Султан АКИМБЕКОВ

КАЗАХСТАН В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷

Предисловие

Взаимоотношения Казахстана и России, без всякого сомнения, имеют долгую историю. При этом естественно, что они не исчерпываются только периодом с подписания первых договоров зависимости в начале XVIII века до 1917 года — времени падения Российской империи. У них была значительная предыстория. Как, собственно, они не закончились и с моментом падения СССР в 1991 году и образованием независимого Казахстана. Они приобрели новое историческое качество, они происходят прямо сейчас и, наверное, это самое важное из того, что всем нам надо иметь в виду.

Потому что сегодня это связано с отношениями двух государств и, следовательно, они могут и должны иметь свой взгляд на тот отрезок истории, когда одно было составной частью другого. Переосмысление истории, размышление о произошедшем теоретически должно происходить после каждого сложного периода своей истории, в том числе это касается и истории взаимоотношений с соседями. Это справедливо и для России и для Казахстана.

Совершенно очевидно, что нам необходимо изучать нашу общую историю. При этом изучать нужно самые разные её аспекты, в том числе отдельные части данной истории, и важно делать это с различных точек зрения. В этом смысле предлагаемая вашему вниманию книга «Казахстан в Российской империи» не только об истории отношений казахов и России примерно с начала XVIII века до 1917 года. Эта книга также немного и о России. Потому что без учёта российского контекста сложно разобраться в причинах и следствиях не только истории нахождения казахов в составе Российской империи, но и тех событий, которые происходили внутри казахского общества. Здесь всё очень взаимосвязано и взаимозависимо. Российская империя долгое время управляла казахами, сначала косвенным образом, затем напрямую. В связи с этим важно, что из себя в это время представляла Россия, какие задачи она решала, каким образом влияла на зависимые от неё народы. Потому что от этого зависела их историческая перспектива. В этом смысле эти народы, несомненно, вынужденно или нет, но были связаны с Россией и с её судьбой.

В то же время взаимодействие казахов и России невозможно понять без всей непростой истории взаимоотношений оседлых и кочевых народов. Россия не просто является видным представителем оседлого мира, она долгие столетия своей истории была аграрной империей на границах с населёнными кочевыми народами степными пространствами Центральной Евразии. Естественно, что в её долгой истории отношения с кочевыми народами занимают большое место. Поэтому в данной книге есть раздел «Кочевники и земледельцы», о спорных моментах в отношениях между оседлым и кочевым мирами.

Здесь стоит отметить, что традиционно историю кочевых народов пишут представители оседлого мира, чаще всего именно они владеют монополией на интерпретацию истории. Поэтому отношение к кочевникам обычно было критическим, если вовсе не отрицательным. Но это в принципе вполне объяснимо, потому что историю обычно пишут победители, а историческое время кочевников прошло. Кочевые империи ушли в прошлое, от них осталась только память, о которой чаще всего как раз и пишут представители оседлых обществ.

В этой книге есть и ещё одна глава, которая называется «Накануне», которая выходит за пределы рассматриваемого периода. В ней рассматриваются те обстоятельства, которые оказали влияние на Россию и Казахстан накануне начала их активного взаимодействия. Но эти обстоятельства, несомненно, повлияли и на Россию и на казахов. В основном это касается периода их нахождения в составе государства Джучидов, или Золотой Орды в русской истории.

В составе этого государства русские княжества прошли глубокую трансформацию социально-политической структуры, которая привела к возникновению сильной центральной власти, которая получила возможность доминировать над элитой и обществом. В то время как предки казахов, которые среди других кочевников были частью военного сословия государства Джучидов, пережили изменения племенной структуры. После падения Джучидского государства племена, составившие Казахское ханство, вышли на самостоятельную политическую арену с собственной политической и этнической идентификацией.

До их встречи в начале XVIII века Россия и Казахское ханство прошли долгий путь. Но если Россия при Петре эволюционировала в сторону ещё большей централизации власти и усиления мощи государства, то Казахское ханство постепенно теряло прежний уровень государственной организации, свойственной для кочевых государств постмонгольской эпохи. Это вело к ослаблению его политической мощи и сделало неизбежным процесс поглощения Российской империей, которая после Петра приобрела возможности и ресурсы для завоевания соседних с ней степей Евразии.

Но процесс присоединения к России занял много времени. Окончательно он завершился только в 1860-х годах. До этого времени присутствие России в Казахской степи было во многом символическим. В это время среди казахов было много различных субъектов внутренней политики, среди них отдельные чингизиды, племена, которые по-разному относились к России, другим соседям казахов — Китаю и среднеазиатским ханствам, а также своим конкурентам внутри степи. Их было много, и они предпочитали действовать самостоятельно. Таким образом, российская политика в отношении Казахской степи происходила в ситуации наличия здесь множества самостоятельных игроков, что облегчало для России взаимодействие с ними. Хотя периодически происходили попытки централизации, обычно они были связаны с деятельностью различных чингизидов — ханов Кенесары, Арынгазы, других, они всегда завершались неудачей.

Россия вышла на внешние границы Казахской степи после завоевания большей части Средней Азии. После этого казахские территории стали внутренней провинцией Российской империи. Процесс управления ими рассматривается в завершающих главах этой книги. И здесь возникает много вопросов, связанных с тем, насколько российская политика в отношении зависимых территорий соответствовала колониальной политике различных государств Европы? Можно ли говорить о существовании между ними различий? Можно ли вообще называть политику России колониальной? Можно ли говорить, что российская политика вела к модернизации окраин в целом и казахских территорий в частности? Если да, то каковы результаты такой модернизации? Если нет, то в чём был интерес России к зависимым территориям?

Можно назвать также важные вопросы для казахской истории. Был ли шанс избежать присоединения к России? Была ли вообще какая-то альтернатива этому процессу? Возможна ли была в принципе централизация власти в XVIII — в начале XIX века, когда присутствие России в Казахской степи было ещё символическим. Было ли это добровольным присоединением или завоеванием? И насколько это вообще принципиально — завоевание или присоединение? Насколько возможно было сохранение самостоятельности в конкретных условиях между Россией и Китаем? Какое влияние оказала модернизация в период нахождения в составе Российской империи на организацию казахского общества? Была ли политика модернизации системной или оказывала влияние только опосредованным образом? К чему могло привести сохранение традиционного образа жизни в изоляции от основных процессов в Российской империи в ситуации постоянного сокращения пространства, необходимого для его существования?

Всё это очень непростые вопросы, которые надо задавать и на которые надо стараться отвечать. Сложность ситуации в том, что надо учитывать обстоятельства, связанные с исторической политикой. На постсоветском пространстве история часто является предметом политики. История и связанные с ней обстоятельства во многих случаях вызывают весьма болезненную реакцию у политиков и у общественности, которые во всех странах много внимания уделяют самоидентификации. Но для этого часто приходится заниматься разделением прежней общей истории, как это происходит в ситуации между Россией и Украиной, между Россией и балтийскими странами и в некоторых других случаях. В связи с тем, что это в основном касается народов, ранее входивших в состав Российской империи, то это часто затрагивает их отношения с Россией.

Масштаб вопросов, связанных с исторической политикой на пространствах Российской империи весьма велик. Многие задаются вопросами и пытаются сформулировать свою позицию. Например, в современной России обычно отрицают колониальный характер политики времён империи. Один из аргументов традиционно связан с более мягкой политикой в сравнении с жёсткостью европейцев по отношению к завоёванным коренным народам, например, Северной Америки или Австралии. Другой аргумент говорит о том, что Россия была территориально интегрированной империей и присоединение новых территорий было естественным и часто взаимовыгодным процессом.

К примеру, существует мнение, что присоединение к России спасало присоединяемые народы от уничтожения, взамен они получали возможность проводить модернизацию. Например, Б. Нольде писал, что «вхождение в состав России вывело большинство обществ из многовековой изоляции, прекратило их междоусобные войны, в отдельных случаях спасло от уничтожения извне, дало импульс модернизации их социальной структуры, экономики, инициировало процессы нациестроительства и в конечном счёте в основном подготовило к более или менее оптимальному существованию в мире модерна и глобализации»[1]. В развитие этой мысли он писал, что «трудно сказать, сумели бы выжить в условиях экономической и политической конкуренции традиционные культуры Урала, Сибири, Севера, Дальнего Востока и Центральной Азии, если бы они в своё время не прошли долгую и нелёгкую школу, находясь в составе Российской империи»[2]. Хотя такая постановка вопроса весьма условна. Мы не знаем, как традиционные общества могли бы адаптироваться к современному миру без влияния Российской империи. Это же справедливо и в отношении других народов Азии, оказавшихся под властью европейцев в колониальную эпоху. Но такая точка зрения отражает европоцентристский взгляд на ситуацию, связанный с существовавшей в то время условной «цивилизаторской миссией» Европы на зависимые народы Азии. И этот фактор зачастую является определяющим в оценке европейского влияния на зависимые народы.

В то же время весьма распространена точка зрения, что Россия в своём продвижении в Азии отличалась от стран Европы. Андреас Капеллер писал, что «к российской дореформенной империи не подходит в качестве определения её характера штамп «колониальной державы». Хотя элементы колониальной политики имели место, например, по отношению к народам Сибири и — с XVIII века — к пастушеским племенам-кочевникам Степи, отчасти также по отношению к украинскому Гетманству. И всё же картине колониальной империи никак не соответствует отсутствие превосходства метрополии над периферией; частичная дискриминация русских по сравнению с «колониальными» народами; в целом приоритет политико-стратегических целевых установок над экономическими»[3]. Хотя Анатолий Ремнев полагал, что «утверждение, что русских крестьян угнетали в империи не меньше, чем казахов-кочевников, — явно недостаточный аргумент в споре, колониализме и модернизации»[4].

Здесь вопрос во многом в самой сущности Российской империи, которая относилась к централизованным аграрным империям, ориентированным на контроль и принуждение не только к зависимым народам, но и к собственному населению. Во второй половине XIX века ситуация меняется в пользу усиления национального характера государства. Но по сути российская модель государственности не была похожа на европейский формат. Россия скорее была ближе к восточной азиатской имперской государственности. Когда она взаимодействовала с Европой в этом была её сила и слабость одновременно. По отношению к Европе с её городским самоуправлением и влиятельной аристократией власть в Российской империи всегда была абсолютна и деспотична. Вследствие этого складывалось её постоянное отставание от Европы, несмотря на попытки заимствований. Поэтому сложно говорить о модернизации зависимых народов применительно к Российской империи. Соответственно, очень важен приведённый выше вопрос Анатолия Ремнева о «соотношении колонизации и модернизации».

Но вопрос о модернизации всегда будет в центре любых оценок политики Российской империи. Потому что модернизация является важным аргументом в обосновании российской имперской политики на окраинах. Приверженность модернизации, с одной стороны, приближает Россию к Европе с её ценностями, что одновременно позволяет уйти от разговоров об её отсталой имперской организации, близкой к восточным образцам. И, с другой стороны, по-своему нивелирует все негативные моменты действий Российской империи на окраинах. Потому что модернизация выглядит как безальтернативный вариант и тем самым противопоставляется отсталости, которая ассоциируется с традиционным образом жизни.

Поэтому в современной России стараются уйти от использования терминов «колонии» и «колониальная политика». Хотя эти термины активно использовались до революции 1917 года. Можно вспомнить журнал «Вопросы колонизации», 20 номеров которого вышли с 1907 по 1915 год. Значительная часть статей в нём как раз была связана с реализацией политики переселения в казахские степи. Но термин колонизация несёт негативный оттенок в современном мире, при этом естественно, что до 1917 года это было не так. Поэтому для современного российского интеллектуального пространства свойственен отказ от этого термина. «Российские историки написали подробные труды о том, как Россия захватывала Сибирь, Крым, Финляндию, Польшу или Украину. Однако эти территории они редко называли российскими колониями, предпочитая в целом говорить о России, как «стране, которая колонизуется»»[5].

Другой момент связан с той ценой, которую Россия и её народ заплатили за политику империи. Александр Каменский писал, что «положение русского народа, как народа метрополии континентальной империи, означало, что именно на его плечи ложилось содержание и обеспечение кадрами огромной армии, полицейского аппарата, бюрократии, промышленности. Иначе говоря, именно на русский народ ложились и основные обязанности по поддержанию жизнеспособности этой огромной страны. Таким образом, господствующее положение русского народа было в реальности мнимым, и сам он, как народ метрополии, не извлекал из своего положения никаких выгод»[6]. Понятно, что для империи все — от русских крестьян до казахов-кочевников, являлись её подданными, которые либо сами по себе, либо те ресурсы, которыми они располагали, использовались в её интересах по мере возникновения такой необходимости. Естественно, что русский народ был не только объектом эксплуатации и главным источником ресурсов для имперского строительства, но и в определённой степени инструментом проведения её политики. В то же время в некоторых случаях он являлся и непосредственным бенефициаром последней, получая в своё распоряжение земли на окраинах. А это уже ставило вопрос о приоритетах государственной политики.

Интересно, что рассуждения о цене империи приводило некоторых современных российских историков к парадоксальным выводам. Так, Валентин Дякин писал: «создание огромной евразийской империи в некоторых случаях действительно оказалось, несмотря на всю скомпроментированность термина, «меньшим злом» для вошедших в неё народов, которым в противном случае грозила ещё более горькая участь (Грузия, Армения, может быть, некоторые пограничные с Китаем народности). Но оно, несомненно, отрицательно повлияло на судьбу русского народа. Если представить чисто умозрительную, в реальности не существовавшую возможность сохранения и независимого государства волжских татар, и независимого Московского государства с относительно стабильной и мирной границей между ними, то последнее осталось бы более или менее мононациональным и свободным от этнических противоречий, а энергия русского народа была бы употреблена не на экстенсивную колонизацию огромных пространств, а на интенсивное освоение собственных земель»[7]. Понятно, что такой сценарий развития событий был невозможен.

После того как Россия в монгольский период перешла к централизованной государственности, она не могла остаться в пределах прежней территории. Контроль государства над всеми ресурсами общества и самим обществом делал неизбежным стремление к расширению территории, приобретению населения и новых ресурсов, которые вместе вели к увеличению государственной мощи. Конечно, Дякин в данном случае чисто гипотетически пытался посмотреть на ситуации с точки зрения интересов общества. Гипотетически, потому, что история не знает сослагательного наклонения. В то время как в России после XIII века уже преобладали интересы государства с сильной централизацией власти. И это стало доминирующей тенденцией на столетия вперёд.

Можно предположить, что современное российское общество во многом инстинктивно, но всё же не хочет ассоциаций с политикой государства в имперский период. Отсюда стремление уйти от наиболее неприятных с точки зрения сегодняшнего дня примеров из прошлой истории. Отсюда также следует стремление провести отличия между политикой России на своих окраинах, а также европейских стран в их колониях. Александр Капеллер в связи с этим задаёт вопрос, «следует ли из этого, как порою утверждают, будто в Сибири имела место менее жестокая, «более человечная» модель контактов между европейцами с одной стороны, и неевропейскими охотниками и кочевниками, с другой, чем в Америке, — это остаётся спорным вопросом»[8]. Российские авторы делают упор на большей гуманности политики Российской империи, в том числе на добровольности вхождения в её состав многих народов. Александр Эткинд писал, что «отрицание насилия в прошлом и настоящем было риторической стратегией русского национализма и русского империализма. По тем же причинам их враги и критики утверждали постоянное, и даже определяющее, значение насилия»[9].

Наверняка ситуация не была однозначной, были разные обстоятельства и различные ситуации, точно так же, как это было в европейской колониальной политике. В том числе были примеры добровольного присоединения, основанного на взаимовыгодных интересах, например, в случае с армянами и грузинами. Но были и примеры жестокости и беспощадности по отношению к зависимым и завоёванным народам, как и в любой другой имперской политике за всю историю человечества. Но общим было то, что «в России, мать и дочь, метрополия и колония были одним телом, и император был господином их обеих»[10].

Для государства вообще характерно применение насилия для обеспечения своих интересов. В связи с тем, что в отличие от Европы власть государства в России носила абсолютный характер, то и насилие не было ничем ограниченным. Как по отношению к собственному населению, так и к присоединённым народам. Причём ценность для государства многих из числа последних была существенно ниже, чем ценность русского населения. Потому что именно русские служили в армии, платили налоги и в том числе были наиболее эффективным инструментом государственной политики на окраинах. Но были ли они бенефициарами этого процесса, остаётся большим вопросом.

Понятно, что в целом отношение к политике империи было очень разным. Например, с одной стороны, находилось общественное мнение самой России, которое было в большей части позитивным. Такая ситуация была характерна не только для времён самой империи. Оно имеет место и в современной традиции. Главное отличие здесь в том, что во времена империи рассматривали ситуацию с точки зрения условного империоцентризма, с позиции приоритетов самой империи. В то время как в современной России в целом позитивное отношение к Российской империи основывается на задачах государственного строительства. Это точно те же тенденции, которые развиваются и в других новых независимых государствах после распада СССР. Каждый формирует свой образ истории и естественно, что он старается больше основываться на позитивном взгляде на прошлое.

В то же время, с другой стороны, находилось общественное мнение тех государств, которые ранее входили в состав Российской империи. В настоящий момент они следуют собственной логике государственного строительства. Для них время нахождения в составе империи было сложным и зачастую оставило о себе довольно негативное впечатление. Характерное определение было в связи с этим дано в вышедшей в 2008 году российской коллективной работе «Центральная Азия в Российской империи». Его авторы писали, что «имперский нарратив, который в значительной мере унаследован современной русской историографией — во всяком случае той её версией, которая отражается в учебниках истории, — неизменно фокусировался на центре, на государстве, на власти. Национальные же историографии тех народов, которые когда-то входили в империю, в свою очередь, концентрируются на собственной нации и государстве, проецируя их в прошлое. Для них империя лишь тягостный контекст, в котором «просыпалась», зрела, боролась за независимость та или иная нация»[11].

Такое определение о «тягостном контексте» вполне объяснимо. Империя распоряжалась судьбами зависимых народов по собственному разумению, имея при этом вполне определённые приоритеты. Очевидно, что даже при таком воздействии на такие народы, которое можно назвать модернизацией, империя была весьма равнодушна к их идентичности. Более того, последняя рассматривалась скорее как помеха на пути имперского строительства и даже как угроза её интересам. Но и модернизация носила косвенный характер. В Российской империи не было концепции модернизации зависимых территорий и не проводилось соответствующей политики.

Но если не обсуждать характер модернизации и оказанное ею влияние на традиционные общества, то очевидно, что империя тем или иным способом оказывала давление на идентичность входивших в неё народов. Такая политика не могла не оставить у последних не слишком позитивного впечатления. Это было характерно как для того времени, так и для нынешнего.

Александр Каменский писал, что «присоединение этих народов к империи оценивалось исключительно как благо и даже как некая жертва, принесённая русским народом ради других и дающая право на господствующее положение в империи. Представление о русском народе как о благодетеле, обладающем несомненным превосходством над другими, — вот почва для самого агрессивного русского шовинизма. Можно не сомневаться, что для некоторых народов, например, Закавказья, присоединение к России действительно означало спасение от, возможно, даже физического уничтожения. В ряде случаев речь шла о народах, отстававших от России в своём социальном, экономическом и политическом развитии. Но одновременно вхождение в состав империи означало и опасность насильственной русификации, угрозу национальным культурным ценностям»[12].

Собственно, культурные ценности это часть процесса самоидентификации, их потеря ведёт к размыванию идентичности. Но для империи это не было принципиальным моментом. Для неё была важна готовность подданных выполнять возложенные на них обязанности, которые обеспечивали бы выполнение стоявших перед ней задач. Если для управления империей необходимо достичь однородности общества, то она действует соответствующим образом, для неё это вполне естественно. Но такая политика империи не может вызывать к ней общественных симпатий тех народов, которые являлись её субъектом. Потому что достижение империей однородности означало потерю ими своей идентичности.

Вопрос идентичности в первую очередь имел отношение к тем народам, кто ранее входил в состав Российской империи, а в современный период приобрёл государственную самостоятельность. Среди прочих задач государственного строительства они должны решить вопрос своей самоидентификации, которая часто находилась под давлением в имперский период. Отсюда в целом критическое отношение к политике Российской империи. Во многом оно связано с разным пониманием в общественном мнении России и в новых независимых государствах стоявших перед империей задач. Если в империи и среди её наследников часто речь шла об общей судьбе, общем благе, общих задачах, что оправдывало в том числе и унификацию, и политику однородности, то для ранее зависимых народов данные моменты затрагивали их идентичность.

Но для России имперское прошлое, каким бы оно ни было, это вопрос её собственной идентичности. Это точно так же важно для российского общества, как для монголов важна империя Чингисхана или, к примеру, для венгров действия их предков-кочевников, которые почти столетие держали под страхом набегов Центральную Европу. Этот список можно продолжить. Потому что история идентичности это не только вопрос культурных достижений и благородных учёных. История идентичности это ещё и военные победы, включая в их число и успешные завоевательные военные походы, но также и образ жертвенности (виктимизации) на пути сохранения своего народа и государства. Например, жертвы русского и украинского приграничья от набегов кочевников Причерноморья. Для казахской идентичности также характерна жертвенность. Самый известный пример — годы борьбы против джунгар, и в более поздние исторические периоды можно найти такие примеры.

Самые разные обстоятельства могут быть важны для идентичности, которую каждый народ формирует самостоятельно. Сложность здесь только в том, что идентичности часто пересекаются, особенно если у них было недавнее общее прошлое. Тогда появляются такие тексты. По словам Анатолия Ремнева, «было бы крайностью воспринимать империю как монолитного агента, воплощающего в жизнь злой умысел истории, а казахов представлять пассивной и страдающей стороной, не замечая того, что они сами тянулись к модерности, к её привлекательным техническим и гуманитарным ценностям»[13]. Характерно, что Ремнев таким образом стремится не просто найти общее в тех моментах недавней истории, которые связаны с модернизацией, но сделать акцент на прогрессивности. Это попытка примирить разные исторические идентичности, нащупать моменты для исторического компромисса. Это очень важная и стратегически необходимая задача. Но парадокс, что такой компромисс требует не ухода от обсуждения, а, напротив, тщательного изучения сложного и многообразного процесса нахождения ранее зависимых народов в составе Российской империи.

Очень важный вопрос связан с терминологией. Заметим, что первоначально в русских источниках в отношении Казахского ханства используются термины «Казачья Орда», «казаки». В этом смысле русские авторы исходили из самоназвания народа — казак… Тем более что этот термин в XV и XVI веках ещё не был связан исключительно с русскими и украинскими казаками. Он активно использовался тюркоязычными кочевниками, а также в тех оседлых мусульманских государствах, которые управлялись кочевниками, например, в Средней Азии, у Тимуридов.

Однако со временем термин стал разделяться. На Западе он стал исключительно определением русских и украинских казаков, которые жили в приграничье России со степью. В то время как на Востоке казаками стали называть кочевников, идентифицирующих себя с Казахским ханством и казахским народом.

В связи с тем, что в XVII веке между владениями Московского государства на Волге и Казахским ханством находились сначала ногайцы, затем калмыки, взаимодействие между ними происходило эпизодически. Оно не носило системного характера. За это время смысловая нагрузка термина «казак» изменилась и на Востоке и на Западе. И когда Россия уже в формате империи вышла на границы с Казахским ханством, перед ней встал вопрос, как отделять своих казаков от казаков Казахского ханства.

Первоначально в русских источниках несколько изменили написание слова. Отсюда появилось определение «кайсак». Затем это название трансформировалось в киргиз-кайсаков. И, наконец, в XIX веке просто в киргизов. При этом в Российской империи вполне отдавали себе отчёт в разнице между казахами и современными киргизами. Последних называли «дикокаменные киргизы», или кара-киргизы. Поэтому в тексте книги в цитатах из российских источников можно встретить самые разные этапы использования различными авторами названий, определяющих современных казахов. Характерно, что в английской научной литературе разницу между русскими казаками и казахами отразили разной формой написания. Русских казаков называли Cossacks, а казахов Kazakhs.

Глава 1. Кочевники и земледельцы: степная государственность против аграрных империй

Когда речь идёт о казахской истории, невозможно обойти такой важный момент, как существование у казахов государственности до момента возникновения зависимости от Российской империи. Этот вопрос часто является предметом острых дискуссий в формате исторической идеологии, или, другими словами, исторической политики. В частности, одна из таких дискуссий имела место в 2014–2015 годах, когда в отношениях между Казахстаном и Россией возник вопрос об исторической казахской государственности. В связи с тем, что данный вопрос имел прямое отношение к межгосударственной политике двух стран, он не обсуждался в открытом формате. Но в то же время обе стороны предприняли действия с глубоким историческим подтекстом.

В 2014 году президент России Владимир Путин заявил о том, что у казахов не было государственности. Он отметил, что президент Казахстана Нурсултан Назарбаев «совершил уникальную вещь — создал государство на территории, на которой государства никогда не было»[14]. В следующем 2015 году в Казахстане отметили 550-летие Казахского ханства, что выглядело как непрямой ответ на данное заявление.

С точки зрения исторической политики в данный конкретный момент времени такая ситуация вполне объяснима. Более того, она дополняется дискуссиями по этому поводу в общественном мнении двух стран, где основная суть вопроса как раз и связана с наличием или отсутствием государственности у казахов до присоединения к России. Естественно, что это не теоретический вопрос, он носит вполне практический характер.

Потому что если государственности не было, следовательно, присоединение к России не связано с его ликвидацией. Поэтому все последующие действия по отношению к казахскому населению в составе Российской империи, включая национально-государственное строительство в годы СССР, это последовательные шаги по его модернизации. А это поддерживает главную версию политики Российской империи в отношении зависимых территорий, связанную с её цивилизаторской миссией.

Если же согласиться, что у казахов была государственность до их присоединения к России, тогда речь идёт о восстановлении прежней государственности. Очевидно, что это не отменяет в целом той модернизации жизни казахского общества и других азиатских сообществ, произошедшей во время нахождения в составе Российской империи. Но позволяет ставить вопросы о характере такой модернизации, отличиях от других похожих моделей и в том числе о цене её проведения. В истории государства все произведённые изменения, будь они проведены самостоятельно или под внешним управлением, — это эпизоды его истории. Ни от чего не надо отказываться, всё необходимо изучать, учитывать в текущей политике, но не абсолютизировать их значение. Потому что первичным является государство, а каждый эпизод — это кирпич в его фундамент.

Взаимодействие между Казахстаном и Россией при всей его несомненной исторической глубине в то же время являлось более частным аспектом общей проблемы взаимных связей кочевых и оседлых народов. Очевидно, что отношения между земледельцами и кочевниками были не самыми простыми в истории. Но при этом на протяжении долгого времени, по крайней мере, в Центральной Евразии, они составляли основное содержание исторического процесса. Казахи наряду с другими кочевыми народами представляли огромный мир кочевников Евразии. Россия была одной из великих евразийских земледельческих империй. Когда казахи и Россия встретились в первой половине XVIII века и начали активно взаимодействовать друг с другом, эпоха кочевых народов в степной Евразии заканчивалась. Казахи были среди немногих кочевых народов, кто сохранил свою идентичность. В то время как Россия наряду с Китаем вышла в приграничные с ними степи и тем самым завершила историю кочевой государственности.

Тем не менее по-прежнему остаётся актуальным вопрос о роли кочевников в истории, о том, какое именно место кочевые сообщества занимают в истории человеческого общества в целом. В связи с этим очень показательно весьма образное определение Арнольда Тойнби: «Несмотря на случавшиеся время от времени вторжения на поле исторических событий, кочевники, по сути, являются обществом без истории. Некогда выведенная на свою годовую орбиту, кочевническая орда после этого вращается по ней и может продолжать вращение вечно, если никакая внешняя сила, против которой кочевники окажутся беззащитными, не приведёт в конце концов передвижение орды к остановке, а её жизнь к концу. Этой силой является давление оседлых цивилизаций»[15].

Очевидно, что данное Тойнби определение кочевников как «общества без истории» выглядит как их противопоставление оседлому обществу, у которого, по мнению данного автора, такая история, соответственно, существует. Но для нас здесь интересно, что Тойнби фактически рассматривает кочевые общества вне обычного процесса исторического развития, который, по его мнению, связан только с оседлыми обществами. Несомненно, это вызвано тем, что Тойнби не может поместить кочевые общества в свою модель цивилизационного развития. Поэтому он просто выводит кочевников за скобки уравнения, в которые он не может их включить.

Вопрос здесь в том, что оседлые общества меняются и эти изменения носят последовательный характер, они затрагивают социальную структуру, принципы организации экономики и государственное устройство. В то время как кочевники в основном находятся на самостоятельной орбите, вне процесса тех перемен, которые типичны для оседлых обществ. Поэтому их появление на исторической сцене оседлых обществ является эпизодическим. Обычно это происходит в тот момент, когда кочевники в состоянии оказывать силовое давление на своих оседлых соседей.

Тойнби называет это «вторжением», и это во многом отражает эмоциональное негативное восприятие представителя оседлого общества того влияния, которое кочевники оказывают на ход мировой истории. Потому что если с этой точки зрения посмотреть на привносимые кочевниками изменения (вторжения по Тойнби), то они во многих случаях воспринимаются как нарушение последовательного характера развития оседлых обществ. Например, могут отбросить их назад, помешать достигнуть тех или иных результатов. В частности, такая позиция типична для российской истории, где вторжение со стороны Монгольской империи в XIII веке часто рассматривалось, как причина некоторой отсталости России от Европы. То есть с указанной точки зрения Тойнби и других исследователей из числа представителей оседлых обществ «вторжение» кочевников выглядит как вмешательство в их развитие, а значит, и в общественный прогресс. Тем самым это нарушает стройность как универсальной теории того же Тойнби, так и любой другой теории, которая должна объяснить общую логику развития. Поэтому так трудно поместить вопрос о кочевниках в контекст мировой истории.

И это, наверное, стратегически самый важный вопрос: какое место занимает кочевое общество в глобальном историческом процессе, можно ли считать его развитие параллельным развитию оседлых обществ? Если рассуждать по модели Тойнби, то вопрос можно поставить следующим образом: является ли оно своего рода боковой ветвью по отношению к оседлым цивилизациям, где, собственно, и происходит основное развитие человечества? Соответственно, отсюда вытекает и тактический вопрос о наличии в кочевых обществах элементов, типичных для оседлых обществ, а значит, и для развития цивилизации по Тойнби. Среди них находится и вопрос о наличии или отсутствии государственности у кочевых народов.

В таком контексте государственность у кочевых народов неизбежно рассматривается через призму взглядов представителей оседлых обществ. Следовательно, любые рассматриваемые примеры истории тех или иных кочевых обществ соотносятся с уже существующими моделями, типичными для оседлого общества. Очевидно, что при таком сравнении очень сложно найти общие элементы конструкции. Поэтому те из представителей оседлых цивилизаций, кто настроен критически по отношению к кочевникам, отрицают наличие у них государственности. В то время как те, кто, напротив, настроен по отношению к ним лояльно, ищут в кочевых обществах те особенности, которые соответствуют общим представлениям о государственности оседлых земледельческих народов.

В то же время стоит отметить, что, с одной стороны, участие кочевников в истории было слишком заметным, чтобы его полностью игнорировать. Достаточно вспомнить о масштабных кочевых империях Евразии, об их государственной мощи. С другой стороны, у кочевников за всю историю принципиально не изменялись основы их системы организации. Условно говоря, если использовать марксистскую терминологию, не менялся экономический базис. Но также важно, что не менялись и принципы социальной и политической организации.

В целом очевидно, что кочевые общества не вписываются в обычную модель развития государственности, типичную для оседлых народов. Однако при этом созданные кочевниками государства традиционно играли большую роль в истории, как на территории завоёванных ими оседлых обществ, так и на степных пространствах. Несомненно, что у кочевников была государственность, но вопрос: чем именно она отличалась от государств, созданных оседлыми сообществами? Другой вопрос: каким образом оседлые и кочевые сообщества влияли на государственность друг друга? К примеру, могло ли завоевание кочевниками оседлых территорий привести к изменению принципов их социальной организации, точно так же как и государственности. Можно задать ещё вопрос, нужна ли была государственность в её классическом виде «чистым» кочевникам, если они никак не были связаны с оседлыми сообществами?

Без всякого сомнения, вопрос о степной государственности в истории является одним из самых актуальных. Ключевым моментом здесь является относительная неизменность принципов её организации. «Политическая система номадов легко могла эволюционировать от акефального уровня к более сложным формам организации власти и обратно, но такие формальные показатели, как увеличение плотности населения, усложнение технологии, возрастание структурной дифференциации и функциональной специализации, остаются практически неизменными… Всякая последующая эволюция по линии усложнения могла быть связана либо с завоеванием номадами земледельцев и переселением на их территории, либо с развитием среди скотоводов седентеризационных процессов»[16]. Общая неизменность организации и относительная лёгкость эволюции от племени к государству и обратно являлись характерной особенностью кочевых обществ. Но при этом важно, что племя в любых условиях оставалось основной структурной единицей и в обычном кочевом обществе и в состоянии кочевой империи.

В то время как в оседлом мире на протяжении многих столетий истории происходили значительные перемены, менялись условия, принципы, правила. Некоторые перемены носили радикальный революционный характер. Но на ранней стадии развития и государственного строительства общая тенденция в общественной организации была связана с движением от племени к государству. При этом в оседлых обществах не происходило обратного движения от государства к племени, за крайне редким исключением. Разрушение племенных границ в подавляющем большинстве случаев носило необратимый характер.

Но соседние с оседлым миром кочевые сообщества менялись мало. В основе их организации всегда находилась родоплеменная структура общества. Это было важным отличием от оседлых обществ, которые в процессе развития как раз уходили от родоплеменной структуры. Соответственно, любая кочевая государственность образовывалась на племенной основе и распадалась также по границам племён. Немногие исключения только подчёркивали общее правило. Даже такое революционное изменение, как появление ислама, не изменило принципиально организационной основы кочевых сообществ в Евразии и Северной Африке.

У такой консервативности общественного устройства были свои причины. В первую очередь это было связано с кочевым образом жизни. Родоплеменная структура была наиболее удобной формой организации в условиях постоянно меняющейся внешней среды. Мобильность кочевников требовала устойчивости базовых элементов организации, которые обеспечивались семейно-родственными и клановыми отношениями. Семья и клан гарантировали защиту в ситуации постоянной конкуренции.

Но эта же самая мобильность кочевников мешала сделать следующие шаги от племени к государству, которые традиционно происходили в условиях оседлых сообществ. Эти шаги заключались в первоначальной специализации по труду, затем в разделении общества на социальные группы согласно возникшей специализации, а впоследствии в появлении у элитных групп монополии на насилие. Первоначальное государственное строительство в целом завершалось с появлением монополии на насилие. На первом этапе такая монополия была связана с принуждением значительной части общества к труду, а затем к регулярным выплатам налогов как форме изъятия части произведённого продукта. Но в любом случае монополия на насилие и принуждение зависимых слоёв общества были важными элементами организации первоначальных государств.

Очевидно, что в кочевых обществах нет условий для прохождения подобного пути развития. Во-первых, нет условий для специализации по труду, такие возможности появляются в земледельческих сообществах. «С экономической точки зрения извечные изъяны и трудности кочевого скотоводческого хозяйства редко предоставляют возможность получения сколько-нибудь значительного и постоянного прибавочного продукта одной кочевой группой за счёт других. С культурной точки зрения этому препятствует однотипный образ жизни, связанный с мобильностью, возможностью откочёвок. С социально-политической стороны трудности возникают по самым различным причинам: от слабости и неразвитости политических институтов и отсутствия достаточно сильного аппарата принуждения до сегментарного характера социальной организации»[17]. Во-вторых, невозможно формирование масштабной системы принуждения к труду.

Важно также, что в целом в этом нет и особой экономической необходимости. В кочевом обществе нет продукта, который можно присваивать и, что немаловажно, хранить и накапливать, а также нет масштабных проектов, к примеру, ирригации, строительства религиозных сооружений, крепостей. Подобные проекты как раз и требуют массового принуждения к труду, как это было в первоначальных государствах в Египте, Месопотамии, Древнем Китае.

Соответственно, в кочевых обществах нет потребности в содержании государственного бюрократического аппарата для обеспечения такого принуждения. Но, что может быть более важно, нет возможностей возникновения специализированной вооружённой силы, появление которой является неизбежным следствием возникновения у государства монополии на насилие, а также необходимостью защиты производимых и накопленных ресурсов.

Здесь стоит отметить, что в кочевых обществах сохраняется важная функция племенного образа жизни, через который в своём развитии в разное время проходят все ранние общества. Она связана с сохраняющейся ролью племенного ополчения. В племенах каждый мужчина является воином, и это повышает его значение в жизни общества и в то же время ограничивает возможности по его принуждению, в том числе и к труду. «Сильное давление на кочевников могло привести к откочёвке или применению ответного насилия, поскольку каждый свободный номад был одновременно и воином»[18]. В оседлых обществах, где произошедшая специализация уже привела к появлению монополии на насилие, которая, в свою очередь, потребовала наличия специализированного военного сословия, эта функция постепенно теряет своё значение. Соответственно, на определённых исторических этапах там, где племена сохранили социальную однородность и обладают племенными ополчениями, они имеют преимущества над ранними государственными образованиями.

Такие ранние государства, которые развились из отдельных племенных общин, могли противопоставить своим племенным конкурентам только часть своих жителей, которые составляли специализированное военное сословие. Естественно, это снижало их способность к противостоянию внешнему давлению. Потому что зависимые слои населения, с одной стороны, не выполняли военной функции, а с другой — не имели соответствующих навыков. Данные группы населения находились под серьёзным давлением со стороны ранних государств. Соответственно, следствием их зависимости было сокращение количества вооружённых людей, которые ранние государства могли противопоставить своим соседям, сохранявшим племенную форму организации, а значит, и всеобщее вооружение населения.

Естественно, что ранние государства, чаще всего существовавшие в виде городов-государств, проигрывали в противостоянии своим племенным конкурентам. Такая картина наблюдалась в древней истории Китая, где ранние государства противостояли различным племенам с запада, севера, юга и востока. Аналогичная ситуация была в Месопотамии, где города-государства находились под давлением племён и с запада и с востока.

В подобной ситуации для противостояния конкурирующим племенам с их племенными ополчениями естественным решением была централизация власти. Это было необходимо для того, чтобы сконцентрировать ресурсы государства, собираемые с зависимого населения, и использовать их затем для содержания объединённой военной мощи государства. Поэтому в Египте, Месопотамии, Китае, Индии происходит образование централизованных государств, которые были способны не только противостоять конкурирующим соседним племенам, но и включать их в орбиту своего влияния, как социально-политического, так и культурного.

Весьма показателен пример Китая. Централизация этой страны была связана с реформами Шан Яна, которые стали одной из причин победы княжества Цинь над конкурирующими китайскими княжествами в III веке до н. э. и создания общекитайской империи. В результате ранее многочисленные самостоятельные племена — и с востока, жун и ди с севера и запада, мань с юга, постепенно входят в состав китайского государства и этноса.

В Месопотамии возникновение первой централизованной империи Саргона Великого на месте большого количества городов-государств стало началом длительной имперской традиции в регионе. Одним из стимулов создания таких государств была необходимость противостояния племенам, оказывающим давление на район междуречья Тигра и Евфрата с разных географических направлений, с территории Ирана и из Аравийской пустыни.

Здесь может быть показательно мнение Арнольда Тойнби, который считал, что «в генезисе цивилизаций взаимодействие вызовов и ответов является фактором, перевешивающим все остальные»[19]. Соответственно, с этой точки зрения вызов со стороны соседних племён, как, собственно, и вызов со стороны сил природы, служил стимулом к организации ответа со стороны ранних государств.

По мере развития централизованной государственности и роста её возможностей соседние с ней оседлые племена постепенно прекращают своё самостоятельное существование. Они сначала входят в орбиту влияния централизованных государств, затем становятся их составной частью. Прежняя племенная структура разрушается, происходит интеграция в социальную систему государства, население распределяется по тем или иным слоям общества, жизнь регулируется существующими в государстве институтами. При этом для централизованного государства важно расширение количества зависимых людей, эксплуатация которых позволяет увеличивать его доходы, а соответственно, и военную мощь. Поэтому каждое присоединённое к такому государству соседнее земледельческое племя — это источник усиления государственного могущества.

Однако у ранних централизованных государств были естественные пределы для их расширения. Например, им крайне сложно распространить своё влияние на степные и горные территории. И дело не только в военных возможностях кочевых племён и их племенных ополчений, а также общин горцев. Хотя это был серьёзный фактор. Проблема в том, что с экономической точки зрения присоединение степных, а также труднодоступных горных территорий не оправдывало затрат на обеспечение контроля над ними.

В частности, кочевников невозможно принудить работать на земле в обычном стиле восточных централизованных империй. Они предпочтут откочевать на свободные территории, оттуда всегда могут угрожать такой империи. В такой ситуации очень сложно организовать освоение степных территорий собственными силами, потому что очень тяжело обеспечить защиту уже освоенных территорий. У оседлых земледельческих государств существенную часть их истории было недостаточно ресурсов для надёжного контроля степей и населяющих их кочевников. Поэтому первые предпочитали тем или иным способом защищаться от вторых.

Таким образом, кочевые племена оказываются вне последовательности действий, типичной для образования ранних государств в оседлом мире. Они также оказываются вне воздействия государственных институтов подавления, которые направлены на эксплуатацию зависимого населения в оседлых обществах. Кочевники сохраняют неизменной племенную структуру, что позволяет формировать племенные ополчения из всех мужчин племени. Поэтому кочевые племена до появления огнестрельного оружия и централизованной государственности обладали значительным военным и политическим могуществом.

Данное могущество естественным образом усиливалось в периоды политического объединения групп кочевых племён, а значит, и их племенных ополчений. Кроме того, мобильность кочевников позволяла добиваться быстрой концентрации сил на избранных направлениях. Поэтому кочевники могли иметь преимущество при столкновениях с оседлыми государствами. Такое преимущество естественным образом усиливалось во время ослабления государственности у оседлых соседей. Последнее обстоятельство открывало дополнительные возможности для кочевых племён либо к завоеваниям, либо к принуждению оседлых соседей к выплатам в свою пользу на более или менее регулярной основе.

В то же время при отсутствии постоянного аппарата принуждения очень сложно было обеспечить объединение усилий многих племён. Должны были существовать очень серьёзные обстоятельства, чтобы принудить племена к объединению, или возникнуть особые условия, чтобы заинтересовать их в этом. Степная государственность была невозможна без больших задач. Ввиду отсутствия монополии на насилие очень сложно контролировать на постоянной основе отдельные племена и кланы и принуждать их к выплатам налогов на регулярной основе для содержания государственных институтов. Всякая государственность кочевников должна иметь источники ресурсов, чаще всего внешние, для поддержания государственных институтов. Отсутствие больших задач приводило к распаду государственности на составляющие, а таковыми составляющими всегда являются племена.

Собственно, эволюция кочевого общества от племени к государству и, что немаловажно, обратно напрямую зависит от существования таких больших задач и от возможности их реализации. «В политическом развитии евразийских степей, похоже, действовала некая матрица, маятниковое движение от разрозненных кочевых общин к трансконтинентальным империям и обратно. Периодически возникала тенденция к объединению кочевого мира. Она парадоксально сочеталась с незыблемостью института атомизированных мелких кочевых коллективов, ведущих автономное скотоводческое хозяйство. Эта тенденция заметна и в периоды между существованием кочевых империй»[20]. Здесь стоит ещё раз отметить, что большие задачи для возникновения империй и крупных государств у кочевых народов чаще всего напрямую связаны с положением дел у оседлых соседей. «На протяжении почти трёх тысяч лет в кочевом мире евразийских степей движение по кругу явно превалировало над поступательным развитием, и если последнее всё же имело место, то главным образом под влиянием стимулов, исходивших из земледельческих областей»[21].

Это может быть обусловлено временным ослаблением оседлых государств, их раздробленностью или, наоборот, расцветом. Последнее вызывает потребность в расширении торговли между оседлыми государствами, которая в Евразии часто происходит через степные территории. В такой ситуации имеет смысл наличие в степи ответственной силы, способной обеспечить безопасность торговли, получая взамен соответствующие доходы. Данные доходы поддерживают авторитет и возможности власти в степи. При отсутствии постоянного аппарата насилия это имеет особо важное значение.

Однако во всех остальных случаях племена обычно не заинтересованы в сильной государственности. В связи с тем, что государство не в состоянии принудить племена пойти по обычному для оседлых обществ пути государственного строительства, оно не может получить внутренние источники, достаточные для обеспечения своего существования. В исторической ретроспективе кочевые племена было невозможно принудить пройти путь специализации по труду, который ведёт к социальному расслоению общества и образованию зависимого податного населения.

Естественно, что в такой ситуации представители оседлых обществ не могут найти в кочевом обществе привычных для них признаков государственности. В этой связи очень показательно мнение юриста Савелия Фукса, который во времена СССР изучал государственность у казахов. «В низшем звене государственной организации, то есть в кочевой общине сородичей, отсутствует государственный аппарат, отделённый от народа, отсутствуют те особые отряды вооружённых людей, специальной задачей которых является государственное принуждение. Отсутствуют и «вещественные придатки» такого аппарата в виде тюрем и проч. Казахские ханы и султаны, как правило, непосредственно не имеют такого аппарата государственного принуждения (гвардии, армии и полиции), который был бы достаточен для поддержания классового порядка и покорности своих вассалов»[22]. Очевидно, что все эти признаки типичны именно для оседлых государств. Если не обращать внимания на слова о классовом порядке, которые являлись отражением господствующей в СССР идеологии, очень показательно, что Савелий Фукс сделал акцент на аппарате, связанном с насилием. По сути, именно достижение монополии на насилие является ключевым условием раннего государственного строительства в оседлых обществах.

В качестве примера можно привести ещё одно мнение советского историка Тлеукажы Шоинбаева. «В Казахстане, до присоединения к России, существовали лишь зачаточные формы государственности. Для возникновения развитого централизованного государства ещё не было объективных экономических и социальных предпосылок. Государственность в Казахстане как надстроечное образование пришло на смену родоплеменной организации. К моменту присоединения к России её следует охарактеризовать, как неразвитую, переходную форму государственности. Не было в казахском обществе сложившихся органов публичной власти со всеми её материальными атрибутами — армией, полицией, тюрьмой, не было государственного суда, действовавшего на основе юридического права, споры разбирались на основе обычного права, не было постоянных налогов»[23]. В данном случае отсутствие институтов, типичных для оседлого государства, рассматривается, как признак неразвитости государственности у казахов, которая, по мнению данного историка, существовала, но в «зачаточном» виде.

