисом?

– Потому что мой папа сумасшедший!

Рассказываю ему историю своего имени. Как мои юные родители очень ждали, что первым ребёнком окажется мальчик. Как припасли синий бантик и синие вещи на выписку, как имя мужское подготовили. А когда родилась девочка, то есть я, – очень удивились. Бантик и вещи менять не стали, надели на меня, ну и что, что синее всё. А вот имя пришлось срочно искать. Открыли календарь со святцами около даты моего рождения, и вот, пожалуйста, теперь я Евфросиния. Хохочем.

Борис показывает мне в телефоне фотографии открытых переломов из своей клиники, расспрашивает про нашу клинику. Перебираем общих друзей-врачей, типичные заболевания и проблемы гватемальских пациентов в труднодоступных деревнях. Теперь у нашей клиники есть ещё один друг.

В Боготе пытаюсь подремать, сидя на полу около стены: все сидячие места заняты. Самолёт задерживают больше чем на два часа. Вокруг бегают пассажиры из европейских стран – нервно пытаются выяснить у девушки на регистрации, когда же полетим.

– Ну, когда-то полетим, ждите.

Местные и я молча ждём. Нам привычно, не удивляет.

Уснуть не получается – рядом орёт девочка в сиреневом, потому что у неё правильные конфеты закончились, а те, что остались, – совершенно неправильные. Реанимирую растаявшую в никарагуанской жаре красную помаду. Ну как реанимирую – крашу нижнюю губу, стираю, снова крашу…

На ближайшем ряду кресел сидят двое парней, судя по чёткости речи – сальвадорцы или костариканцы. Обсуждают меня. Видимо, думают, что не понимаю:

– Как думаешь, эта гринго – шлюха?

– Слишком худая для шлюхи… И волосы слишком длинные.

– А чего она тогда днём красится?

– Да, странно…

– Нет, думаю, всё-таки не шлюха.

– А кто тогда?

– Она просто устала на всю жизнь.

Наконец-то здравое мнение прозвучало, дотумкали, чудики. Стираю последний слой с губы, прячу затреуголенную в конце концов помаду в рюкзак, громко говорю на испанском:

– И правда, кажется, что устала на всю жизнь.

Парни молча утыкаются в телефоны, делают вид, что не умеют разговаривать. Смешные.

Чуть не загнулась от голода. Съела самое дорогое мороженое в моей жизни – за целых полтора доллара. Съела, так как что-то более существенное из еды начиналось по стоимости от восемнадцати долларов, которых у меня не было.

Наконец самолёт подали на посадку. Взлетаем, курс на Стамбул.

Моими соседями на этот раз оказались колумбийская работница музея и украинский капитан с панамского танкера. Сначала они пытались общаться на неродном для каждого английском. Получалось не очень. Предложила выступить переводчиком с испанского на русский и наоборот. Колумбийка обрадовалась. Капитан нахмурился, буркнул:

– И чего мне всё время на русских не везёт?

– А что со мной не так?

– Ничего. У меня оба брата погибли.

– Жаль. Но это не повод для национализма.

В итоге капитан напился бесплатным вином и платным пивом от авиакомпании, дополнил коктейль чем-то из фляжки и уснул у меня на плече.

А мы с Клавдией из Колумбии обсуждали кухни мира, самые вкусные цветочные запахи, музеи и церкви. Прощаясь, Клавдия пообещала приехать в Петербург – на экскурсию по католическим церквям в моей компании.

Теперь у меня есть ещё один друг в Латинской Америке. И у наших клиник тоже.

Прилетела в Москву. Проспалась. Привыкаю.

Семьдесят с лишним часов пути, а в них – сотни картинок и сюжетов, некоторые из которых требуют отдельных рассказов.

…Вот я на никарагуанском таможенном пункте в Потоси сплю на дне маленькой лодки, жду, пока привезут большую, на которой можно будет уплыть в Сальвадор.

Вот я в сальвадорском автобусе, идущем из прибрежного Ла Униона до столицы, знакомлюсь с двумя местными женщинами и получаю сразу два приглашения переночевать у них до самолёта.

Вот мы едем с новой знакомой по тёмным сальвадорским улицам и вместе с водителем выбираем среди них те, на которых сегодня не стреляют и не швыряются горящими тряпками.

Вот я сижу с её семьёй, ем рис, обсуждаю кухню соседних стран и узнаю от её дочки, что все мыши умерли, потому что устали ждать, пока кошка их доест.

Вот я пытаюсь уснуть у стены сальвадорского аэропорта, на полу колумбийского и на скамейке турецкого.

Вот я еду по сумеречной утренней Москве на Казанский вокзал получить билет на следующую поездку и знакомлюсь с бездомным Палычем. Он долго смотрит на меня, на мой шеврон-флаг, расползающийся после всех приключений по оливковому рукаву куртки, и спрашивает:

– Оттудова?

– Откудова?

– Курить будешь?

– Буду.

Вот мы курим с Палычем, так и не выяснив, откудова я, но точно зная, что оттудова. Курим и смотрим на московские светящиеся окошки-звёзды. Ни я, ни Палыч ни разу не индейцы. Но мы тоже знаем, что за звёздами непременно живут родные люди. Пусть не наши, но чьи-то точно.

Мимо нас проходит нервный мужик и кричит в телефон:

– Это возмутительно пакостно!

Мы с Палычем грустно качаем головами ему вслед:

– Зря он так…

– Точно зря…

У Казанского пахнет зимой, куревом и горячим молоком.