Уже после распада СССР похожую точку зрения высказывал российский историк Владимир Моисеев: «Кочевое общество вследствие низкого уровня развития производительных сил и культуры, без внешних толчков или завоеваний более развитых в экономическом и культурном отношении народов самостоятельно не способно создать устойчивую государственность. Сегодня, кажется, уже не подлежит сомнению тезис об отсутствии частной собственности на землю у кочевников, в том числе у казахов, а следовательно, и о феодализме у кочевых народов. Казахские ханы фактически являлись военачальниками и вождями, а не правителями государственных образований. Казахское ханство название совершенно условное. Накануне и в начальный период присоединения к России это «ханство» представляло собой рыхлый союз родоплеменных образований, неспособный, вследствие самой внутренней природы кочевого хозяйства к саморазвитию и созданию государства»[24].

Отсутствие привычных форм бюрократии и механизмов осуществления её власти служит для представителей оседлых обществ достаточной причиной отрицать наличие государственности у кочевых народов. Но можно ли в связи с этим утверждать об отсутствии государственности у кочевников в целом. Например, несомненно, что кочевые империи являлись государствами, у них существовала сложная иерархия отношений зависимости, в том числе и бюрократический аппарат управления там, где в этом была потребность. В первую очередь это имело отношение к завоёванным оседлым территориям. Но одновременно имперская бюрократия стремилась распространить общие принципы управления и на собственно кочевников, как это было в Монгольской империи.

Но после падения кочевых империй бюрократия теряла своё прежнее значение. В частности, очень показательна ситуация с падением монгольской империи Юань в Китае. После поражения многие её представители отступили из Китая в Монголию. В результате бывшие имперские чиновники постепенно трансформировались в племенную элиту. Борис Владимирцов в связи с этим писал, что «по-видимому хаган и другие большие князья не могли удовольствоваться одними съездами своих родичей-вассалов; им пришлось озаботиться созданием какого-либо органа, который хотя бы в слабой мере, мог походить на центральное правительство. Былые чинсанги и другие сановники, тайши и т. д. в начале после юаньской эпохи сами очень скоро превратились в феодальных владельцев[25], и правительства, как такого, по-видимому, у монголов не было вовсе»[26]. Очевидно, что в степях Монголии, при отсутствии соответствующего аппарата принуждения, невозможно поддерживать существование прежней имперской бюрократии. В результате бывшие чиновники тем или иным способом вынуждены были интегрироваться в племенные структуры.

Безусловно, определённый набор средств и методов обеспечения власти в степи и сбора средств в её пользу всё же присутствовал. Но это всегда было связано с большими организационными сложностями. Механизм обеспечения власти больше использовал традиционное влияние, чем методы принуждения. Однако любая кочевая власть не имела таких ресурсов, какие были в распоряжении любого оседлого централизованного государства. Её влияние опиралось на военную силу, которая полностью зависела от поддержки племён и родов. Естественно, что эту силу проще было организовать и направить вовне, чем внутрь против таких же кочевников.

То есть кочевники обладали эффективными инструментами осуществления государственного насилия, но не имели возможности установить постоянную монополию на насилие внутри кочевого общества. Характерно в этой связи мнение Николая Крадина. «Извне они (степные империи. — Прим. авт.) выглядели как деспотические общества-завоеватели, уподобленные государствам, ибо созданы были для изъятия прибавочного продукта вне Степи. Но изнутри «кочевые империи» оставались основанными на племенных связях, без установления налогообложения и эксплуатации скотоводов. Сила власти правителя степного общества, как правило, базировалась не на возможности применить легитимное насилие, а на его умении организовывать военные походы и перераспределять доходы от торговли, дани и набегов на соседние страны»[27].

Конечно, внутри кочевых обществ существовала иерархия отношений, которая способствовала в том числе и появлению определённого неравенства. Но иерархия отношений не приобретала безусловного характера и не трансформировалась в систему принуждения верхних слоёв общества по отношению к податному сословию. Характерно в связи с этим мнение Нурболата Масанова. «По-видимому, на всех этажах социальной стратификации кочевого общества находились лица, которые посредством исполнения регламентарско-регулирующих функций присваивали некую часть произведённого продукта. Но поскольку основной частью номадного общества являлась община, то именно она абсорбировала решение большинства общественно значимых вопросов. При этом следует помнить, что принципы геронтологического родства в сочетании с геронтократической ориентацией идеологических постулатов и социально-экономической дифференциацией общества существенно ограничивали сферу влияния внеэкономических способов решения спорных вопросов»[28].

В то же время при непосредственном завоевании оседлых территорий, кочевые государства и отдельные племена автоматически устанавливали контроль над уже существовавшими здесь механизмами реализации государственной монополии на насилие, которые обеспечивали эксплуатацию зависимого податного населения. В результате, они занимали верхние позиции в государственной и общественной иерархии.

Здесь стоит отметить характерную особенность эволюции кочевых племён и их государственности на завоёванных оседлых территориях. В тех ситуациях, где была возможность для сохранения кочевого образа жизни, там государственная монополия на насилие опиралась на военные ополчения племён. К примеру, такая ситуация была на территории исторических Ирана и Средней Азии, где крупные оазисы располагались непосредственно рядом со степными территориями. Здесь было возможно проживание кочевых племён и сохранение ими привычного образа жизни.

В этом случае кочевое ополчение соответствующего племени доминировало над соседним с ним оазисом. Во время существования сильного государства такое племя действовало в его интересах. Так было в монгольских государствах ильханов в Иране и улусе Чагатая в Средней Азии. В то же время, при ослаблении центральной власти племя начинало действовать в собственных интересах. Отсюда происходило усиление самостоятельности племён, что вело к созданию ими собственной государственности. Например, государство Джелаиридов в Иране, или государства Тимуридов, которое выросло из власти племён барлас и каучин над среднеазиатскими оазисами в момент кризиса улуса Чатагая.

Если же таких условий не существовало, то есть внутри государства не было естественных возможностей для сохранения кочевого образа жизни, тогда завоевавшие оседлые территории кочевники выступали в качестве служащих в составе военных структур, обеспечивающих осуществление монополии на насилие. В таком случае у государства, пусть даже его возглавляли выходцы из кочевого племени, не было потребности в сохранении таких племён.

Весьма показателен пример сяньбийского племени тоба, которое завоевало Северный Китай в V веке. Основатель династии Тоба Гуй «уничтожил конфедеративную организацию своего народа. Большинство кочевников тоба и других были зачислены в состав военных подразделений, находившихся на государственной службе. Были определены земли, на которых им следовало обосноваться и создать свои поселения-гарнизоны. Кочевать запрещалось»[29]. Похожая ситуация складывалась после сельджукского завоевания в Передней Азии. «Опасаясь беспокойного элемента в своих государствах, Сельджукиды и Османы сознательно дробили, разъединяли территориально и разбрасывали кочевые племена, превращали их в обычных эксплуатируемых подданных, отправляли в пограничные районы, поощряли оседание на землю. Дело дошло до того, что кочевники в завоёванных их предками государствах превратились в приниженный слой населения»[30]. Это происходило, с одной стороны, потому, что государству не нужны были конкуренты на осуществление власти, а организованное племя, несомненно, выступало в качестве такого конкурента. С другой стороны, для государства основную ценность представляли налогоплательщики, в качестве которых в аграрных государствах выступали земледельцы. Соответственно, государству теоретически нужны были все земли, где было возможно оседлое земледелие.

В этой ситуации не было смысла размещать кочевые племена внутри оседлых территорий, сокращая таким образом количество налогоплательщиков. Поэтому кочевых племён не было, например, внутри Китая во времена монгольской империи Юань, на землях русских княжеств в период Золотой Орды, в Индии в моменты её завоевания кочевыми племенами. В Китае выходцы из кочевых племён главным образом состояли на службе в военных гарнизонах, расположенных на основной земледельческой части территории страны. В Индии моголы и чагатаи, а также кочевые пуштуны находились на военной службе у империи Великих Моголов. В то время как в отношении русских княжеств, зависимых от монгольского государства улуса Джучи, использовался внешний военный контроль.

Хотя, безусловно, имели место и случаи подавления кочевниками земледельческой активности с целью расширения территорий для кочевого скотоводства. Самый показательный пример — вторжение арабских кочевых племён Бану-Хиляль и Бану-Сулейм в Магриб в XI веке, известных как хилялийское нашествие. «Хилялийское нашествие было, наверное, самым крупным событием всего магрибского средневековья. Оно в значительно большей степени, чем мусульманское завоевание, преобразило Магриб на многие века»[31]. С этим вторжением связано резкое сокращение земледельческих ареалов в Северной Африке. Несомненно, что такая ситуация связана с преобладанием хозяйственных интересов указанных арабских кочевых племён над государственными. Для них получение земель под ведение традиционного скотоводства представлялось более выгодным, чем получение доходов от регулярного налогообложения податного населения.

Здесь стоит ещё раз обратить внимание на отсутствие в кочевом обществе государственной монополии на насилие, что вело к отсутствию податного сословия в том понимании, которое имело место в оседлых государствах. Соответственно, не было подавления податного зависимого населения со стороны государства или уполномоченным им лиц ради выполнения им достаточно обременительных обязательств. В оседлых обществах это ограничивало свободу действий податного населения и концентрировало его на выполнении однообразных функций, что вело к низкой степени самостоятельности его представителей. Выходцы из оседлых обществ, которые постоянно находились под давлением со стороны государства, которое требовало от них выплаты налогов и выполнения многочисленных обязанностей, не имели свободы действий и свободы выбора.

В то время как однородность социальной структуры кочевого общества, отсутствие принуждения к труду, а также сохранение функции племенного ополчения, что требовало от каждого мужчины быть воином, формировали у кочевников специфические навыки. В первую очередь они способствовали развитию военных способностей. Соответственно, имели значение индивидуальные навыки каждого воина, что обусловило высокий уровень самостоятельности. Но при этом в кочевых племенах преобладали общинные принципы организации. В результате кочевники сочетали качества, как общинные, что было связано с их лояльностью общине и племени, так и индивидуальные, которые были обусловлены необходимостью выполнять военные функции.

Именно данные навыки на протяжении длительного периода времени играли важную роль в том, что выходцы из различных кочевых племён играли большую роль в армии и политике многих стран Востока. Причём это было характерно и для тех ситуаций, когда не происходило завоеваний кочевниками оседлых территорий. Формы привлечения выходцев из кочевых обществ на службу в оседлых восточных государствах были весьма разнообразными. Это могли быть наёмники, как в Хорезме[32] или Хазарском каганате. Это могли быть приобретённые на невольничьих рынках рабы, которые потом становились гулямами-воинами, как в Египте, государствах Абассидов, Саманидов, Газневидов, Делийском султанате, мусульманских государствах Испании и многих других.

Общим было то обстоятельство, что государствам на Востоке были нужны уже готовые воины, обладавшие соответствующими навыками для службы в армии. В то время как подавляющее большинство населения оседлых государств Востока составляли именно представители податного сословия, многие поколения находившиеся в состоянии зависимости и под серьёзным государственным давлением. В ситуации, когда главную военную силу стран Востока составляли конные армии, для службы здесь были в первую очередь необходимы особые навыки, проще было привлечь для этого выходцев из кочевых племён, которые такими навыками обладали.

Специфика многих централизованных оседлых государств на Востоке во многом заключалась в том, что у них в распоряжении были весьма значительные ресурсы, полученные за счёт эксплуатации податного населения. Но для защиты этих ресурсов, и в том числе для приобретения новых, им приходилось импортировать военную силу извне. Большую часть истории это были выходцы из кочевых обществ. Они же часто играли большую роль в политической жизни оседлых государств. Наиболее типичный пример государство Саманидов с традиционной ираноязычной династией, которая опиралась на тюркских наёмников или тюркских рабов. После падения Саманидов выходцы из числа последних основали государство Газневидов.

В целом можно отметить, что ключевой особенностью существования кочевого общества была гибкость его организационной структуры. Кочевники легко переходили от племени к государству и обратно, существовало также много промежуточных форм организации. Одновременно выходцы из кочевых обществ играли большую роль в политической жизни оседлых государств, обладая необходимыми для этого навыками. В то же время данные навыки были связаны с племенным образом жизни, длительное сохранение которого было ещё одной важной особенностью кочевого общества.

По сути, именно это позволяло осуществлять переход от племени к государству и обратно в зависимости от внешних обстоятельств. Это то, что Анатолий Хазанов называл «движением по кругу». И это то, что дало основание Арнольду Тойнби назвать кочевников «обществом без истории». Потому что развитие оседлой государственности связано с движением от племени к государству и практически никогда обратно. С этой точки зрения племя — это социальная архаика. И тот факт, что племя остаётся неизменным принципом организации кочевого общества, даёт основания считать его находящимся на периферии общественного прогресса. В том числе это позволяет утверждать об отсутствии государственности у кочевников и в целом говорить о негативной роли, которую они сыграли в истории.

Но в то же время гибкость организации кочевых обществ на разных этапах развития выглядела более эффективной для них самих и более комфортной для её членов. В первом случае они могли использовать государственную организацию для лучшего обеспечения своих интересов, например, или для защиты от внешних угроз, или для организации собственных нападений. В то же время, в случае, если государственные структуры не могли обеспечить им их интересов, они могли от них отказаться и перейти на более удобный для них племенной уровень организации.

Во втором случае, в связи с тем что в кочевом обществе главную роль играло племенное ополчение, то его основу составляли лично свободные люди, которые многие поколения не сталкивались с каким-либо подавлением со стороны государства. Если вошедшие в разное время в состав оседлых государств потомки различных племён непременно пополняли ряды податного сословия, подвергавшегося усиленной эксплуатации, то кочевники сохраняли своё независимое положение.

Кочевники избегали государственного давления, но при этом сами всегда были готовы его применить. Государство по сути связано с достижением монополии на насилие. И все его институты, армия, полиция, тюрьмы, суды ориентированы на реализацию этого принципа. При этом кочевники обладали совершенным инструментом достижения такой монополии — военным могуществом, основанным на мощи конных племенных ополчений. Неизменность организации кочевых обществ на протяжении трёх тысячелетий говорит об эффективности такой тактики поведения.

В этой связи хотел бы отметить наблюдение упомянутого выше юриста Савелия Фукса. После долгих попыток найти основы государственности у казахов согласно известной ему общепринятой модели он пришёл к очень любопытному выводу. «Рассмотрение казахского государства следует начинать характеристикой «рода», как своеобразной ячейки государства, как низшего и вместе с тем основного звена всей казахской государственности. Основного потому, что государственная власть над родами в Казахстане обычно крайне слаба, а порой и вовсе отсутствует. Даже в периоды, о которых принято говорить как о периодах наивысшего расцвета и могущества казахского государства, центральная власть являет собой надстройку, лишённую устойчивости и развитого аппарата принуждения. Центральную власть нельзя здесь поэтому рассматривать как основной рычаг государственного механизма. Значение казахского «рода» как главного звена казахской государственности вытекает из того, что решающие отношения эксплуатации и классовой борьбы складывались внутри рода»[33]. Если опять же не акцентировать внимание на тезисе о классовой борьбе, то данное мнение отражает логику мысли юриста, который хорошо понимает особенности работы государственного механизма. И он пришёл к вполне логичному предположению, что государство, в данном случае у казахов, начинается с рода или племени.

Потому что главная особенность государственного строительства — установление монополии на насилие, обеспечивается именно в рамках рода. Неизменность рода-племени, его устойчивость в отличие от оседлых обществ на протяжении всей истории кочевых сообществ позволяет рассматривать его как основу государственного механизма. Пока были востребованы племенные ополчения, государство могло легко формироваться, а затем распадаться до тех пор, пока не появлялись новые задачи. Племенные ополчения были эффективным способом обеспечения государственной монополии на насилие, но только не внутри степных пространств, где было много других подобных ополчений. Лучше всего они использовались при внешней экспансии. То есть кочевые государства были направлены на эксплуатацию на временной или регулярной основе тех территорий, где это было возможно. В случае если это было невозможно, то они слабели или распадались по границам племён.

Кочевые племена в обычных условиях не испытывали потребности в слишком сложных государственных структурах, которые были бы ориентированы на их же эксплуатацию. В то же время у тех, кто претендовал на право такой эксплуатации, чаще всего не было достаточно сил, чтобы принудить их к этому. Поэтому государственные институты в кочевом обществе были представлены в минимально необходимом масштабе. При этом в случае необходимости, будь то для защиты или для нападения, они быстро возникали. Фактически в кочевых государствах не было достаточного аппарата для осуществления государственного насилия, но при этом была соответствующая функция, которая могла бы быть востребована в случае возникновения такой необходимости.

Соответственно, не стоит искать аналогий при сравнении кочевых государств с различными видами оседлой государственности. Их развитие происходило параллельно друг от друга. Оседлые общества в своём развитии накапливали перемены в организации, а кочевые общества в целом оставались организационно неизменными. Соответственно поэтому они легко могли переходить от уровня сложноорганизованных империй до племён и обратно в зависимости от условий. А условия в основном задавались внешней средой.

Собственно, это в какой-то мере соответствует приведённому выше суждению Тойнби о том, что у кочевников «не было истории», хотя в то же время и противоречит ему. Просто у них была другая, параллельная история, вернее, параллельная система организации. При этом они естественно пересекались в пространстве и длительное время в истории оказывали взаимное влияние друг на друга. По мнению Барфильда, «кочевники не заимствуют государства; скорее они должны развивать свою собственную, специфическую форму государственной организации, чтобы эффективно налаживать отношения со своими более крупными и более высоко организованными оседлыми соседями. Эти отношения требуют гораздо более высокого уровня организации, чем тот, который необходим для решения проблем скотоводства и политических разногласий в рамках кочевого общества. Не случайно то, что наименее организованные в формальном отношении кочевники были обнаружены в Африке южнее Сахары, где они крайне редко сталкивались с государственными сообществами в доколониальный период, а также то, что самые высокоорганизованные в формальном отношении кочевые общества возникали на границах Китая, самого крупного и наиболее централизованного государства в мире»[34].

Кочевые племена смогли удержаться на уровне племенной организации, не делая слишком большого шага к социальному расслоению, возникновению государственной монополии на насилие, появлению податного населения, его эксплуатации, концентрации в руках государства огромных ресурсов, направления их на масштабное строительство, возникновению сопутствующей религиозно-культурной среды.

Кочевники Евразии оказались в стороне от этих процессов в оседлых государствах. Они вмешивались в эти процессы, когда для этого были условия, но сохраняли в целом неизменной модель общественного и государственного устройства. Это продолжалось до тех пор, пока оседлые государства не вышли за пределы своих границ и не установили контроль над степными территориями. После этого немногие оставшиеся кочевые общества вошли в состав крупных государств и стали частью их общественной структуры со всеми вытекающими последствиями. На этом история кочевой государственности закончилась.

Безусловно, что у оседлых народов, в первую очередь Евразии, было весьма критическое отношение к кочевникам и оказываемому ими влиянию. Они воспринимали это как весьма негативный фактор, делая акцент на нападениях с целью грабежа. В свою очередь, у кочевников также было критическое отношение к оседлому населению. В основном это было связано с высокой степенью его зависимости, значительной эксплуатацией, которой оно подвергалось. Такое отношение часто способствовало чрезвычайно жёстким оценкам. Например, в Саудовской Аравии, где кочевые племена соседствовали с оазисами, «власть оседлого эмира существенно отличалась от власти кочевого шейха. Правителю в оазисе не противостояла военно-демократическая организация племени. Земледельцы с их ослабевшими родоплеменными связями находились в несравненно большей степени зависимости от своей знати, чем бедуины. Не удивительно поэтому, что аравийские летописцы называют жителей оазисов райя — подданные»[35]. Такая модель отношений в Саудовской Аравии XIX века между оседлыми оазисами и кочевыми племенами в какой-то мере была похожа на начальную стадию государственного строительства на Востоке, когда на месте прежних племён возникали первые города-государства. Понятно, что в централизованных оседлых государствах ситуация была совершенно другой, не говоря уже о современности.

Но пока кочевники обладали военным могуществом, связанным с кочевым образом жизни, с сохранением племенной структуры, включая ополчения племён, со свободным образом жизни, они использовали право силы для своего доминирования над оседлыми обществами там, где это было возможно. В приведённом выше случае с Саудовской Аравией это было доминирование кочевого племени над соседним оседлым племенем. В случае с крупными оседлыми сообществами и государствами это было доминирование группы кочевых племён. Потому что от последних требовалась концентрация усилий для достижения успеха. На этом этапе как раз и наступало время кочевого государства и его институтов.

В целом, кочевники в основном были свободными людьми с минимальным уровнем обязательств. Они традиционно стремились избегать любых форм организованного государственного насилия в свой адрес, в первую очередь налогообложения и любых других форм эксплуатации. У них была такая возможность, пока их степи не стали частью крупных оседлых государств. Хотя даже в составе оседлых государств положение кочевников иногда выгодно отличалось от податного земледельческого населения. Например, Пётр Хворостанский в начале XX века писал относительно положения казахов в Российской империи. «С самого начала подданства киргизы, по сравнению с другими народами, подвластными России, находились в более благоприятном положении по отношению к ним центрального правительства и местных властей. В то время как инородческое и русское население сибирских губерний и областей стоном стонало под давлением бюрократии от крупных до мелких представителей ея, — киргизский край, в силу кочевого образа жизни, пользовался большой дозой свободы и самоуправления»[36]. Очевидно, что бюрократия применяла всю свою мощь по отношению к полностью зависимым от неё слоям податного населения, там, где она не могла встретить сопротивления. Казахи-кочевники в составе Российской империи сохраняли большую степень свободы по сравнению с податным населением в связи с невозможностью установить эффективный бюрократический контроль над обширными степными пространствами. Когда же контроль стал возможным, когда в степи появилось большое количество укреплённых пунктов и поселений крестьян-переселенцев, кочевники постепенно теряли свой относительно свободный статус.

Очень образно о непростых отношениях между кочевниками и оседлыми жителями высказался Арнольд Тойнби: «Наиболее поразительными зафиксированными примерами кочевнического взрыва являются вторжения тюрков и монголов, имевшие место в тот период, который был, возможно, предпоследним засушливым периодом. Впечатляющий пример земледельческого вторжения представляет собой последующая экспансия России в восточном направлении. Оба эти движения анормальны, и каждый из них крайне неприятен для той стороны, в ущерб которой он происходит»[37]. Тойнби фактически говорит о вторжении на территорию конкурента.

Понятно, что таких историй было больше, чем только истории с тюрками или монголами. Россия также не была единственным оседлым земледельческим государством, которое совершило экспансию на степные территории. Одновременно с ней экспансию на запад, в степи Монголии, совершил ещё и Китай. Но очевидно, что каждое такое вторжение в обоих направлениях вело к глобальным изменениям, и это имело «неприятные» последствия для всех участников. Хотя «вторжение» оседлых государств в степи имело более необратимые последствия для кочевого образа жизни, потому что развитие любого оседлого общества вело к закреплению приобретённых навыков и территорий.

Фактически речь может идти о конкуренции, которая составляет суть мировой истории. В этом смысле отношения между земледельцами и кочевниками являлись одной из многих составляющих такой конкуренции. Кочевники в этой конкуренции в конечном итоге проиграли, под внешним давлением их образ жизни изменился. В Евразии многие из них стали составной частью оседлых государств, на них распространились существующие правила, включая отказ от кочевого хозяйства и племенной организации с их ополчениями, возникновение податного сословия и т. д. Историю же, как известно, пишут победители. В данном случае, с учётом многовековых весьма непростых отношений между кочевыми и оседлыми сообществами, завершение существования кочевого образа жизни, и в том числе государственности у кочевников, не могло не восприниматься в соответствующем духе.

Во многом поэтому история кочевников и оказалась, условно говоря, «вне истории». Например, по словам Савелия Фукса «в позднейших работах, относящихся уже к тому времени, когда казахская государственная организация была уничтожена царским правительством и практического интереса не представляла, предметом исторического «исследования», подчинённого задачам колониального управления, является, главным образом, история подчинения Казахстана, превращение его в колонию царской России и создания здесь русской администрации. Интерес к истории казахского государства был вовсе потерян»[38]. Данное высказывание было написано в 1960-х годах, когда в исторической науке в СССР ещё преобладал критический взгляд на Российскую империю. Отсюда тезис автора о «колонии царской России», позднее подобных выводов уже не делали, это стало очень чувствительной темой.

Несомненно, что для централизованных государств, основанных на земледелии, история кочевников — это архаика, очевидное препятствие на пути развития. Соответственно, с этой точки зрения исчезновение государственности кочевников и кочевого образа жизни выглядит как закономерное явление на пути общего прогресса. Поэтому логично отсутствие интереса к истории кочевой государственности, тем более если она не соответствует доминирующей модели государственного и общественного развития.

Здесь стоит отметить, что с точки зрения хозяйствования (интересов крупных государств) кочевой образ жизни, несомненно, уступал по эффективности земледельческим оседлым обществам. Кочевники занимали большие территории, которые не могли в связи с этим использоваться земледельцами. Но с точки зрения социальной и, что немаловажно, политической организации кочевой образ жизни был весьма эффективен. Кочевые общества длительный период времени сохраняли племенную структуру, они не прошли по пути специализации, социального расслоения и создания системы эксплуатации для большей части своего населения.

При этом их социальная система была очень гибкой, она могла легко разворачиваться в крупные государства вплоть до кочевых империй, и точно так же легко и быстро возвращаться к племенному образу жизни. Она была максимально адаптивна к любой ситуации. В частности, кочевники легко адаптировались в ситуациях, когда необходимо было развернуть систему государственного управления, особенно когда речь шла об организации эксплуатации податного населения. К примеру, практически все завоеватели Китая из числа кочевников прошли путь весьма быстрой адаптации к китайской бюрократической системе управления. В случае с Монгольской империей была предпринята попытка распространить китайский управленческий опыт на всё государство, включая степные территории.

Способность к адаптации как на общинном, так и на индивидуальном уровне, является, возможно, самой важной особенностью кочевого образа жизни. При этом отсутствие в кочевом обществе в исторической ретроспективе системы эксплуатации, такой, какая существовала в оседлых восточных обществах, способствовало развитию индивидуальных навыков, которые невозможны в условиях подавления.

Стоит сказать и ещё об очень интересном моменте. Существует моральная сторона вопроса, связанная с нападениями кочевников на оседлые территории с целью грабежа и тем влиянием, которое они оказывали на развитие оседлых государств. Со стороны представителей последних именно это обстоятельство естественным образом воспринималось весьма негативно. Поэтому мы встречаем очень много соответствующих оценок.

Но здесь стоит отметить, что насилие, как и защита от такого насилия, было составной частью развития человечества практически на всех этапах его развития. Постоянно шла борьба за ресурсы, за территории, за общее преимущество позиции. В этой борьбе очень часто не признавали сантиментов. В том числе были распространены и грабежи. На ранних стадиях развития борьба шла за территории, проигравших при этом изгоняли или уничтожали. Например, современные англичане являются потомками германских племён англов и саксов, вытеснивших коренное кельтское население Британии — бриттов — с их земель. В VII веке славянские племена заняли территории Балкан вплоть до Греции, в значительной степени вытеснив местное население греков, фракийцев и иллирийцев. Ещё в более ранние времена, во II тысячелетии до н. э., индоевропейское завоевание привело к изменению состава населения на огромной территории от Западной Европы до Индии. Таких примеров можно привести очень много.

Для указанных выше племён основную ценность имела земля для поселения и ведения хозяйственной деятельности. Это было связано с доминированием племенных интересов. В то время как для государственных интересов гораздо важнее приобретение постоянных источников доходов, обеспечение регулярного налогообложения. И здесь характерно, что как раз государства кочевников обычно были ориентированы не столько на разовую военную добычу, сколько на организацию системы постоянной эксплуатации.

Например, кочевники-арабы при завоеваниях на Ближнем Востоке и в Северной Африке в первую очередь обращали внимание на число податного населения. В 641 или 642 году арабский полководец Амр занял Александрию. В связи с этим он писал халифу Омару: «я захватил город, от описания которого воздержусь. Достаточно сказать, что я захватил там 4000 вилл с 4000 бань, 40 тыс. платящих подушной налог евреев»[39]. Аналогичным образом поступали монголы Чингисхана, впоследствии турки-сельджуки, пуштуны Ахмад-Шаха из Дурранийской державы и многие другие.

Главной целью для них было приобретение населения, способного платить налоги. Безусловно, что разрушения имели место и, скорее всего, могли рассматриваться в качестве решения тактических вопросов. С одной стороны, как средства устрашения, с другой — как способ получения военной добычи. Но со стратегической точки зрения главной целью была организация эксплуатации податного населения на постоянной основе.

К примеру, существует мнение, что «в последнее время начинает покачиваться, а то и рушиться последний бастион сторонников радикальных изменений на Руси, как факта татаро-монгольского нашествия — археологические данные. Археологи уже не так уверенно связывают все разрушения и пожарища с событиями 1237–1240 годов, говоря о зыбком основании такой трактовки»[40]. Здесь важно, что монгольские завоевания уже со времён первых походов в Китай были ориентированы не только на военную добычу, но и на приобретение территорий с податным населением, откуда они получали доходы на регулярной основе. Подобная политика проводилась и в ходе последующих походов, в частности на Ближний Восток. Логично допустить, что и поход на русские земли также преследовал своей целью не только получение военной добычи, но и увеличение количества зависимого населения.

Интересно, что, похоже, это было характерно даже для ранней эпохи гуннов, от которой сохранилось крайне мало сведений. «Раньше гуннов считали виновниками почти полного уничтожения большинства поселений Дона, Кубани, многих греческих городов Северного Причерноморья и даже черняховской культуры лесостепи. В последнее время археологи пересматривают результаты многих раскопок и передатируют слои пожарищ и разрушений, относимых ранее к концу IV века они констатируют, что гунны не нанесли Боспору и другим городам столь большого ущерба, Танаис при них возродился. Культура населения Боспора не претерпела изменений к IV–V вв., хотя он был под властью гуннов»[41]. С учётом того, что гунны были в той или иной степени связаны с кочевой государственностью хуннов, образованной у границ Китая, для них было привычно организовывать системы регулярной эксплуатации на зависимых территориях. Прямой грабёж с тотальным разрушением мог обеспечить только разовый источник доходов, при грамотной же эксплуатации такие доходы могли стать регулярными.

Между прочим, одна из причин сохранения местного христианского населения на Балканах во времена Османской империи как раз и была связана с заинтересованностью османского государства в налогоплательщиках. Напомним, что в случае племенных нашествий происходит замещение прежнего населения, как это было на тех же Балканах во время переселения славянских племён. Другое дело, когда завоевание осуществляет государство.

Безусловно, самым неприятным моментом для оседлых народов были систематические нападения со стороны кочевых племён с целью грабежа. Чаще всего это происходило, когда кочевые племена не имели возможности поставить оседлые территории в ситуацию постоянной зависимости, и в то же время были не в состоянии осуществить прямое завоевание. В то время как земледельческое государство не могло прекратить нападения военным путём. Наиболее типичный пример это регулярные нападения в XVI–XVIII веках причерноморских и северо-кавказских кочевников на Московское государство, Польско-Литовское государство и на Кавказ с целью получения добычи.

Но в данном контексте можно вспомнить из более ранней эпохи историю викингов, которые в период с IX по XI век осуществляли регулярные нападения с целью грабежа практически по всей Европе. Интересно, как современный автор Режи Буайе пишет по поводу литературы, оставленной европейскими современниками нападений викингов. «Одна из особенностей этого жанра состоит в том, что такие источники, авторы которых желали лишь показать «варварство» грабителей, напрочь умолчали обо всём остальном — фактах культуры, которые интересовали викингов, образе жизни, а главное — о других исторических событиях, совпадавших по времени с вылазками скандинавов. Например — и я считаю важным это подчеркнуть — из франкских источников следует, что славяне, бретонцы, сарацины, венгры, вызывали куда больший страх, чем викинги. Вопрос в том, чтобы выяснить, почему викинги оставили в коллективном бессознательном столь глубокий след. На это уже дан ответ: их тактика казалась более неожиданной и эффективной, при том, что они имели очень конкретные цели, и церковь, вдохновлявшая авторов, которым мы вынуждены внимать, из-за большей уязвимости становилась главной жертвой викингов»[42].

Хотя для тех, кто подвергался совершаемым на регулярной основе нападениям, естественно, была не так важна мотивация нападавших и их роль в истории. Другое дело, что для конкурентной истории человечества имело значение превосходство в силе. Отсюда происходит тенденция к применению насилия разными обществами в разное историческое время. Викинги смогли поддерживать внешнее насилие в Европе на протяжении двух с половиной столетий, кочевники это делали в Евразии несколько тысячелетий. Но точно так же насилие применяли и различные государства. Поэтому можно согласиться с мнением Тойнби о том, что взаимные вторжения кочевников к оседлым жителям, а впоследствии и оседлых государств в степные пространства были неприятны для обеих сторон.

В случае с викингами их потомки, которые со временем стали частью европейского пространства, во многом способствовали созданию их более романтического облика и многочисленной литературы. В случае с кочевниками ситуация сложнее. У них долгое время не было государств-преемников, по крайней мере, до возникновения современных Монголии и Казахстана, и они не стали частью одного многообразного культурно-исторического пространства, как это произошло с потомками викингов в Европе. Хотя в той же Европе можно привести в качестве примера венгров, для которых важен героический облик их предков-кочевников. Другим примером является стремление некоторых народов Восточной Европы связать своё происхождение с древними сарматами.

Последнее обстоятельство имеет большое значение. Потому что в централизованных восточных империях — Российской и Китайской, в составе которых, в частности, находились казахи и монголы, основная тенденция была связана с большим однообразием и среды и исторической памяти. Это было связано с концентрацией власти и, как следствие, с общей государственной политикой. Поэтому и оценки относительно прошлого здесь были более единообразными и очень критическими по отношению к кочевым обществам в целом и их государственности в частности. Но это было и неудивительно с учётом всех тех столетий, которые в своей истории Китай и Россия противостояли разнообразным кочевым объединениям.

В завершение данной главы стоит отметить, что хотя развитие кочевых обществ шло параллельно развитию земледельческих, оседлых государств, тем не менее это не означает, что они были неким лишним элементом всей конструкции, своего рода препятствием на пути глобальной истории. Кочевники Евразии играли большую роль в истории, обеспечивая не только транспортные коммуникации между Востоком и Западом, но и общее взаимодействие между ними. Можно привести в качестве примера несколько частных случаев влияния кочевников на исторический процесс.

Например, централизованная имперская государственность в Китае появилась во многом вследствие противостояния с кочевниками. Шан Ян, один из идеологов государства с сильной центральной властью в Китае, призывал к жёсткой дисциплине, преобладанию наказаний над поощрениями, сильной армии. Эта программа была реакцией, в том числе и на давление со стороны кочевых племён.

После же образования централизованной государственности в Китае начался процесс формирования сильной государственности у кочевых народов в китайском приграничье. Это было необходимо для противостояния с сильным Китаем либо для того, чтобы вынудить его к выплатам дани, либо для того, чтобы противостоять его давлению. В результате запустился своего рода механизм, который с II века до н. э. способствовал миграции кочевых племён из степей на границе с Китаем в западном направлении.

Данные племена были лучше организованы, чем любые их кочевые конкуренты на степных просторах Евразии. Они вовлекали в своё движение другие племена и Запад столкнулся с новой для себя угрозой. Первыми были гунны, которые придали новый импульс Великому переселению народов. Затем за ними последовали авары, булгары, венгры, хазары и другие. Последними оказались джунгары, или калмыки. Вектор же движения при этом не менялся и всегда восточные кочевники из китайского приграничья имели преимущество над западными кочевниками с более низким уровнем организации. Можно не напоминать, к каким переменам привели эти процессы в Европе и Евразии.

Кроме этого можно, в частности, вернуться к тезису о том, что русские княжества обеспечили развитие Европы, заслонив её собой не только от монгольского нашествия, но также сдерживая других кочевников с Востока, что стало одной из причин некоторого отставания России от Европы. Однако если согласиться, что в процессе нахождения в составе монгольского государства в организации русских княжеств произошли серьёзные изменения в сторону усиления централизованного деспотического государства, тогда направление развития России кардинально изменилось.

С одной стороны, она приобрела значительную государственную мощь, связанную с концентрацией всех ресурсов в руках центра политической власти. Население России при этом перешло в разряд податного сословия. Соответственно, новая Россия приобрела преимущества в противостоянии со своими конкурентами и получила возможность строительства огромной империи. С другой стороны, высокая концентрация власти, которая приобрела таким образом деспотический характер, привела к подавлению общественной активности.

Такой концентрации власти никогда не было в европейских странах, где всегда было место конкуренции между церковью и государством, между городом, феодалом и государством, внутри городов. Поэтому в Европе в рамках конкуренции шла постепенная эволюция общественных институтов, в то время как в России они сохраняли свою неизменность. Возможно, это и было главной причиной постоянного отставания России от Европы. Полностью зависимое податное население было не в состоянии обеспечить России способность к конкуренции. Поэтому Российская империя большую часть своей истории была вынуждена импортировать специалистов из Европы, появление которых как раз и было связано с конкурентной средой в основном в европейских городах с их развитой системой самоуправления. В определённой степени это похоже на ситуацию в мусульманских государствах в средние века. Их власти имели в своём распоряжении огромные ресурсы, которые они получали от податного населения, но были вынуждены импортировать солдат из кочевых племён. Потому что зависимое податное население не обладало соответствующими индивидуальными навыками.

В то же время, если бы не было монгольского завоевания, тогда вполне возможно, что не было бы великой Российской империи. В домонгольской Руси не было предпосылок для перехода к деспотической власти восточного имперского типа. Князья и церковь никогда не смогли бы получить соответствующих полномочий от древнерусской общины с её развитыми институтами самоуправления. Скорее можно предположить, что древнерусские княжества длительное время находились бы в состоянии острой конкуренции с представителями Западной Европы с неясным результатом. Заметим, что в домонгольский период конкурентная борьба между ними уже велась с переменным успехом на территории Прибалтики.

Несомненно, что влияние кочевников и кочевой государственности на процессы в мировой истории было довольно существенным. Собственно, поэтому их нельзя рассматривать как лишнее звено в общественной эволюции. Даже набеги и грабёж при определённых обстоятельствах могут расцениваться как фактор масштабных изменений. Например, как это сделал Роже Буайе в отношении викингов. «Викинги сыграли важнейшую роль в истории Европы: их более или менее корыстное обращение в христианство включило Север в западный мир и породило перворазрядные литературу и искусство. Данегельд, вынуждая князей и высших церковных сановников опустошать свою казну, ввёл в обращение огромную массу драгоценного металла, дав толчок международной торговле для развития в новых направлениях. Оригинальный тип управления, организации, законодательства, принесённый пришельцами, окончательно придал развитию Запада то направление, благодаря которому он позже приобрёл современный облик»[43].

Кочевники Евразии со своей стороны дали толчок развитию имперской государственности на границах со степью — в Китае и России. Они обеспечивали торговлю между Востоком и Западом. Они были составной частью государственности на мусульманском Востоке. Больше тысячи лет они были важным фактором политической жизни на просторах Евразии. Именно кочевники выступали в качестве организующего начала при образовании имперской государственности в Центральной Азии, которое продолжалось вплоть до прекращения торговли по Великому Шёлковому пути в XVI веке. Здесь крупнейшие земледельческие центры располагались в оазисах, расстояния между которыми были весьма значительными. Их объединение было возможно только на основе влияния кочевников, только они могли контролировать степные пространства между оазисами.

Но повторюсь, что крупная государственность кочевников была возможна только при решении больших задач. Когда этих задач нет, кочевые общества постепенно переходят к племенному образу жизни. В Центральной Евразии большие задачи исчезли с момента прекращения континентальной торговли между Западом и Востоком. Одновременно произошло усиление Российской и Китайской империй, которые вышли в степь за пределы своих прежних границ.

Приближение России и Китая к границам казахских степей застало казахские ханства на стадии ослабления государственных институтов монгольского времени и перехода к племенному уровню организации. Если согласиться с предложенной выше идеей о высокой адаптивности кочевой политической организации и способности эволюционировать от племени до империи и обратно, то казахские ханства как раз и находились на пути от империи к племенному обществу. В таком состоянии кочевники Монголии, Джунгарии, казахских степей, ещё ранее Поволжья, Северного Кавказа и Причерноморья не имели шансов против централизованных Китайской и Российской империй. Время кочевников Евразии закончилось. Для одних оно закончилось в прямом смысле, как для ойратов/джунгар. Для других это означало необходимость адаптации к новым историческим условиям нахождения в составе централизованных земледельческих империй, как для монголов, казахов и многих других.

Глава 2. Накануне

После улуса Джучи

Государство Джучидов, другими словами улус Джучи, или в русской исторической традиции Золотая Орда, занимало в истории центральной Евразии особое место. И дело было не столько в огромной территории, которую оно контролировало. Хотя она была беспрецедентно большой и не только для своего времени. В период расцвета во второй половине XIII века улус Джучи контролировал территории примерно от Дуная на западе до Иртыша на востоке. На юго-востоке граница проходила по Сыр-Дарье. Кроме того, в зависимости от него находились северо-восточные русские княжества, а также некоторое время Грузия, Сербия и Болгария. Ещё стоит отметить, что с конца XIII века до 1360-х годов именно через улус Джучи проходил Великий Шёлковый путь из Китая в Европу.

В исторической ретроспективе не менее важно то влияние, которое существование улуса Джучи оказало на общественно-политические процессы некоторых обществ, которые либо входили в его состав, либо находились в зависимости от него. Среди них стоит выделить, с одной стороны, кочевников Центральной степной Евразии, с другой — русское общество времён его зависимости от Джучидского государства. Это влияние было весьма значительным.

Так, кочевники были составной частью военно-политической системы государства Джучидов, как и других чингизидских государств. Они формировали военную мощь государства и представляли собой его военное сословие. В том числе обеспечивали контроль над территориями, зависимыми от улуса Джучи. В процессе формирования военного сословия чингизидских государств кочевники степной Евразии прошли сложный путь социально-политической трансформации от прежних племён до структурных подразделений военного сословия. Более подробно об этом можно прочитать в моей книге «История степей»[44]. Важно, что прежние племена, которые существовали до возникновения Монгольской империи и её преемников, прекратили своё существование. При этом в момент кризиса чингизидской государственности на её обломках стали появляться новые государства, которые опирались на союзы племён. Среди них было Казахское ханство.

В то же время оказавшиеся под властью Джучидов северо-восточные русские княжества пережили глубокую социально-политическую трансформацию. Она была связана с усилением центральной власти по чингизидскому типу и радикальным ослаблением всех элементов, претендовавших на самостоятельность. Среди них были не только самоуправляющиеся русские общины, которые своим происхождением были связаны с племенной демократией, но также и многочисленные князья, претендовавшие на самостоятельность. Переход к деспотической центральной власти, связанной с восточным типом, распространённым в Джучидском государстве, способствовал усилению власти русских князей и, в конечном итоге, самого сильного из них — Московского князя.

Несомненно, что и образование Московского государства, и Казахского ханства, пусть в разной степени, но всё же имело прямое отношение к падению государства Джучидов. В Центральной Евразии это, без всякого сомнения, было событием исторического масштаба. Московское государство сформировалось именно в те годы, когда русские княжества находились под властью Джучидов. Это касалось и контролируемой ими территории и, что, возможно, более важно, основных принципов организации, как политической, так и социальной. В то время как Казахское ханство образовалось на территории бывшего левого крыла улуса Джучи из тех племён, которые ранее входили в его состав.

Конечно, в политическом статусе Москвы и тех племён восточной части улуса Джучи, которые в итоге составили Казахское ханство, имелась существенная разница. Московское княжество обладало политической субъектностью, имело собственные военную и религиозную системы, отличные от тех, которые существовали в улусе Джучи. Его подчинённость (зависимость) государству Джучидов в основном была связана с регулярными выплатами последнему дани. Соответственно, прекращение такой подчинённости вело к приобретению независимости, что и произошло во второй трети XV века.

В то время как те племена, которые в 1460-х годах составили Казахское ханство, до этого исторического момента были составной частью военно-политической системы государства Джучидов. Они формировали военную мощь государства и, соответственно, в том числе обеспечивали контроль над зависимыми от него территориями. Собственно, Казахское ханство и возникло в момент кризиса военно-политической организации улуса Джучи в его восточной части, которая была расположена на территории современного Казахстана.

Таким образом, дело здесь не только в том, что и предки казахов, и русские княжества в той или иной степени были связаны с государством, созданным Чингисханом. Скорее дело в том, что во время пребывания в его составе они пережили глубокие структурные трансформации. Но разница заключалась в том, что кочевники Евразии XV века после краха централизованной монгольской государственности, обладавшей невероятной для кочевого общества эффективностью по применению монополии на насилие для получения доходов с зависимых территорий, вернулись в обычный ритм существования кочевого общества. Монгольский политический период для них оказался временным явлением.

Этот ритм во многом был связан с движением от племени к государству и наоборот. Такое движение зависело от внешних обстоятельств. Если внешняя ситуация позволяла, то происходило объединение военной силы племён, как для защиты интересов, так и для организации эксплуатации зависимых территорий. Так было в китайско-степном приграничье, где создание крупных государств кочевников напрямую зависело от положения дел в Китае. Если же это было невозможно, в случае наличия сильного государства в том же Китае, не было смысла в объединении усилий. Кочевое общество переходило к обычному образу жизни, который было проще вести отдельными родами и племенами, нежели в рамках крупного государства. Поэтому после ослабления государственности, снижения уровня её эффективности началось восстановление племенной структуры и соответствующих отношений, на некоторое время сохранилась только политическая традиция.

В то время как Московское государство вследствие своих связей с государством Джучидов фактически получило новый импульс для развития. То есть изменения в русских княжествах оказались настолько глубокими, что они привели к новой структуре организации государства и его отношений с обществом. Ключевое изменение было связано с тем, что государство в восточных русских княжествах вследствие взаимодействия с государством Джучидов и необходимостью выполнять перед ним весьма обременительные обязательства стало доминировать над собственным обществом. Таким образом, оно получило государственную монополию на насилие.

У древнерусских князей в домонгольский период власти не было такой монополии. Их власть ограничивалась институтом народных собраний, происходивших из народных собраний прежних славянских племён, известных как вече. Кроме того, для древнерусского периода был характерен процесс децентрализации власти, который был тесно связан с эволюцией общин. Княжеская власть эволюционировала вместе с общинами. Общим для них было стремление минимизировать систему зависимости от какого-то внешнего центра власти.

В частности, князь не был заинтересован во внешнем контроле со стороны другого князя, и община не была заинтересована в каких-либо дополнительных выплатах в пользу внешней центральной власти. При этом князья на разных уровнях иерархии не имели возможности принудить общины ни к чрезмерным выплатам в свою пользу, ни к тому, чтобы выставить военную силу, которая в древнерусском обществе формировалась из общинных ополчений. В итоге у князей, а значит, у государственной власти, не было монополии на насилие. Де-факто с князьями взаимодействовал вооружённый народ, но одновременно он и противостоял им.

Фактически, после того как московские князья благодаря Джучидам получили монополию на насилие в собственном обществе, они смогли встать над ним, начали доминировать. Это обеспечило их ресурсами, сначала предназначенными в основном для выплат в пользу Джучидов, затем для собственного использования. Данное обстоятельство создало основы для централизации власти и сделало возможным появление централизованного государства. В связи с тем, что монополия на насилие в Московском княжестве появилась вследствие заимствований из государства Джучидов, она носила деспотический характер, более типичный для восточных централизованных государств. Можно предположить, что этот момент стал ключевым в государственном развитии России, он и предопределил её принципиальные отличия от соседней с ним Европы.

Здесь стоит отметить, что оседлые общества накапливают изменения. Таким образом, восточные русские княжества один раз изменившись под влиянием монгольской политической традиции, не только сохранили произошедшие изменения, но и продолжили их развитие. Они не вернулись к домонгольским принципам организации государства и общества, а продолжили строительство централизованной государственности.

В то время как кочевые общества, напротив, стремятся вернуться к первоначальной структуре родоплеменных отношений. Потребность в централизованном государстве возникает в случае необходимости объединения суммы племён для увеличения военной мощи, в том числе с тем, чтобы приобрести монополию на насилие над соседними оседлыми государствами. Но ключевой особенностью (причиной сохранения племенной структуры) кочевых обществ остаётся невозможность в степных условиях сформировать государственную монополию на насилие. В этой ситуации оптимальной формой социальной организации остаётся племя. При том, что государственное строительство при оседлом образе жизни связано с разрушением племенных связей и переходом большей части общества в податное состояние.

Поэтому после распада улуса Джучи Московское государство стало развиваться в направлении все большей централизации и концентрации ресурсов в распоряжении центра власти. В то время как Казахское ханство, как и другие объединения кочевников Евразии, которые вышли из чингизидской государственности, напротив, стали терять прежний уровень политической организации, для которой была характерна высокая степень централизации власти. Этот процесс был тесно связан с ростом самостоятельности и влияния отдельных племён.

Соответственно, Московское государство с его значительными ресурсами и высокой степенью концентрации власти с конца XV века постепенно становилось доминирующей силой в Восточной Евразии. Фактически Москва заменила в такой роли улус Джучи. Среди прочих последствий это обеспечило условия для привлечения на службу государству значительного количества представителей бывшего военного сословия улуса Джучи. С одной стороны, это способствовало усилению военной мощи Московского государства. С другой — привлечение в значительных количествах военной силы из внешних источников обеспечило преимущество центральной власти над местными элитами внутри Московского государства, что способствовало дальнейшему усилению мощи государства.

В середине XVI века Москва оказалась настолько сильной, что вышла вглубь степных территорий, взяв под свой контроль реку Волгу (Итиль). Тем самым она стала занимать доминирующее положение в самом центре степной Евразии. Таким образом, уже в середине XVI века Московское государство и Казахское ханство оказались на максимально близком расстоянии друг от друга. Они присматривались друг к другу, вступали в дипломатические отношения. Но у них не было причины для открытого конфликта интересов. Во многом это было связано с тем, что между ними ещё располагались владения Ногайской Орды, которые пусть были ослаблены самим фактом утверждения власти Москвы над Поволжьем, но всё ещё сохраняли свою идентичность и весьма значительные военные ресурсы по обе стороны от Волги.

Хотя после утверждения власти Москвы над Волгой в степях Евразии оставалось ещё много кочевых объединений, но сам факт укрепления её влияния в сердце степных территорий, тем более в политическом центре государства Джучидов, не мог не оказать влияния на ситуацию в степи. Тем более что в начале XVII века завоевавшие Китай маньчжуры также начинают своё наступление на степных кочевников Монголии.

В результате кочевые народы степной Центральной Евразии столкнулись с серьёзным кризисом. Он был связан, с одной стороны, с изменением роли данного региона в мировой экономике. С другой — он был следствием активного одновременного продвижения вглубь степных территорий сразу двух централизованных империй — с востока маньчжурской империи Цинь, с запада — Российского государства.

Арнольд Тойнби очень образно охарактеризовал сложившуюся ситуацию: «Кочевой образ жизни был обречён в Евразии на гибель с того момента в XVII столетии, когда две оседлые империи — Московская и Маньчжурская — протянули свои щупальца по Евразийской степи в различные стороны света. Сегодня западная цивилизация, распространившая свои щупальца по всей поверхности земного шара, завершает истребление кочевников во всех других их древних владениях»[45]. Кочевые племена Центральной Евразии оказались между двумя оседлыми империями, как между молотом и наковальней. Это было началом конца их самостоятельного существования и завершением целой эпохи.

В данном регионе Центральной Евразии прошло время крупных централизованных государств (империй), большая часть которых основана кочевниками или опиралась на мощь объединённых кочевых племён. Для этого здесь больше нет достаточно ресурсов. Но многочисленные кочевые племена сохраняли военное могущество на местном уровне, которое было ещё достаточно для борьбы за свои локальные интересы.

Реформы Петра Первого и создание европейской империи

В истории России эпоха Петра I, безусловно, имеет огромное значение. Собственно, именно с его правления начинается историческое время военно-политического могущества России. Из Московского государства, весьма скромного по своим военным возможностям, она становится Российской империей, способной играть доминирующую роль не только в Азии, но и в Европе. Сама по себе такая трансформация довольно архаичного для Европы начала XVIII века Московского государства в современную для своего времени и, что немаловажно, весьма могущественную империю, без всякого сомнения, заслуживает самого большого внимания. Только это делает Петра I одним из величайших реформаторов в мире, нечасто фактор личности одного политика приводит к таким масштабным изменениям. Поэтому он занимает заслуженное место в истории России.

Однако у политики Петра была своя цена, которая была связана с усилением регулирования всех аспектов жизни государства и общества в рамках централизации политической власти. Безусловно, это обеспечило общий успех в построении империи, но в то же время создало крайне негибкую систему организации. В конечном итоге это привело Российское государство к организационному кризису, который особенно наглядно проявился во время конкуренции с европейскими странами в следующем XIX веке.

Один из критиков петровских реформ Иван Солонович писал, что «старая Московская, национальная, демократическая Русь, политически стоявшая безмерно выше всех современных ей государств мира, петровскими реформами была разгромлена до конца. Старомосковское служилое дворянство было превращено в шляхетский крепостнический слой. Все остальные слои нации, игравшие в Москве такую огромную национально-государственную роль — духовенство, купечество, крестьянство, мещанство, пролетариат (посад), — были насильственно отрешены от всякого активного участия во всех видах этого строительства»[46].

Стоит отметить, что Солонович писал этот текст в эмиграции, где он оказался после революции 1917 года и падения Российской империи. Соответственно, он рассуждал в контексте произошедших событий. Отсюда поиск причин падения империи. В ходе своих рассуждений он пришёл к идеализации допетровского Московского государства. Но суть вопроса Солонович определил довольно точно. Централизация и бюрократизация власти при Петре резко контрастировала с системой управления Московским государством. До Петра управление государством также носило в целом централизованный характер. В частности, здесь не было аристократии в западноевропейском понимании этого слова. Вместо этого существовало дворянство на службе государства. Даже бояре — высший слой российской элиты, считались служилым сословием. Например, в Московском государстве в XVI веке была такая категория, как служилые князья.

Общая ситуация с российской аристократией в допетровские времена хорошо представлена в работе Евгения Анисимова: «Были и другие причины гибели Боярской Думы. Одна из них заключалась в том, что благодаря своеобразию её истории так и не сложилась аристократия. На протяжении многих веков ростки её с редким постоянством уничтожали татарские ханы, русские князья в своих нескончаемых братоубийственных распрях и, наконец, цари. Как известно, упрочение королевской власти в Европе не сопровождалось регулярным и поголовным истреблением рыцарей, герцогов, графов и баронов, а практика постоянных региональных и центральных съездов и сеймов аристократии постепенно вылилась в организацию в разных странах учреждений типа «палаты пэров», которые затем органично вошли в систему сословного представительства. И высшего государственного управления, составили суть западноевропейских режимов — от абсолютизма до парламентского правлению»[47]. Собственно, первая хартия вольностей появилась в ходе борьбы английской аристократии с королевской властью.

Здесь важно отметить, что в европейских государствах были главным образом горизонтальные отношения, где местная аристократия была силой, способной к конкуренции с центральной властью. Кроме аристократии в таких горизонтальных отношениях в Европе участвовали ещё и другие конкурирующие силы — церковь и самостоятельные городские общины. Всё это создавало сложную систему взаимодействия и конкуренции, где в зависимости от обстоятельств менялись партнёры и конкуренты. Естественно, что это вело к слабости центральной власти, но в то же время к невозможности установить деспотическую систему правления. В отдельных случаях это могло привести к невозможности консолидации ресурсов и фатальному ослаблению государства, как это произошло в Польше. Но в других европейских странах конкуренция способствовала развитию новых отношений, пример та же Великая хартия вольностей в Англии.

В то время как в Московском государстве церковь входила в структуру государственной власти и не обладала такой самостоятельностью, как церковь в Европе, будь то католическая или протестантская. Если говорить о самостоятельных городских общинах, то последняя была ликвидирована с окончательным падением Новгорода. Что же касается аристократии, то между Европой и допетровской Россией было важное отличие, заключавшееся в характере принадлежавшей ей земельной собственности. В феодальной Европе земля не принадлежала государству, она находилась в собственности у аристократии. В то время как в допетровской России земля была государственной собственностью. Она передавалась элите в обмен на службу, отсюда служилое сословие.

В XVI–XVII веках это обстоятельство сближало Московскую Русь с восточной государственностью — от Османской империи, Сефевидский Иран до империи Великих Моголов. Везде в этих государствах собственность на землю, за немногими исключениями, принадлежала государству, которое передавало её в обмен на службу. Формы такого земельного пожалования могли приобретать различный характер. Например, у Великих моголов это был джагир, в Средней Азии и в Иране — икта. Земельные пожалования могли передаваться разным субъектам — от высокопоставленного чиновника до главы кочевого племени или даже отдельного кавалериста-сипахи, как в Османской империи, который получал от государства тимар. Последнее требовало более сложной организации, в частности учёта и призыва. Проще было передать крупную собственность племени или чиновнику, с тем чтобы он формировал отряды армии. Но османская система сипахи была более надёжной в плане государственного контроля. Крупные иктадары, так называли держателей икта, могли проявлять нелояльность. Что же касается турецкой конницы сипахи, то её сбором в отдельных провинциях руководили назначаемые в Стамбуле военачальники, часто чиновники. Они могли меняться в зависимости от провинции и обстоятельств. В любом случае государство сохраняло контроль за ситуацией. Но принцип оставался неизменным — земля в обмен на службу.

Наиболее близкой к допетровской России по принципам организации служилого сословия была как раз Османская империя. В обоих государствах основной земельный фонд находился в условном пожаловании за выполнение военной службы. В Османской империи это были тимары, владельцы которых составляли основу военной мощи государства — конницу сипахов. В Московском государстве аналогичную функцию выполняли дворяне и дети боярские, которые формировали дворянское ополчение.

И в Москве и у Османов костяк постоянной профессиональной армии составляли представители особого военного формирования, очень похожего по принципам функционирования — стрельцы и янычары. Первоначально они представляли собой формирования, полностью зависимые от государства. Затем они превратились в замкнутую военную корпорацию, которая, напротив, оказывала влияние на центральные власти и к тому же имела собственные источники доходов за счёт мелкого бизнеса. В результате они стали проблемой для государственной власти.

Очень схожие у обоих государств были и системы привлечения нерегулярных формирований. У османов это были различные отряды из зависимых государств и отдельных племён, например, крымские татары, молдаване и валахи, курды и бедуины. У Москвы в основном казаки из разных войск, и также отряды зависимых кочевых племён, в частности, калмыки, башкиры и некоторые другие. Использование нерегулярных формирований было выгодно с точки зрения финансовой составляющей. Они не требовали содержания на регулярной основе, во многом рассчитывали на военную добычу. «Не менее важным способом обеспечения служилых людей во время нахождения на вражеской территории являлся захват добычи и полона и «сбор кормов» — зерна и фуража»[48].

Но с учётом того, что оба государства зависели в плане налогообложения от земельной ренты, распределение большей части земельного фонда среди тех, кто нёс военную службу, естественным образом снижало уровень государственных доходов. Поэтому для обоих государств было важно задействовать имевшиеся в их распоряжении немалые военные ресурсы для расширения земельного фонда. Во-первых, для того чтобы увеличить количество участков для предоставления в условное пожалование и тем самым увеличить количество войск. Во-вторых, в том числе и для получения военной добычи. Последнее обстоятельство было важно для многочисленных иррегулярных формирований в составе московской и османской армий.

Такая система обеспечивала необходимую централизацию государственной власти и в Османской империи, и в Московском государстве. Потому что и сипахи, и дворянское ополчение получали условные пожалования напрямую от государства. Их сбор на службу осуществлялся уполномоченными государством людьми, которые время от времени менялись.

Очевидно, что эта система не была похожа на феодальную структуру вассалитета, которая существовала в Западной Европе. В данной системе ключевую роль играл сеньор, которому были обязаны службой его вассалы. В свою очередь, он был вассалом короля. Поэтому в Западной Европе до начала централизации государственной власти каждый крупный сеньор располагал собственными войсками. Например, в Польше, где основу армии составляло дворянское ополчение (посполитое рушение), уровень его самостоятельности был значительно выше, чем в России, благодаря феодальной собственности на землю. Но так как польские дворяне были обязаны вассалитетом крупным феодалам, то именно последние стояли во главе крупных формирований из дворянских ополчений. В бывших западнорусских землях, входивших в состав Польского государства, также были такие феодалы из местной аристократии, например, князья Острожские и Вишневецкие.

В Московском государстве на роль западноевропейского сеньора или польского магната изначально претендовали так называемые удельные князья. Но в процессе борьбы за централизацию власти, такие князья перешли в разряд служилых. И в XVI и XVII веках основная масса земель находилась в условном пожаловании от государства, что повышало уровень зависимости дворян.

Такой формат организации армии обеспечивал военное превосходство Османской империи и Московского государства, в том числе и над их соседями с запада. Москва вела длительные войны сначала с Великим княжеством Литовским, затем после его объединения с Польшей, с новым государством — Речью Посполитой. Эти войны позволяли Москве расширять свои владения, увеличивая таким образом размер земельного фонда и соответственно величину армии. Османская империя вела почти непрерывные завоевательные походы в Европе на Балканском полуострове, где она два раза доходила до Вены. Присоединение Болгарии, Сербии, Венгрии обеспечивало империю новыми тимарами и, соответственно, новыми кавалеристами — сипахи в состав армии. Сложности и для Московского государства и для Османсклй империи начались после перемен, которые произошли в Западной Европе.

В Европе в XVII веке происходит развитие сразу двух главных тенденций. С одной стороны, укрепляется централизованная государственность в его абсолютистской форме, которая подчиняет себе феодальную вольницу. Типичный пример Франция при короле-солнце Людовике XIV. С другой стороны, усиливаются государства с преимущественно парламентской формой правления. В первую очередь это Англия, а также Нидерланды. В 1660 году в Англии происходит реставрация монархии при сохранении ведущей роли парламента. В 1648 году Тридцатилетняя война завершается Вестфальским миром, среди главных принципов которого обеспечение баланса сил. В любом случае в политическом и экономическом пространстве Европы растёт количество активных участников происходящих процессов. Горизонтальная система отношений между монархиями, аристократией, церковью и городами, которая всегда существовала в Западной Европе, переходит в принципиально новое качество.

На этом фоне модель централизованного государства с сильной бюрократией и условными земельными пожалованиями в обмен на службу теряет свою прежнюю эффективность. Она ещё может быть таковой в противостоянии с относительно слабыми восточноевропейскими государствами вроде польской Речи Посполитой. При первых Романовых после завершения Смутного времени Москва могла противопоставить разрозненным силам поляков более концентрированную мощь централизованного государства. Этого оказалось достаточно, чтобы победить в проходивших в XVII веке войнах с Польшей и занять целый ряд городов и территорий, включая Полоцк, Смоленск и Киев.

Но на фоне Европы Московское государство второй половины XVII века выглядит все более архаичным. Для Османской империи, которая оказывается в схожем положении, это было не так принципиально. Хотя турки всё чаще терпят поражение на европейском театре военных действий. К примеру, в 1683 году османы после двухмесячной осады были разгромлены под стенами Вены. Характерно, что в этом сражении сыграли большую роль польские войска под командованием короля Яна Собеского.

Это было очень символическое сражение. Турецкая армия, основу которой составляли конница сипахи, янычары и вассальные иррегулярные формирования крымских татар, оказалась не в состоянии противостоять регулярным армиям европейских государств. И хотя в этом сражении большую роль сыграла польская армия, которая также состояла из дворянского (шляхетского) ополчения, но в армиях немецких государств уже были регулярные формирования, состоящие из наёмников.

У Москвы в данной ситуации большое беспокойство вызывала растущее военное превосходство регулярных наёмных формирований европейских государств. При царе Алексее Михайловиче была предпринята попытка усилить русскую армию, снизить зависимость от поместной дворянской конницы и стрельцов. Для этого использовались два способа. Первый — привлечение наёмников из Европы. Второй — формирование так называемых полков нового строя из местного населения часто под иностранным командованием. В любом случае это вело к увеличению затрат на содержание армии, потому что служба в полках нового строя оплачивалась не только местным уроженцам, но и иностранцам.

Полки нового строя в основном были рейтарскими. «Московские рейтары являлись очень дорогим для казны видом конницы, до 35 тыс. рублей в год тратилось только на жалование среднему полку, а ещё оружие, знамёна, лошади»[49]. Все расходы рейтарам возмещали из государственной казны. Фактически это были наёмные формирования, в состав которых переводили беднейших представителей поместного дворянства, а также казаков. «Государству необходимо было, с одной стороны, в целях повышения боеспособности своих ратных людей сформировать из беднейших рейтарские полки, где те будут получать крупное жалование и казённую «рейтарскую службу», а также различные компенсации, и при этом регулярно обучаться новому способу боя и соблюдать более строгую дисциплину. С другой стороны, хорошо обеспеченных дворян и таких же казаков следовало оставить в «сотнях», что экономило бы средства казны»[50].

Для государства полки нового строя были весьма затратным родом войск. Характерно высказывание по поводу ситуации с наёмниками в Польше в XVI веке: «Кризисные явления, связанные с содержанием наёмников, не позволяли превратить наёмную армию в надёжную и эффективную силу»[51]. Для финансирования наёмных армий государству необходимо было иметь постоянные источники доходов.

В то время как в Москве большая часть земель государства были розданы в условное пожалование в обмен на службу и не облагались в связи с этим государственными налогами. В итоге получалось, что поместная система не обеспечивала необходимой военной мощи государства. Кроме того, были ещё и многочисленные служилые люди, которые охраняли границы с внешним миром, особенно на пограничных линиях со степью — от Украинской гетмащины до Сибири. Их услуги также оплачивались за счёт предоставления земель в условное пожалование.

На этом фоне в XVII веке произошло сокращение тех доходов, которые Москва получала от торговли пушниной. «Сибирские меха очень долго питали демонстративное потребление по всей Европе. Серебро из испанских колоний, специи из голландских, чай из английских создали больше богатства и причинили больше страданий, чем меха; но с символической ценностью русского меха мало что могло сравниться. Многовековой доход от торговли пушниной помог создать государство»[52]. Особенно сказалось падение добычи соболя, численность которого сократилась вследствие интенсивной охоты. «В начале XVII века хороший зверолов мог добыть 200 соболей в год, а к концу того же столетия всего 15–20»[53]. Торговля соболем составляла внушительную часть доходов московской казны, её сокращение резко снижало возможности государства, в том числе по оплате наёмной армии.

В этой ситуации положение Московского государства оказывалось крайне уязвимым, как, впрочем, и у других централизованных государств с архаичной системой условного земельного пожалования в обмен на службу. В конце XVII века все такие государства находились на Востоке и раньше или позже, но столкнулись с более эффективными и, что немаловажно, энергичными европейскими государствами. Причём это не всегда были именно государства, а очень часто их отдельные представители. В любом случае централизованная бюрократическая имперская государственность на Востоке не выдержала конкуренции с европейцами.

Однако в ситуации с Московским государством XVII века были существенные отличия. В первую очередь для него было критично любое сокращение доходов. Потому что, с одной стороны, в отличие от южных империй, находилось в неблагоприятных климатических условиях, его доходы от земельной ренты в связи с этим были ограничены. С другой стороны, ему приходилось тратить значительные средства на охрану весьма протяжённой линии границы со степью.

Важно также, что Московское государство находилось в непосредственном взаимодействии с европейскими странами. Оно могло привлекать специалистов, осуществлять торговлю, в целом имело доступ к информации о процессах в Европе. Соответственно, вопрос о конкурентоспособности с Европой постоянно вставал на повестку дня перед московскими властями. Отсюда периодические попытки осуществления заимствований из Европы — от военного нового строя до институтов образования, которые предпринимались ещё до Петра, сначала при Алексее Михайловиче, затем при царевне Софье. Однако практически всегда вставал вопрос о недостатке финансов на фоне неэффективности существующих институтов.

По сути, у Петра было два возможных варианта действий, если, конечно, речь шла о политике заимствований из Европы. Первый был связан с приближением к, условно говоря, голландской модели, если уж московский царь находился под впечатлением от успехов Голландии. То есть к модели городского самоуправления, которая трансформировалась в государственность с высокой степенью самостоятельности составлявших его городов и провинций. Если же голландская модель могла показаться слишком меркантильной, купеческой, то рядом была английская модель, где государственность была пусть в форме парламентской республики, но при этом более имперской.

Второй вариант мог быть ориентирован на условную абсолютистскую модель, которая была характерна для Франции, где ещё правил Людовик XIV, для Испании, некоторых других европейских монархий. Но такая модель всё равно предполагала наличие самоуправляющихся городов, как во Франции, даже провинций, как в Испании. Кроме того, Пётр не мог не отдавать себе отчёта, насколько самостоятельными были аристократы в европейских странах. Помимо прочих моментов, было важно, что они обладали экономической независимостью от короны, основанной на земельной собственности и влиянием в дворянских собраниях.

Но все эти варианты были для России неприемлемы. Московские цари обладали полной властью над своим государством и населением. Это была деспотическая власть восточного типа и Пётр явно не собирался от неё отказываться. Он стремился её использовать для повышения государственной мощи России. Во-первых, для того чтобы решить все стоявшие перед ней задачи. Во-вторых, чтобы её было достаточно для уверенного позиционирования России в Европе.

Поэтому реформы Петра были ориентированы на кардинальную перестройку всей системы с целью улучшения её управляемости. В конечном итоге это вело к ещё большему усилению государственного контроля над обществом. То есть в результате реформ деспотическая власть в России только усилилась. В этой связи показательно отношение Петра к шведской модели государственной организации. Его наверняка впечатлили военная мощь шведов, власть его короля и эффективность государственного устройства. Поэтому многие государственные институты были заимствованы из Швеции, но при этом в них были внесены существенные изменения.

Евгений Анисимов писал в связи с этим, что «в целом Пётр I стремился сохранить такие основополагающие принципы шведской системы: отраслевую специализацию, бюрократическую организацию с её штатами, процедурной и делопроизводственной частью. Всё это отчётливо отразилось в разработанных под его руководством регламентах коллегий и других учреждений. Однако воспроизвести всю шведскую систему Пётр не смог, да и не стремился к этому. Русские коллегии отличались от шведских не столько номенклатурой должностей, численностью чиновников или тем, что коллегиальное управление не охватило всего центрального управления, сколько тем, что взятые образцы были вырваны реформатором из шведского государственного «контекста», в котором они являлись органичным элементом всего устройства шведского государства с характерной для него разветвлённой системой сословно-представительных органов, самоуправляющихся городов и сельских общин, с неотменяемыми сословными привилегиями, личной свободой всего населения и, наконец, с традиционными королевскими обязательствами перед обществом, что ставило известные пределы шведскому абсолютизму»[54].

Вполне естественно, что Пётр взял из шведской модели в частности и из европейского опыта в целом те моменты, которые не препятствовали его идее усиления государства. В этой связи понятно, что ему не нужны были все те элементы самоуправления, которые были в разном виде, но всё же широко представлены в Европе безотносительно существующей в разных странах государственной модели. Александр Каменский отмечал, что «отныне все процессы в социальной, политической, экономической и духовной сферах несли на себе отпечаток крепостничества, даже если внешне напоминали аналогичные процессы в Западной Европе. С этой точки зрения модернизация оказалась в значительной степени мнимой, внешней. Собственно, важнейший парадокс петровской модернизации и состоял в том, что результатом её было превращение страны в регулярное государство, полицейскую империю, в которой отсутствовала основа для формирования гражданского общества»[55]. Конечно, в Европе начала XVIII века ещё не было речи о гражданском обществе, но очевидно, что позднее оно возникло из различных форм самоуправления.

В целом для Петра ключевыми вопросами было увеличение доходов и подчинение всей страны задаче усиления военно-политической мощи государства. В связи этим ему необходимо было в первую очередь изменить систему сбора налогов и тесно с ней связанную практику формирования армии, основу которой составляла поместная конница. До Петра Московское государство активно использовало оплату необходимых ему услуг за счёт условных пожалований. Это в первую очередь имело отношение к различным формам организации военной и пограничной службы. Соответственно, в оплату за услуги передавалась значительная часть земельного фонда страны.

Пётр вывел весь земельный фонд из условного пожалования за службу. Частично он оказался во владениях казны (государственные крестьяне) и большей частью дворянского сословия. Государство перешло к прямому налогообложению крестьянства. Это сразу значительно увеличило его доходы.

Рэндалл Коллинз называл тип общества, основанный на сельскохозяйственном производстве и военизированном государстве — аграрно-принудительным обменом, который включает два основных подтипа: рентное принуждение и налоговое принуждение[56]. Разница между ними заключается в роли государства. В первом случае главную роль играют крупные землевладельцы, которые осуществляют принуждение к ренте земледельцев, государство играет вспомогательную роль. Во втором случае, напротив, доминирует централизованное государство в лице чиновников, которое становится главным распорядителем земельной ренты.

При этом «рентно-принудительная форма является более децентрализованной… Децентрализованные рентно-принудительные структуры, хоть и примитивные, вовлекают большой объём обмена товаров внешнего престижа… что ведёт к росту затрат рентного принуждения и приводит к расширению рынков… Напротив, централизованное государство обычно пытается принудительно обложить налогами непосредственных производителей сельскохозяйственной продукции. Соответственно, своему могуществу, государство в той или иной мере преодолевает децентрализацию, оно может ликвидировать рынок или завести его в тупик»[57]. Собственно, если следовать этой модели, то петровские реформы являются переходом от рентного принуждения (выраженного в системе поместного землевладения) к налоговому принуждению (происходящему в рамках централизованного бюрократического государства).

До петровских реформ центральное государство было слабым, но имела место конкуренция между землевладельцами и в определённой степени оставалось место для частной инициативы, например, для рынка. После реформ всем управляло государство, которое стремилось к общему контролю, что в том числе вело к сужению возможностей для частной инициативы рынка. Бюрократический аппарат управлял всеми аспектами жизни общества, контролировал основные ресурсы, включая передвижение людей.

К примеру, «безусловно, царь (Пётр) всячески поощрял поездки своих подданных на учёбу, по торговым делам, но при этом русский человек, как и раньше, мог оказаться за границей только по воле государя. Иной, то есть несанкционированный верховной властью выезд за границу по-прежнему рассматривался как измена. Пожалуй, исключение делалось только для приграничной торговли, но и в этом случае временный отъезд купца за границу России по делам коммерции без разрешения властей карался кнутом. Прочим же нарушителям границы грозила смертная казнь. Оставаться за границей без особого указа государя также запрещалось»[58].

Другой пример был связан с положением дворянства. Александр Каменский писал, что «между тем и в XVII веке дворянин был отнюдь не свободен, а его служба также была обязательной. Однако при том, что он служил в нерегулярной армии, он был, конечно, гораздо свободнее, а вся его жизнь менее регламентирована, менее подвержена неусыпному контролю государства. В результате реформ Петра степень несвободы русского дворянства, как и других социальных слоёв русского общества, резко возросла. Дворянин или недворянин, вне наличия или отсутствия каких-либо привилегий, каждый житель империи должен был исполнять свою строго определённую функцию, состоящую в служении государству, вносить свой вклад в приумножение его богатства и могущества. Понятие «благо государства» совместилось с понятием «общего блага» и стало высшей ценностью, перед которой отдельная человеческая жизнь не стоила ничего»[59].

Очень показательна ситуация с городами. Напомним, что в Европе именно городское самоуправление было важным элементом общественного устройства даже в абсолютистских государствах. В России же при Петре «в совокупности все положения Регламента Главного магистрата говорят, что целью создания этого учреждения и подчинённых ему городских магистратов было не намерение дать русским городам европейскую систему самоуправления, а желание усилить полицейский контроль над жителями городов и обеспечить исправное несение повинностей и выплату податей посадским населением. Это было возможно путём создания централизованного, жёсткого механизма управления, в основу которого был положен принцип подчинения всех городов Главному магистрату, который работал по принципам бюрократического органа — коллегию»[60]. Естественно, что ни о каком реальном городском самоуправлении речи не шло.

Управление городами было частью государственной бюрократической системы. «Возьмём городовое положение с его думами и магистратами, оно дано было как право, почти как привилегия, но в такой степени прилажено к жизни, что одаренные им граждане, отлично понимавшие практический ход этого дела, откупались от своей привилегии, как от рекрутского набора. Это городовое положение было совершенно тем же в гражданском строе русской жизни, чем фридриховская школа, например, в военном»[61].

Сбор налогов с государственных и крепостных крестьян обеспечивал государство значительными доходами. В новой системе налоги со всего земельного фонда поступали в доход государства. Пётр распустил дворянское ополчение и создал регулярную армию на основе рекрутских наборов, где дворяне служили в качестве офицеров. Рекрутский набор предоставлял практически неограниченное количество солдат для профессиональной армии на срок 25 лет, которым при этом не надо было платить за службу. Для сравнения, в Европе в это время армии были наёмными.

В результате государство в Российской империи получило в своё распоряжение регулярную армию, содержание которой ограничивалось её обеспечением оружием, питанием и обмундированием, что кардинально отличалось от прежней системы, когда основу армии составляли дворянское ополчение и наёмные полки нового строя. Данное обстоятельство на длительное время составило основу военного могущества России. Кроме того, в связи с тем что его доходы от земельной ренты значительно выросли, это предоставило государству средства для реализации масштабных проектов.

Среди многих вариантов Россия получила возможность направлять значительные ресурсы на строительство линий крепостей на границе, в том числе на границе с Казахской степью. В прежнем формате ей необходимо было поселять на пограничной линии большое количество служилых людей, как, к примеру, на Белгородской линии против крымских татар. Их оплата шла от предоставления земли в условное пользование. Теперь линии крепостей с гарнизонами регулярных войск, дополненные формированиями казаков, позволяли более эффективно контролировать ситуацию на границах. Казачьи войска при этом остались единственными формированиями, которые получали землю за службу. Но при этом их самостоятельность, которая наглядно проявилась во время кризисов в России XVII века, была ограничена мощью регулярной армии.

Очевидно, что произошедшие при Петре I изменения превратили Россию в доминирующую силу в Центральной Евразии. В результате этого, собственно, и началась её внешняя экспансия, которая в конце концов привела Российскую империю в том числе и в Казахскую степь. Здесь имело значение сочетание сразу двух факторов. С одной стороны, расширение территории и её освоение для ведения земледельческого хозяйства автоматически увеличивало доходы государства и обеспечивало людские ресурсы для армии. С другой стороны, увеличившаяся военная мощь создавала условия для такого расширения.

Александр Эткинд писал по этому поводу «не прибыль, а порядок были главной задачей крепостной колонизации; не производство товаров, а воспроизводство населения и колонизация территории были её целью; не развитие, а принуждение были её методом»[62]. Соответственно, для государства в таком формате было выгодно расширение территории для земледельческого производства. Это способствовало увеличению мощи государства, как военной, так и экономической.

В этом смысле степные территории по соседству с Россией были наиболее подходящими для такой централизованной колонизации. В первую очередь речь могла идти о Причерноморье и Северном Кавказе, они были более удобны в плане доступности от основных территорий России и стратегической важности. Потому что их освоение совпадало со стратегически важным для Российской империи доступом к Чёрному морю. Восточная часть степей Евразии, примерно к востоку от Волги и Яика, где располагалась Казахская степь, в начале XVIII века не имела такой стратегической ценности, как то же Причерноморье. Но в связи с тем, насколько большое значение для Российской империи имело увеличение обрабатываемых земельных площадей с податным населением, её распространение, в том числе и на казахские степи, как, впрочем, и на любые другие удобные территории, было лишь вопросом времени.

Так что масштабные реформы Петра привели к усилению военно-политической мощи российского государства. То есть с практической точки зрения задача была вполне реализована. Но в то же время Россия по своей организации по-прежнему выглядела архаичной для Европы, как и в XVII веке. Однако при этом она стала сильным централизованным государством с огромными возможностями, в том числе и по привлечению ресурсов из Европы.

Безусловно, что её архаичность стала важным преимуществом при взаимодействии с многочисленными и весьма разрозненными европейскими государствами. Российская империя теперь обладала военной мощью, с которой в Европе не могли не считаться. В то же время огромные финансовые возможности централизованного государства позволяли России импортировать из Европы всё то, чего у неё не было, в том числе в связи с сокращением пространства для частной инициативы и рынков, — от предметов престижного потребления до специалистов в разных областях. Без системы горизонтальных отношений в экономике и обществе экономическая система в частности и общественно-политическая система России в целом не могли обновляться. Со временем страна становилась все более архаичной, но при этом она сохраняла военную мощь и стремление к расширению территорий.

Здесь стоит отметить, что тесные связи Российской империи с Европой сдерживали развитие её архаичности. Это было связано, во-первых, с постоянными заимствованиями из Европы, во-вторых, с тесными связями российской элиты с европейской, в-третьих, с её территориальным расширением в западном направлении. Последнее обстоятельство приводило к увеличению территории Российской империи в Восточной Европе. Европейское влияние в его разных формах проявления обеспечивало значительное смягчение первоначальной жёсткости восточных принципов организации.

Но что, возможно, является самым важным, у сильной централизации управления в России оказались побочные эффекты. Они были связаны с резким ограничением частной инициативы. Напротив, в Европе, по мнению Коллинза, «черта европейского абсолютизма, которая отличала его от других исторических вариантов аграрного, принудительно изымавшего налоги, государства состоит в том, что он был уже в значительной мере пронизан рыночными структурами»[63]. Заметим, что в предшествующие столетия именно частная инициатива всех тех, кто стремился получить доступ к ценной пушнине и позволила России в кратчайшие сроки взять под свой контроль огромные пространства в Сибири. Теперь официальное предоставление территорий и даже государственных функций, особенно на окраинах, в кормление (в качестве оплаты взамен за службу государству) заменилось прямым административным управлением.

Здесь стоит отметить, что, несмотря на всю эффективность централизованной управленческой модели Российской империи, у неё были естественные ограничения. Российская модель позволяла концентрировать ресурсы для достижения поставленных целей, добиваться больших успехов, особенно в военной области. Но она была чрезмерно консервативной и в силу отсутствия частной инициативы не имела внутренних источников для изменений.

Вполне возможно, что другого варианта у Петра и у России, собственно, и не было. Данный вариант реформ был предопределён общественным и государственным строем России, который изначально отличался от европейского. Понятно, что эти отличия возникли не в XVI–XVII веках. Это произошло во время нахождения русских княжеств в составе государства Джучидов. Евгений Анисимов писал в связи с этим, что «и процессу бюрократизации и процессу аристократизации препятствовала главная политическая сила в России — самодержавие. Его деспотическая природа, уходящая корнями более к власти монгольских ханов, чем к власти древнерусских князей, вплоть до XX века не допускала возникновения ни «палаты пэров», ни тех бюрократических институтов, которые можно назвать «ответственным министерством» — советом министров»[64]. Если согласиться, что традиции государственного деспотизма в России связаны с периодом её зависимости от Монгольской империи и её наследника — государства Джучидов, тогда различия с Европой вполне естественны.

В этом смысле Пётр использовал все имевшиеся возможности, у него не было других вариантов. Очень показательно, что из весьма могущественных соседей России XVII века две модели государственного устройства, весьма близкие к организации Московского государства, в разное время, но столкнулись с большими сложностями во взаимодействии с внешним миром. Это были Польша и Османская империя. В Польше была сильная земельная аристократия, что стало причиной слабости государства и привело в итоге к его исчезновению. Османская империя проиграла все войны из-за архаичности своей военно-политической структуры. В этом смысле петровские реформы обеспечили России как государству максимально возможный результат. Но ценой вопроса стало подчинение государству и заявленным им целям всего общества.

Александр Каменский писал про петровские реформы, что «модернизация была осуществлена с опорой на русскую традицию государственного насилия и принуждения. Сама модернизация оказалась средством сохранения или даже усиления государства, которое только одно и могло удержать в повиновении эту огромную страну с расколотым обществом. Крепостное право было этому государству необходимо, ибо оно укрепляло его власть над подданными, но оно же, крепостничество, становилось постепенно и главным врагом государства, поскольку истощало его силы, тормозило дальнейшую модернизацию»[65]. Понятно, что в обстановке «казарменной дисциплины» трудно поддерживать конкурентоспособность, даже если не обращать внимания на ожидания самого общества.

По сути, реформы Петра I придали России колоссальную мощь, но они же предопределили её отличия от Европы. Со временем эти отличия стали накапливаться и перешли в отставание, которое, в конце концов, привело к ослаблению и военно-политической мощи Российской империи.

Глава 3. Присоединение Казахского ханства к Российской империи: формирование отношений зависимости

В первой трети XVIII века начинается активное взаимодействие между Российской империей и казахами, которое привело к известному событию — подписанию ханом Абулхаиром первого договора зависимости в 1731 году. В советское время именно это событие рассматривалось в качестве формальной даты присоединения Казахстана к России. Хотя сегодня очевидно, что это было только начало длительного и сложного процесса, который занял больше ста лет и окончательно завершился только с завоеванием Российской империей Средней Азии в 1860-х годах. После этого казахские степи стали внутренней провинцией империи и прочно вошли в её состав.

До этого момента отношения империи с казахами осуществлялись через министерство иностранных дел, только затем они перешли в ведомство внутренних дел. Кроме того, вплоть до 1860-х годов торговые отношения России с казахской степью учитывались по графе внешняя торговля со странами Азии наряду с Китаем, Ираном, Турцией и Средней Азией. При этом таможни для учёта этой торговли располагались по границам России со степью в городах Петропавловск, Семипалатинск[66]. Так что формально казахи стали частью Российской империи только во второй половине XIX века. Но с 1730-х годов между ними происходило активное взаимодействие и постепенное оформление отношений зависимости. Но в любом случае дата 1731 года очень удобна с точки зрения рассмотрения всей системы казахско-русских отношений.

Здесь стоит также отметить, что отношения развивались между Российской империей и пусть заметно ослабленным, но всё же Казахским ханством. За несколько десятилетий до начала 1730-х годов Казахское ханство было относительно единым государственным объединением, во главе которого стоял последний общий для всех казахов хан Тауке (1680–1718). Это государство в военном плане доминировало на границах со Средней Азией и напрямую контролировало присырдарьинские города с их земледельческой округой. После длительной войны с Джунгарским ханством, которая началась в 1723 году и сопровождалась рядом тяжёлых поражений и временной потерей присырдарьинских городов, единое ханство распалось. «С того времени как присырдарьинские города с земледельческой округой стали выходить из-под влияния казахских ханов, а войны с Джунгарией обернулись поражениями, стали расшатываться основы единого, но непрочного казахского государственного объединения»[67]. Для любой кочевой государственности имел большое значение контроль над земледельческими территориями, способными предоставить центральной власти необходимые ресурсы.

В данном случае контроль над присырдарьинскими городами не только обеспечивал экономическую базу центральной власти в позднем Казахском ханстве, но и поддерживал её общий авторитет, который позволял осуществлять влияние на остальные казахские племена и жузы. Кроме того, данные города были важными центрами торговли кочевников-казахов с земледельческими районами Средней Азии, откуда они получали большую часть необходимых им товаров. Соответственно, центральная власть получала свою часть доходов от данной торговли.

Немаловажно также, что присырдарьинские «города играли роль не только перевалочных пунктов, передатчиков привозимых из городов Мавераннахра товаров, но и сами непосредственно участвовали в этом торговом обмене и развивались благодаря этому: потребляли продукцию скотоводческих степей, использовали их сырьё — шерсть, кожи для своего ремесленного производства, снабжали их жителей изделиями своего ремесла (керамикой, металлическими предметами и т. д.) и земледельческой продукцией»[68]. Значительная экономическая активность в данном регионе обеспечивала налогооблагаемую базу для Казахского ханства.

Для обеспечения сбора налогов в присырдарьинском регионе существовала развитая административная система. «В числе представителей центральной и местной администрации названы различные должностные лица: вазиры, вакили (наместник), хакимы (правитель области, губернатор), назначавшиеся ханами и удельными правителями в городах и вилайетах, различные чиновники по сбору налогов, арбабы (служащие водного надзора, а также представители низшей администрации — калантары (начальник городской полицейской службы), кедхуда (сельские старосты) и прочее. Все они также или владели крупными земельными участками как на правах условного пожалования, так и на правах собственности (милк), или получали содержание за счёт собранных с населения налогов (как, например, финансовые чиновники — амалдар)»[69]. Данная система ничем не отличалась от аналогичной системы управления в Средней Азии.

В связи с тем, что к этому моменту казахские ханы больше ста лет (с начала XVII века) владели этой территорией, включая Ташкент, очевидно, что для них было привычно использовать существующую администрацию для правильной эксплуатации зависимых оседлых территорий. Соответственно, это подтверждает не только тезис о наличии государственности у казахов, но и о том, что у кочевников необходимая администрация появляется в случае возникновения такой необходимости.

В то же время для её существования необходимы источники, которые могут поступать либо от прямой эксплуатации зависимых территорий, либо от косвенной эксплуатации, вследствие договоров о ненападении с оседлыми государствами. Ещё одним источником являются доходы от налогов с торговли и судебные издержки, которые также связаны с общегосударственными функциями. Можно отметить, что Туркестан с его мавзолеем авторитетного суфийского пира Ходжа Ахмета Яссауи был сакральным центром, что работало на поддержание авторитета ханской власти, плюс к этому экономическое значение имели и паломники.

В целом в начале XVIII века интересы Казахского ханства и большей части входивших в его состав казахских племён были ориентированы преимущественно на Среднюю Азию. Здесь были главные рынки сбыта и основные источники приобретения земледельческой продукции. Естественно, что потеря присырдарьинских городов оказалась очень болезненной для казахской государственности. Кроме того, в результате поражения от джунгар в 1720-х годах для казахов были потеряны среднеазиатские рынки, они фактически были отрезаны от доступа к ним.

В этой ситуации логично, что возврат присырдарьинских городов был среди основных задач борьбы казахов с джунгарами. В результате этой борьбы джунгары понесли ряд поражений от казахов и оставили этот стратегически важный регион. «После поражения от казахов в 1727–1729 годах и начала войны с Цинь Галдан-Церен вынужден был оставить присырдарьинские города»[70]. В то же время, менее логично было то, что сразу после поражения джунгар в 1729 году и возврата городов в районе Сыр-Дарьи, главные казахские ханы Абулхаир и Самеке неожиданно покидают этот регион и переносят свою активность на север, к границам с Российской империей.

Причём, если для Абулхаира это могло быть естественным в связи с тем, что он был ханом Младшего жуза, племена которого кочевали от Урала до низовьев Сыр-Дарьи, то в случае с Самеке, который был одним из ханов в Среднем жузе, ситуация была менее очевидной. В частности, 30 октября 1730 года в справке коллегии иностранных дел о приезде посланцев хана Абулхаира было указано, что «имеются и городы кайсацкие. 1. главный город Ташкент, в нём владетель Чол-барс-хан. 2. Тюркастан, в нём владетель Шемяки-хан. 3. Сайрам, в нём владетель Кучюк-хан…»[71]. Согласно этим российским данным, Самеке-хан фактически контролировал столицу Казахского ханства Туркестан, и даже если город серьёзно пострадал после войны с джунгарами, то его стратегическое положение на границах степи и Средней Азии теоретически никуда не делось.

Но в то же время из этой же справки следует, что крупные присырдарьинские города были разделены между несколькими казахскими ханами — Жолбарс-ханом в Ташкенте и Кучук-ханом в Сайраме. Естественно, что в такой ситуации контроль над бывшей столицей Казахского ханства уже не обеспечивал автоматического преимущества, в том числе для Самеке-хана, хотя он и считался ханом Среднего жуза и теоретически мог опираться на его довольно значительные ресурсы.

Характерно, что, по мнению Мухамеджана Тынышпаева, откочёвка ханов на север была связана с конфликтом интересов между чингизидами после того, как джунгары перестали быть для казахов проблемой[72]. В то же время Ирина Ерофеева высказывала мнение, что перемещение наиболее заметных ханов Младшего и Среднего жузов на север было обусловлено общей военно-политической необходимостью. «В результате резкого обострения взаимоотношений казахов с соседними народами, находящимися в российском подданстве, казахские ханы Абулхаир и Семеке были вынуждены вновь принимать неотложные меры по укреплению общеказахского тыла, и поэтому в начале весны 1730 года откочевали из Южного Казахстана на север, к границам России. С учётом сильно возросшего уровня конфликтности пограничных споров из-за водных источников и пастбищных мест между казахскими племенами и их иноэтническими кочевыми соседями, Абулхаир решил воспользоваться относительным ослаблением военной напряжённости на ойрато-казахской границе, чтобы предотвратить дальнейшую эскалацию вооружённых столкновений кочевого населения Младшего и Среднего жузов с башкирами, яицкими и сибирскими казаками и волжскими калмыками и создать необходимые условия для восполнения огромных материальных и людских потерь, понесённых казахами в многолетней войне с джунгарами»[73].

Оценка Ирины Ерофеевой очень интересна. Она исходит из того, что перемещение обоих ханов к российской границе было связано с решением ими общегосударственных задач. Отсюда тезис об «общеказахском тыле» и идея о том, что Абулхаир планировал воспользоваться передышкой в войне с джунгарами и восполнить потери. При всей лестности таких утверждений для истории казахской государственности этого периода времени, всё же маловероятно, чтобы перекочевка ханов была связана с решением таких масштабных задач. Для этого необходимо было либо наличие общеполитического центра, который мог бы поставить такие задачи, либо, чтобы функции такого центра выполняли ханы Абулхаир и Самеке.