Привет, Россия. Я дома.

Апрель-ноябрь 2023 г.

Словарик

Алькадия – совет старейших, самых уважаемых мужчин поселения, что-то вроде местной деревенской администрации.

Атоль – национальное гватемальское блюдо, подобие жидкой рисовой каши с добавлением бананов или иных фруктов (иногда без них).

Бленда – трубчатое пластиковое приспособление, козырёк, надеваемый на объектив для лучшего рассеивания света и защиты от повреждений.

Бибора – ядовитая змея, местное никарагуанское название, чаще всего относится к гадюкам.

Доблаты – национальное гватемальское блюдо, подобие жареных пирожков, чаще всего их готовят в деревенских домах. Тесто для них делается из чёрной кукурузной муки, воды и соли. Как правило, тесто готовят за сутки до выпечки, так как кукурузная мука обладает меньшей клейкостью в сравнении с пшеничной. Начинкой для доблат часто становится тёртая морковь, реже – картофель или сыр.

Кальдо – национальное гватемальское блюдо, суп из овощей, приготовленный на мясном бульоне или воде.

Карамбола – тропический фрукт, растущий в никарагуанских джунглях.

Каргадор – человек, заправляющий чикенбусы топливом на станции.

Кетцаль – гватемальская валюта.

Киче – коренная народность, живущая в горных районах Гватемалы, одна из представителей этнической группы майя. Самоназвание: «люди лесной страны». Представители данной народности часто говорят на собственном языке, идентичном названию народности – киче, принадлежащем к майянской языковой семье. Он распространён в центре Гватемальского нагорья. На киче говорит почти миллион человек (примерно 7 % населения Гватемалы), что ставит его на второе место в стране после испанского.

Кобо – небольшой жёлтый фрукт, размером с крупную ягоду крыжовника, а по вкусу – между хурмой и лимонной корочкой. Произрастает в никарагуанских джунглях на Тихоокеанском побережье.

Комадрона – местная повитуха, исполняющая акушерские обязанности при домашних родах.

Консульта – приёмный покой в клинике.

Кордоба – никарагуанская валюта.

«Макарена» – припев из песни, вероятно, имя или какое-то местное шутливое выражение, дословный перевод оказался невозможен.

Масека – кукурузная мука, готовится из жёлтой или чёрной кукурузы, используется для выпечки тортилий и доблат в национальной кухне народов Латинской Америки.

Платан – крупный зелёный банан. Практически никогда не употребляется в пищу сырым, как правило, подвергается обжариванию или варке, по вкусу напоминает картофель.

Саньвадор – детское произношение названия страны Сальвадор.

Тамали – национальное латиноамериканское блюдо. Тесто из кукурузной муки (изредка с добавлением мяса, фасоли или сахара) заворачивается в банановый лист, обвязывается нитками и готовится на пару.

Флитера – транспортное средство, машина с большим открытым кузовом для перевозки грузов, скота, людей. Используется в труднодоступных районах Латинской Америки в качестве замены общественному транспорту.

Хапонейро (он же тук-тук или рикша) – транспортное средство, представляющее собой трёхколёсный мотоцикл или мотороллер, предназначенный для перевозки пассажиров; аналог такси в городах Латинской Америки, Южной и Юго-Восточной Азии, Африки.

Хорнада – выездной приём пациентов в населённом пункте, удалённом от клиники и не имеющем доступа к иной медицинской помощи.

Чикенбус – общественный транспорт в Латинской Америке, автобус. По сути своей – это списанные старые американские школьные автобусы, часто в очень плохом техническом состоянии. Эти автобусы местные жители часто называют испанским термином «camioneta», что близко по значению к словам «фургон» или «маршрутка».

Эмергенсия – экстренное происшествие, форс-мажор, чрезвычайное происшествие, требующее незамедлительной реакции.

Centro de Salud – государственное медицинское учреждение, которое можно встретить в некоторых странах Латинской Америки.

Dai Nonni – отель неподалёку от аэропорта в городе Гватемала-Сити, столице Гватемалы. Хозяйка отеля любезно предоставляет возможность бесплатного ночлега в нём для волонтёров клиники Health & Help.

Estas llena? (исп.) – чаще всего используется в значении «ты наелся/ась?». В контексте диалога героинь на побережье более корректным будет перевод: «Ты наполнилась?/ Тебе достаточно?»

Feliz (исп.) – счастливый.

Hasta siempre, amigos! (исп.) – до встречи, друзья!

Health & Help – название международной благотворительной организации, основанной врачом-инфекционистом Викторией Валиковой и школьницей Кариной Башаровой. Название переводится как «Здоровье и Помощь». В состав организации на момент 2024 года входят две благотворительные клиники в труднодоступных регионах Гватемалы и Никарагуа. Клиники оказывают безвозмездную медицинскую помощь местному населению. В планах основательниц организации – продолжать открывать клиники в разных странах, делая медицинскую помощь доступной каждому человеку, вне зависимости от его материального благосостояния.

Lleno (исп.) – полный, заполненный.

Tranquila (исп.) – тихий, может использоваться в значении «тише, спокойно».

«Venta dona Coco» – надпись на вывеске, означает «магазин доны Коко».

Content

Евфросиния Игоревна Капустина
Люди, которых нет на карте

Предисловие

Гватемала, департамент Тотоникапан, деревня Чуинахтахуюб

Никарагуа, департамент Чинандега, деревня Ла Сальвия

Эпилог

Словарик