То есть идея выглядит таким образом, что указанные ханы, вместе или по отдельности, могли сформулировать задачу в государственных интересах и приступить к её исполнению. Причём данная задача должна была исполняться в интересах всех субъектов казахской политики того времени, если говорить об «общеказахском тыле». Но с учётом того, что таких субъектов было очень много, как минимум это были ханы Жолбарс и Кучук, а также представители отдельных племён, то нельзя утверждать ни о наличии единого центра, ни о формулировании общегосударственных задач ни Абулхаиром, ни Самеке. Кроме того, из последующей истории с присоединением Казахстана к России хорошо известно в целом о слабости ханской власти, вынужденной договариваться с главами подчинённых им родов.

Более логично предположить, что перекочёвка Абулхаира и Самеке к российской границе могла быть связана с тем, что после освобождения присырдарьинских городов от джунгар стало очевидным снижение их политико-экономического значения. В первую очередь регион наверняка пострадал от длительной войны казахов с джунгарами. Соответственно, могла сократиться местная налогооблагаемая база. Кроме того, была потеряна прежняя функция получения доходов от посреднической торговли между степью и земледельческими районами Средней Азии. «Абулхаир в своих разговорах с Тевкелевым неоднократно вспоминал об этом (захвате ойратами присырдарьинских городов. — Прим. авт.), когда ссылался на трудности внешнеполитической обстановки, побудившие его искать протектората России. Следствием этой потери было то, что Казахское ханство оказалось оторванным от городских ремесленных центров и восточных рынков»[74].

Но важно также, что казахские племена сильно пострадали в результате войны, многие из них под давлением джунгар были вынуждены покинуть свои территории. Естественно, что в процессе бегства сократилась их экономическая база, они потеряли много скота, который являлся основным ресурсом кочевников и главным товаром для обмена с земледельческими районами. В то же время серьёзно пострадала и собственно Средняя Азия.

Характерно, что война с джунгарами не так сильно сказалась на ситуации в Средней Азии, как внутриполитические противоречия. Регион больше пострадал от борьбы за власть между различными узбекскими племенами в ситуации кризиса государства Аштарханидов. При этом борьба между ними происходила на фоне бегства от джунгар на территорию Средней Азии большого количества казахов, которые приняли в происходящем самое активное участие. В связи с этим есть весьма эмоциональное свидетельство летописца, как Раджаб-хан вместе с ополчениями узбекского племени кенегес и ряда казахских племён захватил и разорил Бухару. «В Мавераннахре наступил такой голод, наступило полное смятение. Повсюду люди, покинув родные места, разбрелись в разные стороны. В Бухаре осталось два квартала жителей. В Самарканде ни одной живой души не осталось»[75]. Возможно, такая оценка была связана с эмоциональностью автора XVIII века и, возможно, чрезмерно негативно описывала ситуацию, но в любом случае потрясения в регионе были весьма значительными и привели к серьёзному снижению здесь хозяйственной активности.

Естественно, что кризис в Средней Азии привёл к сокращению объёмов её торговли со степью. Среднеазиатский регион не мог в прежнем объёме выполнять функции рынка сбыта сырья от скотоводческого хозяйства, а также источника земледельческой продукции и товаров ремесленного производства. Прежний механизм функционирования рынков в регионе был нарушен.

В этой ситуации наиболее важные вопросы, которые стояли перед казахской политической элитой, были связаны с поиском, с одной стороны, новых рынков, с другой — источников обеспечения базовых государственных потребностей. Разорение Средней Азии привело к тому, что в регионе не было для этого ресурсов. Казахские ханы искали также внешние источники для усиления своей власти. Они не могли не понимать, что именно отсутствие централизации власти привело к тяжёлым последствиям поражения от джунгар. А для того, чтобы усилить авторитет своей власти среди казахских племён ханы должны были иметь внешние источники доходов, которые бы обеспечили их влияние и авторитет.

В начале XVIII века на границах с Казахской степью Российская империя была единственно возможным вариантом решения проблемы, которая встала перед казахскими ханами. В России можно было найти рынки сбыта для продукции скотоводческого хозяйства и источники получения земледельческой продукции и товаров ремесленного производства. Помимо этого казахские ханы определённо рассматривали Россию как возможный источник личных доходов.

С одной стороны, они могли рассчитывать получать их в обмен на лояльность, а с другой — в обмен на гарантии безопасности приграничных территорий. Последнее обстоятельство было традиционной тактикой в отношениях кочевников с оседлыми государствами в случае примерного равенства сил сторон, когда ни одна из них не могла надёжно контролировать другую. Но при этом кочевники в силу большей мобильности и привычки к военному делу традиционно представляли большую угрозу для оседлого государства.

К тому же, казахская элита наверняка была хорошо информирована об отношениях России с Калмыцким ханством на Волге. Калмыки были их давними противниками на западных границах казахской степи. Поддержка со стороны России обеспечивала калмыкам не только дополнительную устойчивость в борьбе с теми же казахами, но и предоставляла доступ к российским рынкам и различным видам материальной и финансовой помощи.

При этом степень зависимости калмыков от России не была чрезмерной. К примеру, в июле 1697 года было подписано соглашение между калмыцким ханом Аюкой и российским представителем князем Борисом Голицыным. По мнению Владимира Колесника, в этом договоре отразилась «логика развития русско-калмыцких отношений как отношений двух политических партнёров, в которых калмыцкая сторона лишь на словах была подчинённой, а по существу оставалась независимой, получила формальное признание в «Договорных статьях». — О пособии ему (Аюке-хану. — Прим. авт.) с российской стороны огнестрельными орудиями в случае похода его против бухарцев, каркалпаков и киргисцев, о свободном ему при всех российских селениях кочевании, о вспоможении ему в случае нападения на него крымцов, о штрафе за крещение калмыков без особеннаго указа и о защищении хана от донцов и башкирцов»[76]. В сентябре 1708 года были подписаны новые «Договорные статьи» между Аюкой-ханом и казанским и астраханским губернатором Петром Апраксиным. Колесник пишет по этому поводу: «Заинтересованность России в Калмыцком ханстве была настолько велика, что она мирилась с весьма серьёзными неприятностями, которые причиняло русским подданным соседство калмыков»[77].

Однако с 1723 года в Калмыцком ханстве началась острая борьба за власть между наследниками Аюки-хана, в которой принял участие и сам калмыцкий хан. Эта борьба не закончилась с его смертью в 1724 году. В результате значительная часть калмыцких улусов откочевала с Волги на Северный Кавказ. Соответственно, в самый разгар войн казахов с джунгарами калмыки были заметно ослаблены и не могли принять активного участия в этих событиях.

Во время войны с джунгарами именно это обстоятельство объективно обеспечивало казахам стратегический тыл на западном направлении и предоставило возможность тому же Абулхаиру и племенам Младшего жуза участвовать в военных действиях в центре и на юге Казахстана. В то же время, и после поражения джунгар внутренние неурядицы в Калмыцком ханстве, которые продолжались до 1735 года, создавали условия для более активной политики казахов в русском приграничье. Характерно, что только в 1735 году России удалось договориться с внуком Аюки-хана Дондук-Омбо, который до этого находился на Кубани, и назначить его главным управителем калмыков. Соответственно, в 1730 году и несколько позднее, до момента заключения договора с Дондук-Омбо, казахские ханы могли рассчитывать на то, что их присутствие на степных границах России позволит им заключить выгодные соглашения с Россией, подобные тем, которые были у Калмыцкого ханства.

В этой ситуации весьма характерно, что российские власти шли на значительные затраты, для того чтобы привлечь на свою сторону Дондук-Омбо. В частности, «главному управителю калмыцкого народа в 1735–1741 годах Дондук-Омбо было назначено жалование до 3 тыс. рублей и 2000 четвертей хлебного жалования. До этого для призыва «непокорного нойона» в Россию (он откочевал на Кубань в 1731 году) к нему неоднократно отправляли донского атамана Данилу Ефремова для переговоров, которому на подарки была выделена огромная сумма — 8800 рублей»[78]. Данный интерес России к этому калмыцкому лидеру был вполне объясним. С 1735 по 1740 годы Россия вела войну с Османской империей. Один из важных театров военных действий этой войны как раз и находился на Северном Кавказе. Соответственно, России было выгоднее иметь Дондук-Омбо и калмыков на своей стороне, чем на стороне противника. Российским властям была нужна калмыцкая конница, незаменимая в условиях степной войны с тюркоязычными кочевниками северокавказских и причерноморских степей.

Для казахских ханов также имело значение, что у волжских калмыков в этот момент были весьма напряжённые отношения с новым правителем Джунгарского ханства Галдан-Цереном. В 1727 году после смерти своего предшественника Цэван-Рабдана он обвинил в этом послов из Калмыцкого ханства, они как раз прибыли с дипломатической миссией с Волги. Галдан-Церен заявил также, что в смерти Цэван-Рабдана виновна мать последнего, которая была дочерью калмыцкого Аюки-хана, а также её родственники и казнил их всех. Во время этих событий на Волгу к калмыкам бежал Лоузан-Шоно, сводный брат Галдан-Церена.[79] Естественно, что эти события на долгое время испортили отношения волжских калмыков и Джунгарского ханства.

Характерно, что в 1731 году в Санкт-Петербург прибыло китайское посольство, которое просило разрешение на поездку к калмыкам на Волгу с целью склонить их и Лоузан-Шоно к войне против Джунгарского ханства и Галдан-Церена. «Но российское правительство весьма сдержано отнеслось к этим предложениям. Посланцам Цинов разрешили проехать на Волгу, но одновременно были приняты меры к тому, чтобы Калмыцкое ханство отклонило предложение о вмешательстве в Джунгарские дела»[80]. Как раз в это время в 1731 и 1732 годах между империей Цинь и Джунгарским ханством с переменным успехом велись активные боевые действия, которые требовали от джунгар максимального напряжения сил.

Таким образом, примерно после 1729 года международная обстановка в Центральной Евразии в целом благоприятствовала казахам. Во-первых, были возвращены присырдарьинские города. Во-вторых, Джунгарское ханство было занято тяжёлой войной с империей Цинь, которая продолжалась до 1740 года. В-третьих, Калмыцкое ханство до 1735 года было ослаблено вследствие внутренних междоусобиц. Большая часть калмыков во главе с Дондук-Омбо до 1735 года находилась на Северном Кавказе. К тому же отношения между родственными джунгарами и калмыками были испорчены после инцидента в 1727 году, когда во время прихода к власти Галдан-Церена были казнены калмыцкие послы и родственники хана Люки. Естественно, что это исключало возможность какой-либо координации действий между калмыками и джунгарами, направленных против казахов. В период же с 1735 по 1740 год калмыки были вовлечены в войну Российской империи против Османской империи на том же Северном Кавказе.

В такой довольно благоприятной внешнеполитической обстановке казахские ханы Абулхаир и Самеке начали формировать свои отношения с Россией. В 1730 году Абулхаир отправил посла к российской императрице с просьбой о принятии в подданство. В 1731 году просьба была удовлетворена и к Абулхаиру был направлен посол Тевкелев для оглашения соответствующего указа императрицы.

Характерно, что обычно при рассмотрении обстоятельств установления первых отношений зависимости акцент делается на критическом положении, в котором якобы оказались казахи. Например, в издании 2000 года истории Казахстана сложившаяся ситуация излагается следующим образом. «Добиться мира на западных границах Младшего жуза стало одной из главных внешнеполитических задач хана Абулхаира. Это было крайне необходимо, чтобы развязать руки для борьбы с главным противником — Джунгарским ханством. Перед правителями казахских ханств стояла важная и сложная задача — обезопасить казахские жузы от внешнего врага и преодолеть усиливающийся процесс феодальной раздробленности страны. В сложных условиях внутреннего развития казахского общества, в окружении джунгар и волжских калмыков, башкир, яицких и сибирских казаков, находясь по существу в экономической блокаде, под постоянным давлением великой империи, правители казахских жузов были вынуждены искать союзника в лице Российской империи»[81].

Такая очень типичная оценка в советские времена традиционно была связана с обоснованием идеологической необходимости присоединения казахов к России. Она с незначительными поправками переходит из одной работы по истории Казахстана в другую. Очевидно, что с точки зрения исторической идеологии главная задача здесь была связана с тем, чтобы показать безальтернативность процесса присоединения Казахстана к России, обусловленную тяжёлым положением казахов перед лицом джунгарской угрозы.

Безусловно, ключевое значение здесь имеет вопрос о том, насколько на самом деле сложным было общее положение казахов в момент появления обращения Абулхаира за подданством. Соответственно, отсюда вытекает другой вопрос, насколько вынужденным было обращение Абулхаира за подданством к Российской империи. То есть действовал ли он в критических обстоятельствах, которые угрожали независимости и самому существованию казахов. Именно это вынуждало их принимать невыгодные решения и подписывать соглашение о зависимости от России с целью получить защиту от внешнего врага.

Однако можно сделать и другое предположение, что ситуация была сложной, но всё же не настолько критической. Соответственно, в данном случае хан Абулхаир скорее исходил из весьма прагматических задач, намереваясь получить от Российской империи всё то, что ему было необходимо. В первую очередь его интересы были связаны с доступом к российским рынкам, а также с получением поддержки России для укрепления своей власти в степи.

Собственно, на момент обращения Абулхаира в 1730 году к России ситуация для казахов в целом была далеко не критической именно в контексте их отношений с джунгарами. Более того, восточные казахские племена были достаточно успешны в противостоянии с джунгарами. Например, в 1732 году джунгары потерпели поражение от войск империи Цин на территории Халхи. Одновременно «положение усугублялось неутешительными сведениями об операциях ойратских войск против казахов. «А которые де войска посланы от них от калмыков, были на казахов, но и оные де возвратились также с великим ущербом»[82].

Очевидно, что пограничная война между джунгарами и казахами никогда не прекращалась. Но в ситуации, когда джунгары вели войну на два фронта и основные их силы были задействованы в операциях в Монголии, их положение на границе с казахами не было особенно устойчивым. Характерно, что борьба с джунгарами в это время велась силами отдельных восточных казахских племён. По крайней мере, Абулхаир и племена Младшего жуза в ней точно не участвовали. С одной стороны, это подчёркивало отсутствие такой необходимости. С другой — безусловно, это отражало очевидное ослабление государственного начала в Казахском ханстве.

Но в то же время это говорило о том, что ни те племена, которые непосредственно находились на границе с джунгарами, ни Абулхаир, ни казахские правители, которые владели присырдарьинскими городами, например, Жолбарс или Кучук, в этот момент не видели в джунгарах особенной для себя угрозы. Противостояние с джунгарами было делом отдельных восточных казахских племён, так же как борьба с калмыками была делом западных племён, одним из лидеров которых был Абулхаир.

Поэтому можно предположить, что обращение Абулхаира к российской императрице Анне Иоанновне в первую очередь было обусловлено его личными планами. Он, как и хан Самеке, искал в России товарные рынки, а также ресурсы для укрепления собственного авторитета и, естественно, власти. Это имело большее значение, чем решение глобальных вопросов, которые могли иметь отношение к судьбам всего народа или государства. Перед Абулхаиром стояли более локальные задачи. Применительно к конкретной исторической ситуации начала 1730-х годов нет оснований полагать, что вопрос стоял таким образом, как его сформулировал в 1941 году Михаил Вяткин — «перед Казахстаном стояла альтернатива: или подданство России или Джунгарии»[83]. Новое обострение отношений между казахами и джунгарами начинается позднее, уже после завершения джунгаро-цинской войны.

Здесь стоит отметить, что само по себе обращение за подданством было широко распространено в степи. Это была форма поддержания дипломатических отношений отдельных степных правителей с земледельческими государствами. Но крайне редко такое признание подданства наполнялось реальным содержанием. Например, в марте 1595 года царь Фёдор Иванович, сын Ивана Грозного, отправил послание казахскому хану Таукеллю. «Тебя пожаловати приняти под царскую руку с обеими вашими ордами, и Казатцкою и Колматцкою… А вы, будучи под нашею царскою рукою и по нашему царскому повеленью, будете воевати бухарского царя и изменника нашего Кучюма царя сибирского»[84]. Понятно, что данное «принятие под царскую руку» было весьма условным документом, ни к чему не обязывающим ни царя Фёдора в Москве, ни хана Тауекелля, который через несколько лет после этого события погиб во время завоевательного похода на Бухару.

Очень похожая ситуация имела место с чрезвычайно формальным принятием джунгар и халха-монголов в подданство Московского государства в начале XVII века. «В 1620 году в Москву прибыли послы от главного чоросского тайши Хара-Хулы, улус которого не граничил с русскими территориями, и передали его пожелание «быть под твоею царского величества высокою рукою в прямом холопстве навеки неотступным. В ответ им была дана жалованная грамота царя Михаила Фёдоровича о принятии Хара-Хулы в русское подданство. В 1633 году такая же жалованная грамота была дана Алтын-хану»[85]. И опять же такие документы не имели никакого особого значения. Каждый раз их появление было связано с конкретными политическими обстоятельствами. Маловероятно, что в начале XVII века вообще можно было бы вести речь о каком-то реальном вхождении в подданство России джунгар и монголов из Халхи.

Очень образно по этому поводу высказался Томас Барфилд: «Так исторически сложилось, что в Китае и в России существовала традиция требовать от кочевников официального подчинения в качестве предварительного условия для установления с ними дипломатических отношений, даже если в действительности сделать это было невозможно. Монголы и более ранние степные народы были искушены в вопросах признания формы и отрицания содержания в тех случаях, когда им это было выгодно»[86]. Естественно, что у земледельческих империй с давними бюрократическими традициями и у степных кочевников было разное понимание смысла подписываемых документов.

Андреас Каппелер по этому поводу писал: «клятвы верности, которые давали они (кочевники) «белому царю» интерпретировались сторонами по-разному. В то время как в глазах кочевников это означало временное подчинение, не обязательное для других вождей и кланов, Москва с её патримональным мышлением, характерным для оседлых народов, выводила из этого свои претензии на полное подчинение»[87]. Собственно, и Московское государство и Китай постоянно запрашивали подобные документы в виде просьбы о подданстве, даже несмотря на то, что в отношении кочевников они были мало реализуемы. Для них смысл, скорее всего, заключался в получении документальной базы для дипломатических отношений, как со степными народами, так и с конкурентами из числа земледельческих государств. В Пекине могли накапливать такие документы для последующего предъявления России в случае возникновения такой необходимости, а в Москве, соответственно, в аналогичных ситуациях для показа их китайским представителям.

Сами кочевые народы не придавали таким обязательствам слишком большого значения. Особенно если земледельческие империи не имели реальной возможности контролировать положение дел в степи. И совершенно очевидно, что для Абулхаира его письмо о вступлении в подданство России не означало отказа от самостоятельной политики. По словам Михаила Вяткина, «для Абулхаира «подданство» не выходило за пределы вассальных отношений… он никогда не отказывался от политической самостоятельности… от права самостоятельно поддерживать и внешнеполитические связи. Ясак, который он обязался платить при принесении присяги, никогда им не уплачивался и царское правительство не настаивало на его уплате»[88]. Очень показательна здесь ситуация с ясаком. Институт ясака был связан с системой налогообложения времён Монгольской империи. «Своё отношение к основной массе тяглого населения Москва строила точно по образцу монгольской налоговой системы, направленной на сбор дани — ясака»[89]. С одной стороны, Россия таким образом использовала привычную для народов Евразии форму зависимости. С другой — Москва подчёркивала свою преемственность от монгольской государственности, что облегчало ведение ею политики в Евразии.

Собственно, именно возможность собирать ясак всегда расценивалась как реальный признак зависимости. Характерно, что в 1616 году «давать ясак Московскому государству ойраты не желали. И дело было не в реальной тяжести дани, а в принципе. Тайши не хотели обозначать таким образом свою зависимость от царя и добились этого. В дальнейшем вопрос о ясаке не поднимался»[90]. Тот, кто имел возможность собирать ясак, тот и осуществлял власть. Соответственно, тот, кто платил ясак, признавался подданным.

В частности, очень характерной была ситуация во время переговоров 1742 года, когда Российская империя и Джунгарское ханство оспаривали друг у друга право сбора ясака с сибирских народов. «Послы Галдан-Церена предоставили полный перечень своих кыштымов, когда-то плативших ясак только в ойратскую казну, а затем под нажимом русских властей переставших вносить этот ясак или принужденных вносить его и Джунгарии и России. Галдан-Церен требовал возвращения ему всех кыштымов»[91]. Борьба за тех, кто платил ясак, была борьбой за контроль территории. По большому счёту это было более важно, чем простое увеличение количества налогоплательщиков.

В связи с этим весьма показательно, какие инструкции были получены российскими представителями во время подготовки переговоров между Россией и империей Цин в Нерчинске в 1688 году. В случае, если бы послы Цин заявили претензии на территории вокруг Нерчинска, посол должен был ответить, что «те места, на которых царского величества подданные построили Нерчинский и Албазинский остроги, никогда во владении ханова высочества не бывали, а жили на той земле ясачные люди и платили ясак в сторону царского величества. А естли когда в древних летах те даурские жители и в сторону царского высочества ясак платили, и то чинили они поневоле, что в те места царского величества от городов были тогда в дальнем разстоянии»[92]. Но при этом упоминание о «ясачных людях» было только одним из аргументов при переговорах, который при этом не играл определяющей роли.

Все решали соображения региональной политики, а также преимущество в силе и способность её применить. С точки зрения региональной политики для империи Цин в этот момент было важно заключить договор с Россией, чтобы избежать её сближения с Джунгарским ханством. В условиях войны маньчжурской армии с джунгарами за Монголию это имело огромное значение. «Во имя того, чтобы получить безопасный фланг в борьбе с Галданом, а именно это сулил ему договор о мире с Русским государством, Сюань Е решил отказаться от притязаний на земли Нерчинска»[93]. Для России также был важен договор с маньчжурами, потому что в конце XVII века она ещё не имела возможности противостоять военной мощи империи Цин на границах с Восточной Сибирью.

Для нас в данном случае важно, что ясак был непременным условием любых соглашений о подданстве. Причём речь шла не только о кочевых народах, «ясачными людьми» в России до начала XVIII века называли татарских, марийских, мордовских крестьян и так называемых «сибирских инородцах». Но само подданство реально наступало в тот момент, когда зависимые люди начинали выплачивать ясак, пусть даже он носил символический характер.

К примеру, ясак платили казахи Старшего жуза, которые оказались в зависимости от Джунгарского ханства. «По шкуре корсачей (шкурка степной лисицы-корсака. — Прим. авт.) с души» взыскивалось с казахов Старшего жуза, когда была упрочена его зависимость от Джунгарии при Галдан-Церене и после вторжения джунгар в его владения в 1741 году»[94]. Население оседлых территорий могло выплачивать в качестве ясака различную продукцию. В частности, «широко практиковались также сборы предметами вооружения (порох, панцыри, латы). Послы Галдан-Церена приехавшие в 1744 году в Туркестан с требованием дани «взяли на него Галдан-Церена пороху ручного и свинцу…»[95]. Выплаты ясака обычно были связаны с угрозой применения насилия. Но возможны были также и другие методы. Александр Эткинд писал, что в практике Московского государства было «приносить «дары» вождям племён, поддерживать дружбу с шаманами и даже усыновлять аманатов, вооружать одно племя против другого — таковы были обычные методы принуждать племена к выплате ясака»[96].

В этой ситуации характерно, что казахские ханы и султаны не платили ясака, хотя обязывались это сделать. Это наглядно демонстрирует, что отношения зависимости между ними и российскими властями носили формальный характер. И все участники процесса хорошо это понимали. В частности, в заключении коллегии иностранных дел на обращение хана Абулхаира о подданстве указывалось: «Вышеозначенных кайсаков в подданство е.и.в. принять мочно… Что же они обещают давать ясак, то разсуждается, брать с них то, ежели они что сами добровольно давать станут, а неволию ничего не требовать, хотя б они и ничего тех податей платить не похотели»[97]. В российской бюрократии того времени вполне отдавали себе отчёт, что у России нет реальных возможностей контролировать своих новых подданных.

При этом для самой России обращение Абулхаира за подданством было довольно неожиданным. С этой точки зрения интересна оценка данного события, сделанная Алексеем Левшиным: «Неожиданное и приятное происшествие сие, которого истинных причин ещё не знали в Петербурге, было принято с радостию. Оно льстило славе государства, ибо присоединяло к нему без малейшего кровопролития несколько сот тысяч новых подданных. Оно обещало спокойствие и безопасность юго-восточным областям нашим, столь долго страдавшим от опустошительных нападений киргиз-казаков. Наконец, оно открывало для правительства множество блестящих надежд по торговле. Надеялись, что киргиз-казаки послужат и усмирению внутренних неприятелей России, башкиров, беспокоящих правительство частыми бунтами»[98]. Характерно, что это произошло в момент прихода к власти Анны Иоанновны, которая только что в мае 1730 года была коронована императрицей России. Для начала её царствования это было действительно очень удачное событие.

Стоит отметить, что как раз при Анне Иоанновне Российская империя переходит к активной наступательной политике на степном направлении. Для этого активно используется тот весьма значительный потенциал, который был накоплен в ходе преобразований Петра I. В целом возможности государства в России заметно выросли. Оно получило возможность концентрировать ресурсы для решения важных для него задач, в том числе для создания вместо поместных служилых людей централизованно управляемой армии. В связи с этим, если в допетровские времена Россия испытывала недостаток ресурсов для надёжного обеспечения своих границ, то с приобретением новых возможностей она могла выйти за их пределы.

Для кочевых обществ это означало, что Российская империя получает возможность использовать новую тактику — активно продвигать линии крепостей вглубь степи, с тем чтобы ограничить кочевникам пространство для манёвра. В этом случае кочевники становились уязвимыми, они теряли возможность маневрировать, в том числе для того, чтобы уйти от любых форм давления со стороны российских властей. С одной стороны, это имело отношение к военным ударам со стороны российской армии. С другой — это касалось налогового давления со стороны государства. Для кочевников именно потеря манёвра, свободы действий и переход в статус податного сословия были самыми болезненными последствиями потери самостоятельности. Первыми с этим столкнулись башкиры, когда в 1735 году российские власти начали строительство линии крепостей, которая должна была ограничить их передвижения.

Однако в целом во времена Анны Иоановны главным приоритетом наступательной политики Российской империи было Причерноморье, а главным противником Крымское ханство. Среди задач такой политики было прекращение нападений со стороны кочевников, лояльных Крымскому ханству и в перспективе хозяйственное освоение обширных степных территорий в Причерноморье и Северном Кавказе. До решения этой задачи восточное направление имело меньший приоритет.

Здесь главная задача была связана с защитой российских территорий в Сибири и на Дальнем Востоке, которые имели огромное значение для экономики России в связи с добычей пушнины. «Географическое пространство России, в её огромной протяжённости на север и восток, сформировано пушным промыслом. С истощением популяций пушных животных казаки и трапперы двигались всё дальше на восток, ища в новых землях всё тех же соболей, бобров, лис, куниц и других. Так русские достигали самых дальних северо-восточных концов Евразии»[99]. Пушнина как элемент престижного потребления была главным российским экспортным товаром.

К 1730 году Российская империя только начинала процесс постепенного укрепления своих границ. В связи с этим на востоке для России имели значение отношения и с Цинским Китаем, который имел возможность угрожать российским владениям в Восточной Сибири, и со степными кочевыми объединениями, которые могли оказывать давление на российское приграничье на огромном расстоянии от Волги до Монголии. Часть из этих кочевых объединений, как калмыки и башкиры, были напрямую вовлечены в орбиту российского влияния.

В то же время с Джунгарским ханством Россия поддерживала дипломатические отношения, рассматривая его как важный элемент системы обеспечения баланса интересов в регионе. Характерно, что «чрезвычайный посланник в Китае Владиславич-Рагузинский в 1728 году писал Петру II, что «Контайша в суседстве… зело нужен и от китайцев не токмо оборона, но по случаю и против их полезнейший союзник»»[100]. Выше указывалось, что в 1688 году именно угроза со стороны Джунгарского ханства интересам империи Цин в Монголии сыграла важную роль при подписании Нерчинского договора между Китаем и Россией. Пока главные интересы Джунгарского ханства были связаны с борьбой с Цинской империей за Монголию, джунгары представляли собой большое значение для России. Российским властям было принципиально важно сохранить контроль над сибирскими землями с их пушным промыслом к северу от империи Цин.

В данном контексте обращение казахского хана Абулхаира с просьбой о подданстве открывало для России дополнительные перспективы в восточной степной политике. Несмотря на то что, как выяснилось позже, Абулхаир не представлял всех казахов, что он столкнулся с несогласием даже среди части лояльных ему племён, тем не менее с обращением Абулхаира у России расширилось окно возможностей. И это несмотря на то, что у российской стороны не было реальных инструментов обеспечения контроля над казахскими племенами, что означало формальность подданства. Но теперь Россия могла, как минимум, использовать свои связи среди казахов для проведения собственной политики в отношении Средней Азии и Джунгарского ханства.

Хотя на первом этапе и формально, но в результате обращения Абулхаира казахи всё же оказались в том ряду кочевых племён, в котором находились зависимые от России калмыки и башкиры. И хотя отношения России с казахами и калмыками весь XVIII век строились через коллегию иностранных дел, потеря ими относительно самостоятельного статуса была только вопросом времени. Особенно если учесть все возрастающие возможности российского государства.

Кроме того, пусть Абулхаир не представлял Казахское ханство в целом, и хотя среди казахов в это время уже было несколько ханов, даже символическое вступление его в российское подданство в определённом смысле подводило черту в истории самостоятельной казахской государственности. Несколько позднее Старший жуз оказался в зависимости от Джунгарского ханства, а Средний жуз в своём большинстве вслед за Абулхаиром также признал российское подданство. Соответственно, общая централизованная казахская государственность в прежнем виде уже не могла быть восстановлена.

В новой ситуации каждый отдельный субъект, будь то хан, султан или бий из крупного племени, самостоятельно выстраивал свою политическую линию во внешней политике, исходя из собственных интересов. И хотя Россия не могла ещё установить контроль над ситуацией в казахской степи, но у неё уже была возможность для участия во внутриполитических противоречиях между казахскими ханами, султанами и отдельными племенами. То есть в данном случае можно было вполне реализовать классическую имперскую политику «разделяй и властвуй».

Причём такую политику Россия могла применять и в отношениях между тремя кочевыми народами, одновременно находившимися в её подданстве. В этой связи очень характерно донесение советника Кириллова коллегии иностранных дел от 11 июля 1734 года. «Понеже калмыки давно ль подданные е.и.в., также и башкирцы, а к тому ныне прибыли третий народ — киргиз-кайсацкой, а один с другим весьма несогласные, да и впредь их в том содержать надобно»[101]. В этом смысле вхождение казахов в подданство к России, резко ухудшало положение как раз калмыков и башкир.

В прежнем формате они были востребованы, в том числе для защиты территории России от нападений кочевников-казахов. В связи с этим они пользовались некоторой автономией. Однако теперь казахи в своём новом статусе могли быть использованы против башкир и калмыков. Соответственно, они теряли своё прежнее значение, их стратегическое положение на границах с Казахской степью ухудшилось. Во многом вследствие этого башкиры и калмыки в итоге потеряли остатки самостоятельности. Но и для казахов это означало, что теперь калмыки и башкиры, находясь на службе у Российской империи, могли быть использованы уже против казахов.

Стоит указать на ещё одно важное обстоятельство. Хорошо известен тезис Петра I о казахах: «Хотя де оная Киргиз-Кайсацкая Орда степной и лехкомысленный народ, токмо де всем азиатским странам и землям оная-де орда ключ и врата; и той ради причины оная-де орда потребна под Российской протекцыей быть, чтоб только через их во всех Азиатских странах комоникацею иметь и к Российской стороне полезные и способные меры взять»[102]. В данной цитате царь Пётр очень чётко сформулировал значение для России Казахского ханства, как важной транзитной территории по дороге в Азию.

Для России установление более тесных отношений с казахами означало возможность развивать через казахские степи торговлю с Азией. «Казахские степи приобретают транзитное значение. Со второй половины XVIII века все наиболее удобные транзитные пути из Бухары и Ташкента в Сибирь и Оренбург, из Астрахани в Хиву и из Семипалатинска в китайские города Кульджа и Чугучак лежали через казахские кочевья»[103]. В то же время данное обстоятельство было выгодно и казахской элите. «С развитием караванной торговли большую роль начинают играть вожаки караванов — султаны и бии из знатных родов. Сбор «зякета», который взимался за пропуск караванов через кочевья, расположенные на караванных путях становятся крупным источником их доходов»[104]. Характерно также, что «только казахи и андижанцы имели право торговать в Синьцзяне»[105]. Им был предоставлен доступ в Урумчи в 1759 году и Чугучак в 1765 году[106]. Это позволяло казахам брать на себя не только охранные функции, но и посреднические в торговле.

На первом этапе установления отношений формальной зависимости казахов по отношению к России с казахами обсуждали условия обеспечения безопасности торговых караванов, включая размер оплаты за услуги. По данным А. Быкова, первоначально казахи брали за охрану караванов 1 % от стоимости товаров, в 1789 году до 5 %, а в 1824 году до четверти[107]. В последующем, по мере включения казахских племён в состав России, необходимость договариваться с ними постепенно отпадала. Естественно, что для государства нет смысла договариваться со своими собственными подданными и к тому же устанавливать внутри страны лишние барьеры для торговли с иностранными государствами.

В целом формирование зависимости казахов от России в тот исторический момент, скорее всего, было неизбежным. В первую очередь потому, что общая казахская государственность была значительно ослаблена. Это произошло не только в связи с поражениями от джунгар в 1720-х годах. Со стратегической точки зрения важной причиной было общее падение экономического значения региона Центральной Азии, как центра континентальной торговли между Китаем и Европой, которое произошло вследствие проигранной конкуренции с морскими путями. С тактической точки зрения имело значение разорение Средней Азии в процессе падения государства Аштарханидов и начало междоусобной борьбы между узбекскими племенами, в которой активное участие приняли и отдельные казахские племена. В результате для казахской государственности был потерян рынок сбыта и источник земледельческой и ремесленной продукции.

Важным фактором стало усиление российской государственности вследствие реформ Петра I, в ходе которых Россия перешла от архаичной модели государственного устройства к централизованной бюрократической империи. Одним из следствий этого стало то, что Россия приобрела значение для казахов в качестве рынка сбыта и источника соответствующих товаров. Кроме того, Россия могла предоставить ресурсы для лояльных ей подданных, как это происходило с волжскими калмыками.

В том числе Россия могла предоставить поддержку в виде оружия и даже воинских подразделений в случае возникновения угроз. Такая поддержка предоставлялась опять же калмыкам. И, наконец, Россия была заинтересована в торговле с Азией, что обеспечивало казахам доходы от предоставления услуг по обеспечению безопасности транзита. При сохранении фактической самостоятельности все эти обстоятельства выглядели вполне приемлемо. Но, конечно, всё это было справедливо только для начального периода взаимодействия казахов и Российской империи.

В целом же продвижение земледельческих империй России и Китая вглубь степей было лишь вопросом времени. Хотя в первой половине XVIII века Джунгарское ханство на востоке всё ещё представляло угрозу для империи Цин и вело с ней войну за контроль над Монголией, а Крымское ханство пока было в состоянии вести борьбу с Россией, но время кочевых империй всё же уже заканчивалось. В этом смысле Казахское ханство, как и Джунгарское и Крымское ханства, оказывалось между Российской империей и маньчжурской империей Цин.

Но при этом в отличие от Джунгарского и Крымского ханств Казахское ханство не участвовало в длительной борьбе против этих могущественных земледельческих империй. В этой борьбе оба ханства пали, от них остались только осколки былого могущества. Казахские племена оказались более гибкими и в конечном итоге смогли адаптироваться к новым условиям. Очень образно по этому поводу выразился Джин Нода: «Казахские ханства выживали в Центральной Евразии дольше, чем многие другие подобные номадические сообщества, взлёт и падение которых видел этот регион»[108]. Собственно, обращение Абулхаира к России с просьбой о подданстве как раз можно отнести к стратегии выживания.

Однако это справедливо не в контексте выживания всего народа от угрозы уничтожения со стороны джунгар, как это часто представлялось в истории Казахстана в советские времена. Скорее можно говорить о стратегии выживания отдельных субъектов, на которые к 1730 году уже распалось Казахское ханство. Среди таких субъектов как раз и был Абулхаир и лидеры близких к нему казахских племён. Обращение Абулхаира с просьбой о подданстве открыло новые возможности не только для России в её степной политике на востоке. Оно также открыло новые возможности для многочисленных субъектов казахской политики. По открытой Абулхаиром дороге последовали многие другие, включая даже хана Жолбарса. Он правил в Ташкенте, который был присоединён к России только в 1865 году. Его российское подданство было ещё более условным, чем у Абулхаира, оно тем более не имело никакого реального значения.

Хотя хан Абулхаир был первым и, собственно, отношение к его личности в истории тесно связано с этим событием. Понятно, что среди историков отношение к хану Абулхаиру напрямую зависит от их предпочтений и доминирующей идеологии. В советский период главным мотивом действий Абулхаира считалось стремление получить поддержку России в борьбе против джунгар. В частности, Владимир Моисеев считал, что казахский хан намеревался вернуть с российской помощью остававшиеся под контролем джунгар земли в Семиречье[109].

В опубликованной в 1943 году истории Казахстана указывалось, что Абулхаир, с одной стороны, хотел таким образом прекратить нападения на казахов российских подданных башкир и калмыков и сберечь тем самым силы для борьбы с джунгарами. С другой стороны, он хотел с помощью России укрепить авторитет среди казахов ханской власти[110]. В то же время, сразу после получения независимости отношение к Абулхаиру несколько поменялось. В первой опубликованной работе по истории Казахстана 1993 года акцент делается на «корыстных интересах Абулхаира в борьбе за единоличную власть»[111]. В дальнейшем такая тенденция усиливается.

Очень чётко суть противоречий в оценке личности Абулхаир-хана выразил Радик Темиргалиев: «Очевидная предвзятость многих современных историков к хану Абулхаиру вызвана одним-единственным эпизодом его биографии — общеизвестной инициативой по присоединению Казахстана к России»[112]. Ирина Ерофеева в своей работе, вышедшей в 1999 году, весьма позитивной по отношению к Абулхаиру, выдвинула компромиссный вариант. Она обосновывала его решение принять подданство России идеей заинтересовать российское правительство выполнением необходимых результатов в том числе и для казахского общества — обеспечение безопасности, и лично для хана — усиление его власти[113].

Турсун Султанов в изданной в России в 1996 году книге «Россия, запад и мусульманский Восток в колониальную эпоху» в главе, посвящённой Казахстану написал, что «понятие «подданства», которое в послании Абулхаира выражено словосочетанием «находиться под высочайшим повелением трактовалось по-разному в Петербурге и Казахских степях… большинство придерживалось мнения, что подданство, коль оно добровольное, может быть прервано в одностороннем порядке в любой угодный им, казахам, момент… для него (Абулхаира. — Прим. авт.) вступление казахов в русское подданство вовсе не означало присоединения Казахстана к России… Во всяком случае с принятием чужого подданства он не связывал утраты государственной и национальной суверенности казахов»[114]. Хотя подобная оценка более характерна для современного политического деятеля. Для хана начала XVIII века, который представлял группу племён Младшего жуза и был лишь одним из политических субъектов в степи, это слишком масштабно. В любом случае обязательство платить ясак это уже означало признание зависимости, даже если ты не собираешься этого делать.

Собственно, тонкость исторического момента с первым обращением к России о принятии в подданство во многом связана с личностью Абулхаира. Он был наиболее заметной фигурой в казахской степи. Абулхаир не просто участвовал в многочисленных войнах начала XVIII века, которые вели казахи. Он возглавлял казахские войска в битве с джунгарами на реке Аягуз в 1716 году, командовал походом на русские земли в 1718 году, тогда он дошёл до Казанской губернии, руководил военными действиями против волжских калмыков. И, в конце концов, он был одним из лидеров казахского войска в решающих битвах против джунгар в Буланты и в Аныракае в 1729 году.

Для своего времени он был известной, практически легендарной личностью. Естественно, что именно имя Абулхаира было одним из аргументов для российских властей в 1731 году. Пусть сам казахский хан и его современники скорее расценивали свои отношения с Россией как временный тактический ход. Но для последующих поколений историков, особенно в советские времена, первое обращение за подданством такого известного политика стало серьёзным аргументом легализации начатого им процесса присоединения к России. Тем более если лидер такого масштаба просит подданства, то отсюда можно сделать вывод, что ситуация была на самом деле критической, если не было другого выхода.

Но, как было показано выше, к 1730 году ситуация не была настолько уж отчаянной. Сложной она была с точки зрения организации казахских ханств и отдельных племенных владений. Из-за невозможности координации усилий многочисленные казахские владения не смогли даже воспользоваться удобной ситуацией в начале 1730-х годов, когда джунгары были заняты войной с империей Цин и несли тяжёлые поражения на восточном фронте в Халха-Монголии. Выше указывалось, что в это время происходили столкновения с джунгарами, но в них участвовали только отдельные казахские племена, соседние с джунгарскими кочевьями.

Характерно, что не происходит никаких попыток объединить усилия ханов, султанов, биев, племён для реализации общих задач против тех же джунгар. В упомянутой выше докладной записке Кириллова императрице Анне Иоанновне очень чётко было отражено положение дел относительно войны с джунгарами. «И могли бы тех калмыков одолеть, ежели б обще согласились, а у них один хан с войною идёт, а другой оставляет и так своё владение у калмык теряют»[115]. Можно, конечно, говорить о том, что Абулхаир искал поддержку России, чтобы затем сокрушить джунгар и вернуть Семиречье. Но, скорее всего, Абулхаир хотел с помощью России укрепить свою власть и иметь собственное крепкое владение недалеко от её границ. Фактически он хотел создать политический инструмент для последующего применения в том направлении, которое отвечало его интересам. Очевидно, что направление могло быть любым, это могли быть и джунгары, и конкуренты на власть внутри казахских степей. Мы об этом никогда не узнаем, потому что Абулхаиру не удалось даже с российской поддержкой создать крепкое владение, способное доминировать хотя бы в западной части Казахского ханства.

Но здесь стоит согласиться, что в конкретных условиях начала 1730-х годов обращение тех или иных представителей казахских племён за подданством к России было практически неизбежным. Если бы это не был Абулхаир, это мог бы сделать Самеке, или султан Батыр или любые другие ханы, султаны и старшины племён. Единая государственность уже была потеряна, а оставшиеся осколки искали покровительства сильного внешнего патрона. И то обстоятельство, что они, с одной стороны, не придавали новым обязательствам серьёзного значения, а с другой — рассматривали их как временные, не меняет сути происходящих процессов. Доминирование России с запада, а Китая с востока становилось суровой реальностью для кочевников Евразии.

Но можно сделать главный вывод. Инициатива о присоединении в 1730 году исходила с казахской стороны, безотносительно тех мотивов, которые были у тех ханов и султанов, кто обращался с просьбой о подданстве. Для Российской империи, которая только готовилась к переходу к активной политике в степном направлении, данное обращение в целом было достаточно неожиданным. Её главный приоритет был связан с Причерноморьем и Северным Кавказом, восточное направление ещё не имело стратегического значения. Но обращение о подданстве открывало новые возможности, поэтому было использовано в том виде, в котором оно было возможно. То есть без выплаты ясака и без реального контроля ситуации.

Из всех исторических оценок относительно факта присоединения стоит выделить суждение Михаила Вяткина, выраженное в «Очерках по истории Казахской ССР», изданных в 1943 году. «Если не правы историки великодержавного направления, говорившие о добровольном подданстве казахского народа, то неверно и противоположное мнение, исходившее из лагеря местных буржуазных националистов, которое сводилось к тому, что принятие казахами русского подданства явилось результатом завоевания; мы видели выше, что начальным моментом этого подданства было совсем не завоевание, а союз местной знати «чёрной» и «белой» кости с царским правительством, вопреки воле народных масс»[116]. Конечно, стоит сделать поправку на время, когда была написана эта книга, отсюда «великодержавное направление», «буржуазные националисты», «воля народных масс».

Но по своей сути в самом начале процесса присоединения это было ещё не вхождение Казахстана в Российскую империю, а именно союз России с группой казахских ханов и султанов, в котором каждая из сторон преследовала свои цели. Затем ситуация изменилась.

Глава 4. Казахские ханства: от 1731 года до разгрома джунгар

Ситуация с принесением присяги на верность Российской империи ханом Абулхаиром наглядно продемонстрировала, что обе стороны были к этому не готовы и выдавали желаемое за действительное. Российский представитель Тевкелев только по приезду в ставку узнал о том, что Абулхаир скрыл то обстоятельство, что он, по сути, представляет исключительно себя, что даже многие лидеры лояльных хану родов оказались не в курсе цели визита Тевкелева в ставку хана. Естественно, что не могло быть и речи о том, что Абулхаир представлял интересы других известных в это время казахских ханов — Самеке из Среднего жуза, Жолбарса из Ташкента, Кучука из Сайрама. Если у некоторых из них и были планы относительно России, как, к примеру, у Самеке, то они не были связаны с планами Абулхаира.

Помимо того факта, что для российского представителя это явно была неожиданная ситуация, интересно также и то, что она демонстрирует уровень информационной осведомлённости российских властей того времени о ситуации в Казахском ханстве. Очевидно, что необходимой информацией в Петербурге не владели. Но к этому моменту в новой Российской империи уже была сильная централизованная бюрократия. Не случайно среди задач экспедиции советника Ивана Кириллова в 1734 году было указано, что ему необходимо «стараться иметь верные и скорые известия о всех народах, пограничных с Россией»[117]. После постановки соответствующих задач и предпринятых усилий уровень информированности о внутреннем положении дел в Казахской степи со временем существенно возрос.

Постепенно качество информационного сопровождения российской политики на казахском направлении растёт. К примеру, уже в 1759 году в записке, написанной всё тем же Тевкелевым и советником Рычковым в коллегию иностранных дел, можно было встретить очень интересные оценки ситуации с сопутствующими рекомендациями. «А понеже разные примеры находятся, что такие степные и кочующие народы в их безсилие и изнурение ничем так не приводятся, как сами собою, то есть междоусобными их несогласиями. Особливо же в свежой памяти находится нынешнее зюнгорского народа совершенное разорение, которой китайцы всегда себе опаснейшим соседом имели и разные разорения от него видили, ибо как много они не домогались оной победить или им овладеть, но пока у их, зюнгорских владельцов, междоусобных ссор не произошло, ничего успеть в том не могли, а как нашли их друг против друга воюющих (к чему они, китайцы, может быть под рукою и побуждение делали) и совершенно изнуренных, то уже нетрудно им было всех расхитить и владение их зюнгорское вовсе опустошить. Того ради и в рассуждении киргис-кайсацкого народа самые удобные и легчайшие средства, чтоб тогда примышлять такие способы, чрез которые б владельцов и старшин между собою в разврат и несогласие приводить. Итак одних против других побуждая, напреде ими ж самими их усмирять и обезсиливать»[118]. По тексту записки видно, что официальные российские представители уже вполне чётко сформулировали слабые места казахского общества с его низкой степенью централизации власти и противоречиями внутри элиты, а также выдвигали рекомендации с методикой оказания влияния на поведение её представителей.

Но в 1731 году такого понимания ситуации у российских властей ещё не было. Тевкелев и направившие его чиновники из Петербурга, скорее всего, полагали, что хан Абулхаир является таким же полновластным правителем в своём государстве, как, к примеру, Галдан-Церен в Джунгарском ханстве или в определённой степени Аюка-хан в Калмыцком ханстве на Волге. Ещё в 1734 году указанный выше советник Кириллов должен был разъяснять императрице Анне специфику степной ситуации, что Галдан-Церен «не так как киргиз-кайсацкие ханы над своими безвластны, но оный зенгорский владелец власть над подданными имеет подобно самодержавной»[119]. В тот момент, когда российские власти отправляли Тевкелева к Абулхаиру, они наверняка думали, что присоединение Абулхаира автоматически решит все заявленные задачи.

Например, что оно откроет России дорогу в Среднюю Азию. В 1717 году при Петре I был организован поход в Хиву отряда князя Бековича-Черкасского, который закончился его разгромом. Присоединение Казахского ханства теоретически должно было автоматически вывести российские владения на границы с Хивой. Это должно было помочь, с одной стороны, реализации целей политики России, которые были поставлены ещё Петром. С другой — в Петербурге явно не хотели бы оставлять безнаказанным уничтожение российского отряда.

В России также могли рассчитывать, что Казахское ханство способно обеспечить прикрытие сибирских владений России с их степного фланга против тех же джунгар, а в случае возникновения необходимости и против Цинской империи. В 1715 году вверх по Иртышу была отправлена экспедиция Ивана Бухгольца, которая вынуждена была вернуться после неудачных столкновений с джунгарами на Ямышевском озере. Результатом данной экспедиции стало строительство Омской крепости. И хотя в 1720 году российскому полковнику Лихареву удалось также построить ещё и крепость Усть-Каменогорск, тем не менее на повестке дня оставался конфликт интересов с Джунгарским ханством из-за спорных территорий и так называемых «двоеданцев». Последние платили налоги одновременно и России и джунгарам.

И, наконец, в России могли полагать, что в случае принятия подданства Абулхаиром прекратится противостояние со взаимными набегами на границе между казахами и другими российскими подданными — казаками, калмыками и башкирами. Помимо этого имели значение также и другие обстоятельства. В частности, у Российской империи на повестке дня уже стояла война против Османской империи и Крымского ханства. Для этого ей были необходимы калмыцкие войска, особенно эффективные для действий на обширном степном фронте от Северного Кавказа до Западного Причерноморья. Естественно, чтобы в полной мере использовать военный потенциал калмыков, нужно было обеспечить их тыл со стороны казахов.

Но после возвращения Тевкелева стало очевидно, что все эти планы имеют мало шансов на реализацию. И хотя вслед за Абулхаиром с вопросом о подданстве к России обратились другие казахские ханы и султаны, например, хан Самеке и султан Батыр, для России это не могло кардинально изменить ситуацию на восточном степном направлении. Так, продолжались столкновения на границе, торговые караваны периодически подвергались нападениям.

Так, уже в 1732 году был атакован караван российского полковника Гарбера. По этому поводу Тевкелев написал 20 июня 1732 года в коллегию иностранных дел. «А он салтан (Батыр-султан), от такова их намерения (нападения на караван полковника Гарбера) унять не мог, понеже, они, кайсаки, люди вольные и ханов мало слушают»[120]. Кроме того, хан Самеке организовал нападения на башкир. Это обстоятельство потребовало его повторного вступления в переговоры по вопросу подданства. В 1734 году советник Кириллов вёз Самеке новый указ российской императрицы. В нём указывалось, что Самеке своим нападением на башкир нарушил присягу России, но тем не менее подтверждалось согласие на повторную присягу[121]. Очевидно, что для России, несмотря на все издержки, было принципиально важно закрепить ту тенденцию в отношениях с казахами, которая наметилась в связи с первой присягой ханов Абулхаира и Самеке.

В результате процесс взаимодействия России с казахами продолжал активно развиваться. В некотором смысле обращение Абулхаира с просьбой о подданстве способствовало росту российского интереса и к казахским делам и к политике на восточном направлении. 1 мая 1734 года императрица Анна одобрила так называемый «Среднеазиатский проект», подготовленный в форме записки упомянутым выше обер-секретарём Сената советником Кирилловым «Изъяснения о киргис-кайсацкой и каракалпакской ордах»[122]. В рамках реализации данного проекта в том же году для установления более устойчивых отношений с казахами и укрепления присутствия России в регион была отправлена масштабная экспедиция. Впоследствии она получила название Оренбургской, её руководителем стал сам Кириллов.

Он получил подробные инструкции, в том числе должен был построить крепость, о которой просил хан Абулхаир. Кроме того, в списке его задач находились требование получения присяги от представителей Большого и Среднего жуза, отправление торгового каравана в Бухару, проведение съёмки степей, поиск различных руд и многое другое. В то же время, в инструкциях указывалось, что если Абулхаир или другие ханы захотят иметь дом в новом городе, то строить они должны его под городом, не в его пределах[123]. То есть город изначально планировался, собственно, не для хана, как на это рассчитывал Абулхаир, а для укрепления российского присутствия на границе.

Помимо этого в инструкциях было написано, что если Абулхаир будет вести войну с Хивинским ханством, то можно будет помогать ему оружием и порохом, но не вспомогательными войсками. Кириллов должен был также надзирать и за башкирами, и за казахами. «Если же те или другие будут волноваться, то употреблять один народ против другого, сберегая русское войско»[124]. Для исполнения поручения Кириллову были предоставлены весьма значительные силы и ресурсы.

Характерно, что собственно идея строительства крупного города на окраинах Российской империи как опорной точки для укрепления её влияния предлагалась советником Кирилловым ещё до начала Оренбургской экспедиции. «И здесь в действие опять вступал тот образец стратегии расширения влияния России на окраинах, который был характерен для всего «кирилловского проекта» — основание привилегированного городского центра, выступающего в качестве основного узла российского экономического и политического влияния в регионе»[125]. В данном случае стоит отметить, что Оренбургская экспедиция, по мнению Николая Петрухинцева, как раз и стала завершающим звеном «кирилловского проекта» — «крупнейшего геополитического проекта по закреплению окраин, территориальной и торговой экспансии России в центральноазиатский и дальневосточно-тихоокеанский регионы. Проект поражает своей масштабностью: он предусматривал активное освоение Дальнего Востока, Чукотки, Камчатки, закрепление за Россией устья Амура, освоение и присоединение части американского побережья, торгово-экономическую и политическую экспансию в район Кореи, Монголии, установление торговых связей с Японией и расширение торговли с Китаем за счёт присоединения к России почти всей Средней Азии и выход на важнейшие торговые пути в центральноазиатском регионе с перспективой установления прямых торговых связей с Индией»[126].

Очевидно, что для конкретных условий 1730-х годов это был явно утопический проект, но в то же время это была программа действий для Российской империи, которая пусть значительно позже, но всё-таки де-факто была реализована. «В перспективе он (кирилловский проект. — Прим. авт.) определил все важнейшие стратегические линии внешней политики Российской империи в указанных регионах и направления её территориального роста»[127]. В данном случае для нашего исследования важно, что планы территориального расширения Российской империи в восточном направлении в принципе существовали уже в начале XVIII века и казахским ханствам в этих планах отводилась значительная роль. Хотя для их реализации у российского государства объективно ещё не было соответствующих возможностей. Но в связи с появлением таких планов интерес к Казахской степи приобрёл новый и весьма постоянный характер.

Безусловно, что такие масштабные планы опирались ещё на идеи Петра I, с которым советник Кириллов был знаком лично. Интересно также, что с точки зрения Николая Петрухинцева «одним из основных источников подобных глобальных замыслов было влияние поверхностно воспринятых западноевропейских идей в области колониальной политики. Они определили в итоге и общий дух «кирилловского проекта». Так, в тексте было написано «теперь многим кажется неимоверно, подобно сысканию Америки, чему никто из владетелей не верили, а когда Гишпанцы щастье сыскали, и лутчими частьмми Америки не одним годом завладели, то после всем жаль стало. Буде же о дальности и неспособности в проходах кто рассуждать стал, и тому представляется, что галанцы для своего интересу в Ост-Индии земли овладели, и славной город Батавию сделали, откуда богатство получают»»[128]. Неудивительно, что для постпетровской России было естественным стремление следовать примеру европейских государств с их обширными колониальными и торговыми интересами на Востоке. Особенно это было характерно для правления императрицы Анны с заметным преобладанием в составе российской элиты выходцев из Европы. А для европейской политики XVIII века обладание колониями, а также контроль торговых путей на Востоке уже имели большое значение, в первую очередь с точки зрения повышения доходности государства.

Очевидно, что для реализации всех этих планов, особенно, что касается доступа к торговле со Средней Азией, Индией и Китаем, ключевое значение имел контроль над казахскими ханствами. В этом смысле инициатива хана Абулхаира предоставила удобный повод для активизации восточной политики России. Пусть даже последняя опиралась на не слишком реалистичные для своего времени планы. Но в то же время их существование может объяснить повышенное внимание российских властей к казахским делам в 1730-х годах и готовность пойти ради её осуществления на большие затраты. По крайней мере, экспедиция Кириллова, с учётом всех поставленных перед ней масштабных задач должна была стать весьма затратным для России мероприятием. Следовательно, у Петербурга должна была быть более серьёзная мотивация, нежели взаимодействие с обратившимися с просьбой о подданстве казахами.

Появление столь значительной военной экспедиции Кириллова, в том числе с целью строительства большого количества крепостей и укреплённых пунктов в Башкирии, вызвало самое серьёзное беспокойство у ранее обладавших значительной автономией башкир. «Построение городов на Янке и утверждение на сей реке постоянной границы, окружая башкиров русскими поселениями и войсками, не могли не казаться им опасными»[129]. Вследствие появления новых укреплённых линий башкирские земли оказывались внутри российской территории, становились внутренней провинцией Российской империи. Башкиры теряли свою автономность, а также свободу манёвра, что приводило к снижению уровня их самостоятельности и повышало степень зависимости от России. В результате всех этих опасений в Башкирии в 1735 году началось восстание.

Тем не менее, несмотря на начавшееся башкирское восстание и нападения башкир на отряды экспедиции Кириллова, 31 августа 1735 года на месте слияния рек Яика и Ори всё же был заложен город Оренбург. Таким образом, Петербург формально ответил на просьбу хана Абулхаира о строительстве на границе со степью города, который мог бы, по замыслу хана, обеспечить усиление его позиций в степи. Но как показывали инструкции Кириллова, передавать город хану российские власти не собирались.

Но это было бы и нелогично. Для самой России строительство такой крепости, как Оренбург, означало занять стратегически важную позицию на границах со степью. С одной стороны, в качестве опорного пункта она обеспечивала возможности проведения политики России в отношении новых подданных в Казахской степи. С другой — Оренбург и построенные несколько позже линии пограничных крепостей позволяли укрепить влияние России среди подвластных ей кочевников внутри российской территории. В частности, новые крепости отделили башкир от Казахской степи.

Сам город Оренбург переносили ещё дважды, в 1741 и 1743 годах, пока он не был окончательно размещён на месте слияния рек Сакмара и Яик. Тем не менее на прежнем месте осталась Орская крепость. В целом в приграничье России со степью велось весьма активное крепостное строительство. Именно крепости должны были не просто обозначить границу России, они призваны были сдерживать кочевые народы, и одновременно ограничивать их самостоятельность. Причём как внутри страны, так и вне пределов её границ.

Для Российской империи, как для земледельческой империи, такая политика была вполне естественной, для неё была важна подконтрольность подданных. Необходимость договариваться с кочевыми подданными — с башкирами, калмыками, казахами, могла допускаться только в качестве временной меры. С этой точки зрения использование тактики строительства линий крепостей позволяло постепенно закреплять за собой новые куски территории, в том числе с излишне самостоятельным кочевым населением и в гораздо более удобных условиях постепенно интегрировать их в состав империи.

Причём речь шла не только о принуждении кочевников к интеграции, но и о создании условий для начала заселения новых территорий русским населением. В частности, в Восточной Сибири «с постройкой Омской крепости в 1716 году начался новый этап в заселении Прииртышья. Защищённый с юга Тарский уезд начал заселяться более интенсивно»[130]. Крепости ограждали русских переселенцев от внешних угроз, в том числе от нападений кочевников. Кроме того, они обеспечивали условия для активизации процесса изъятия земель у местного населения. В этой связи показателен пример Башкирии. «К середине 50-х годов XVIII века в крае (в Башкирии. — Прим. авт.) насчитывалось 53 крепости и 40 редутов. Земли вокруг них в радиусе 10–12 вёрст, чаще больше, заняли солдаты, офицеры и другие жители. В результате башкиры потеряли около двух миллионов десятин своих вотчинных земель»[131]. Если же сами кочевники оказывались во внутренних районах империи, им необходимо было или адаптироваться к ситуации, или попытаться тем или иным способом избежать изменения привычного образа жизни. В последнем случае традиционно у кочевников было только два возможных варианта действий — или вооружённое сопротивление, как у башкир, или откочёвка.

Здесь стоит отметить, что принятие казахами российского подданства в принципе резко ухудшило положение башкир по отношению к Российской империи. Объективно снижалось их значение для России в качестве военной силы, способной защищать границы империи. А если они теряли такое значение, тогда было логично ожидать, что статус башкир будет приближаться к другим народам внутренних провинций российского государства, например, поволжских татар и других. «Основная масса мордвы, чувашей, марийцев, удмуртов и татар, бывших «ясачными людьми», потеряла в 1718 и 1724 году свой особый статус и была включена в категорию государственные крестьяне. В связи с этим их повинности и налоги значительно повысились»[132]. Кроме того, башкиры фактически потеряли свой стратегический тыл в степях Казахстана. После 1731 года вследствие развития связей казахов с Россией башкиры больше не могли рассчитывать на поддержку казахских племён. Например, в том случае если у них возникла бы необходимость организации вооружённого сопротивления российским войскам. И, соответственно, они не могли больше рассматривать казахские степи в качестве места для откочёвки в случае появления намерения уйти из-под влияния российской власти.

Восстание в Башкирии 1735–1740 годов это наглядно продемонстрировало. Казахи приняли весьма активное участие в его подавлении. Ещё в 1731–1732 годах казахи и башкиры в прежнем режиме совершали активные нападения друг на друга, в одном из них участвовал хан Самеке. Это была привычная для степных народов система отношений, или, вернее, взаимодействия. Но после начала башкирского восстания восставшим пришлось иметь дело одновременно и с русскими войсками, и с казахами. Например, в июле-августе 1737 года казахи напали одновременно на Ногайскую и Сибирскую дороги[133]. В августе того же года хан Абулхаир прибыл к башкирам. Насколько тяжёлым было их положение, говорит тот факт, что в 1738 году они обратились к хану Абулхаиру с предложением стать башкирским ханом[134]. В условиях продолжающегося восстания в Башкирии стать ханом башкир означало вступить в открытый конфликт с Россией.

Хотя сам Абулхаир, скорее всего, смотрел на ситуацию под другим углом. Он предлагал свои посреднические услуги в отношениях между восставшими и российской администрацией, полагая, что Россия уступит ему власть над башкирами в обмен на наведение порядка. Башкиры в свою очередь могли рассчитывать, что Абулхаир либо поможет им в борьбе против русских войск, либо предоставит возможность восставшим уйти из русских владений и переселиться в казахские степи. Потому что если бы им были нужны посреднические усилия, они не предлагали бы Абулхаиру ханство. Характерно, что кроме Абулхаира башкиры обращались за помощью также и к султану Бараку. «Последний обещал поддержать восставших, если признают ханом его сына Шигай-султана»[135]. Но для российских властей в принципе было неприемлемо, если бы башкирским ханом стал бы кто-нибудь из казахских ханов или султанов. Это могло осложнить ситуацию с подавлением восстания.

Башкиры были восставшими подданными России, их территории имели для империи большое стратегическое значение. Поэтому восстание необходимо было подавить. В то время как отношения России с казахами только начинали выстраиваться. Кроме того, у России в регионе не было значительных военных сил. Соответственно, даже теоретическая вероятность того, что казахи хотя бы частично смогут выступить на стороне башкир, представляла большую проблему. Поэтому российские власти приняли экстренные меры против возможного союза между казахами и башкирами. 21 апреля 1738 года Абулхаир вместе с одним из лидеров башкирского восстания Кусяком Султанкуловым приехал в Оренбург, где российские власти последнего арестовали. Затем его казнили[136]. Естественно, что таким образом авторитету Абулхаира среди башкир был нанесён сильнейший удар.

В то же время ожесточённость восстания в Башкирии привела к тому, что российские власти увеличили масштабы крепостного строительства в регионе. В частности, в дополнение к Оренбургу, крепостной линии по Янку и крепостям на территории собственно Башкирии, Кириллов принял решение построить ещё и линию Яик — Самара. Линии крепостей становились границами империи. Вернее, они обозначали те внутренние земли, которые Россия надёжно контролировала. Одновременно они отделяли одних подданных России от других, в данном случае башкир от казахов. В последующем перемещение линий крепостей вглубь степных территорий означало территориальное расширение Российской империи. Позднее казахам пришлось столкнуться с этой тактикой российских властей.

Стоит ещё раз обратить внимание на то, насколько возросли возможности российского государства после реформ Петра. Строительство стольких крепостей и опорных пунктов, так же как и содержание на границе большого количества вооружённых людей, требовало весьма серьёзных затрат. Напомним, что в 1730-х годах помимо Оренбурга, Орской крепости, Нижнеяицкой линии по Янку строятся ещё линия Яик — Самара, Тарская линия в Сибири, крепости по Иртышу — Семипалатинская и Усть-Каменогорская. Кроме того, в 1739 году на реке Терек началось строительство Кизлярской пограничной линии. В допетровской России просто не нашлось бы столько средств для финансирования такого масштабного строительства, собственно, как и для ведения активных наступательных войн в степных условиях.

В 1735 году начинается русско-турецкая война. Это была первая война России с Турцией после неудачи Прутского похода Петра I. Война началась походами русской армии в степи Причерноморья, в Крым и на Северный Кавказ. Характерно, что основным противником России на начальном этапе войны были в первую очередь не собственно турки, а Крымское ханство. Этому государству были лояльны многочисленные объединения тюркоязычных кочевников от Молдавии до Каспийского моря, от Буджакской орды на крайнем западе до Едисанской и Джамбулукской орд на востоке, на Северном Кавказе. Причём характерно, что едисанцы и джамбулукцы до начала XVIII века проживали в Поволжье и входили в состав Калмыцкого ханства. Они откочевали на Северный Кавказ только в 1724 году на фоне междоусобиц среди калмыков[137]. Едисанцы и джамбулукцы были последними осколками Ногайской Орды, той её части, которая проживала в Поволжье.

В целом большая часть племён степей восточной части Причерноморья и всего Северного Кавказа ранее входила в состав Ногайской Орды. Её падение было главным образом связано с установлением Россией контроля над Волгой в середине XVI века. В результате Ногайская Орда стала быстро слабеть, в ней началась борьба между сторонниками пророссийской и протурецкой ориентации и в результате ногайцы проигрывают переселившимся с востока монголоязычным калмыкам, которые после примерно 1630 года начинают доминировать в Поволжье. Оставшиеся ногайцы из восточной части бывшей Ногайской Орды или подчиняются калмыкам, или присоединяются к казахам. В то время как западные ногайцы признали власть Крымского ханства.

К 1730-м годам калмыки были естественными союзниками России в борьбе с тюркоязычными кочевниками Причерноморья и Северного Кавказа. С одной стороны, они были незаменимы для ведения степной войны. С другой — имел значение религиозный фактор, калмыки были буддистами, что позволяло России полагаться на их лояльность. Потому что война велась не только против Крымского ханства, но и против Османской империи, правитель которой одновременно являлся халифом всех мусульман. Соответственно, религиозный момент здесь имел значение.

Но для того чтобы российские власти могли эффективно использовать калмыцкую конницу против Крымского ханства, им необходимо было обеспечить тыл. Потому что существенная её часть должна была прикрывать собственные улусы от нападений с востока со стороны казахов. Естественно, что принятие подданства России Абулхаиром и рядом казахских племён теоретически должно было позволить хотя бы частично снять эту проблему и освободить калмыцкие войска для войны против Крымского ханства. Но полностью решить вопрос так и не удалось.

В 1737 и 1738 годах казахские отряды переправлялись через Волгу и наносили удары по калмыцким кочевьям. В частности, была захвачена ханская ставка, в связи с чем хан Дондук-Омбо писал письмо в коллегию иностранных дел, что были «захвачены документы, книги и бурханы» (речь идёт о статуях Будды. — Прим. авт.)[138] Дело дошло до того, что императрица Анна Иоанновна писала хану Абулхаиру в апреле 1738 года, чтобы он, «охраняя свою подданническую должность, изволил собрать из киргизцев тех солтанов и старшин, кои были в том набеге и наведаться, у кого из упомянутых бурханов и книг, что есть»[139]. Понятно, что для Российской империи в разгар войны с Османской империей набег казахов на калмыков за Волгу был большим ударом по репутации. Собственно, начатое Кирилловым строительство Нижнеяицкой линии и должно было разделить калмыков и казахов. Река Яик должна была стать границей между ними.

Характерно, что Россия отказалась привлекать к войне с Османской империей казахов. В данном случае могли иметь значение два момента. Первый — кочевые племена Причерноморья и Северного Кавказа были родственны казахам. Соответственно, вставал вопрос лояльности, потому что война велась очень жёстко. Второй момент был связан с тем, что российские власти вооружали калмыков, которые обладали собственной артиллерией, и снабжали их огнестрельным оружием и порохом. Но калмыки всё-таки были изолированной группой монголоязычных кочевников-буддистов. В России явно не хотели вооружать ещё и казахов. В частности, в 1740 году в ответ на просьбу предоставить несколько пушек для войны с Хивой «в пушках Абулхаиру было решительно отказано под тем предлогом, что в новозаложенных крепостях их находится очень мало»[140]. Потому что наличие артиллерии могло резко увеличить военные возможности казахских формирований. В Петербурге не хотели рисковать в условиях неопределённости с их статусом по отношению к России.

В этот период основным контрагентом России в Казахской степи оставался хан Абулхаир, хотя у российских властей к нему и были вопросы в связи с его позицией по отношению к башкирскому восстанию. Скорее всего, именно в связи с этим в 1738 году в городе Орск была проведена его повторная присяга на российское подданство. К этому моменту уже было очевидно, что планы Абулхаира усилить свою власть в Казахской степи с российской помощью не имели особых шансов на успех. Кроме того, инцидент с арестом предводителя башкирских повстанцев из свиты Абулхаира наглядно продемонстрировал пределы его самостоятельности.

Заметим, что Россия в этот период времени была готова принять в подданство практически всех влиятельных казахских лидеров, не отдавая приоритет именно Абулхаиру. В частности, письма с предложением приехать в Орск были направлены в Средний жуз султанам Абулмамбету и Аблаю. Хотя они в этот раз, в 1738 году, не приехали, сославшись на отдалённость своего проживания. Но для Абулхаира сам факт отправки такого приглашения был весьма показателен. Россия не собиралась делать ставку в своей казахской политике исключительно на Абулхаира. Кроме того, строительство города на границе со степью не обеспечивало Абулхаиру желаемых преимуществ, город вообще не находился под его управлением. Если хан хотел получить на границе с Россией некий аналог присырдарьинских городов, которые обеспечивали опору власти казахских ханов, то он явно ошибся.

Характерно, что в этой ситуации Абулхаир и его семья начинают просить у России построить для них город уже на Сыр-Дарье. В 1740 году во время встречи с новым российским представителем князем Урусовым в Оренбурге об этом говорят сыновья Абулхаира Нуралы и Ерали[141]. Выбор местоположения для нового города интересен тем, что оно находилось очень далеко от границ России и, соответственно, от возможного влияния со стороны российской администрации. В связи с чем Абулхаир мог рассчитывать, наконец, всё-таки реализовать свою идею иметь опорный пункт для укрепления власти в степи. «При этом хан предполагал, что возведение нового города будет полезно не только для усиления внутриполитического значения ханской власти, но и в интересах потенциальной защиты казахского населения от внешних врагов, «дабы от неприятелей-персиян и зюнгорских калмык безопасно было»»[142].

Но такое решение не могло отвечать интересам России при всей заманчивости идеи укрепиться на границах со Средней Азией. К примеру, ещё в упомянутой выше инструкции Кириллову от 1735 года была рекомендация «завести на Аральском море пристань и вооружённые суда»[143]. Однако Аральское море и Сыр-Дарья были слишком далеко. К 1740 году наверняка уже стало очевидно, что будет невозможно поддерживать необходимые коммуникации с укреплёнными пунктами на юге Казахской степи. Кроме того, к этому моменту советник Кириллов с его обширными геополитическими планами, в том числе в отношении Аральского моря, уже умер. Тем более что российская администрация не могла не учитывать сложности с обеспечением только что построенных крепостей в Башкирии и степном приграничье. В частности, в первую зиму большая часть гарнизона Оренбургской крепости погибла от голода и обморожений[144].

В определённом смысле постановка вопроса о городе на Сыр-Дарье говорит о недооценке ханом Абулхаиром России. История с Оренбургом и Орском должна была наглядно продемонстрировать, что никто не собирается отдавать ему город. Но хан всё же полагал, что сможет заинтересовать Россию укреплением её позиций у границ со Средней Азией. Помимо этого он мог сделать акцент на том, что если он будет контролировать территорию от Яика до Сыр-Дарьи, то это поможет обеспечить безопасность торговых караванов. В обмен он мог рассчитывать на реализацию своих интересов при сохранении отношений с Россией. В конце концов, на большом расстоянии он мог быть более самостоятельным правителем, чем непосредственно у российских границ.

По сути, это уже было похоже на стремление уйти от слишком сильного государства, отношения с которым наверняка начинали тяготить хана. Тем более когда речь шла о хане с такой историей самостоятельного правления, какая была у Абулхаира. При этом он мог наблюдать все более активные контакты российской администрации с его конкурентами на власть в степи. Так, во время встречи казахской элиты с князем Урусовым в 1740 году в Оренбурге присягу на подданство России приняли хан Среднего жуза Абулмамбет и султан Аблай[145]. Характерно, что во время встречи с казахами и принесения ими присяги Урусов провёл демонстративную казнь 100 участников башкирского восстания. По мнению Петрухинцева, казнь «была своего рода средством психологического давления на казахскую элиту»[146]. Но для казахских лидеров в это время данное обстоятельство не имело большого значения. Это касалось отношений России и башкир. И маловероятно, что хан Абулмамбет, султан Аблай и другие рассматривали ситуацию с башкирами применительно к себе как новым российским подданным. Для них более важное значение имел джунгарский вопрос.

По крайней мере, хан Абулмамбет на тот момент контролировал бывшую столицу Казахского ханства город Туркестан. Он был выбран ханом Среднего жуза в 1739 году после убийства в Ташкенте хана Жолбарса. Его приезд в Оренбург и принесение присяги на подданство России было связано одновременно и с продолжающимся соперничеством с Абулхаиром и с возникновением новой угрозы со стороны джунгар.

Безусловно, что новое наступление джунгар в 1739 году сыграло свою роль в визите Абулмамбета и Аблая к российской границе в 1740 году. В 1739 году крупные силы джунгар под руководством нойона Церена-Дондоба нанесли удар по кочевьям Среднего жуза в междуречье Ишима и Иртыша, в 1740 году нападение повторилось[147]. После долгого перерыва, связанного с войной Джунгарского ханства с империей Цин, джунгары снова становились большой проблемой для казахских ханств. Маньчжурско-джунгарская война завершилась мирным договором в 1739 году. Границей между Цин и Джунгарией «стал Монгольский Алтай. Территория к востоку от них признавалась принадлежащей Халхе, а к западу от неё Джунгарскому ханству. В итоге ойратское государство потеряло значительную часть своей первоначальной территории»[148]. Завершение войны джунгар и Цинов означало, что у джунгар освободилась армия. Соответственно, они могли использовать её для компенсации своих территориальных потерь. Хотя ситуация в 1739–1740 годах для казахов ещё не была критической, но для Абулмамбета уже было логично на всякий случай искать поддержку у Российской империи.

Но и внутренний фактор также имел значение. Представители соперничающей друг с другом казахской элиты не могли не учитывать тех возможностей, которые Абулхаир теоретически мог приобрести от сближения с Россией. В таком контексте принятие российского подданства для Абулмамбета могло быть тактическим ходом, чтобы не дать возможности усилиться сопернику — хану Абулхаиру.

Между прочим, после принесения присяги Абулмамбетом и Аблаем сыновья Абулхаира «Нурали и Ерали, избегая встречи с Абулмамбетом, не только не приехали по приглашению на праздник (в честь принесения присяги. — Прим. авт.), но в тот же день откочевали от Оренбурга, не простясь с князем Урусовым»[149]. Для семьи Абулхаира торжественный приём, устроенный Урусовым в честь Абулмамбета и Аблая означал, что она теряет исключительность своих отношений с Россией.

Напомним, что о реальной зависимости казахских ханств от России речи пока не шло. Поэтому принятие присяги ещё не было обременительным для казахской элиты. В то же время, теоретически оно могло обеспечить в трудный момент поддержку такого сильного государства, как Российская империя. Хотя у России в этот момент в регионе не было войск, особенно таких, которые могли бы вести степную войну против многочисленной джунгарской армии. Соответственно, казахи не могли рассчитывать на поддержку русской армии. Это стало очевидным, когда в 1741 году Галдан-Церен начал масштабное наступление на казахов, Россия не имела других возможностей повлиять на ситуацию, кроме дипломатических. Кроме того, Россию больше беспокоила безопасность собственной территории, которая в случае конфликта могла оказаться под ударами джунгар.

Зимой 1741 года джунгарская армия под командованием Септеня нанесла поражение сначала Аблаю на Ишиме, затем Абулмамбету на реке Илек. При этом Аблай попал в плен. В 1742 году другая джунгарская армия совершила поход на Сыр-Дарью и взяла под свой контроль Туркестан и Ташкент. В очередной раз, как и в 1723 году, сказалась раздробленность казахских ханств и отдельных племён. В отличие от джунгар с их централизацией власти и армией под единым командованием, казахи были не в состоянии быстро собрать ополчения разных, пусть даже весьма многочисленных племён. В результате джунгары последовательно наносили поражение отдельным казахским правителям и племенам.

Характерно, что в момент начала нового джунгарского наступления Абулхаир находился на нижнем течении Сыр-Дарьи. Здесь он и его семья с 1740 года были активно вовлечены в политические процессы в Хивинском ханстве. В 1740 году на Среднюю Азию совершил поход правитель Ирана Надир-шах. Он был выходцем из тюркоязычного кызылбашского племени афшар. Кызылбышские племена составляли военное сословие в иранском государстве Сефевидов, которое в 1720-х годах пало под ударами пуштунов из племени гильзай. Сам Надир-шах выдвинулся во время борьбы против гильзаев. В этой борьбе он опирался на пуштунов из соперничающего с гильзаями племени абдали, сегодня мы их знаем как дуррани.

В 1739 году в битве при Карнале Надир-шах разбил армию империи Великих Моголов в Индии и захватил их столицу Дели, что принесло ему огромную военную добычу, около 700 млн. рупий[150]. Располагая весьма значительными средствами, Надир-шах мог содержать большую армию, в основном из кочевников кызылбашей и пуштунов, и вести наступательные войны по всем стратегически важным для Ирана направлениям. Одним из таких направлений была Средняя Азия. Бухарский эмират сразу признал зависимость от Надир-шаха, в то время как хивинский хан Ильбарс решил оказать сопротивление. Иранцы разбили хивинцев и казнили Ильбарса.

Ильбарс был двоюродным братом Абулхаира и поэтому неудивительно, что 5 ноября 1740 года Абулхаир по приглашению хивинской элиты был провозглашён ханом Хивы. Хивинцы, скорее всего, полагали, что смогут таким образом остановить Надир-шаха. Их главные опасения наверняка были связаны с тем, что кызылбаши в частности и иранцы в целом были приверженцами шиитского направления в исламе. Кроме того, Хива в отличие от Бухары находилась в непосредственной близости от Ирана. В любом случае хивинская элита пригласила Абулхаира, потому что рассчитывала одновременно как на военные возможности лояльных ему казахских племён, так и на то, что поддержку ему окажет Российская империя, подданным которой он являлся.

Наверняка большую роль в приглашении Абулхаира в Хиву сыграло письмо Надир-шаху от императрицы Анны, где говорилось о том, что Абулхаир является российским подданным. Это письмо ему доставили 2 ноября, а 4 ноября Абулхаира пригласили стать ханом в Хиве[151]. Хивинцы могли подумать, что казахский хан пользуется российской поддержкой, включая военную, и именно это остановит Надир-шаха. Но уже 11 ноября Абулхаир вынужден был срочно покинуть Хиву. Это произошло после того, как Надир-шах, несмотря на письмо российской императрицы, потребовал от Абулхаира лично явиться к нему в лагерь.

Проблема в данном случае была в том, что всем участникам событий вокруг Хивы, включая Надир-шаха и хивинских беков, было очевидно, что кроме нескольких русских офицеров, у Абулхаира нет и не ожидается поддержки российской армии. В то время как его собственные силы из числа казахов были слишком незначительны, чтобы противостоять армии Надир-шаха, которая только что разгромила армию империи Великих Моголов, одерживала победы над Османской империей и пуштунскими племенами. Поэтому хивинцы не стали рисковать и Абулхаир был вынужден бежать.

В истории Казахстана угроза со стороны Надир-шаха традиционно рассматривалась в качестве одного из тех внешних факторов, которые угрожали безопасности казахов. «Откочёвка казахов на юг и юго-восток также не могла состояться в связи с большой опасностью завоевания южных районов Казахстана армией персидского шаха Надира. Для населения Младшего жуза была вполне реальной перспектива продвижения персидских войск на северо-восток, в казахские степи»[152]. Однако здесь стоит отметить, что наступательные походы Надир-шаха преследовали вполне чёткие цели.

Во-первых, он стремился получить военную добычу, например, как в Индии, для финансирования своей армии. Это было типичной моделью поведения для государства, военная мощь которого опиралась на наёмную военную силу, состоящую в основном из кочевников. Во-вторых, он хотел приобрести новых налогоплательщиков. В-третьих, его целью была защита подконтрольных ему налогооблагаемых территорий от угрозы внешних нападений. Отсюда его походы в современный Афганистан, чтобы предотвратить удары со стороны пуштунов и хазарейцев, а также в горный Дагестан. Поход на Хиву был связан не столько с приобретением новых зависимых территорий, сколько с необходимостью обезопасить северные иранские границы.

Соответственно, Хива была ему необходима в первую очередь как зависимая территория на границах с Ираном. Поэтому после бегства Абулхаира он посадил на хивинский трон Тагир-хана. Задачи завоевания казахских степей перед Надир-шахом не стояло. Уже в 1741 году он отправился в поход на Дагестан. Заметим, что Тагир-хан был более приемлем для Надир-шаха, потому что в первую очередь он не представлял казахские племена, а во вторую очередь он не был подданным России.

В первом случае правителю Ирана не было нужно, чтобы у его северных границ образовалось крупное объединение кочевников, в которое могли войти не только казахи, но и местные узбеки, а также и туркмены. Такое объединение могло бы угрожать иранскому Хорасану. В этом смысле Абулхаир был опасен для иранских интересов. Во втором случае утверждение на ханстве в Хиве ещё и российского подданного означало, что на границах с Ираном вместо слабого Хивинского ханства может теоретически утвердиться могущественная Российская империя. Естественно, что это также не отвечало интересам Ирана.

Поэтому ни Абулхаир, ни его сын Нуралы, который убил хана Тагира и в конце 1740 — начале 1741 года несколько месяцев был ханом Хивы, не могли устроить Надир-шаха. Нуралы в итоге пришлось бежать из Хивы. Очень ёмко сформулировал суть проблемы Надир-шаха для казахов Алексей Левшин. «Как ни силён был урок, нанесённый киргиз-казакам зюнгарами, но гораздо опаснее была туча, грозившая им с юго-запада. Страшный для Азии шах Надир приближался тогда к Хиве и, покорив её, легко мог напасть на орды казачьи, почему кабинет петербургский уже принял меры к укреплению сколь возможно надёжнее новой границы своей по Уралу. Предосторожность сия оказалась излишней, ибо Надир прошёл мимо степей киргиз-казачьих, не обратив на них внимания. Он не мог не знать, что покорение народа кочевого вообще трудно, а добыча от завоевания оного ничтожна, и потому, нимало не удивительно, что он оставил киргиз-казаков в покое»[153]. Напомним, что для выходцев из числа кочевников, которые правили оседлыми государствами в Азии, главное было ликвидировать угрозу нападений со стороны степных конкурентов. Так действовал Тимур, совершая походы на север в Золотую Орду в последней трети XIV века, так действовал и Надир-шах. Очевидно, что ему не было необходимости завоёвывать казахов. Это потребовало бы слишком больших усилий и не имело никакого смысла в ситуации, когда у Надир-шаха его обширные интересы были связаны с Индией, Османской империей, Кавказом и другими территориями.

В этой связи вряд ли можно утверждать, как это делает Ирина Ерофеева, что Абулхаир решил «завязать тесные личные контакты с джунгарским ханом и пообещать ему принять джунгарское подданство на определённых условиях, рассчитывая тем самым оттянуть сроки вероятных вторжений ойратов в казахские степи и использовать выигранное время для того, чтобы решить хивинскую проблему»[154]. Собственно, ни Хива, ни Надир-шах вряд ли представляли собой проблему для казахов и не имели для них существенного значения. По крайней мере такого, какое имела джунгарская проблема, особенно после нападений 1741 и 1742 годов.

Несомненно, что внутриполитическая конкуренция в борьбе за власть между Абулхаиром и Абулмамбетом привела к тому, что ни в 1741, ни в 1742 году Абулхаир не участвовал в войне против джунгар. В 1742 году на фоне военных успехов Галдан-Церен направил казахским ханам и султанам требование выдать заложников-аманатов, уплатить ясак в размере одна лисица-корсак со ста дворов. Весной 1742 года общее собрание казахских ханов и султанов Младшего и Среднего жуза приняло решение удовлетворить требование джунгарского хунтайджи[155]. Понятно, что для джунгар было важно получить формальное подчинение казахов. Поэтому выдвинутое ими требование выплаты ясака носило символический характер. Тот же Старший жуз в это время платил больше и к тому же был обязан джунгарам военной службой.

Безусловно, что джунгары не могли не учитывать, что казахские ханы и султаны, пусть также формально, но всё же являются подданными России. У Джунгарского ханства с XVII века была своя система отношений с Россией в Сибири и на Алтае. Здесь давно существовала проблема «двоеданцев», то есть тех, кто платил ясак одновременно двум сторонам. В 1715 году джунгары атаковали российскую военную экспедицию Бухгольца. Но в середине XVIII века ситуация уже заметно изменилась. В XVII и начале XVIII века джунгары ещё вели войну с империей Цин за Халху и Тибет. К 1740-м годам они эту войну уже проиграли. В этой ситуации они не могли начинать войну ещё и с Российской империей.

Кроме того, у них был опыт последней войны против Цин, которая в том числе велась силами зависимых от Китая монголов из Халхи. Джунгары, скорее всего, отдавали себе отчёт, что данная ситуация вполне могла повториться и на западе. В частности, у России были все возможности поддержать против них казахов, а это резко изменило бы стратегическую ситуацию. Хотя, безусловно, была и существенная разница. К началу XVIII века Цины полностью контролировали монголов из Халхи, частично они были включены в маньчжурские знаменные войска. Более того, степная война в основном финансировалась за счёт монголов.

В то время как Россия в отличие от Цин ещё не контролировала казахов. Кроме того, российские власти не предоставляли казахам оружие и артиллерию. Но джунгары наверняка были хорошо осведомлены о том, что Россия активно использовала родственных им калмыков в войнах против Османской империи и обеспечивала их оружием, порохом и артиллерией. Ничто не мешало России сделать то же самое в отношении казахов, которые были бы только благодарны за поддержку против джунгар. Точно так же Россия вполне могла усилить казахские войска собственными формированиями, например, за счёт зависимых кочевых народов — калмыков, башкир, отчасти татар. В этом случае Джунгарское ханство оказалось бы втянуто в войну с ещё одной крупной земледельческой империей, пользующейся полной поддержкой его давних противников — казахов.

Но и Россия оказалась в непростой ситуации. Если бы казахи перешли в подданство Джунгарского ханства, что в 1742 году было вполне вероятно, то на границах России оказались бы не разрозненные казахские владения, а мощная кочевая империя с высокой степенью концентрации политической власти. В этом случае России было бы сложно оборонять такую протяжённую линию крепостей от Иртыша до Яика против настолько подвижного и мощного противника.

По мнению Владимира Моисеева, «в 1742–1745 гг. русское правительство и оренбургская администрация предпринимали энергичные военно-дипломатические меры, направленные на предотвращение сближения Среднего и Младшего жузов с Джунгарией. Призрак объединения казахских ханств с Джунгарией и возможного возникновения близ границ России в Сибири могущественного кочевого государства вызывал серьёзные опасения у правящих кругов Российской империи»[156]. Соответственно, Россия должна была предпринять все усилия, чтобы казахи не перешли в подданство Джунгарии. В частности, очень любопытна инструкция, выданная Тевкелеву. 25 июня 1745 Коллегия иностранных дел направила в Оренбург А. Тевкелева «для поднятия тамошних (казахских. — Прим. В.М.) владелцов на зенгорцев, ежели этого сделать будет невозможно, тогда стараться «дабы они к зенгорской стороне не пристали и от себя шатости не учинили»»[157].

В результате в 1742–1743 годах происходила активная дипломатическая игра между русскими и джунгарскими представителями с активным участием казахской стороны. В июне 1742 года Абулхаир отправил в Оренбург на имя Неплюева письмо, присланное ему Галдан-Цереном с предложением подданства и своё письмо, где подтвердил свою лояльность России. Одновременно он предлагал под видом аманатства удержать Абулмамбет-хана, а также султанов Барака и Батыра с тем, чтобы они не перешли в подданство джунгар[158]. Хотя Абулхаир сам также поддерживал отношения с Галдан-Цереном, но в данной конкретной ситуации он предпочёл в большей степени ориентироваться на Россию.

Скорее всего, это было связано с тем, что его соперник Абулмамбет уже отправил своего сына в аманаты к джунгарам и была высока вероятность возникновения его постоянной зависимости от Джунгарского ханства. В частности, в связи с большой заинтересованностью Галдан-Церена в подданстве Среднего жуза, он готов был рассматривать среди прочих моментов ещё и передачу Абулмамбету Туркестана и Ташкента. Поэтому Абулхаир и предлагал российским властям задержать своих конкурентов с тем, чтобы остаться в степи главным игроком на политической сцене. Но российские власти вполне отдавали себе отчёт, что для них невыгодно убирать конкурентов Абулхаира из степи. Его усиление означало бы большую зависимость от него российской политики в степи. Гораздо более выгодно было поддерживать высокий уровень конкуренции, когда каждый из представителей казахской элиты рассчитывает на поддержку со стороны России и ведёт борьбу за её получение.

8 августа 1742 года в Орск прибыл Абулхаир, представители Галдан-Церена, а также старшины в основном Младшего и Среднего жузов. На встрече губернатор Неплюев заявил джунгарским послам, что казахи Среднего и Младшего жузов являются подданными Российской империи и не имеют права устанавливать отношения с иностранными государствами и давать им заложников[159]. Скорее всего, с целью закрепить произведённое впечатление на джунгарских представителей в Орске была проведена также церемония присяги Абулхаира и ряда других представителей казахской элиты на верность новой императрице Елизавете. Это была уже третья присяга Абулхаира России.

Позже присягу принесли также Абулмамбет и султан Барак. Однако в это же время у них были заложники у Галдан-Церена. Но зависимость казахов Среднего жуза от Джунгарского ханства в этот момент всё ещё носила формальный характер. Например, в связи с этим очень показательна была история с самозванцем Карасакалом. Он бежал из Башкирии после поражения восстания и скрывался среди казахских племён. В связи с тем, что он выдавал себя за Шону, так звали брата Галдан-Церена, который после прихода своего брата к власти бежал из Джунгарии к волжским калмыкам, было вполне объяснимо стремление джунгарского хунтайджи заполучить самозванца. Но казахи Среднего жуза так и не выдали Карасакала, а Галдан-Церен не имел возможности оказать на них давление.

В сентябре 1742 года Россия направила к Галдан-Церену посольство Карла Миллера, которое должно было проинформировать его, что казахи являются подданными Российской империи. Хотя Миллер и не смог попасть к Галдан-Церену, считается, что именно его посольство помогло освободить из джунгарского плена султана Аблая. В 1743 году в Санкт-Петербурге были проведены российско-джунгарские переговоры, на которых было заявлено, что нападения джунгар на казахов, требования от них дани и заложников затрагивают интересы России и могут вызвать с её стороны ответные меры военного характера[160]. Надо отметить, что в этот момент вопрос о казахах был только частью всей системы отношений России с Джунгарским ханством.

В частности, джунгары настаивали на эвакуации Усть-Каменогорской крепости, а в 1744 году их отряд разрушил Чарышский рудник. 17 марта 1743 года на тот момент глава Оренбургской комиссии Иван Неплюев и губернатор Сибири Алексей Сухарев подготовили совместную записку о ситуации на российско-джунгарской границе. Среди прочих моментов в ней отмечалось, что «хотя от оного зюнгорского владельца к сибирским границам никакого неприятельского предвосприятия ныне нет, но затейные его претензии при случаях всегда продолжаются, чтоб по Омскую крепость ему отдать, и так Кузнецкой, Томской, Красноярской, Малышевской и Бикатунской уезды в той же претензии заключает. А сверх того не только с подданного ея императорскаго величества барабинского народа и живущих в Кузнецком ведомстве и по реке Бие иноверцев усилством своим дань повсягодно вымогают, и весь тот народ присвоить себе стараются»[161].

В 1745 году в Сибирь в связи с джунгарской угрозой были передислоцированы подразделения регулярной армии, состоявшие из 2 пехотных полков и 3 конных полков[162]. Естественно, что в этой ситуации российская сторона была точно так же заинтересована в поддержке казахов, как и казахи в поддержке России. В данном случае произошло совпадение интересов. Для России лояльные кочевники казахи были необходимы для противостояния с недружественными кочевниками — в данном случае джунгарами. Естественно, что это повышало значение казахов для Российской империи и давало им возможность сохранять свою фактическую самостоятельность.

Между тем положение Джунгарского ханства постепенно осложняется. Слабым местом для джунгар оказалась Средняя Азия. Здесь постепенно завершается период междоусобиц. По сравнению с 1720-ми годами среднеазиатские государства усиливаются. В 1745 году правитель Ходжента Абд ал-Керим бек занимает Ташкент и Туркестан. Поставленный Галда-Цэреном править Ташкентом после убийства Жолбарыс-хана Кучук-бек «от зенгорского владельца отложился и держит партию выше объявленного Абддекарибека»[163]. Годом ранее «в 1744 году сами жители Туркестана обратились к хану Среднего жуза с просьбой взять их под свою опеку. Дал согласие на это и Галдан-Церен. Однако правивший городом ставленник ойратов султан Сент категорически отказался делить с ним власть»[164]. Характерно, что при джунгарах управление в Ташкенте и Туркестане остаётся в руках местных правителей, связанных с ними отношениями зависимости.

Потеря позиций в Средней Азии была тем более чувствительна для Джунгарского ханства, что мирное соглашение с империей Цин ограничивало его торговые взаимоотношения с Китаем. В связи с этим земледельческая Средняя Азия приобретала большое значение как, в частности, для джунгарской торговли, так и в целом для доходов государства. «Захват узбекскими феодалами из племени Минг власти в главных городах Мавераннахра — Намангане, Ходженте, Коканде, Андижане, Маргелане привёл не только к ослаблению политического влияния джунгар в Средней Азии, но и к весьма ощутимым для них экономическим потерям. Многие полисы прекратили выплату дани, стали препятствовать ойратским торговым караванам, направлявшимся в Иран, Индию, среднеазиатские владения»[165].

С учётом того, что в состав Джунгарского ханства входил Восточный Туркестан, то торговые ограничения в отношениях с Китаем означали общее ослабление торговли из Китая в западном направлении через Среднюю Азию. Соответственно, джунгары лишились ещё и доходов от транзитной торговли. Кроме того, для них Средняя Азия была единственным оставшимся в пределах их досягаемости земледельческим регионом, который имел значение для многочисленного кочевого населения и как рынок сбыта продукции скотоводческого хозяйства и как источник земледельческой и ремесленной продукции.

Таким образом Джунгарское ханство, всё ещё сохраняя свою военную мощь, тем не менее начинает сталкиваться со все большими трудностями. Во-первых, это окончательная потеря Халхи и сокращение торговых отношений с Китаем. Теперь граница с империей Цин проходит по Монгольскому Алтаю. Во-вторых, это усиление российского присутствия, связанное с появлением линий крепостей вдоль границ со степью. В частности, Россия укрепляется на подступах к Алтаю, что напрямую задевает джунгарские интересы. В-третьих, казахи, основные конкуренты джунгар среди кочевников, принимают подданство России, что ограничивает возможности оказывать на них военное давление. В-четвёртых, новые линии русских крепостей, особенно Нижнеяицкая вдоль Яика, отрезают джунгар от связей с родственными им волжскими калмыками. И, наконец, в-пятых, узбекское племя минг вытесняет джунгар из Средней Азии.

Джунгария оказывается в стеснённом положении между интересами России и Китая, казахскими ханствами и среднеазиатскими правителями. При этом у джунгар были сложные отношения со всеми главными силами в регионе. В этом смысле продолжение экспансионистской политики при наличии врагов со всех сторон требовало больших сил, которых у джунгар после многолетней войны с маньчжурами уже не было. Скорее всего, именно поэтому Галдан-Церен так настаивал на подданстве казахских ханов и султанов. Это была обычная тактика кочевых империй, увеличить размер подчинённых им вооружённых сил за счёт зависимого кочевого населения, в данном случае казахов.

Но экспансионистская политика кочевых империй в середине XVIII века была уже невозможна. Две крупные земледельческие империи — Китай и Россия настолько далеко продвинулись вглубь степей Евразии, что даже у такого очевидного претендента на создание новой кочевой империи, как Джунгария, не стало достаточно пространства для манёвра. Оставшихся степных ресурсов, даже если бы к джунгарам вдруг присоединились казахи или, к примеру, волжские калмыки, было недостаточно для эффективной войны против России и Китая. В частности, потеря Халхи (Монголии за пустыней Гоби), которая была ключевым элементом поддержания стабильности степной имперской государственности близ границ с Китаем, ослабляла для джунгар возможности создания кочевой империи.

Пока был жив Галдан-Церен, Джунгария ещё пыталась реализовать прежнюю программу действий, которая была одним из стимулов существования джунгарского государства с сильной концентрацией власти. Но после его смерти в 1745 году Джунгария столкнулась с ростом внутренних противоречий. Их обострение во многом было связано с отсутствием достижимых целей для существования джунгарской централизованной государственности. Сильная Джунгария к середине XVIII века уже была не в состоянии добиться результата ни на одном из стратегических направлений. Это естественным образом снижало уровень мотивации к сохранению прежней централизованной системы и повышало риск начала внутриполитической борьбы за власть. Данная борьба в том числе была связана с ростом противоречий между джунгарскими племенами.

События 1744–1745 годов в Средней Азии продемонстрировали ограниченность джунгарских возможностей. Потеря присырдарьинских городов, несомненно, стала для них проблемой. Кроме того, джунгары не могли контролировать казахов Среднего жуза даже при наличии у них некоторых аманатов-заложников. Владимир Моисеев писал, что «отдельные уступки были со стороны некоторых владетелей Среднего жуза, прежде всего Абулмамбета, Аблая и Барака, относительно требований прислать заложников, но они оставались самостоятельными правителями своих владений, не выплачивали дани Галдан-Церену и категорически отказывались участвовать в его военных предприятиях»[166]. Джунгарское ханство не имело также возможности изменить ситуацию, оказав более жёсткое давление на казахов, потому что в казахско-джунгарских отношениях неизменно присутствовала Россия.

Правители Среднего жуза фактически использовали противоречия между Джунгарией и Россией. К джунгарам они отправляли аманатов, России приносили присягу на подданство. К середине XVIII века сложилась классическая ситуация, когда две конкурирующие силы были заинтересованы в борьбе за влияние на третью силу, расположенную между ними. В результате временно сформировалось неустойчивое равновесие сил сторон, которое позволяло третьей силе, в данном случае казахам, некоторое время сохранять фактическую самостоятельность.

Тем временем Российская империя постепенно укрепляла своё присутствие на границе с казахскими ханствами. В 1742 году был опубликован указ императрицы Елизаветы о запрете казахам переходить на правый берег Яика. «Запрет казахам перегонять скот на внутреннюю сторону Янка стал завершающим аккордом территориального освоения Северного Прикаспия, что подготовило почву для административной ассимиляции региона в последующий период»[167]. В 1744 году на границе с Казахской степью организуется Оренбургская губерния. Назначенный губернатором Иван Неплюев продолжает вести активное строительство крепостей, укрепляя таким образом позиции России в регионе.

В этот момент происходит обострение отношений российских властей с Абулхаиром. Формальным поводом стал отказ вернуть из аманатов любимого ханского сына Кожахмета и заменить его на другого сына от наложницы-калмычки. В 1743 году Абулхаир организует поход на Сорочинскую крепость с целью вернуть сына, который содержится именно в этой крепости. В 1744 году его набеги на российские территории продолжились. С точки зрения Ирины Ерофеевой это отражало конфликт Абулхаира с губернатором Неплюевым, который отдавал предпочтение султана Бараку. Таким образом, он поддерживал противоречия между казахскими правителями, включая наиболее значительного из них Абулхаира[168].

Однако стоит подчеркнуть и ещё одно обстоятельство. Конфликт Абулхаира с российскими властями начался в то время, когда ещё не проявились проблемы у Джунгарского ханства и ещё был жив Галдан-Церен. Конфликтующие стороны — Абулхаир и губернатор Неплюев, безусловно, учитывали джунгарский фактор, но он уже не имел для них определяющего значения. Всё-таки Абулхаир вёл борьбу главным образом за своё положение наиболее влиятельного казахского хана у российских границ. Союз с джунгарами был для него неприемлем и не только из-за непримиримых противоречий в прошлом, но и потому, что он ничего не мог дать казахской степной элите. Россия со всеми её возможностями, с крепостями и торговыми рынками, все больше доминировала на границе. В то же время Абулхаир уже не опасался джунгар, их возможности уже не были такими, как прежде, в том числе из-за российского присутствия в регионе.

По сути, такое поведение Абулхаира, а его нападения на российских подданных происходили и в 1746–1747 годах, отражало относительно независимое положение казахов между Россией и пусть уже ослабевшей, но всё ещё влиятельной Джунгарией. Россия не имела возможности предотвратить нападения Абулхаира, но не хотела идти ему на уступки, хотя бы в вопросе о замене сына Кожахмета в качестве аманата. В свою очередь Джунгарское ханство не могло использовать конфликт Абулхаира с Россией в своих интересах. Но такое положение не могло продолжаться слишком долго.

После смерти Галдан-Церена в 1745 году ханом в 1746 году стал его средний сын 13-летний Цеван-Доржи-Аджа-Намжилу. В 1749 году он был свергнут и убит, ханом стал старший сын Лама-Доржи. В 1751 году против Ламы-Доржи возник заговор, который был раскрыт, а участники мятежа — Даваци и Амурсана, бежали к казахскому султану Аблаю. В 1753 году они вернулись и убили Лама-Доржу. Потом они победили ещё одного претендента Немеху-Жиргала. В итоге ханом Джунгарии стал Даваци[169]. Борьба за власть затянулась и естественным образом привела к ослаблению джунгарского государства. Проигравшие во внутриполитической борьбе джунгары бегут за пределы ханства — к казахам и в империю Цин. Это ещё больше ослабляет центральную власть.

Ситуацию осложняет ещё и то обстоятельство, что среди участников внутренней борьбы выделялся Амурсана, представитель племени хойтов. Собственно, Джунгарское ханство было создано Батуром-хунтайджи в первой половине XVII века на основе ойратского племени чорос. Соперники чоросов ойратские племена торгоутов и хошоутов в своём большинстве откочевали из Джунгарии. Торгоуты перекочевали на Волгу, где образовали Калмыцкое ханство, хошоуты отправились к озеру Кукунор.

Безусловно, что ни Джунгарское, ни Калмыцкое ханства не были однородными в племенном плане. Везде в разных комбинациях были представлены основные ойратские племена, кроме чоросов, торгоутов и хошоутов, это были ещё дербеты и хойты. Но чоросы всегда доминировали в Джунгарском ханстве, как торгоуты в Калмыцком на Волге. Ослабление центральной власти в Джунгарском ханстве привело к активизации представителей других племён, в частности, хойтов Амурсаны или дербетов Немеху-Жиргалы. Для кочевой государственности межплеменная конкуренция в борьбе за власть традиционно представляет самую большую угрозу. В результате джунгары лишились своего главного преимущества, которое позволяло им наносить поражения казахам. Это преимущество было связано с консолидацией сил и централизацией власти, что обеспечивало превосходство над разрозненными казахскими племенами.

Естественно, что внутренняя борьба в Джунгарии привлекла самое пристальное внимание маньчжурской империи Цин. Маньчжуры располагали внушительными военными силами, расположенными в непосредственной близости от джунгарской территории. Их основу составляли монгольские формирования из Халхи. Но Джунгарское ханство всё ещё представляло собой достаточно внушительную силу, поэтому Цины только наблюдали за ситуацией. Однако в 1754 году бывшие соратники Даваци и Амурсана начали войну друг с другом, в ходе которой Амурсана потерпел поражение и бежал в Китай. Здесь он предложил свои услуги империи Цин[170]. Весной 1755 года цинская армия вместе с Амурсаной практически без сопротивления захватила Джунгарию.

После захвата Джунгарского ханства маньчжуры ликвидировали его организационную структуру и создали четыре племенных княжества по основным ойратским племенам — хойт, дербет, хошоут и чорос[171]. Для недавнего претендента на гегемонию в Центральной Азии потеря государственности была достаточно чувствительным моментом.

Осенью 1755 года Амурсана поднял восстание против империи Цин. Весной 1756 года большая цинская армия вторглась в Джунгарию, Амурсана бежал к казахам, к Аблаю. Летом 1756 года Аблай вместе с Амурсаной сражался с цинским отрядом и потерпел поражение. Амурсана боролся с империей Цин до 1757 года, затем бежал на русские территории и там умер.

Но наиболее шокирующим моментом стало физическое уничтожение маньчжурами большей части населения Джунгарии, что было нетипично для степной Евразии. «Черепановская летопись утверждает, что в Джунгарии «люди и скот весь вырублены без остатку, так что и в плен их не брали»»[172]. В результате этих трагических событий с политической карты региона исчезают джунгары и Джунгарское ханство, самый серьёзный и принципиальный противник казахов на протяжении всего XVII и первой половины XVIII веков.

Несомненно, что исчезновение с политической сцены джунгар, с одной стороны, напрямую отвечало интересам казахов и в конечном итоге позволило им вернуть свои прежние территории. Но с другой стороны, с этого момента для России снижается значение казахов как военно-политической силы, необходимой для противостояния джунгарам. В аналогичной ситуации оказываются не только казахи, но, к примеру, и монголы, которые ранее активно участвовали в борьбе империи Цин против джунгар.

Их военно-политическое значение после уничтожения Джунгарского ханства также заметно сокращается. «Поражение джунгаров и включение их территории в состав империи Цин положило конец необходимости использования монголов в качестве степной армии. Именно с этого момента начался резкий упадок могущества монголов, и те изменения, которые накапливались на протяжении 50 лет, внезапно приобрели обвальный характер. Они включали в себя и снижение боеспособности монголов, и распространение буддийских монастырей и монашества, и экономическое угнетение, которое лишало Монголию её богатства. Всё это было естественным порождением цинской административной структуры, в которой монголам отводилась маргинальная роль»[173]. В целом и казахи, и монголы после гибели джунгар теряют своё прежнее значение для соседних с ними империй. В связи с этим их интеграция в состав или России или маньчжурской империи Цин становится лишь вопросом времени.

Очень образно по этому поводу высказался современный японский исследователь Джин Нода: «Следовательно, и Российская и Цинская империи боролись с присутствием джунгар в Центральной Азии. Ситуация изменилась с падением джунгарского правления в 1755 году, с этого момента казахи и другие общества в Центральной Азии оказались под прямым давлением со стороны империй России и Цин»[174]. Но для казахов середины XVIII века падение джунгар, несомненно, было чрезвычайно масштабным и весьма позитивно воспринятым ими событием.

Для казахов было важно, что потерпел поражение их старый и наиболее упорный противник. Старший жуз избавился от зависимости от Джунгарского ханства. Средний и Младший жузы могли больше не опасаться угрозы джунгарских нападений. Физическое исчезновение джунгар оставляло свободными большие территории, удобные для ведения кочевого хозяйства. Между прочим, сегодня населённые казахами территории в китайском Синьцзяне и Западной Монголии — это как раз бывшие коренные земли Джунгарии. В период междоусобной борьбы в Джунгарском ханстве и в момент его падения казахи принимали активное участие в разгроме джунгар, захватывая скот и пленников.

С учётом того, что Российская империя всё ещё не имела реальных инструментов контроля ситуации в Казахской степи, а империя Цин только приближалась к её границам, казахские ханства после разгрома джунгар на время де-факто стали самостоятельными. В связи с тем, что принятие подданства России или в некоторых случаях Китая носило формальный характер, то и зависимость казахов от обеих империй пока также была весьма условной.

Но это было временным явлением и не только потому, что занимаемая казахами территория оказалась теперь между двумя крупными империями, но также и потому, что изменился механизм, который столетиями создавал условия для появления в степной Евразии имперской кочевой государственности. Об этом интересно написал Томас Барфилд. «Завоевание джунгаров завершило историю кочевых империй. В дальнейшем конфликты во Внутренней Азии стали происходить между двумя могущественными оседлыми державами — Россией и Китаем. Окончилась борьба, продолжавшаяся 2000 лет. И это не было следствием лишь военного преимущества Цин. Рухнула сама система, обеспечивавшая ранее возникновение, сохранение и выживание кочевых государств. Изменения в мировой экономике, совершенствование транспорта и средств связи, а также упадок старой имперской структуры в самом Китае привели к быстрому исчезновению прежних форм взаимоотношений. Мир степного кочевника перестал принадлежать ему одному»[175]. Фактически джунгары были последней кочевой империей.

Они пытались реализовать идею создания в Центральной Евразии кочевого имперского государства. Такое государство способно существовать за счёт контроля оседлых территорий (Восточный Туркестан и периодически Средняя Азия), доходов от транзитной торговли, консолидации сил кочевых сообществ с целью усиления военных возможностей. Всё это должно было помочь кочевому обществу получить выгодное позиционирование на границах с Китаем, что в лучшем случае обеспечивает получение дани, либо напрямую, либо в виде подарков, а в худшем — доступ к торговле китайскими товарами.

В этом смысле джунгары всё же не стремились уничтожить казахов, как и киргизов, каракалпаков, других кочевников. Их целью было включение казахов и других кочевников, в частности, халха-монголов, в свою государственную систему, с тем чтобы увеличить свою армию и реализовать все вышепоставленные задачи. Поэтому они требовали от Старшего казахского жуза выставлять вооружённые формирования. Джунгары действовали, как любые другие их предшественники в степной Евразии, которые строили кочевую империю.

Например, можно вспомнить монголоязычных сяньби, которые пришли на место хуннов в Монголию. Часть местного тюркоязычного населения из бывшего хуннского государства осталась на месте и пополняла войска сяньби. Именно эти тюркоязычные кочевники (племена теле) позднее составляли значительную часть военной силы Жуанжуаньского каганата, который существовал в Монголии на границах с Китаем во времена империи Тоба-Вэй. Жуанжуани были наследниками сяньби. Затем уже тюрки Монголии образовали Тюркский каганат, в состав которого, в частности, входили монголоязычные кидани. Из более поздней истории можно вспомнить ещё восточных ногайцев, которые около ста лет входили в состав Калмыцкого ханства. Этот механизм на самом деле работал почти две тысячи лет, пока не завершился с разгромом Джунгарского ханства.

После падения джунгар в казахском обществе усилились центробежные тенденции. Если даже в моменты самой большой угрозы в первой половине XVIII века не возникло тенденции к централизации власти, то теперь для этого вообще не было никаких оснований. Казахские ханы и султаны могли самостоятельно вступать в отношения с соседними с ними оседлыми империями в поисках легитимизации своего статуса и в том числе поддержки во внутриполитической конкуренции. Без учёта джунгарского фактора единственные их противники и конкуренты в это время находились внутри степи.

В этой связи очень показательна история с убийством хана Абулхаира султаном Бараком в 1748 году. Конфликт Абулхаира с губернатором Неплюевым постепенно стал создавать трудности для российских интересов в казахском приграничье. Помимо того, что нападения Абулхаира на российских подданных и торговые караваны наносили прямой ущерб, они также подрывали авторитет России, которая длительное время не могла справиться с мятежным ханом. Заметим, что при этом он считался российским подданным. Неплюев предлагал жёсткие меры военного характера, но они не были поддержаны коллегией иностранных дел. В результате в январе 1747 года к Абулхаиру был отправлен его старый знакомый Тевкелев[176]. Очевидно, что со стороны России это был компромисс. Она не могла взять под контроль ситуацию другими мерами, а организация полномасштабных военных действий против казахов требовала слишком больших усилий и не гарантировала результата. Кроме того, в тот момент ещё было непонятно, как будут развиваться события в Джунгарии. Поэтому компромисс был лучшим решением для обеих сторон.

В июне 1748 года в Орской крепости произошла встреча Абулхаира с Тевкелевым и Неплюевым, на которой была произведена замена на позиции аманата его сына Кожахмета на другого сына Айшуака. Абулхаир также обещал вернуть русских пленных, прекратить набеги[177]. Всё выглядело таким образом, что российские власти уступили Абулхаиру, несмотря на все организованные им с 1743 года нападения и таким образом косвенно признали его лидирующую роль в западной части Казахской степи.

Однако уровень противоречий среди казахских правителей оставался весьма значительным, и претензии Абулхаира на лидерство, естественно, оспаривались его конкурентами. Среди них выделялись султан Батыр из Младшего жуза, сын которого Каип в это время был хивинским ханом, и султан Барак из Среднего жуза, имевший влияние среди племени найман. В начале 1748 года люди Абулхаира разграбили свадебный караван от хивинского хана Каипа, который направлялся к султану Бараку в связи со сватовством его дочери[178]. Понятно, что это уже было достаточным основанием для начала острого конфликта интересов. Летом 1748 года люди Барака напали на подвластных Абулхаиру каракалпаков. В ходе последовавшего за этим столкновения между Бараком и Абулхаиром последний был убит.

Сам факт убийства хана его соперником в степной стычке говорит о том, что уровень государственности у казахов значительно снизился. Соответственно, вырос уровень самостоятельности отдельных конкурирующих друг с другом казахских правителей. Последующие события это наглядно подтвердили. Так, ханом вместо Абулхаира стал сын Нуралы, но практически одновременно ханом стал и султан Батыр. Причём отдельные представители родов Младшего жуза присутствовали на выборах обоих ханов. Убийца Абулхаира султан Барак также был выбран ханом на юге Казахстана и поселился в городе Икан. В начале 1750 года он был отравлен[179]. В целом сложившаяся ситуация отражала ослабление института ханской власти в Казахстане. Теперь любая группа родов или племён могла выбрать своего хана. Но реальных инструментов поддержания власти хана становилось всё меньше. Фактически происходит дискредитация ханской власти и тесно с этим связанное ослабление государственности.

Последним аккордом этого очень насыщенного и богатого на события исторического периода можно считать произошедшее в 1755 году восстание в Башкирии. Со времени прошлого восстания 1735–1740 годов российская власть в регионе существенно укрепилась. Для башкир это означало окончательную потерю самостоятельности. Помимо этого они теряли земли, которые отходили под горную промышленность и для размещения крестьян-переселенцев. Замкнутые в кольцо русских крепостей башкиры оказались в очень трудном положении. В результате многие из них предпочли откочевать, используя стандартную тактику кочевников в случае их несогласия со сложившейся ситуацией.

Единственным возможным направлением для откочёвки были только казахские степи, в результате около 50 тыс. башкир оказались у казахов. В связи с этим российский губернатор «Неплюев известил письмами хана, султанов и знатнейших старшин киргиз-казачьих, что все жёны и дочери скрывающихся у них башкиров отдаются им с тем, однако ж, чтобы они мужей и отцов выдали на линию или, по крайней мере, выгнали из орд казачьих. За выдачу беглецов были обещаны и другие награды»[180]. Заметим, что для данного исторического периода это было стандартной практикой. К примеру, 22 сентября 1755 года императрица Елизавета выпустила «манифест казанским мурзам и ясашным людям с приказом принять участие в подавлении башкирского восстания. Она обещала им жалованье на два месяца вперёд, а также всё захваченное имущество и пленных»[181].

В результате этого оказавшиеся в степи башкиры подверглись разгрому. Для казахов они были давними конкурентами, которые вследствие стечения обстоятельств оказались в их власти. Такое решение принесло временные материальные приобретения от военной добычи, но в стратегической перспективе привело к тому, что в последующем башкиры, находясь уже на службе России, оказались среди наиболее активных проводников российской политики в Казахстане. Очень показательна оценка ситуации современным башкирским историком Иреком Акмановым. Он пишет относительно восстания 1755 года, что «ослабление борьбы в это время объясняется главным образом осложнениями в отношениях башкир с казахами, которые по наущению царского правительства нанесли удар в спину»[182]. Понятно, что данная оценка весьма эмоциональна, она отражает взгляд из Башкирии на ситуацию с современной точки зрения. В то время это отражало реалии указанной исторической эпохи, в том числе с учётом непростых и в то же время конкурентных отношений между казахами и башкирами в предшествующие годы.

В целом середина XVIII века показательна тем, что казахи практически одновременно и на западе и на востоке наносили довольно жёсткие удары по своим давним конкурентам среди кочевых народов — джунгарам и башкирам. Алексей Левшин в XIX веке дал весьма нелицеприятную оценку сложившейся ситуации: «пока Аблай и преданные ему малосильные султаны с подвластными им казаками Средней Орды опустошали Зюнгарию, Меньшая орда сражалась с единоверцами своими башкирами и нанесла им такую обиду, которая произвела в обоих народах вражду, доныне ещё не погасшую»[183].

Правда, в этом же тексте он попытался оправдать действия российской администрации, которые, собственно, и стимулировали жёсткие меры против башкир. «Рассуждая беспристрастно, нельзя не согласиться, что Россия в то время должна была принести одну из двух жертв: или башкиров, или коренных россиян, и если она пожертвовала первыми для спасения последних, то, конечно, не заслужила тем порицания»[184]. Для XIX века это было вполне достаточное объяснение, хотя некоторые сомнения всё же уже возникали, раз в принципе Левшину вообще потребовалось такое оправдание. Впрочем, и для суровых условий XVIII века были вполне естественны как манифест Елизаветы и указания губернатора Неплюева, так и действия казахов против башкир, ну и, конечно, против джунгар.

В то же время современный российский историк Николай Петрухинцев оценивает ситуацию с точки зрения исторической неизбежности. По его мнению, «рано или поздно интересы развития России потребовали бы дальнейшей интеграции Башкирии и неминуемого ограничения башкирской автономии. И, скорее всего, недальновидная политика башкирской элиты, не хотевшей поступиться даже частью своих прав и строившей (не учитывая изменившихся условий) свою тактику в расчёте на традиционалистский осторожный курс России, тоже привела бы к вооружённому столкновению. Башкирия в XVIII веке не могла бесконечно долго сохранять почти полную независимость и не предоставлять свои территории для нужд промышленного развития и сельскохозяйственного земледельческого заселения»[185]. Собственно, это вполне реальная оценка ситуации с российской точки зрения. После петровских реформ возможности Российской империи заметно выросли и было бы нелогично, если бы она не попыталась их реализовать. В этой ситуации сравнительно небольшим зависимым от России народам, таким как башкиры, а в перспективе и казахи, было сложно противостоять набравшей ход колоссальной по своей мощи имперской машине и её заметно возросшим потребностям.

Без всякого сомнения, в истории казахов стоит выделить 1750-е годы. Это было время разгрома и уничтожения джунгар, поражения башкир и их окончательной интеграции в Российскую империю при одновременном сохранении фактической независимости казахских ханств между двумя империями — Российской и маньчжурской Цин. В то же время ханств и ханов в Казахской степи в итоге стало слишком много, процесс децентрализации только усиливался.

Убийство Абулхаира в 1748 году наглядно продемонстрировало доминирующую тенденцию в политических процессах — усиление роли отдельных племён. Но главное заключается в том, что, находясь между Россией и Китаем, казахские ханства не имели другого варианта развития событий. В любом случае они не имели возможности сохранить политическую самостоятельность, например, попытавшись восстановить единое ханство. Для этого не было условий. Пока казахи имели только чётко очерченные линиями крепостей границы с Российской империей и пустые после уничтожения джунгар степные территории на границах с цинским Китаем. Для отдельных разрозненных племён или групп племён, или выбранных ими ханов этого было вполне достаточно. В степи у них не было больше конкурентов, а соседние империи воспринимались как данность, которую можно было попытаться использовать в своих интересах, в том числе противопоставляя их друг другу.

Однако в общем ходе истории значение имел не выбор казахами политической ориентации, а то, какая из соседствующих с Казахской степью оседлых империй — Россия или Китай, будет в конечном итоге иметь преимущество. Мы уже знаем, что итоговое преимущество оказалось у России, но в XVIII веке наверняка этого знать не могли.

Глава 5. Казахские ханства: завершение истории

Между Россией и Китаем

Лучше всего ситуацию, которая сложилась в отношениях казахских ханств и России в середине XVIII века характеризует записка оренбургского губернатора Ивана Неплюева в коллегию иностранных дел в связи с убийством хана Абулхаира. «Ханы бывают у них не по наследству, но по народному избранию. Итако, ежели со стороны е.и.в. в то, чтоб ханы их были наследственные вступить, а их киргис-кайсацкие старшины того не похотят и не примут, то принуждать их к тому неудобно»[186]. Это мнение интересно не только с точки зрения выборности ханов. Хотя это напрямую говорит о слабости ханской власти и одновременно о силе отдельных племён, которые как раз и представляли их старшины. Более важно, что такая оценка ситуации в устах губернатора с репутацией весьма жёсткого политика наглядно демонстрирует, что у России в этот исторический момент пока не было реальных средств воздействия на казахов.

Более того, падение джунгар и установление на их бывшей территории власти империи Цин в целом создавало для России новую ситуацию в её восточной политике. Маньчжурская империя оказывалась в непосредственной близости с теми территориями в центральной степной Евразии, которые в Российской империи уже считали зоной её влияния. Более того, на ряде направлений, где ранее находилось Джунгарское ханство, цинские владения вплотную приблизились к линии российских крепостей, которые обозначали границу империи. С учётом того, что ещё с XVII века у России были значительные противоречия с империей Цин на Дальнем Востоке, в районе реки Амур, то появление маньчжур ещё и в бывшей Джунгарии не могло не беспокоить российские власти.

После 1757 года две крупные континентальные империи оказались в непосредственной близости друг от друга на огромном расстоянии от Иртыша до Амура. Кроме того, быстрый разгром джунгар, и особенно те огромные усилия, которые предприняли для этого маньчжуры, не могли не произвести соответствующего впечатления на власти Российской империи. Так, согласно одному из донесений, поступившему в 1756 году в Петербург от российского представителя на границе с Китаем, против Джунгарии было мобилизовано «мунгальское войско, собранное из манжуров, мунгальцев и салонов, состоит в контайшинской стороне без малого с 400 тыс. под командою 6 генералов, из которых 5 человек из манжуров, а шестой, именем Шадар-ван, мунгальской хотогоец»[187].

Безусловно, что пограничный чиновник явно преувеличил возможную численность армии Цин. Но всё-таки это было донесение, полученное по официальным каналам от российского представителя. И это было не единственное такое тревожное донесение с границы. Так, в июле 1760 года начальник Колывано-Кузнецкой линии полковник Дегаррига доносил командующему сибирскими войсками генерал-майору фон Веймарну, что получил сообщение с границы о «собрании китайского владения мунгальского войска немалого числа, кое де войско стоит вооружено близ российской границы и намерены де учинить на российские жилья нынешним летним временем нападения»[188]. В марте этого же года сибирский губернатор Саймонов писал в сенат империи, что «впредь по утверждении в тамошних местах власти их (империи Цин. — Прим. авт.), приближаясь и к здешним сибирским границами линиям, по известных на оных малолюдству, российской стороне не токмо беспокойными, но и весьма опасными соседями зделатся»[189]. Можно представить, какое неблагоприятное впечатление производили такие донесения на власти в Петербурге.

Дело в том, что даже после переброски в 1740-х годах в связи с джунгарской угрозой в Сибирь нескольких полков регулярной российской армии, военные возможности России на китайской границе заметно уступали возможностям Цин. Кроме того, с 1756 года Россия принимала участие в войне в Европе против Пруссии, которая позднее стала известна, как Семилетняя война. Естественно, что основные военные силы России, включая даже союзную калмыцкую конницу, были направлены на европейский театр военных действий. Но самое сложное, что Россия в отличие от Цин была не в состоянии осуществлять быстрый манёвр своими довольно ограниченными военными силами в Сибири вдоль всей весьма протяжённой линии границы между двумя государствами. Кроме того, для Петербурга вообще было бы затруднительно перебрасывать войска из европейской части страны на границу с Цин.

В то время как маньчжуры помимо собственной весьма значительной армии имели в своём распоряжении также военные формирования всех монгольских племён, как из Халхи, так и из степных районов, прилегающих к китайской границе. Сегодня эти районы называют Внутренней Монголией. И хотя большая часть армии империи Цин находилась в Китае и на его границах с Юго-Восточной Азией, тем не менее Цины располагали на севере многочисленной монгольской конницей, а также собственно маньчжурскими войсками, вооружёнными артиллерией и огнестрельным оружием. Теоретически они могли создать угрозу российским территориям в любом месте протяжённой российско-китайской границы.

Такая возможность не могла не беспокоить российские власти. «Крушение Джунгарского ханства вызвало немало тревог в правящих кругах России, которые вплоть до 90-х годов XVIII века серьёзно опасались вторжения цинской армии в российские пределы»[190]. Довольно многочисленные линии крепостей на границе, предназначенные для сдерживания отрядов степных кочевников, в XVIII веке не смогли бы противостоять армии Цин с её артиллерией. В этой связи очень показательна запись решения военного совещания при оренбургском губернаторе об усилении воинских команд в пограничных крепостях от 28 июля 1759 года. В крепости должны были быть направлены 500 ставропольских крещенных калмыков, 200 оренбургских казаков, 500 башкир из запасного корпуса, 1000 башкир и мещеряков из тех войск, которые были ранее в Пруссии. Яицким казакам и калмыцкому хану было приказано быть в готовности[191].

Хотя данное усиление было связано не с империей Цин, а с казахами, но оно демонстрирует тот весьма незначительный военный потенциал, которым располагали российские власти на восточном направлении. Хорошо заметно, что в данном списке перечисляются практически только нерегулярные части, которые подходили для войны с джунгарами и казахами, но не для противостояния Цин. На востоке, в частности на Иртышской линии и на Амуре, ситуация была немногим лучше, особенно если учесть, что здесь не было формирований калмыков, башкир, мещеряков.

Другое дело, что вероятность такого удара со стороны Цин по России была весьма невысокой. Здесь стоит отметить, что Цинская империя следовала логике всех государств, существовавших на территории Китая, даже если они были основаны завоевателями-кочевниками. В этой логике Китай был главной жемчужиной любой империи, здесь собирались основные налоги, здесь были сосредоточены огромные ресурсы. Поэтому каждая империя стремилась в первую очередь удержать территорию Китая.

Соответственно, вся внешняя политика такой империи по периметру границ Китая была в первую очередь связана с обеспечением его безопасности. В связи с этим любые китайские власти стремились влиять на ситуацию в окружающем Китай пространстве. Но степень влияния везде была разной. В частности, на северном стратегическом направлении главный вопрос исторически заключался в том, чтобы обезопасить Китай от внешней угрозы со стороны кочевников.

В этом смысле Цинам к середине XVII века удалось добиться успеха, невероятного для любого китайского государства, начиная с империй Цинь и Хань. Они взяли под свой контроль территорию Монголии, расположенную к северу за пустыней Гоби. Именно здесь традиционно, за редкими исключениями, включая самих маньчжуров и родственных им чжурчженей XII века, располагался центр кочевой имперской государственности, ориентированной на отношения с Китаем.

Большую часть исторического времени, примерно с III века до н. э., образования империи Цин китайские империи не имели возможности контролировать Монголию. В определённых случаях кочевым объединениям удавалось либо принуждать Китай к выплатам дани на регулярной основе, как это делали древние тюрки, либо завоёвывать его, как это сделали монголы во времена Чингисхана. Только после этого, опираясь на китайские ресурсы, они осуществляли экспансию на запад. Но исключения только подтверждали правило. Например, Тюркский каганат в течение короткого периода времени раскололся на Западный и Восточный, из которых с Китаем был связан только последний. В то время, как история с Монгольской империей ещё более показательна. Уже при правнуке Чингисхана Хубилае основанная им империя Юань контролировала весь Китай и Монголию. При этом Китай был жемчужиной империи Юань, а в Монголии юаньские войска защищали его от нападений со стороны соперничающих чингизидов из семьи Угедея.

Собственно, и для основанной маньчжурами империи Цин контроль над Монголией в первую очередь имел значение с точки зрения защиты своих интересов в Китае. Суть их многолетнего конфликта с джунгарами была связана со стремлением последних занять Монголию и сформировать на границах с Китаем сильное имперское государство кочевников, в которое в том числе вошли бы и монгольские племена.

Соответственно, Цины должны были контролировать Монголию, чтобы, с одной стороны, не дать монголам объединиться с джунгарами в одном государстве и затем попытаться использовать монгольскую территорию за пустыней Гоби для давления на Китай, как это периодически происходило в китайской истории. С другой стороны, это было необходимо, чтобы иметь возможность противопоставить джунгарам монгольскую конницу. В связи с этим разгром джунгар и их физическое уничтожение были прямым следствием данной политики.

Империи Цин необходимо было исключить вероятность появления нового кочевого объединения, которое могло бы стремиться к границам Китая. Критически важным для этого была Халха-Монголия к северу от пустыни Гоби. Соседняя с ней Джунгария воспринималась в Китае как продолжение Монголии, как территория, откуда теоретически могла возникнуть угроза. Цины ликвидировали джунгар, чтобы обезопасить Монголию. То есть контроль над степями Монголии и Джунгарии был напрямую связан с созданием своего рода зоны безопасности для Китая.

То есть, по сути, война Цин за Монголию и Джунгарию отвечала в первую очередь задачам выполнения защитной функции. Маньчжурская империя Цин таким образом оберегала жемчужину своих владений — Китай. Если согласиться с этим предположением, то тогда логично, что у Цин не могло быть мотивации к дальнейшей экспансии, в том числе на российскую территорию. Захват этих малонаселённых территорий со сложным климатом не представлял для маньчжурской династии никакого экономического интереса.

Кроме того, весьма характерно, что в целом империя Цин в XVIII веке начинала проводить политику изоляционизма от внешнего влияния, в основном европейского. В частности, в 1757 году была запрещена внешняя торговля во всех китайских портах, кроме Гуанчжоу. В целом обычный въезд иностранцев был запрещён, контролировалось прибытие купцов и дипломатов, регламентировалась караванная торговля с Россией[192]. Переход маньчжурской династии в середине XVIII века к политике изоляционизма отражал очевидное стремление сохранить Китай и его богатства от внешнего влияния. В этой ситуации для маньчжуров не было никакого смысла начинать войну с крупной европейской державой, такой как Россия.

Можно отметить и ещё одно важное обстоятельство. Во времена и Тюркского каганата и Монгольской империи Чингисхана большое значение имела трансконтинентальная торговля между Китаем и условным Западом, включающим Европу и Ближний Восток. Поэтому экспансия на Запад подразумевала взятие под контроль большей части торговых путей и получение доходов от транзита китайских товаров. В XVIII веке Великий шёлковый путь практически полностью прекратил своё существование, не выдержав конкуренции с европейской морской торговлей. Поэтому империи Цин не было особенного смысла стремиться на Запад. Для неё было достаточно контролировать Восточный Туркестан и тем самым влиять на местную торговлю.

В любом случае для Цин предоставление доступа к торговле с Китаем было важным составляющим внешней политики. Они применяли этот инструмент в отношении и европейских морских торговцев, и России, и казахов. Дело в том, что в XVIII веке все стремились получить доступ к товарам из Китая. В свою очередь империя Цин регулировала допуск иностранных торговцев к своим рынкам, в том числе в зависимости от проводимой их странами политики. В конце концов, это привело в середине XIX века к так называемым опиумным войнам, которые насильно открыли китайский рынок для импорта. Но в середине XVIII века это был очень действенный механизм.

Ещё один важный момент был связан с тем, что хотя большинство жителей империи Цин составляли земледельческое население, оно не было заинтересовано в освоении степей Монголии и Джунгарии. Во-первых, потому что большую часть населения Цин составляли китайцы, а степные территории в целом мало подходили для китайской земледельческой традиции. Поэтому, собственно, и не было переселенцев из Китая на освободившиеся земли. Во-вторых, это было связано с тем, что правящие в Цин маньчжуры стремились не допускать притока китайских переселенцев на территорию собственно Маньчжурии в северо-восточной части своей империи[193]. Они не хотели потерять здесь маньчжурскую идентичность.

Естественно, что такая политика маньчжуров в принципе закрывала любое степное направление для переселения китайцев. Цины проводили только переселение отдельных племенных подразделений своей маньчжурской армии с территории Маньчжурии в Джунгарию для контроля территории и охраны границ. Например, «Из Маньчжурии были переселены отряды солонов и дауров. В 1764 году в долину реки Или переселили несколько тысяч сибо. Тем не менее, этот край так и остался незаселённым»[194]. Все три указанных племени говорили на маньчжурском языке и входили в военную структуру маньчжурской армии. Соответственно, важной особенностью политики империи Цин было отсутствие стремления осваивать степные территории в тех же Монголии и Джунгарии. Характерно, что в указанных степных районах кочевой образ жизни сохранялся вплоть до XX века.

В целом Цинская империя была весьма консервативной по своей организации. Она в полной мере следовала существующей традиции управления Китаем и ничем не отличалась от принципов заложенных ещё во времена империй Цинь и Хань. В XVIII веке это обеспечивало привычную для централизованного Китая военную мощь и материальное богатство по сравнению со всем окружающим его миром. Архаичность китайской модели организации государства и общества начнёт проявляться позже, пока не станет очевидным в ходе тех же опиумных войн в середине следующего XIX века.

В свою очередь Российская империя также начинала свою политику в отношении кочевых соседей с выполнения защитной функции. Особенно наглядно это проявлялось на границах с причерноморскими степями. В то же время эта политика сталкивалась с большими сложностями, которые продолжались вплоть до реформ Петра I. В результате реформ усилилась степень централизации власти и существенно выросли государственные доходы, что позволило России изменить характер её степной политики.

К середине XVIII века уже обозначились очевидные преимущества процесса усиления центральной власти и увеличения доходов государства. Теперь Россия могла переходить к активной наступательной политике на самых разных направлениях. Одним из таких стратегически важных направлений как раз и было Причерноморье. В 1735–1740 году здесь шла война Российской империи с Османской империей и Крымским ханством. Однако, несмотря на прорыв в Крым и взятие ряда стратегически важных крепостей, например, Азова и Очакова, потери русской армии в той войне были чрезмерно большими. «Одна из главных проблем в русско-турецких войнах состояла в преодолении «степного барьера» — обширного пояса девственных маловодных степей, лежавшего между противниками на расстоянии менее 200–300 вёрст и вынуждавшего русские армии прижиматься к рекам и везти с собой всё необходимое, что превращало сами походы в наиболее изнурительную часть военных операций»[195].

Даже такому крупному государству, как Российская империя, всё ещё приходилось прикладывать большие усилия для ведения боевых действий в степных условиях. Особенно при наличии такого сильного противника, каковым было Крымское ханство, располагавшего армией из кочевых племён не только собственно Крыма, но также и Причерноморья и Северного Кавказа. Например, только в 1736 году в результате похода фельдмаршала Миниха в Крым было потеряно 30 тыс. человек из 54-тысячной армии. Причём только 2 тыс. погибло в ходе боевых действий[196]. Годом ранее в 1735 году генерал Леонтьев совершил неудачный поход на Крым с 20 тыс. регулярных войск и 8 тыс. казаков. Этот поход поглотил 9 тыс. человек[197]. Такие потери в степной войне объясняют заинтересованность России в союзниках из числа кочевых племён, в частности, в калмыцкой коннице. И это же обстоятельство объясняет её осторожность в отношениях с кочевыми объединениями на востоке её владений. Это касалось, как подвластных ей калмыков, так и недружественных джунгар, и пока ещё формально зависимых казахов.

Но восточное направление всё же имело второстепенное значение для России. И хотя она уже начинала постепенно продвигать линии крепостей вглубь Казахской степи, но у неё ещё не было возможностей и мотивации к дальнейшему продвижению. По крайней мере, пока не был решён вопрос с причерноморскими степями. Тем более что перед ней стояла задача как минимум освоения всех тех территорий, которые уже находились внутри линий крепостей. В частности, это имело отношение к Башкирии, а также землям на границах с Казахской степью. Например, тем из них, которые остались за Тарской линией, а также за вновь построенной в 1752 году Ново-Ишимской линией с центром в Петропавловске, которая получила название Горькой линии.

Такая задача перед Россией стояла ещё с XVII века, когда стала очевидна проблема ограниченности пахотных земель в Сибири. «Западная Сибирь и междуречье Оби и Иртыша, где имелись земли пригодные для выращивания зерновых, не могли прокормить население Средней и Восточной Сибири. Плодородные черноземные области Юго-Западной Сибири находились сначала в непосредственной близости от кочевых народов, так что в то время было сложно говорить об их заселении»[198]. Передвижение на юг линий крепостей и должно было стать частью решения этой проблемы.

В то же время каждая такая линия отрезала все новые части степной территории, которые становились недоступны для кочевников, в данном случае казахов. Получалось, что строительством таких линий Россия уже не только защищала свои владения, но и оттесняла кочевников вглубь степи. Но в XVIII веке у России пока ещё не было возможности заселять эти территории, они долгое время оставались незанятыми. В основном это было связано с тем, что в собственно Сибири было сравнительно немногочисленное население. Кроме того, крепостное право в России в принципе ограничивало количество крестьян, способных к переселению на пограничные территории. По крайней мере, они были неспособны к принятию по этому поводу самостоятельного решения. Такие решения могли приниматься либо государством, либо их собственниками из числа российских помещиков. Но так как сами помещики не были заинтересованы в переселении собственных крестьян для освоения новых труднодоступных территорий, то оставалось только государство.

Так, осенью 1760 года генерал Веймарн получил распоряжение о переселении в район Семипалатинской крепости 600 крестьян. Кроме того, с 1761 года Иртышская линия усиленно заселялась «колодниками». С 1760 года разрешалось помещикам ссылать на поселение в Сибирь провинившихся крепостных крестьян с семьёй или без семьи. С 1765 года помещики имели право ссылать крестьян в счёт рекрутского набора. К концу 1765 года 1048 таких поселенцев оказалось в ведомстве Усть-Каменогорской крепости[199]. Но этого было недостаточно для заселения обширных территорий. В результате внутри линий крепостей очень часто оставались пустые степные пространства.

Анатолий Ремнев весьма образно охарактеризовал этот сложный процесс: «Власть стремилась «оцентровать» новую территорию путём установления региональных административных центров (на первых порах превалировали военные и фискальные интересы, а затем уже собственно экономические), что сопровождалось хозяйственной колонизацией регионального тыла (часто этот процесс шёл от границ региона вглубь его). Империя как бы проскакивала внутренние районы ради ускоренной внешней экспансии»[200]. Но в XVIII веке освоение территорий, оказавшихся внутри линии крепостей, например, в той же Башкирии, требовало от государства весьма больших усилий.

Ускоренная внешняя экспансия в такой ситуации не имела особенного смысла. Новые линии крепостей оказались бы без прочного тыла, который был бы населён лояльным земледельческим населением. Поэтому в степных условиях на востоке преобладала тактика постепенного продвижения вглубь степи. Причём в основном это было связано с решением защитной функции, чтобы облегчить оборону территории империи. Например, так было с Новой Ишимской линией.

Хотя и последовательное продвижение внутрь новых осваиваемых территорий также имело свою цену. Потому что строительство защитных сооружений — крепостей, редутов, требовало от государства значительных ресурсов. Эти затраты часто оказывались напрасными в случае дальнейшего продвижения вглубь вновь занимаемых территорий. Характерно, например, что затраты на строительство Ново-Закамской линии, за время правления Анны Иоанновны (1730–1740) составили 2 млн. рублей, почти четверть годового бюджета России того времени[201]. При том, что эта сплошная укреплённая линия потеряла своё значение сразу после подавления башкирского восстания 1735–1740 годов и строительства Оренбургской линии на границе с казахами. После неудачи с Ново-Закамской линией было принято решение перейти к строительству не сплошных линий укреплений, а цепочек укреплённых пунктов[202]. Но и в этом случае строительство, а затем и содержание крепостей всё равно стоило значительных средств. Такие затраты могло нести только централизованное государство с высокой степенью концентрации ресурсов и способностью их директивно направить на решение задач общегосударственного масштаба. Ещё раз повторюсь, что до петровских реформ Россия была не способна к таким масштабным затратам.

Собственно, в данном случае для нашего исследования важно, что казахские ханства оказались между двумя централизованными империями с сильной государственной бюрократией и огромным большинством зависимого земледельческого населения — Россией и империей Цин. Другими словами, казахи находились между двумя земледельческими империями. Наличие единой бюрократии и стремление государства контролировать все элементы жизни государства и общества, а также управлять ими, было общим моментом и для Российской империи и для цинского Китая. Это предопределило дальнейшее развитие событий для казахов.

Однако надо отметить, что у обеих империй были разные стратегии развития. Империя Цин в большей степени реализовывала защитную стратегию своей основной территории в Китае против кочевников Евразии, стремясь ликвидировать саму возможность появления претендентов на роль сильного кочевого государства у границ с Китаем. Захват Монголии и Джунгарии позволил решить старую китайскую проблему. И даже физическое уничтожение джунгар было частью данной стратегии. Цины явно хотели решить проблему один раз и навсегда. При этом нельзя сказать, что жестокость была частью их имперской политики. Например, те же восточные монголы в целом сохранили свои кочевья и жизнь, как и та часть джунгаров, которые покорились ранее начала процесса разгрома Джунгарского ханства. Скорее можно сказать, что Цины уничтожили большую часть джунгар потому, что те находились слишком далеко от основной части их империи и в связи с этим их было трудно контролировать.

В то время как Российская империя сочетала сразу две стратегии. С одной стороны, она также была ориентирована на защиту своих территорий от внешней угрозы со стороны кочевых сообществ из степей Евразии. Но, с другой стороны, в отличие от Цин она всё же была ориентирована на увеличение земельного фонда империи за счёт вновь присоединённых степных территорий. Размещение на новых территориях земледельческого населения должно было способствовать увеличению количества налогоплательщиков, что увеличивало бы доходы государства и обеспечивало бы усиление его военной и экономической мощи. Кроме того, для Китая северные степи уступали по своему экономическому потенциалу собственно китайским земледельческим районам. В то время как для России, напротив, южные степи, особенно в Причерноморье и на Северном Кавказе, были более плодородными, чем земли в коренной Северной России.

Поэтому в целом у России был гораздо больший интерес к степным землям Евразии, но всё же в XVIII веке этот интерес в большей степени был пока ещё очень теоретическим. К тому же интересы России главным образом были сконцентрированы на степях Причерноморья и Северного Кавказа. Их освоение было гораздо более лёгкой задачей, потому что они находились ближе к основной российской территории. Здесь было проще решить вопрос с людскими ресурсами для освоения новых территорий.

Несомненно, что в той ситуации, которая сложилась ко второй половине XVIII века, казахские ханства имели большое значение и для России, и для Цин. Но этот интерес был в основном связан с политическими вопросами. В этой связи внешнеполитическая ориентация казахов приобретала стратегически важное значение для обеих империй. Причём для России казахи имели существенно большее значение, чем для Цин. И не только потому, что они уже с 1731 года считались российскими подданными.

Более важным было то, что в случае теоретически возможного перехода казахов в подданство Цин перед российской стороной вставал вопрос о безопасности всей линии границы с Казахской степью. Хотя, конечно, смена подданства также стала бы весьма болезненным ударом по престижу России. К тому же надо учесть вопрос об обеспечении безопасности российской границы с Цин ещё и в Монголии и на Амуре. Такой вопрос мог возникнуть в случае глобального ухудшения отношений с Цин, что могло теоретически произойти, если бы казахи в своей основе вдруг перешли в подданство последней.

В то же время для казахских ханств соседство с империей Цин имело неоднозначное значение. С одной стороны, казахи должны были учитывать печальную историю джунгар, только что уничтоженных маньчжурами. Это требовало от них предельной аккуратности в отношениях с Цинами. С другой стороны, империя Цин теоретически могла рассматриваться в качестве либо прямой альтернативы Российской империи, либо возможности балансировать между интересами этих двух империй. Очевидно, что при взаимном недоверии и опасениях относительно политики друг друга Россия и Китай должны были стремиться привлечь на свою сторону находившихся между ними казахов. Джин Нода писал в связи с этим, что «в течение второй половины XVIII века в Цин рассматривали их связи с казахами, как «официальные взаимоотношения». В то время, как русские всё ещё полагали, что отношения Цин с казахами носит формальный характер»[203]. Естественно, что такая двойственная ситуация с пониманием подданства той или иной империи предоставляла очевидные преимущества для казахов.

Собственно, наиболее активно политику маневрирования между двумя империями проводил Аблай. В отличие от Младшего казахского жуза, который на западе соседствовал только с Россией, Аблай в Среднем жузе располагался как раз между ней и Китаем. Он балансировал между интересами двух империй и одновременно предпринимал попытки укрепления своей собственной власти. После гибели Джунгарского ханства он стал наиболее влиятельным политиком в Казахской степи. В этой ситуации он в той или иной степени пытался реализовать идею воссоздания Казахского ханства, разумеется, через укрепление собственной власти. Такая идея теоретически имела шанс на реализацию в ситуации, когда присутствие России и империи Цин в регионе было ещё не столь значительным, а их влияние на процессы в Казахской степи пока не слишком эффективным.

Очень показательно в связи с этим донесение оренбургского губернатора Давыдова в коллегию иностранных дел от 8 июля 1758 года. «1. не упускать никакого случая Средней киргис-кайсацкой орды Аблай-солтана, который к китайской стороне преклонность имел утверждать, дабы он со всею тою ордою пребывал в непоколебимой е.и.в. верности. 2. От времяни до времяни киргис-кайсацкого хана, солтанов и старшин побуждать к военным действиям и к поискам противу китайцов и мунгал, ежели б они вознамерились к неприятельству нападению на сибирские и другие здешние места. 3. им же внушать, чтобы они набегами своими китайцов и мунгал обеспокоивали, препятствуя им в зенгорских местах утверждаться, и чтоб они, китайцы, власть свою в великой Татарии далеко не распространили и соседством бы своим к здешним местам не приближались»[204]. Хорошо заметно, что российского губернатора сильно беспокоит вопрос о лояльности султана Аблая и других казахских лидеров.

В то же время характерно, что губернатор Давыдов делает акцент именно на монголах, как потенциальной угрозе российским владениям в Сибири. После падения джунгар монголы остаются последней крупной группой кочевников к востоку от Алтайских гор. Данное обстоятельство превращало монголов на службе маньчжуров в потенциально опасное орудие империи Цин на российской границе. Это подчёркивает то значение, которое в XVIII веке всё ещё имели крупные объединения кочевников, особенно, если за ними стояло мощное государство. С тактической точки зрения губернатор Давыдов предлагает противопоставить казахов и империю Цин, поддерживать определённое напряжение в их отношениях друг с другом, чтобы исключить их вероятное сближение.

В свою очередь Алексей Левшин писал по поводу ситуации с ханом Аблаем, сложившейся после разгрома джунгар в конце 1750-х годов: «Сам он (Аблай. — Прим. авт.) в сношениях с пограничными начальствами нашими ещё называл себя султаном, но по власти своей и по достоинству китайского князя, полученному им от Цянь Луня, он легко мог переменить внезапно титул свой и назваться повелителем всей Средней Орды без всякого позволения или содействия России. Поступок сей был бы противен достоинству империи, ибо Средняя Орда считалась в русском подданстве, но отвратить это происшествие запрещением было невозможно»[205]. Это вполне адекватное отражение реальной ситуации в степи.

Но здесь надо отметить, что точно так же, как Россия не могла помешать связям Аблая с империей Цин, так и Цины не могли повлиять на отношения Аблая с Россией. Соответственно, несмотря на все свои отношения зависимости и с Россией, и с империей Цин, Аблай де-факто был самостоятельным, независимым правителем. Напротив, российские и китайские власти в определённой степени зависели от него. Например, Джин Нода указывает, что «в ходе переговоров с Цин Аблай избегал затрагивать вопрос о своих отношениях с Россией и просто клялся быть лояльным Цинской династии. Мы можем наблюдать здесь развитие казахской стратегии»[206]. Естественно, что в империи Цин предпочитали не обращать внимания на такие детали политики казахского хана.

Аблай оставался султаном до 1771 года, когда умер хан Среднего жуза Абулмамбет, после чего он был избран новым ханом. Причём избрание произошло в городе Туркестане. Здесь важно отметить, что помимо того, что Туркестан был древней столицей Казахского ханства, для Аблая наверняка имело значение также и то, что город находился довольно далеко от границ и с Россией и с империей Цин. Соответственно, в данном случае он не был обязан своим избранием ни российским, ни китайским властям, несмотря на свои обязательства по отношению к ним. Хотя очевидно, что для Аблая эти обязательства носили весьма формальный характер. Укрепление своих позиций в Туркестане представляло для него теоретическую возможность попытаться восстановить под своей властью Казахское ханство на прежней организационной основе с центром в Туркестане.

В этом вопросе он теоретически мог стремиться рассчитывать на ресурсы присырдарьинских городов. В этот момент у казахов уже не было прямых соперников в борьбе за влияние на эти территории в лице джунгар. При этом у них ещё не появились сильные конкуренты из числа правителей из Средней Азии. Последнее обстоятельство имело большое значение для наиболее влиятельных политиков в степи. Заметим, что и Аблай, а ранее и Абулхаир, который просил у российских властей, чтобы они построили ему крепость на Сыр-Дарье, стремились к региону Средней Азии.

Напомним, что только с этого направления у казахов не было среди соседей сильного имперского земледельческого государства, такого как Россия или Китай. Наоборот, после гибели джунгар сами казахи объективно стали наиболее значительной силой на границах со Средней Азией. По крайней мере, они располагали внушительными по своей мощи ополчениями кочевых племён. В случае объединения их усилий под властью авторитетного лидера они в теории могли в этот момент доминировать над Средней Азией.

Соответственно, именно в расположенном в присырдарьинских городах историческом центре Казахского государства теоретически и было возможно начать новое государственное строительство. Кроме того, Средняя Азия уже не была той опустошённой от войны территорией, как в 1720-х годах, что во многом и стало причиной того, что в 1730 году хан Абулхаир откочевал на север к российской границе. Следовательно, именно на юге можно было попытаться найти и основания и ресурсы для новой казахской государственности. Например, в Туркестане находился важный религиозный центр.

Одновременно Аблай стремился усиливать прямой контроль ханской власти над казахскими племенами. В частности, с этой целью он увеличил свой личный отряд туленгутов, которые должны были обеспечить преимущество над отдельными племенами. В том числе для формирования системы налогообложения казахских племён для последующего финансирования потребностей централизованного государства. Очевидно, что Аблай стремился к восстановлению государственности с сильной центральной властью, которая бы не зависела от России и Китая. Наверняка в этом сыграл свою роль его опыт пребывания в плену в Джунгарском ханстве у Галдан-Церена, а также активное участие в джунгарской политике в последние годы существования этого государства.

Однако при этом он продолжал активно маневрировать между интересами обеих соседних империй. Так, в 1777 году Аблай направил в Петербург своего сына султана Тугума с прошением об утверждении его ханом. В прошении он сообщал, что его избрали в Туркестане общеказахским ханом представители всех трёх казахских жузов[207]. При этом в тексте Аблай указывал, что был избран ханом «в прошлом 1771 году»[208]. С учётом того, что Тугум направился в Россию в 1777 году, а его прошение было представлено императрице Екатерине в феврале 1778 года, это выглядит как явная демонстрация. Вопрос здесь даже не в том, что Аблай 7 лет не информировал российские власти о своём избрании ханом, фактически игнорировал их, являясь формально российским подданным. Вопрос в том, что он явно ожидал, что Россия никак на это не отреагирует. В определённом смысле само прошение также выглядит вызывающим. Аблай наверняка знал о том, что в Младшем жузе ещё в 1749 году Нуралы был признан Россией ханом.

В связи с этим обращением Аблая коллегия иностранных дел подготовила 24 мая 1778 года записку на имя Екатерины II. В ней указывалось, что «он (Аблай. — Прим. авт.), сказывая себя таким образом избранным вообще от всех киргиз-кайсаков, видиться присваивать себе напрасно больше преимущества, нежели сколько на самом деле ему принадлежать может. Большая киргиз-кайсацкая орда особливое и независимое общество представляет от Средней. А в меньшей есть особливый Нурали-хан»[209]. Поэтому коллегия рекомендовала признать его только ханом Среднего жуза.

В мае 1778 года императрица Екатерина утвердила его ханом Среднего жуза. «Мы, великая государыня, наше и.в. надеемся, что он впредь должную к нам, великой государыне верность сохранит и во всём по указам нашим поступать будет»[210]. Тональность текста выглядит таким образом, что Екатерина вроде как сомневается в верности Аблая. Использование слов «императрица надеется» явно не соответствует указу монарха своего подданному. Характерно, что одновременно Россия направила также грамоту об избрании Аблая, которая была адресована казахам в целом.

В ней уже был соответствующий моменту текст: «Мы, великая государыня, снисходя на прошение его Аблай-солтана, в воздаяние должной его верности и в засвидетельствование императорскаго нашего к нему удовольствия за благо и за справедливо почли удостоить его императорской нашей конфирмации в приобретённом им вновь ханском достоинстве»[211]. Главным в этом документе было подчеркнуть, что именно Аблай обратился с прошением, а также то, что до того момента, пока Россия не признала его ханом, он был всего лишь «Аблай-солтан». Очевидно, что это был своего рода ответ за указанные выше слова «прошлый 1771 год» в прошении Аблая о признании его ханом.

Но Аблай не принял направленных ему бумаг и знаков ханского достоинства. По мнению Алексея Левшина, Аблай «полагал, что требования от него наружных знаков покорности имели целью сделать его сомнительным в глазах китайцев, которым он тогда оказывал преимущественную преданность»[212]. Это мнение Левшина в определённой степени отражает позицию губернатора Рейнсдорпа, которую он высказал в августе 1779 года, объясняя коллегии иностранных дел, почему Аблай не приезжает принести присягу. Рейнсдорп высказывал предположение, «не развращён ли он с китайской стороны, которая от давняго времени старается его в своё подданство преклонить»[213]. Сам Аблай писал Рейнсдорпу, что он должен отправиться на юг воевать с киргизами[214]. Понятно, что это была очевидная отговорка. Скорее всего, решение Аблая отказаться от принятия ханских знаков от российских властей, было связано с тем, что он рассматривал себя в качестве общеказахского хана, а не только хана Среднего жуза. Кроме того, в основе его политики продолжало оставаться маневрирование между интересами России и Китая.

Но для Петербурга такая постановка вопроса была неприемлема. И дело не только в том, что в это время в Младшем жузе уже был свой, признанный российской властью хан Нуралы. Очевидно, что для России в целом было невыгодно появление общеказахского хана и создание в Казахской степи сильного степного государства по примеру Джунгарии. Очень показательна в связи с этим точка зрения из указанного выше доклада коллегии иностранных дел Екатерине. «Для безопасности здешних границ, при коих киргиз-кайсаки кочуют, полезнее, чтоб они никогда и не состояли под одним главным управлением»[215]. Особенно невыгодно это было в ситуации неопределённости отношений с империей Цин. Дмитрий Васильев писал в связи с этим, что «важной чертой имперской политики стало препятствование объединению казахских владений в силу, которая была бы реально способна в той или иной степени противостоять России»[216]. Любое государство кочевников с сильной центральной властью, будь-то джунгарское или казахское, стало бы слишком самостоятельным субъектом международных отношений в регионе в ситуации, когда у России был серьёзный соперник в лице империи Цин.

В этом случае Петербургу пришлось бы конкурировать с Пекином за внешнеполитическую ориентацию такого централизованного кочевого государства. А это привнесло бы элемент непредсказуемости для России на весьма протяжённых границах с Казахской степью, которые протянулись от реки Яик до приблизительно реки Иртыш. В сложившейся ситуации более выгодным было поддерживать отношения с различными казахскими правителями и племенами с каждым по отдельности.

Но и внутри казахского общества было мало оснований рассчитывать на восстановление Казахского ханства с сильной центральной властью. В первую очередь стоит отметить, что в степи уже имели место сильные центробежные тенденции, которые начались ещё в первой трети XVIII века. Различные казахские ханы и султаны, а также становившиеся все более самостоятельными племена не были заинтересованы в возникновении в степи сильной центральной власти. К тому же во второй половине XVIII века у многих из них была возможность самостоятельно выстраивать отношения с соседними земледельческими государствами и, в том числе, капитализировать эти отношения. Например, через прямые денежные выплаты, через подарки, через обеспечение безопасности торговых караванов, а также через приграничную и посредническую торговлю.

В этом смысле попытка Аблая снова сделать Туркестан политическим центром Казахского ханства не имела серьёзной основы, в том числе экономической. Россия и её приграничные рынки предоставляли всё больше возможностей для казахских племён, особенно на западе и на севере Казахской степи. В то же время для южных казахских племён по-прежнему играли большую роль восстанавливающие своё значение рынки Средней Азии. К этому можно добавить также и китайские рынки в Восточном Туркестане. В 1759 году казахам разрешили торговать в Урумчи, а в 1765 году в Чугучаке[217]. Только казахам и андижанцам (условное название выходцев из Ферганской долины. — Прим. авт.) было разрешено торговать в Синьцзяне[218]. Данное обстоятельство как раз и давало возможность казахам заниматься посреднической торговлей в первую очередь между Россией и Китаем.

Важно также, что постепенно «казахские степи приобретали транзитное значение. Со второй половины XVIII века все наиболее удобные транзитные пути из Бухары и Ташкента в Сибирь и Оренбург, из Астрахани в Хиву, из Семипалатинска в китайские города Чугучак лежали через казахские кочевья»[219]. По данным Палласа, вожаки караванов получали от 10 до 20 рублей с каждого навьюченного верблюда[220]. В 1789 году цена охраны караванов доходила до 5 % от стоимости груза[221]. В любом случае экономические интересы казахских племён на границах с Россией, Китаем и Средней Азией в этот период времени были слишком разными.

В результате во второй половине XVIII века в Казахской степи сформировалось сразу несколько направлений — российское, китайское и среднеазиатское. Каждое из них имело своё тактическое значение для различных казахских племён и предлагало им разные возможности, как политические, так и экономические. Причём практически каждое крупное племя могло быть самостоятельным субъектом не только в отношениях друг с другом, но и с иностранными государствами. Соответственно, Туркестан и присырдарьинские города были только одним из таких возможных направлений, которое было связано со Средней Азией.

При этом присырдарьинские города и прилегающие к ним территории к моменту появления в регионе Аблая были разделены на зоны влияния между отдельными казахскими племенами и правителями. Данные города и территории обеспечивали их потребности и было крайне сложно вынудить их уступить часть полномочий и ресурсов в пользу единого государства. У Аблая не было ресурсов для обеспечения доминирования в этом регионе. Кроме того, он не мог также рассчитывать в полной мере на лояльные ему племена из северной части Среднего жуза.

Их интересы, в том числе и экономические, уже были тесно связаны с местными рынками России и Китая. Средняя Азия не представляла для них серьёзного экономического и политического значения. Следовательно, Аблаю было сложно увлечь северные казахские племена идеей борьбы за восстановление государственности на юге. В связи с этим существует очень интересный документ, написанный в 1778 году.

Со слов некоего старшины по поводу хана Аблая было записано, что «некоторые из верных к российской стороне старшины с подчинёнными им атагайским, караулским, кирейским, кашкалским и каракисяцким родами не захотели ему, Аблаю, последовать, лишась настоящего своего покоя, то вслед за ним, Аблаем, отъехавшим уже на тысячу вёрст, зделали посылку нарочного с тем, чтобы он, Аблай-хан возвратился и в прежнем состоянии находился; а ежели того не учинит, что он над теми киргизцами, кои остались при границах российских, не будет иметь никакой его властью»[222]. Заметим, что речь идёт о ключевых родах племени аргын — атыгай, караул, каракесек, а также племени керей из Среднего жуза. Именно на эти рода в основном опирался Аблай в предшествующие годы, в частности, во время борьбы с джунгарами.

Но также немаловажно, что для казахских племён приобретали всё большое значение ещё и пастбища, многие из которых находились на территориях под контролем России и Китая. На западе их приоритеты были связаны с междуречьем Волги и Яика. Племена Младшего жуза стремились перегонять скот на зимние пастбища за реку Яик. На севере племена Среднего жуза были заинтересованы в доступе к Ишимской и Кулундинской степям, которые были отрезаны вновь построенными линиями русских крепостей. На востоке речь шла о ранее занятых джунгарами территориях, в том числе за рекой Аягуз. «Когда казахи на основании грамоты, выданной богдыханом Аблаю, их не пропустили далее реки Аягуз. Далее Аягуза китайская кордонная стража разрешала казахам ездить только для торга»[223].

Растущая потребность казахов в пастбищах была очень интересной особенностью данного исторического периода. Казалось бы, в предшествующее сложное время, связанное с войной с джунгарами, должен был быть нанесён тяжёлый удар по казахским племенам и их кочевому хозяйству. В 1720-х годах многие казахские племена были вынуждены покинуть свои традиционные кочевья. Некоторые из них бежали в Среднюю Азию, где участвовали в местных войнах, другие к российской границе. В 1740-х годах новое джунгарское наступление также нанесло серьёзный ущерб казахским племенам. При этом за исключением Новой Ишимской линии российские крепости на севере и западе ещё не сильно стеснили казахские племена. Более того, после 1731 года новая граница с Калмыцким ханством проходила по реке Яик, а не по реке Эмба, как это было в 1720-х годах. Однако уже в 1750-х годах нехватка пастбищ становится серьёзной проблемой.

Можно предположить, что рост потребностей казахских племён в пастбищах был в первую очередь связан не только в связи с общей стабилизацией ситуации в степи после разгрома джунгар. Более важно было то, что произошло открытие весьма значительных рынков для скотоводческой продукции в России и в Китае. Естественно, что это обстоятельство создавало новые возможности для расширения размеров казахского скотоводческого хозяйства. Для примера, в 1748 году на ярмарке в Оренбурге было продано 8.5 тыс. лошадей и 41 тыс. овец[224].

В этой ситуации централизация власти не имела для казахских племён особого смысла. В частности, вопрос с доступностью пастбищ за линией российских крепостей можно было решить и без посредничества ханской власти. Напротив, в отдельных случаях было проще договариваться с российскими чиновниками напрямую. К примеру, в Кулундинскую степь российские власти не пропустили людей хана Аблая, разрешили только пропуск скота лояльного им батыра. Это имело отношение и к приобретавшей всё большее значение для казахских племён торговле на приграничных рынках России и Китая. Поэтому племена могли и не откликнуться на те призывы со стороны ханской власти, которые имели политическую мотивацию и при этом затрагивали их экономические интересы.

Важно также, что для централизации власти не существовало соответствующей программы действий. Самое главное, что после гибели джунгар у казахов не было общей внешней угрозы. Напомним, что в XVIII веке наиболее сильные и авторитетные казахские ханы — Абулхаир и Аблай, во многом заработали свою репутацию на организации сопротивления джунгарам. При этом они выделились из ряда других султанов благодаря своим личным качествам. В последней трети XVIII века потребности в организации такого масштабного сопротивления, как против джунгар, у казахов уже не было. Кроме того, появление сильного централизованного государства кочевников в степи традиционно могло быть связано с противостоянием с крупным земледельческим государством. Главным образом для организации на него давления с целью получения от него тем или иным способом ресурсов либо в виде подарков, либо в виде дани.

К примеру, такая модель исторически действовала в китайском приграничье, где объединения кочевых племён вынуждали Китай в периоды ослабления его государственности к выплатам в свою пользу. Когда же Китай был сильным, то кочевые государства распадались на отдельные племена. Это было связано с тем, что в объединении не было практического смысла, а выживать в условиях степи было проще в пределах небольших родоплеменных групп, каждая из которых была заинтересована в тех или иных отношениях с сильным земледельческим государством. В периоды слабости Китая племена снова объединялись с целью вынудить его к выплатам в свою пользу. Именно этот механизм обеспечивал существование государственности в приграничных с Китаем степях.

Но для казахских племён в последней трети XVIII века не было смысла в таком объединении. Российская империя и империя Цин уже находились на границах со степью, они были на пике своей политической и экономической мощи. Соответственно, никакое кочевое государство не могло рассчитывать, что сможет в той или иной форме противостоять им, тем более оказывать на них какое-то организованное давление.

А раз такая возможность отсутствовала, то и потребности в организации усилий всех племён для ведения активной внешней политики, собственно, и не было. В этой связи интересно мнение Савелия Фукса: «Упадок ханской власти в XVIII веке связан с тем, что к этому времени внешнеполитическое положение Казахстана уже исключало для казахов возможность активной внешней политики. Прошло время, когда казахи могли рассчитывать на захват и установление своего господства в соседних оседлых районах»[225]. Конечно, это в первую очередь имеет отношение к Средней Азии. Но здесь во времена, когда Аблай стремился укрепить свою власть, отдельные султаны и племена не нуждались в объединении, им было достаточно собственных ресурсов.

В целом племенам было проще самостоятельно вести кочевое хозяйство и выстраивать отношения с сильными соседями. Естественно, что в первую очередь это имело значение на российском и китайском направлениях. Соответственно, под программу противостояния Китаю и России было очень трудно объединить все самостоятельные субъекты внутренней казахской политики. Хотя понятно, что сильное государство более устойчиво даже в условиях мощного внешнего давления. В любой неблагоприятной ситуации предпочтительнее иметь сильное государство, оно способно сдерживать давление со стороны.

Поэтому у хана Аблая не было шансов на строительство централизованного государства, даже если у него были такие планы. В Казахской степи ко второй половине XVIII века стало слишком много отдельных субъектов в лице ханов, султанов и племён, которые строили собственные отношения с Россией и Китаем, а иногда и с обеими империями. При этом в целом казахи оставались самостоятельными. Потому что ни для Российской империи, ни для империи Цин казахские степи хотя и имели стратегически важное значение, но всё же значительно меньшее, чем все остальные направления их политики. У России главные приоритеты были связаны с европейской политикой, в частности в Польше. Кроме того, в 1768 году началась очередная русско-турецкая война, которая открыла дорогу к началу присоединения к России степей Причерноморья и Северного Кавказа. В свою очередь империя Цин проводила активную политику к Юго-Восточной Азии в направлении Вьетнама, Бирмы.

В этом смысле Центральная Евразия для обеих империй была заведомо периферийной территорией, где обе стороны избегали делать какие-либо резкие движения. Очень образно по этому поводу высказался Анатолий Ремнев: «Государственная граница в условиях Азии носила специфические фронтирные черты подвижной зоны закрепления и освоения. Долгое время (как в случае между Российской и Китайской империями) межимперская территория имела характер буферной территории с редким кочевым населением. Это была своего рода «ничейная земля» (tепа nulius), несмотря на её формальную принадлежность к той или иной империи»[226].

В этой ситуации во второй половине XVIII века казахи остались между Китаем и Россией единственным крупным кочевым народом, фактически сохраняющим свою самостоятельность и практически свой прежний статус. Характерно, что в январе 1759 года генерал-майор Тевкелев и советник Рычков писали в коллегию иностранных дел, что «киргис-кайсацкой народ между степными народами издревле за военный народ почитался, он же никогда и никому никаких податей не плачивал»[227]. Понятно, что данное письмо было отражением дискуссии в России о самой возможности налогообложения казахов. Напомним, что ни Абулхаир, ни другие казахские лидеры в XVIII веке не платили российскому государству ясак. Но и внутри казахской степи система какого-либо более или менее регулярного налогообложения в пользу ханов и султанов также отсутствовала.

Естественно, что при отсутствии серьёзной внешней угрозы отдельные племена не видели особенной необходимости в политической консолидации. Самостоятельность постепенно распространялась вплоть до самых небольших субъектов степной политики. Одним из показателей этого был острый кризис ханской власти в Младшем жузе в последней трети XVIII века.

Но накануне этого в истории степной Евразии произошло весьма масштабное событие. В 1771 году с политической сцены сошло ещё одно крупное государство евразийских кочевников — Калмыцкое ханство.

Калмыцкий исход

Уход в 1771 году большей части волжских калмыков во главе с наместником ханом Убаши из России на восток, в бывшую Джунгарию стал весьма значительным событием как для самих калмыков, так в том числе и для казахов. За очень короткий период времени в XVIII веке это был уже третий крупный кочевой народ из числа традиционных соперников, с кем казахи исторически вели конкурентную борьбу за влияние в различных районах степей Евразии, который сошёл с политической сцены. Ранее в конце 1750-х годов джунгары были в своём большинстве уничтожены маньчжурской династией Цин. После неудачного восстания 1755 года башкиры полностью потеряли свою самостоятельность и понесли значительные потери в людях и землях.

Перекочёвка калмыков в Джунгарию привела к прекращению существования пусть зависимого от России, но всё же весьма значительного Калмыцкого ханства. В результате в Нижнем Поволжье не осталось больше крупных кочевых объединений. Те сравнительно весьма немногочисленные калмыки, которые не покинули Россию, после 1771 года окончательно обосновались на правом берегу Волги. Соответственно, перед казахами на западе не просто исчез их многолетний принципиальный противник. Но немаловажно также, что освободились земли, пригодные для кочевого скотоводства. Междуречье Яика и Волги перестало быть степным фронтом, где даже после принятия казахами российского подданства в 1731 году происходили регулярные столкновения между казахами и калмыками с взаимным захватом скота и пленников. Собственно, именно уход калмыков в 1771 году сделал возможным в последующем переселение части казахов Младшего жуза в междуречье Яика и Волги и образование здесь в 1801 году Букеевского ханства.

Поэтому вопрос об откочёвке калмыков из пределов Российской империи остаётся одним из весьма значительных для казахской истории. И это связано не только с вопросом использования земель в междуречье Волги и Яика, которые освободились после ухода большей части калмыков в Джунгарию. Это имеет значение также с той точки зрения, что к 1771 году калмыки имели уже более чем 140-летний опыт взаимодействия с Россией. Хотя за этот период они многократно давали шерть (присягу на верность) России, но большую часть времени оставались практически самостоятельными. «Русской стороне приходилось мириться с раз за разом повторявшимися нарушениями шертных обязательств и довольствоваться заведомо невыполнимыми обязательствами не допускать их впредь»[228]. На стыке XVII и XVIII веков влияние Калмыцкого ханства распространялось от степей Северного Кавказа на западе до примерно реки Эмба на востоке.

Усиление российского влияния на ранее независимых калмыков начинается уже после реформ Петра I, когда возможности российского государства резко увеличиваются. Но даже в этой ситуации калмыки сохраняют свою автономность и периодически вынуждают российские власти договариваться с ними, как это было в случае с признанным ими правителем Калмыцкого ханства Дондук-Даши. При этом калмыки имеют большое значение для России в качестве степной конницы. Они активно участвуют в различных войнах середины XVIII века, особенно в войнах против Османской империи и Крымского ханства в 1736–1740 годах и в начальный период 1768–1774 годов.

По сути, казахи в своём процессе взаимодействия с Российским государством во многом повторяли путь, уже пройденный калмыками — от формальной зависимости через строительство российских крепостей, ограничивавших возможности кочевников к перемещению в пространстве до постепенного подчинения и перехода к прямому управлению.

В этом контексте события 1771 года выглядят как радикальный разрыв калмыками многолетних отношений с Россией. Почему же они решили пойти на такой решительный шаг? Что заставило крупное кочевое объединение рискнуть своим весьма привилегированным статусом в Российской империи и пойти на риск с перекочёвкой зимой через населённые враждебно настроенными к ним казахами степи? При этом направлялись они в опустевшую с конца 1750-х годов Джунгарию, находившуюся под властью империи Цин, которая всего двенадцатью годами ранее практически уничтожила родственных калмыкам джунгар. Помимо того что это был огромный риск, если не авантюра, всё-таки приходилось прорываться с боем через казахские территории, существовала высокая вероятность, что калмыкам придётся просто сменить власть Российской империи на власть империи Цин. Это очень интересный вопрос. Если уж калмыки так рискнули, и сегодня мы знаем, что эта попытка оказалась неудачной, тогда важно понять, что могло настолько их не устроить в России?

Среди причин ухода калмыков в Джунгарию указывались начало переселения русских крестьян в Поволжье, обременительное принуждение к участию в войнах, которые вела Россия, усиление налогового давления со стороны российской администрации, политика пусть ограниченной, но всё же христианизации калмыков. Наместник Калмыцкого ханства Убаши писал в разгар событий 15 апреля 1771 года казахскому хану Нуралы: «от начала торгоутов таких налог как ныне не бывало, от которых весь народ пришёл в колебленность и беспокойствие, почему и не возжелали иметь над собою начальства российского и желая видеть своих единозаконников и прежние нашего пребывания места покочевали»[229].

Владимир Колесник в своей очень интересной книге «Последнее великое кочевье» об исходе калмыков 1771 года показал, что указанные причины не носили критического характера. Масштабное крестьянское переселение в Поволжье началось позднее, уже после ухода калмыков[230]. Процесс христианизации имел место, но он затрагивал сравнительно небольшие группы населения, которые затем удалялись из калмыцкой среды, в частности, в район Ставрополя[231]. Участие в войнах, особенно против тюркоязычных кочевников Северного Кавказа и Причерноморья было естественным для калмыков, начиная с их появления на нижней Волге в первой трети XVII века. Кроме того, эти войны приносили им военную добычу, они не входили в регулярный состав российской армии, действовали под собственным командованием. В 1769 году калмыки разбили на реке Калаус 6-тысячное войско кубанских татар во главе с султаном Арслан-Гиреем, очень немногим татарам удалось спастись. В 1770 году калмыки активно действовали против кубанских татар на Кубани[232]. Что касается налогов, то калмыки были обязаны России военной службой.

Собственно, не было никаких экстраординарных событий, которые заметно ухудшили бы положение калмыков. Существует много предположений. Среди них, что свою роль сыграли те джунгары, которые бежали в Россию после погрома Джунгарского ханства и были поселены на Волге. Они могли влиять на своих калмыцких соплеменников с целью вернуться с их помощью в Джунгарию и восстановить ханство.

Возможно также, что попытки российских властей усилить контроль над организационными структурами их ханства вызвали у калмыков серьёзные опасения. «Калмыцкая элита воспринимала любые действия такого рода со стороны царского правительства как наступление на суверенитет. Поскольку пугающие уже своей новизной преобразования исходили от иноземной власти, они вызывали неприятие и у простолюдинов. Гибель Джунгарского ханства и надежда занять его место подтолкнули торгоутскую элиту к решительным действиям»[233]. Если согласиться, что калмыки в целом опасались растущей мощи Российской империи и возможных её действий против их самостоятельности, то эти опасения были настолько серьёзными, что вынудили их пойти на весьма опасное предприятие.

Здесь стоит отметить интересную деталь. Очевидно, что калмыки, так же как и казахи, а ещё ранее джунгары, оказались между двумя империями — Российской и империей Цин. Но для государственных образований ойратов, калмыки на западе и джунгары на востоке были частью этого народа, последствия этого оказались весьма тяжёлыми. Возможно, что одной из причин было то, что сильное государство кочевников, каким были Джунгарское ханство и в меньшей степени Калмыцкое ханство, обладает определённой структурной жёсткостью. Это обеспечивало им преимущество в степной войне против тех же казахов в Центральной Евразии или против кубанских татар (ногайцев) на Северном Кавказе. Но при столкновении с сильным противником, которым являлись Россия и Китай, жёсткие структуры оказались скорее недостатком. Китай предпринял усилия для уничтожения джунгар, Россия принимала активные действия по подчинению организационной структуры Калмыцкого ханства.

Для Цин Джунгарское ханство было слишком опасным противником. После физического уничтожения большей части джунгар, разделив оставшихся джунгарских ойратов на отдельные группы и расселив их по большой территории, маньчжуры сразу потеряли к ним интерес. Для России калмыки были полезными в военном плане для войн в степях Причерноморья и Северного Кавказа, но вызывали опасения в связи с невозможностью полного контроля над ними. Сложность заключалась в наличии у калмыков государственной структуры управления.

Для сравнения монголы также были полезны для Цин в качестве конного войска, но они были разделены на большое количество небольших подразделений по примеру маньчжурской армии. У монголов под властью маньчжуров не было общей государственной структуры. Поэтому любой вероятный мятеж ограничивался сравнительно небольшими масштабами одного или нескольких подразделений. В то время как вследствие высокой степени политической консолидации у калмыков и наличии у них единого управляющего центра, пусть даже с ограниченными полномочиями, любое проявление нелояльности могло привести к возникновению у империи больших проблем.

Калмыки располагали внушительными военными силами в десятки тысяч всадников, имели огнестрельное оружие, артиллерию, опыт войн в составе российских войск. Выше указывалось, насколько сложным ещё было в XVIII веке для России ведение войн в степных условиях. Естественно, что российские власти рассматривали возможность ограничения самостоятельности Калмыцкого ханства и рано или поздно они должны были предпринять необходимые для этого меры.

Например, это могло произойти, когда закончилась бы начавшаяся в 1768 году война с Османской империей. В 1770 году русские войска одержали решительные победы над турками под Ларгой и Кагулом, разбили их на море под Чесмой. Ранее были заняты Азов, Таганрог, русские войска при помощи калмыков разбили кочевников в степях Северного Кавказа. С учётом опыта походов в Крым во время войны 1735–1740 годов уже в 1770 году можно было предположить, что следующий поход в Крым не за горами. Собственно, этот поход и состоялся весной следующего 1771 года, когда калмыки уже ушли на восток.

Возможно, что калмыки были в курсе, что такой поход был уже запланирован. Они могли получить соответствующие указания. В целом исход этой войны Российской и Османской империй был уже понятен. Очевидно, что Россия получала решающее преимущество в степях Причерноморья и Северного Кавказа, что, собственно, и произошло по итогам мирного договора с Османами в 1774 году. Условно говоря, она преодолела степной барьер, который исторически был препятствием для походов русской армии. В этой ситуации тюркоязычные кочевники Причерноморья и Северного Кавказа должны были признать власть Российской империи.

Такая перспектива развития ситуации для калмыков означала, что снижается их ценность для России в качестве конного войска для ведения степной войны. Соответственно, они могли ожидать, что после завершения войны с Османской империей давление российских властей на структуры Калмыцкого ханства только усилится. Характерно, что в 1764 году коллегия иностранных дел России подготовила доклад о возможности перевода на оседлость всего калмыцкого народа. В тот момент было принято решение, что эта мера будет преждевременной, при этом делался акцент на полезности калмыков в роли лёгкой конницы[234]. Но тенденция была очевидной.

Можно вспомнить приведённое выше мнение о том, что ценность монгольской конницы для империи Цин снизилась после уничтожения джунгар. Кроме того, покорение причерноморских степей должно было привести к увеличению количества в составе России тюркоязычных кочевников, мусульман по вероисповеданию. С учётом наличия в подданстве у России ещё и башкир, казахов, татар это вело к тому, что буддисты-калмыки окажутся в изоляции в недружественной среде. Особенно если учесть, что калмыки больше столетия вели войны против тюркоязычных кочевников с востока и запада.

В этих условиях потеря государства для калмыков была связана не только с политической самостоятельностью. Более важно, что речь шла об идентичности. В недружественной среде и государство и религия были способом сохранения идентичности. Поэтому калмыки так болезненно относились к пусть незначительной, но всё же христианизации части своего населения. Они могли опасаться, что без своего государства этот процесс только ускорится.

Если смотреть на ситуацию с точки зрения идентичности, то очевидно, что разгром Джунгарского ханства маньчжурами и строительство пограничных крепостей российскими властями, окончательно отрезали калмыков от основных центров их народа и религии. Стоит обратить внимание на приведённые выше слова наместника Убаши в письме хану Нуралы «желая видеть своих единозаконников». С учётом того, что джунгары были в большей своей части уже уничтожены, речь могла идти не только о некоторых оставшихся из них, но также и о монголах и о тибетцах. То есть в первую очередь обо всех тех, кто исповедовал буддизм. Связь с духовными центрами буддизма в Тибете и с родственными монголоязычными народами была важна для сохранения калмыцкой идентичности.

Можно предположить, что калмыки решили уйти зимой 1771 года, потому что полагали, что война с Османской империей и предстоящие походы в Крым потребуют от них больших затрат, включая большие потери. При этом они могли полагать, что после её завершения их положение в Российской империи ухудшится, они могут потерять государственность, пусть даже формальную, но всё же связанную с их самостоятельностью. Перед ними был пример башкир, которые перешли в зависимое состояние, потеряв после восстаний 1735–1740 годов и 1755 года свою самостоятельность.

Напомним, что башкиры также попытались откочевать из Российской империи в казахские степи. Следовательно, речь шла не столько о потере земли, сколько о самостоятельном статусе, ради которого башкиры в 1755 году и калмыки в 1771-м готовы были рискнуть по-крупному. Главное противоречие здесь заключалось в разном понимании статуса кочевых обществ в аграрном земледельческом государстве самими кочевниками и представителями этого государства. Для любого аграрного государства, такого как Россия, ценность населения заключалась в его способности платить налоги. Более того, основную ценность имело земледельческое население, которое было главным налогоплательщиком и поставщиком рекрутов для армии.

В то же время кочевники исторически не платили налогов или платили их мало, при этом занимая большие территории для ведения скотоводческого хозяйства. В самом общем смысле они не вписывались в схему управления аграрной империей. Андреас Капеллер писал в связи с этим: «Это резкое разграничение между оседлыми жителями и кочевниками проявилось в приглашениях, разосланных на Законодательную комиссию 1767 года. Кочевые народы были исключены из участников, в то время как оседлые мусульмане и язычники были признаны и допущены к её работе. Тем самым кочевники недвусмысленно рассматривались как граждане второго сорта»[235]. Такая постановка вопроса о гражданах второго сорта связана с более современной оценкой ситуации, отсюда использование в данном тексте слова граждане.

Если же говорить об условиях второй половины XVIII века, то здесь надо учитывать, что кочевники не воспринимались аграрной империей в качестве её настоящих подданных. Главным образом потому, что они не платили налогов и не обрабатывали землю. По крайней мере, в таком виде, в каком это делали оседлые мусульмане. В то время как законодательная комиссия, созванная Екатериной II в 1767 году, была призвана легитимизировать отношения государства с его подданными, в том числе в вопросе их налогообложения.

Ценность кочевников для оседлого государства могла быть связана с военной службой на пограничных территориях, как это было с калмыками в России или монголами в империи Цин. Но по мере завершения войн с другими кочевниками полезность кочевников для аграрного государства заметно снижалась. Поэтому опасения калмыков были вполне оправданны. Они не хотели оказаться в положении зависимых башкир, мещеряков, татар. Слишком долго они были доминирующей силой в Нижнем Поволжье, степях Северного Кавказа и на западе Казахской степи. Собственно, поэтому калмыки и рискнули.

Скорее всего, они рассчитывали, что смогут прорваться через казахские степи с минимальными потерями. В таком случае они могли выйти в бывшую Джунгарию с внушительной военной силой, что позволило бы, как минимум, вынудить империю Цин считаться с их появлением. Они наверняка знали, что у маньчжуров нет значительных сил на опустевшей джунгарской территории, в этом просто не было необходимости.

Поэтому появление большой армии в несколько десятков тысяч всадников могло застать Цинов врасплох. В любом случае маньчжурам потребовалось бы время для мобилизации сил тех же монголов и последующей переброски армии на запад. По крайней мере, пока джунгары были единым государством и у них не начались междоусобицы, империя Цин не имела возможности одержать над ними решительную победу. Если бы калмыки утвердились в Джунгарии до появления цинской армии, у них мог появиться шанс.

Возможно, именно из-за этого калмыки покинули пределы Российской империи зимой, в январе 1771 года, и поэтому они не предприняли попыток договориться с казахами заранее. Скорее всего, они рассчитывали на внезапность. Кроме того, они знали о том, что казахи были разделены, у них не было единой авторитетной власти. Следовательно, они полагали, что им придётся иметь дело с казахскими племенами по отдельности, как это часто происходило во время прежних нападений джунгар. В такой ситуации отдельным казахским племенам теоретически было проще пропустить калмыков, чем рисковать, вступая с ними в сражения. Никто из них не мог бы самостоятельно выстоять против объединённого калмыцкого войска.

В январе 1771 года калмыки переправились через Яик, в феврале оказались на Эмбе. С февраля по апрель находились на Эмбе, с начала апреля по июнь совершили переход к озеру Балхаш. В начале августа они вышли к китайской границе. Начиная примерно с Эмбы, отдельные казахские отряды стали атаковать калмыков. С одной стороны, они откликнулись на призыв российских властей остановить калмыков. С другой — сказывалась долгая история непростых отношений и конкурентной борьбы между казахами и калмыками. «Несмотря на все разногласия, калмыки и казахи были и ощущали себя людьми одного, чуждого европейской цивилизации кочевого мира, которые всегда находили общий язык и для которых непреодолимых расстояний просто не существовало. Но в данном случае договориться им не удалось. Слишком велик был соблазн для казахов с помощью русских легко и с выгодой для себя рассчитаться с калмыками за все прошлые обиды»[236].

В начале июня 1771 года у реки Моинты у озера Балхаш объединённые силы всех трёх жузов во главе с ханами Нуралы, Аблаем и наиболее влиятельными султанами, к ним присоединились ещё и киргизы, окружили калмыков. По сути, это был последний случай в истории, когда казахи собирали такое ополчение, в которое вошли представители всех жузов и основных племён. Калмыки вступили с казахами в переговоры и на время их проведения заключили перемирие на три дня. В ходе перемирия калмыки прорвали окружение и, бросив всех слабых, кто был не способен к быстрым переходам, стали уходить вдоль южного берега Балхаша.

Во время перехода по прибалхашским пустынным территориям калмыки подвергались постоянным нападениям со стороны казахов и киргизов. Но всё же, понеся большие потери, смогли добраться до реки Или. Та же группа калмыков, которые остались у Моинты, попыталась пройти вдоль северного берега Балхаша. Но они были разбиты казахами, многие погибли, остальные попали в плен.

В итоге к китайской границе добралась только меньшая часть тех калмыков, которые покинули пределы России в январе 1771 года. Теперь у наместника Убаши не было другого варианта, кроме как попросить подданства Цинской империи, даже если до этого у него были другие планы. Калмыков осталось слишком мало, они не смогли бы разговаривать с Цинами с позиции силы. Маньчжуры разделили калмыков на отдельные подразделения — джасакства, и разбросали их по большой территории. Они могли заниматься кочевым скотоводством, но не имели других возможностей. «Китайцы искусственно закрепляли традиционные связи кочевников на низших уровнях общин и племён и разрушали их на макроуровне союзов племён»[237]. И хотя в пределах империи Цин ойратов, особенно после прихода части калмыков с Волги, было всё ещё довольно много, но их развитие как отдельного народа явно замедлилось. Даже сегодня в китайском Синьцзяне казахов на бывших джунгарских землях существенно больше, чем ойратов.

Одним из последствий ухода наместника Убаши и его людей из России стала окончательная потеря калмыками междуречья Волги и Яика. Российские власти запретили калмыкам кочевать на левом берегу. В октябре 1771 года по распоряжению Екатерины II они перешли в прямое управление российской администрации в лице Астраханского губернатора. В Астрахани же разместился суд для разбирательства калмыцких дел из представителей трёх племён — торгоутов, дербетов и хошоутов[238].

История, безусловно, не знает сослагательного наклонения. Но калмыки до 1771 года были наиболее крупным кочевым народом в составе Российской империи. При этом у них была более высокая степень политической консолидации, чем у других кочевников в степной Евразии. На протяжении XVII и большей части XVIII века это обеспечивало калмыкам, как и родственным им джунгарам, превосходство в конкурентной борьбе в степи, а также общую устойчивость системы. Но в критический момент истории именно жёсткость организационной структуры калмыков сыграла свою роль в исходе 1771 года. Они рискнули и в итоге проиграли.

В то же время для России уход калмыков фактически совпал по времени с завоеванием обширных степных территорий от Днестра до Терека. По итогам Кучук-Кайнарджийского мирного договора 1774 года с Османской империей Крымское ханство получило формальную независимость. Но большая часть степных пространств Причерноморья и Северного Кавказа напрямую вошла в состав России. Таким образом, Россия выиграла многолетнюю войну за эти степи. Собственно, теперь калмыцкая конница потеряла свою ценность для российской армии. Вернее, конница сама по себе вполне могла быть ещё востребована, как, к примеру, башкиры, которые служили в нерегулярных российских войсках, в том числе и на казахском направлении. Но только без самостоятельной военно-политической организации.

Очевидно, что Российская империя не была заинтересована в сохранении любой автономии, и это касалось не только кочевых народов. Особенно если речь шла об автономии, располагавшей вооружённой силой. К примеру, ещё при Петре I была ликвидирована автономия донского казачества. С 1718 года войсковых атаманов назначал царь, были ликвидированы войсковые круги, как форма самоуправления, проведена бюрократизация системы управления[239].

Аналогичные меры государство предпринимало и в отношении самоуправления яицких казаков, что вызвало их восстание 1772 года. Характерно, что яицкие казаки пытались апеллировать к своей функции по защите границ империи. В их челобитной Екатерине II от 15 января 1772 года указывалось, что «на нас, нижайших, имеют намерение нападении учинить киргиз-кайсаки и, разоряя все здешние границы, соединитца с турецкою областию»[240]. В этой записке казаки несколько наивно рассчитывают на то, что в условиях продолжающейся войны с Османской империей информация о казахах, которые якобы планируют присоединиться к туркам, убедит Петербург в их значении в качестве пограничной силы.

Но для империи была нежелательна любая излишняя автономность и самостоятельность внутри её границ, особенно если речь шла о вооружённых формированиях. Поэтому Калмыцкое ханство в любом случае должно было завершить свою историю в составе Российской империи. Но калмыки вполне могли остаться в качестве крупного народа, занимавшего обширные степные пространства, в том числе в Нижнем Поволжье и междуречье Яика и Волги. Например, как это произошло с башкирами после серии их восстаний и даже попытки в 1755 году откочевать из пределов России. Однако события 1771 года привели к существенному сокращению числа калмыков в Нижнем Поволжье и изменили дальнейшую судьбу этого народа.

Кризис ханской власти в Младшем жузе

Если на востоке Казахской степи и в её центральной части после разгрома джунгар племена Среднего жуза, сохраняя при этом фактическую самостоятельность, активно маневрировали между Россией и империей Цин, то на западе племена Младшего жуза строили свои отношения практически исключительно с Россией. Хотя, безусловно, надо учитывать ещё и хивинское направление. Хива традиционно была местом притяжения для элиты казахского Младшего жуза.

Например, ханом Хивы был Ильбарс, двоюродный брат Абулхаира, который был казнён после поражения от правителя Ирана Надир-шаха. В 1741 году несколько дней ханский трон занимал Абулхаир, затем ханом был его сын Нуралы. Представители казахской элиты были для местной узбекской знати весьма удобны в качестве правителей. С одной стороны, они имели чингизидское происхождение, что повышало легитимность власти в связи с известной традицией, когда власть могла принадлежать только потомкам Чингисхана. С другой стороны, они возглавляли довольно многочисленные племена, что позволяло хивинцам рассчитывать на поддержку со стороны казахских племенных ополчений.

Собственно, земледельческие районы Хивы находились на территории исторического Хорезма и традиционно располагались между несколькими группами кочевых племён с севера и с юга. Правители Хорезма всегда опирались на армию из союзных или зависимых кочевников. В XVIII веке это были казахи, туркмены и каракалпаки, между ними шла конкурентная борьба не только за пастбища, но и за место правителя Хивинского ханства.

После убийства султаном Бараком хана Абулхаира в 1748 году сын последнего Нуралы стал ханом Младшего жуза. Но в том же году ряд племён Младшего жуза избрали ханом Батыра. Таким образом, в Младшем жузе оказалось сразу два хана. При этом после инцидента с убийством Абулхаира отношения Нуралы и Батыра были весьма напряжёнными. Батыр поддерживал Барака, поэтому последний отправился именно на юг, чтобы избежать преследований со стороны родственников убитого хана.

Здесь стоит отметить, что избрание Батыра ханом наверняка было связано не только с его влиятельностью, но и с тем, что его сын Каип с конца 1740-х годов был ханом Хивы. Естественно, что Каип поддерживал своего отца и в связи с этим Батыр имел значительные возможности, с которыми не мог сравниться никто из его конкурентов. Речь шла не только о материальных ресурсах, что всегда имеет значение в восточных обществах, когда речь идёт о завоевании симпатий той или иной общины. Хотя это может объяснить, почему отдельные представители некоторых племён Младшего жуза голосовали сначала за Нуралы, а затем за Батыра. Для казахских племён имело значение также, что Батыр мог обеспечить доступ к рынкам Хивы.

В результате избрания Батыра ханом, а также в связи с тем, что его сын Каип был ханом в Хиве, образовалась влиятельная коалиция из двух ханств, связанных одной династией, которые могли оказывать взаимную поддержку друг другу. Это автоматически ставило Нуралы в трудное положение. Враждебные отношения с ханством Батыра и Хивой отрезали его от южного направления. Соответственно, не оставляли ему другого выбора, кроме как выстраивать отношения с Россией.

В 1749 году Нуралы обратился в Петербург с просьбой признать его ханом Младшего и Среднего жузов. При том, что «на самом деле он являлся одним, не самым крупным, из казахских владельцев Младшего жуза. Русское правительство было осведомлено о фактическом положении дел в Младшем жузе, но, не желая обижать нового хана, в утвердительной грамоте решило именовать его просто ханом»[241]. Хотя было очевидно, что возможности и влияние Нуралы уступали тем возможностям, которые были у его отца Абулхаира, но российским властям, безусловно, был необходим в степи контрагент, который хотя бы формально, но мог бы обеспечивать российские интересы.

Данные интересы в первую очередь были связаны если не с полным прекращением, то хотя бы с сокращением числа взаимных набегов вдоль границы со степью с участием башкир, казахов, калмыков, яицких казаков. Пограничная линия между Младшим жузом и Российской империей в середине XVIII века была настоящим фронтиром, где всё время происходило много мелких столкновений и нападений со всех сторон. Кроме того, Россия была заинтересована в защите торговых караванов в Среднюю Азию и расширении торговли в пограничных городах. В ситуации, когда у России не было возможности напрямую контролировать процессы в Казахской степи, необходимо было договариваться. В результате ей были необходимы партнёры для ведения дипломатических переговоров, таковым партнёром и стал хан Нуралы.

Однако положение Нуралы было весьма сложным. В частности, продолжавшийся конфликт с Батыром на юге Младшего жуза создавал сложности для караванной торговли между Хивой и Россией. Этот конфликт сокращал доходы и самого хана и лояльных ему племён от транзита товаров через их кочевья. Фактически личные доходы хана от Российской империи ограничивались только выплатами ему ежегодного содержания и подарков. К тому же Нуралы не имел возможности контролировать казахские племена ни в вопросах их налогообложения, ни в деталях проводимой ими политики, в том числе и на границе с Россией.

Очевидно, что Нуралы не мог в полной мере проводить политику своего отца. С одной стороны, оказывать прямое давление на российскую администрацию, а с другой — решительно действовать во внутренней казахской политике. Хотя именно его решительность и привела Абулхаира к гибели от рук султана Барака. В результате Нуралы оказался между племенами Младшего жуза и Россией. При этом каждая из сторон время от времени выдвигала хану претензии для решения важных для них вопросов.

Для казахских племён одной из актуальнейших была проблема с доступом к пастбищам на правом берегу Яика. По мнению Михаила Вяткина, «во времена Абулхаира зимние стоянки подвластных ему аулов располагались в районе Сыр-Дарьи. Политические отношения с ханством Батыра и Хивой всё больше затрудняли пользование прежними кстау для аулов, подвластных Нуралы»[242]. Однако всё же такое развитие событий маловероятно. Выше по тексту высказывалось мнение, что потребность в пастбищах у казахов возникла в связи с возникновением спроса в приграничных русских крепостях на скотоводческую продукцию. Естественно, что в связи с этим логично было размещать скот в непосредственной близости от рынков сбыта.

Напомним, что ещё раньше высказывалось другое предположение, что именно доступ к российским рынкам был частью мотивации Абулхаира к перекочёвке к границам России в 1730 году. В целом маловероятно, что племена, в основном алимулы, которые были лояльны Батыру, из политических причин закрыли бы зимние кочёвки по Сыр-Дарье для племён, лояльных Нуралы, главным образом байулы. К примеру, тот же Вяткин в своей книге «Батыр Срым» применительно к ситуации в Младшем жузе в 1760-х годах пишет, что «южные кочевья не оставались пустыми, поэтому массовую перекочёвку совершить было невозможно. Несмотря на это, часть общин всё же перекочевала в пограничные с Хивой районы»[243]. То есть всё-таки это оказалось возможным. Ещё раз стоит отметить, что власть казахских ханов, будь-то Нуралы или Батыр, не была похожа на власть в государствах тех же джунгар или калмыков.

Вопрос пастбищ — это был вопрос племён, и далеко не всегда вражда между ханами автоматически означала вражду между племенами. Достаточно вспомнить историю с убийством Абулхаира. Несмотря на все усилия семьи убитого хана, их проблемы с Бараком не превратились в конфликт между племенами Младшего и Среднего жуза. В частности, между близкими к Бараку найманами из Среднего жуза и лояльными семье Абулхаира племенами байулы из Младшего жуза. А без ополчений племён любые действия потомков Абулхаира были исключительно их собственной инициативой.

Между тем, по Яику проходила линия крепостей, изначально целью которой было отделить друг от друга казахов и калмыков, снизить уровень противостояния между ними. Соответственно, вопрос о том, пропускать или нет казахов через Яик, полностью зависел от позиции России. Со своей стороны российские власти выступали против этого и периодически запрещали на самом высоком уровне перекочёвки казахов Младшего жуза за Яик. В частности, в 1756 году по инициативе губернатора Неплюева был принят указ о запрете казахам кочевать за Яиком[244]. В 1757 году императрица Елизавета Петровна направила Нуралы по этому поводу грамоту[245]. В 1763 году император Пётр III издал именной указ, который не разрешал казахам перегонять скот на внутреннюю по отношению к Российской империи сторону Яика[246]. Очевидно, что для России было очень важно удержать границу по Яику и не пропустить казахов на другую сторону реки.

В первую очередь потому, что перемещение казахов на западную сторону реки неизбежно вело к конфликту с калмыками. В то время как калмыки были крайне необходимы России на случай ведения степной войны в Причерноморье и Северном Кавказе. Кроме того, казахи, несмотря на принятие подданства, в этот исторический момент воспринимались в России как внешняя, и что немаловажно, неподконтрольная российским властям сила. Поэтому передвижение казахов на территории, которые Россия считала внутренней частью империи, означало бы уступить им.

И это при том, что казахи в целом были довольно внушительной силой, которую Россия пока ещё не контролировала. Логика здесь заключалась в том, что если пропустить казахов за Яик, то тогда нужно было бы принимать меры по защите Волги, даже если бы отношения с казахами оставались достаточно ровными. Но с учётом сначала джунгарского фактора, а потом и опасений относительно планов империи Цин, в Петербурге явно стремились сохранить границу со степью по Яику. По крайней мере, на тот случай, что казахи перейдут на сторону Китая. В середине XVIII века линия российских крепостей по Яику, а также Оренбургская, Ново-Ишимская, Иртышская и все остальные линии воспринимались в России, как внешняя граница империи, которую необходимо защищать. Поэтому Россия так упорно выступала против допуска казахов на правую сторону Яика.

Очевидно, что Нуралы было сложно решить все встававшие перед ним проблемы. Он не мог добиться разрешения от российских властей пропускать казахов с их скотом на зимние пастбища за Яик. Его конфликт с ханом Батыром и хивинским ханом Каипом препятствовал весьма выгодной в этот момент торговле России с Хивой и способствовал снижению доходов казахских племён от транзитной торговли. И он был не в состоянии предотвратить столкновения и взаимные нападения на границе, а также ограбления караванов.

В этой ситуации Нуралы старался поддерживать хорошие отношения с Россией, в том числе пытался быть ей полезным. Так, в 1755 году он откликнулся на призыв царской администрации и принял участие в разгроме башкирских беженцев, откочевавших на территорию Младшего жуза. Выше указывалось, что это вызвало ответные нападения башкир на казахские кочевья. Но в сложившейся ситуации для Нуралы российская поддержка была практически единственным способом укрепить свою власть в Младшем жузе.

Тем временем на юге произошли изменения в политической ситуации. В 1756 году в результате мятежа части узбекских эмиров хан Каип покинул Хиву, оставив вместо себя своего брата Карабая, который через несколько месяцев также бежал к отцу, хану Батыру, и брату. Одновременно Бай-Бори-хан, другой сын Батыра, который был ханом у каракалпаков, был выдан хивинцам и казнён. Таким образом, семья Батыра потеряла власть одновременно в Хиве и у каракалпаков. Это, безусловно, ослабило её позиции. В 1762 году фактическая власть в Хиве при очередном подставном казахском чингизиде Тимур-Гази-хане переходит к лидеру узбекского племени кунграт Мухаммад-Амину, который занимает должность инака.

Помимо очевидных претензий хивинской элиты к Каипу в связи с его стремлением укрепить свою власть, свою роль в его свержении в том числе могли сыграть также в целом напряжённые отношения в Младшем жузе между семьями Батыра и Нуралы. Потому что они препятствовали развитию торговых отношений Хивы с Россией, в том числе транзитной торговле между Россией и Ираном. Хивинская элита традиционно рассматривала казахских чингизидов в качестве именно подставных ханов. Но 10 лет правления Каипа были достаточно долгим сроком. Он наверняка стремился играть более самостоятельную роль.

В то же время ослабление Батыра создало возможности для постепенной активизации Нуралы и его семьи на южном направлении. Тем более что, как указывалось выше, одним из последствий гибели Джунгарского ханства стало повышение уровня самостоятельности казахов, которые оказались и между двумя империями — Россией и Китаем, и в то же время на периферии их внимания. Российские и китайские власти проводили по отношению к казахам весьма сдержанную политику. Соответственно, казахи во многом оказались предоставленными сами себе. В этой ситуации им было необходимо искать новые возможности.

Во второй половине 1760-х семья Нуралы возглавляет наступление казахов Младшего жуза на туркмен, населявших полуостров Мангышлак. Под давлением со стороны казахов многие туркмены покидают Мангышлак. В 1769 году начинается война туркмен с Хивой. Хивинский правитель Мухаммад-Амин просит помощи у Нуралы. В Хиву поддержать хивинцев против туркмен отправляется его брат султан Ералы с казахским отрядом. Однако союзникам не удаётся удержаться против туркмен и в 1769 году они захватывают Хиву. Туркмены ставят своего подставного хана, на этот раз это Джахангир, сын Каипа.

Поражение Мухаммад-Амина и Ералы от туркмен в борьбе за Хиву напрямую затрагивает интересы Нуралы и Младшего жуза. С одной стороны, в связи с войной казахов против туркмен на Мангышлаке. С другой — в связи с неизбежными трудностями в торговых отношениях с Хивой. Это имело значение в ситуации, когда торговля между Хивой и Россией приобретала всё больший характер. И, наконец, туркмены поставили хивинским ханом сына хана Каипа. По мнению Радика Темиргалиева, «это решение, очевидно, было продиктовано стремлением туркменских вождей заручиться поддержкой сильного казахского клана, способного противостоять потомкам Абулхаира»[247].

Однако уже в 1770 году Мухаммад-Амин вернул власть в Хиве. Очевидно, что не обошлось без помощи Нуралы, потому что его сын Булекай стал новым хивинским ханом. Одновременно туркмены Мангышлака признали своим ханом другого сына Нуралы — Пирали-султана. Правда, уже через месяц Булекай был отстранён кунгратами от власти. Но практически сразу он стал ханом каракалпаков, что всё же отчасти демонстрирует влияние Нуралы.

Заметим, что действия казахов против туркмен на Мангышлаке и в Хиве связаны с именем Нуралы и его ближайших родственников. То есть налицо реализация внешнеполитической программы Младшего жуза под руководством ханской власти. Причём события происходят сразу на двух направлениях — Мангышлаке и Хиве, хотя и отдалённых друг от друга, но логически связанных. И там и здесь противниками хана Младшего жуза выступают туркменские племена.

При всей формальности власти чингизидов, тем не менее они в той или иной мере, но всё же связаны с государственным началом. Поэтому в конкретной ситуации конца 1760-х годов разрозненным туркменским племенам всё же противостояло государство Младшего жуза во главе с ханом Нуралы. С 1770-х годов туркмены начинают вынужденно покидать территорию Мангышлака. В то же время, хотя сын Нуралы и теряет место хана в Хиве, но он остаётся ханом у каракалпаков. При этом завершение войны в Хиве означает начало движения торговых караванов через кочевья Младшего жуза. Так что Нуралы удалось добиться довольно внушительных результатов. Его сыновья правят каркалпаками и машгышлакскими туркменами, казахи постепенно начинают переселяться на Мангышлак.

В 1771 году Нуралы-хан возглавляет казахские ополчения Младшего жуза в разгроме калмыков Убаши во время их отчаянного перехода с Волги в Джунгарию. Здесь он выступал как несомненный лидер. Можно предположить, что его положение в ханстве после войны на Мангышлаке и событий в Хиве заметно укрепилось. Кроме того, во время сбора казахских ополчений всех трёх жузов у реки Моинты около озера Балхаш для племён Младшего жуза наверняка было важно, чтобы их на этом сборе представлял хан, способный на равных взаимодействовать с тем же ханом Аблаем и другими знатными султанами из Среднего и Старшего жузов. По крайней мере, в этот период Нуралы является самой влиятельной фигурой в Младшем жузе.

В 1773 году на Яике начинается восстание Емельяна Пугачёва. Для Российской империи в связи с этим возникла довольно трудная ситуация. Проблема усугублялась тем, что восстание произошло на окраинах империи и в нём приняли участие практически все недовольные группы населения — от яицких казаков и крепостных русских крестьян до национальных меньшинств, особенно башкир. При этом внешняя граница империи практически перестала охраняться. Яицкая линия перешла под контроль повстанцев. В частности, в результате этого казахи во главе с самим Нуралы беспрепятственно перешли на западную сторону Яика. Кроме того, отдельные группы казахов стали нападать на русские владения, в том числе и за Волгой.

Важно также, что восстание Пугачёва началось в ситуации, когда продолжалась война России с Османской империей. Все эти процессы в совокупности вызывали беспокойство у российских властей на местах. В марте 1774 года астраханский губернатор Кречетников писал в коллегию иностранных дел, что «Каковы в нынешней зиме злодейские нападения на здешние Астраханской губернии места от киргиз-кайсаков причинены, об оном государственной коллегии иностранных дел по сообщениям моим довольно известно… Представился ныне другой страх со стороны Кубани, где союзные нам едишкульские и другие тамошние татары, соединясь с новым прибывшим туда от Порты и до сего уже известным крымским ханом, точно восприняли злодейские свои мысли напасть в самое нынешнее время на российские границы, разделяясь на три партии, на Кизляр, на Царицынскую линию и на донские станицы»[248].

Понятно, что губернатор Кречетников в данной ситуации перестраховывался. Он чувствовал себя неуверенно, когда вокруг была настолько неопределённая ситуация в связи с восстанием Пугачёва, войной с Османами и появлением казахов на берегах Волги. Кроме того, теперь в Нижнем Поволжье больше не было внушительных по своему количеству войск Калмыцкого ханства, которые можно было бы использовать и против кубанских татар, и против казахов, и против повстанцев. Оставшихся в России калмыков было для этого уже недостаточно.

Тот же губернатор Кречетников в своём письме высказывал мнение, что «естли киргиз-кайсацкой Нурали-хан и вся их орда, льстясь на кражу, останутся на нынешнее лето или и наивсегда на сей стороне (на западном берегу Яика. — Прим. авт.) кочевать, в таком случае, конечно, принуждены мы будем претерпевать от них великое беспокойство и опасность от набегов и грабежа ездящих нет только по луговой стороне людей, но и плывущих по Волге-реке судов»[249]. В данном тексте российского пограничного чиновника чётко продемонстрировано несколько важных моментов. Во-первых, что Яик в России оценивали в первую очередь как внешнюю границу. Во-вторых, что главная задача заключалась в обеспечении безопасности Волги и российские власти видели эту угрозу именно в казахах. И, наконец, в-третьих, во внутренней переписке российские чиновники вполне отдавали себе отчёт, что не могут контролировать казахов.

В ходе самого восстания Нуралы с самого начала занимает острожную позицию. С одной стороны, он видел, что система охраны границы России с Младшим жузом фактически рухнула, что дало ему самому и его людям спокойно переправиться на правый берег Яика. С другой стороны, он не мог не отдавать себе отчёта, что подобное восстание яицких казаков, крестьян и башкир не может завершиться их победой. Поэтому Нуралы не стал поддерживать Пугачёва напрямую, хотя и вступил с ним в переписку. Но при этом закрыл глаза на участие в восстании своего родственника султана Досалы. Но самое главное, Нуралы не предпринял никаких мер против Пугачёва в самом начале его восстания, когда он был ещё весьма уязвим.

По этому поводу 15 мая 1774 года Нуралы написал Екатерине II обстоятельное письмо, в котором давал объяснения в связи с пугачёвским восстанием. В этом письме есть два любопытных момента. В первом случае Нуралы сообщает, что получил требование от коменданта Яицкого городка подполковника Симонова выступить против Пугачёва и помочь ему. В связи с этим он вроде бы отправил в Яицкий городок своих сыновей и других родственников с приказом «поймать злодея» и помочь Симонову. «Но упавшей по дороге великой снег и бывшая тогда вьюга и непогода принудили из войска обратно возвратиться»[250].

Далее по тексту он пишет уже о той причине, которая помешала ему самому принять участие в боевых действиях против Пугачёва. «Я, собрав войско, до четырёх тысяч, имел намерение вступить с злодеями в сраженье, но по несщастию переломил ногу, и потому сам не мог при войске быть, а отправил брата своего Айчувак-солтана и детей Мухамедалия и Джиналия, но и они, не доходя Яицкого городка, принуждены возвратиться, ибо от великой непогоды много лошадей попадало»[251]. С любой точки зрения это выглядит как явная отговорка. Очень похоже на письмо Аблая губернатору Рейнсдорпу, где он пишет, что не может приехать принять документ о признании его ханом Среднего жуза, потому что отправляется на войну с киргизами.

Но даже на этом фоне текст письма Нуралы императрице Екатерине II выглядит довольно двусмысленно. Создаётся впечатление, что его не особенно заботит, что об этом подумает правительница огромной империи. Собственно, в России это тоже понимали. В ответной грамоте Екатерины II на имя Нуралы с благодарностью за помощь в борьбе с Пугачёвым одновременно упоминалось о нападениях казахов на русские поселения на Волге и Яике и указывалось, что «надобно, чтоб мы, великая государыня, весьма уже удостоверены были о собственной своей к нам, великой государыне, верности, когда и ещё не только не восприемлем на тебя, нашего подданного, подозрения в единомыслии с протчими продерзкими киргиз-кайсаками, но не оставляем ещё тебя и похвалять за прошедшие твои благоразумные и с должностью подданства сходственные поступки»[252]. В данном тексте ключевыми являются слова, которые в современном переводе звучат как «поступки, соответствующие статусу подданного».

Очевидно, что Екатерина выражала сомнение, что поступки Нуралы соответствуют этому статусу. Но это всё ещё были только увещевания, пока у Российской империи не было реальных возможностей контролировать поведение казахов как своих подданных. Хотя во внутренней инструкции, которая была направлена Екатериной губернатору Рейнсдорпу одновременно с грамотой на имя Нуралы, указывалось, что «если он (Нуралы-хан. — Прим. авт.) по-прежнему будет терять время в пустых обнадеживаниях, в таком случае даётся Вам совершенная воля поступить с злодействующими киргиз-кайсаками со всею строгостью, направляя на ближния их улусы для поисков достаточные команды»[253].

Но тем же летом 1774 года к Нуралы был отправлен из Астрахани майор Ваганов. Весьма характерно, как майор ставил вопрос об освобождении русских пленных, захваченных во время набегов на Волге. В своём отчёте он писал «я ж ещё объявил ему (Нуралы-хану. — Прим. авт.) о взятых с Волги российских людях, естли ж его великопочтенство всех тех взятых с Волги российских людей собрать невозможно, то хотя малое число, на что он мне в ответ ничего не сказал»[254]. Понятно, что чиновники на местах лучше представляли себе реальную картину, чем российские власти из Петербурга. Военные походы в степь были, конечно, возможны, но требовали слишком больших усилий и наверняка были бы не слишком результативны.

Нуралы сам был свидетелем, с какими трудностями российские власти тремя годами ранее пытались организовать преследование бежавших калмыков в 1771 году. В тяжёлых степных условиях отряды казаков, башкир и немногих российских регулярных войск были вскоре вынуждены вернуться в места дислокации, так и не добравшись до калмыков, которые перекочёвывали на восток со своими семьями и скотом. И это при том, что калмыки почти полтора месяца находились на Эмбе, отдыхая перед предстоящим переходом к китайской границе. Теперь же после масштабного восстания Пугачёва власти России некоторое время не могли в полной мере рассчитывать на яицких казаков и башкир, многие из которых приняли участие в мятеже под флагом самозванца. Возможно, что именно с этим было связано принятое 7 ноября 1775 года решение коллегии иностранных дел разрешить казахам переход на внутреннюю сторону Яика в зимнее время[255]. Потому что российским властям требовалось некоторое время, чтобы разобраться с Яицким казачьим войском, восстановить его боеспособность, которая была подорвана участием в восстании Пугачёва. Степи Причерноморья и Северного Кавказа после заключения Кучук-Кайнарджийского мира 1774 года также требовали большого внимания.

Хотя очевидно, что такая ситуация не могла продолжаться долго. Россия в скором времени должна была оправиться от последствий восстания Пугачёва. Кроме того, она в принципе уже могла не опасаться нападений кочевников с Северного Кавказа и из Причерноморья, у неё не было теперь необходимости вести с ними степную войну. Следовательно, ей больше не были нужны для этого конные войска из числа кочевников, например, тех же калмыков. Поэтому политика в отношении кочевников в целом должна была неизбежно измениться.

В этом смысле после уничтожения самостоятельности башкир в 1755 году и Яицкого казачьего войска в 1772–1774 годах Россия получила в своё распоряжение вместо условно зависимых, но при этом фактически самостоятельных образований послушные казачьи и башкирские формирования. В результате российская администрация приобретала эффективный инструмент для ведения степной политики. Понятно, что со второй трети XVIII века главной целью такой политики было установление контроля над казахами. После поражения Османской империи и Крымского ханства, ухода калмыков в бывшую Джунгарию, казахи оставались единственным неподконтрольным России крупным кочевым народом у её границ.

Выше указывалось, что для земледельческой империи кочевники в целом были крайне неудобными подданными. Помимо того, что они создавали проблемы на границе, они были ещё слишком независимы. В то время как для империи было важно контролировать по возможности всех её подданных, в том числе потенциально неудобных соседей. Поэтому после ликвидации последствий мятежа Пугачёва было естественным определённое ужесточение политики в отношении казахов.

В это время в России появлялись самые разные варианты политики в отношении зависимых кочевых народов. Теперь это уже не политика внешних отношений, это уже вопрос управления ими. К примеру, «в 1775 году Вяземский, Остерман, Безбородко предложили перевести ряд тюркских народов из кочевого состояния в оседлое с помощью переселения их в район, ограниченный со всех сторон земледельческими поселениями. Цель — освобождение территории для иностранных колонистов. Оседающим предлагалось 8 десятин земли, за год планировалось охватить 250 тыс. кочевников. Помешало этому восстание Срыма Датова»[256]. В данном проекте интересны не столько планы перевода кочевников на оседлость. Более интересно, что власти России, по крайней мере, в административном центре империи, уже чувствовали себя настолько уверенно в степной политике, чтобы рассматривать саму возможность переселять такое количество кочевников и принуждать их при этом к оседлости.

Это говорило о том, что ситуация меняется и постепенно заканчивается то время, когда казахские ханства при всей их организационной слабости и формальной зависимости в некоторых случаях сразу от двух империй, тем не менее пользовались реальной самостоятельностью. Но всё же с 1775 по начало 1782 года ситуация оставалась сравнительно стабильной. Собственно, Россия начинает постепенно менять свою тактику по отношению к казахам только с начала 1780-х годов. Это в конечном итоге приводит к конфликту интересов, как при взаимодействии казахов с Россией, так и внутри Младшего жуза.

В декабре 1782 года был выпущен указ о том, что перегон скота за Урал разрешается только при условии «найма казахами земли. Отсюда открывалась возможность запрещать перегон скота в случае, если не найдётся владельцев земли, которые соглашались бы сдать её в наём казахам, так как хотя указ и не запрещал перегона скота на пустующие земли «внутренней стороны», но и не содержал прямого разрешения такого перегона»[257].

Известно, что против разрешения перегонять скот за Урал выступало бывшее Яицкое, а теперь Уральское казачье войско, в связи с тем, что скот казахов травит заготовленное им сено. Этот факт говорит о восстановлении значения уральских казаков на бывшем Яике, а теперь Урале. Но на этот раз местные казаки выступают в новом для себя формате полностью зависимого от государства образования, обязанного ему военной службой в обмен на предоставленную в пользование землю. Соответственно, вопрос о потраве казачьих сенокосов это уже не проблема отношений между двумя хоть и зависимыми, но всё же самостоятельными образованиями — яицкими казаками и казахами Младшего жуза. На этот раз это конфликт между, условно говоря, государственными служащими или государственными людьми и неподконтрольными этому государству кочевниками. Даже если при этом уральские казаки действуют исходя из собственных хозяйственных интересов.

В следующем 1783 году по всей линии границы начались нападения со стороны казахов Младшего жуза на российские укреплённые пункты. 3 июля 1783 года Екатерина II в связи с этим направила письмо симбирскому и уфимскому наместнику генералу Апухтину. Письмо очень интересное. С одной стороны, императрица говорит о «пресечении всех подобных шалостей с их (нападений на крепости со стороны казахов. — Прим. авт.) стороны». С другой — продолжая это предложение, она пишет: «не могу, однако ж, оставить без примечания, что как таковые нападения их не могут быть без какого-либо поводу, и особливо, не подаст ли к тому причины проведение каких-либо на границе начальников»[258]. Из этого внутреннего документа становится очевидным, что в политическом центре власти России в этот момент не было какой-либо чёткой программы действий в отношении казахов Младшего жуза. Поэтому Екатерина и стремится выяснить причину казахских нападений, полагая, что они могут быть, в том числе вызваны и действиями пограничных чиновников.

Здесь стоит отметить, что в 1780-х годах у России не было особого интереса к казахским степям. Российские власти в целом были удовлетворены сложившейся на границе ситуацией. Казахи получили доступ к пастбищам на правом берегу Урала, они зарабатывали на транзите грузов, а также торговали на российских рынках. По крайней мере, в период с 1775 по 1782 год особенной активности на границе не происходило, включая нападения на русские опорные пункты. Иначе зачем вдруг самой Екатерине интересоваться причиной казахских нападений 1783 года. Значит, это было экстраординарное событие.

Скорее всего, дело здесь в том, что для России с 1774 года казахское направление имело заведомо второстепенное значение. Главный её приоритет был связан с так называемой Новороссией, с политикой освоения степных территорий Причерноморья. Так, в апреле того же 1783 года, за несколько месяцев до письма генералу Апухтину, Екатерина издала манифест, по которому Крым, Кубань и Таманский полуостров становились частью России. Естественно, что в этой ситуации властям в Петербурге было не до казахских дел. Но нападения на крепости, безусловно, заставили их забеспокоиться, а это, в свою очередь, привело к активизации местной российской администрации.

В том же письме Екатерина говорит о том, что «ежели бы ханы и султаны, получа извещение от вас или оренбургского коменданта, отклоняли или упорствовали доставить удовлетворение потерпевшим, в таком случае можно прибегнуть к репрессалиям над киргисцами»[259]. Для местной администрации такое указание было сигналом к активизации. Особенно это касалось Уральского казачьего войска, которое к началу 1780-х годов вполне восстановило свою боеспособность. Таким образом, ограничение на перегон скота через Урал привело к росту числа казахских нападений на русские крепости, что, в свою очередь, вызвало встречные нападения пограничных войск на казахские аулы. Вдоль границы произошло резкое обострение ситуации.

Активные столкновения продолжались в 1783 и 1784 годах. В конце 1783 года произошёл примечательный инцидент, в декабре у Тополинского форпоста уральские казаки захватывают в плен батыра Срыма из рода байбакты. Ранее Срым, в свою очередь, захватил в плен старшину Чаганова из Уральского казачьего войска и продал его в рабство в Хиву. Весной 1784 года Нуралы-хан выкупил Срыма из плена, после возвращения он снова вступил в борьбу с Уральским войском[260]. Батыр Срым стал одним из главных лиц в событиях последующих лет в Младшем жузе, в том числе в свержении хана Нуралы.

Надо отметить, что в связи с резким обострением ситуации в 1783 году на российско-казахской границе хан Нуралы оказался в весьма сложном положении. С одной стороны, ему приходилось иметь дело с российской администрацией, которая требовала прекратить нападения и обеспечить возмещение ущерба. С другой — входившие в состав его ханства казахские племена, которые участвовали в нападениях, затем подвергались ответным ударам со стороны российских пограничных формирований, в первую очередь уральских казаков и башкир. После таких ударов казахские отряды отправлялись в новые нападения.

В этой ситуации Нуралы не мог выполнить требования российской администрации остановить набеги, что вызывало её очевидное неудовольствие. Собственно, и выкуп Срыма можно расценивать как попытку Нуралы продемонстрировать свои возможности и попытаться таким образом сделать батыра обязанным хану своей свободой. Но если такой план у Нуралы и был, то возвращение Срыма к активным действиям на границе означало, что он не удался. И это наверняка сказалось на авторитете хана и в российской администрации и среди казахской родоплеменной элиты.

Но очевидно, что у Нуралы не было возможностей для того, чтобы повлиять на элиту казахских племён. Он, скорее всего, полагал, что российская администрация окажет ему необходимую поддержку для укрепления его власти. В то время как в России считали, что это хан, напротив, должен контролировать своих подданных. Соответственно, со всех сторон он выглядел как слабый правитель. Казахская племенная элита полагала, что Нуралы действовал как представитель России. Так, Михаил Вяткин считал, что главной причиной конфликта внутри Младшего жуза было то, что «он (Нуралы-хан. — Прим. авт.) окончательно превращается в царского чиновника, носящего титул хана, становится представителем не казахской государственности, а русской государственности в казахской степи»[261]. В то время как в России думали, что он не только не решает проблему, но и, более того, способствует её дальнейшему обострению.

Именно в связи с этим, скорее всего, и был связан инцидент в марте 1785 года, когда у Сахарной крепости отряд уральских казаков под командованием майора Назарова разбил атаковавший её казахский отряд. В этом отряде был султан Апак, племенник хана Нуралы, сын его брата Айшуака. Апак в столкновении был убит. Сам Айшуак также оказался недалеко от места событий и был захвачен Назаровым в плен[262]. Естественно, что участие племянника хана, а возможно, что и его брата, в нападении на русскую крепость вызвало подозрения у российских властей относительно его позиции.

Хотя остаётся открытым вопрос о том, участвовали ли на самом деле родственники Нуралы в этом нападении или они оказались вблизи пограничной линии вследствие внутренних противоречий с элитой казахских племён. К примеру, в ноябре 1785 года хан направил письмо князю Потёмкину, где объяснял, что нападение на Антоновский форпост совершили люди Срыма, а в ответ уральские казаки напали на Айшуак-султана, который просто кочевал у Сахарной крепости, убили его сына, захватили табун и самого взяли в плен[263]. Данная ситуация наглядно демонстрирует стратегический тупик, в котором оказался хан Младшего жуза. Он и его родственники были вынуждены кочевать недалеко от русских крепостей, потому что опасались своих противников в степи. В то же время инцидент с Айшуаком показал, что для российских властей они теряют своё прежнее значение.

Собственно, захват Айшуака говорит о том, что российская администрация больше не делала ставку на хана Нуралы и его семью. Иначе уральские казаки не стали бы захватывать брата хана, а если бы захватили, то власти ближайшей российской крепости его сразу бы отпустили. Следовательно, у российской администрации уже должен был быть альтернативный план по управлению Младшим жузом. Сам Нуралы в письме Потёмкину утверждал, что контакты российской администрации с враждебными ему старшинами, включая батыра Срыма, произошли ещё в августе 1783 года в Оренбурге. По его словам, они якобы говорили, что «особно будут преданы России и мимо меня»[264]. Понятно, что Нуралы был заинтересованным лицом и к его словам надо относиться соответственно. Но в то же время вполне возможно, что логика развития событий могла привести к ситуации, когда обе противоборствующие стороны пришли к мнению, что хан Нуралы не нужен им в качестве посредника в отношениях между ними.

Российские власти полагали, что о прекращении нападений и о других вопросах им надо договариваться напрямую с теми, кто, собственно, и располагает реальной властью в степи, то есть с главами племён. Соответственно, в связи с этим именно они, в отличие от хана, будут в состоянии выполнять распоряжения российской власти, брать на себя обязательства и гарантировать их исполнение.

В свою очередь главы казахских племён рассчитывали избавиться от обременительной для них ханской власти. Потому что любые ханы стремятся усилить центральную государственную власть, в том числе собирать для этого налоги. А в ситуации, когда главным контрагентом для казахов Младшего жуза выступала Россия, то естественно, что хан пытался использовать своё положение между ней и казахскими племенами для укрепления собственных позиций, в том числе для обеспечения тем или иным способом различных сборов в свою пользу. Именно это и не устраивало родоплеменную элиту Младшего жуза. Она стремилась напрямую договариваться с российской администрацией, ей не нужен был посредник в лице ханской власти и не нужны были дополнительные выплаты в её адрес.

Здесь стоит отметить, что в этот период речь уже шла о серьёзных экономических интересах, имевших значение для всех участников процесса. Например, в том же 1785 году, когда происходили бурные события на российско-казахской границе, в период проведения ярмарки в Оренбурге с июля по октябрь, русскими купцами было приобретено у казахов 1800 лошадей и около 190 тыс. овец. Всего от торговли на этой ярмарке скотом и другими азиатскими товарами, в том числе прибывшими из Средней Азии, в российскую казну было заплачено пошлин и других доходов 210 тыс. рублей[265]. Даже для огромной Российской империи такая сумма, собранная к тому же в одном периферийном пограничном городе, имела определённое значение. В середине 1780-х годов её доходы составляли 50 млн. рублей при расходах 62 млн. рублей с дефицитом в 12 млн. рублей. Такой большой дефицит был обусловлен затратами на освоение только что присоединённой к России Новороссии[266]. То есть одна ярмарка в Оренбурге дала около 0.4 % годового дохода всей империи.

Данная торговля представляла большой экономический интерес не только для российской казны, но и для казахов. В России у них был крупнейший рынок сбыта продукции скотоводческого хозяйства, кроме того, они могли удовлетворять также свои потребности в ремесленной и земледельческой продукции. Речь шла о доходах от транзита тех самых прочих азиатских товаров из Средней Азии. Но помимо Оренбургской, на границе действовала ещё и Троицкая ярмарка и некоторые другие. В этой ситуации казахская родоплеменная элита явно негативно воспринимала любые попытки Нуралы вводить какие-либо сборы в свою пользу. Они воспринимали Нуралы и его семью не просто как ненужного посредника в отношениях с Россией, но и как препятствие для развития таких контактов. Соответственно, было логично ожидать, что российская администрация и родоплеменная элита постараются найти общий язык.

Летом 1785 года губернатор Игельстром отправил в степь доверенного человека некоего мусульманского религиозного деятеля ахуна Мухамеджана Хусаинова для переговоров с казахской родоплеменной элитой. В июле Игельстром доносил Екатерине, что в Оренбург приехала делегация от старшин, которые привезли письмо с требованием об устранении детей хана Абулхаира от ханства. Письмо подписали представители практически всех основных родов Младшего жуза. Своей печатью его скрепил батыр Срым[267]. В сентябре 1785 года прошло собрание представителей родоплеменной знати. Российской делегации, участвовавшей в этом собрании, были даны инструкции, в секретной части которых указывалось, что «соответственно их желанию полезнее и выгоднее для киргизцов было бы не иметь никакого хана, а зависеть без посредства от учреждённого в Оренбурге Пограничного суда и главного пограничного начальника»[268]. Очевидно, что речь шла о ликвидации ханства, то есть ликвидации остатков казахской государственности.

Размещение Пограничного суда в Оренбурге в качестве главного судебного органа означало бы, что центр управления Младшим жузом должен был теперь перейти в непосредственное подчинение российской администрации. Михаил Вяткин полагал, что с точки зрения российских властей Пограничный суд должен был приблизить управление казахами к общей системе управления Россией, которая была принята в 1775 году в виде Учреждения по управлению губерниями. Но в тот момент это предложение было отвергнуто Нуралы-ханом[269]. Родоплеменная элита в целом согласилась с созданием Пограничного суда, но предложила отложить этот вопрос.

Однако она не готова была отказаться от ханства, хотя и просили отрешить от власти Нуралы. В данном случае большой вопрос хотела ли родоплеменная элита ликвидации ханства в целом или только убрать Нуралы и его семью? Исходя из привычной для центральной Евразии примерно с XIV века традиции, влиятельные племена, субъекты местной политики, обычно стремились иметь подставного хана из числа чингизидов, как это, к примеру, было в том же Хивинском ханстве в XVIII веке. Поэтому предложение ликвидировать ханство было для них слишком радикальным. Они не хотели менять обременительную с их точки зрения власть Нуралы-хана на ещё более обременительную власть Российской империи.

В результате по повестке дня возникла кандидатура султана Каипа, бывшего хивинского хана, сына хана Батыра, который проживал в южных районах Младшего жуза, в районе Сыр-Дарьи. Местные казахские племена, в основном шекты и торткара, выбрали Каипа ханом, но он не был признан в таком качестве Россией. В целом для племён Младшего жуза новый хан Каип был удобен во-первых, потому, что он не имел связей с российской администрацией. В связи с этим он пусть даже временно, но не мог выступать в роли посредника между казахскими племенами и Россией. Во-вторых, Каип уже имел опыт нахождения у власти в Хиве, где он должен был учитывать мнение местных узбекских племён, которым принадлежала реальная власть в государстве.

Но для России Каип был неприемлем, в первую очередь потому, что в её планы в этот момент входила ликвидации ханской власти. В начале 1786 года Нуралы покинул территорию Младшего жуза. Губернатор Игельстром предложил в связи с этим реформировать систему управления. Помимо Пограничного суда в каждой группе казахских племён Младшего жуза — байулы, алимулы и жетiру, предлагалось создать суды по образу российских расправ. Каждая расправа должна была включать начальника рода, двух старшин в качестве заседателей и муллу для ведения дел[270]. Включение мулл в качестве делопроизводителей в систему управления казахскими племенами было связано с весьма популярной, особенно при Екатерине II, идеей, что распространение исламского знания среди казахов будет способствовать установлению в степи порядка, подобного тому, который существовал в мусульманских государствах.

Однако в августе 1786 года сын Нуралы султан Есим захватывает батыра Срыма. С учётом влияния Срыма на политические процессы в Младшем жузе его захват родственниками Нуралы и последующая изоляция в аулах султана Ералы, брата Нуралы, нанёс достаточно серьёзный удар по планам российской администрации. Хотя в сентябре 1786 года на съезде родоплеменной знати, который прошёл без участия Срыма, приняли решение об образовании Пограничного суда. Но создание расправ было отложено до его возвращения, кроме одной в подразделении жетыру. При этом в Пограничный суд был выбран султан Ишмухамед, племянник Каипа. Но в окончательном списке этого султана из конкурирующего с семьёй Нуралы чингизидского клана Каипа не оказалось. Михаил Вяткин считает, что его кандидатура была отведена российскими властями[271]. Это было естественно с учётом того, что казахская элита хотела выбрать нового хана, а российская администрация была намерена ликвидировать ханство в принципе.

Но с тактической точки зрения родоплеменная элита добилась от России решения некоторых своих проблем. Главным из них было то, что как раз после осеннего съезда 1786 года казахские племена получили разрешение на перекочёвку на зимние пастбища за реку Урал. На запад направились десятки тысяч кибиток из разных племён Младшего жуза. Это была уступка российской администрации казахской элите в благодарность за поддержку с созданием Пограничного суда. Игельстром должен был предложить что-то старшинам племён, чтобы удержать их в зоне своего влияния и не допустить провала предлагаемой им реформы. Тем более что оренбургский губернатор понимал, что для него представляют проблему, с одной стороны, активизация чингизидской оппозиции, а с другой — желание казахской элиты выбрать себе нового хана в лице Каипа.

Помимо пропуска казахов на правый берег Урала и запрета на нападения на казахские аулы вдоль пограничной линии Игельстром предпринимает усилия для освобождения Срыма. Ему это было необходимо, для того чтобы вернуть старшинам их признанного лидера и, что немаловажно, партнёра в реализации планов российской администрации. Он отправляет султану Ералы письмо, в котором пишет, что не может отпустить хана Нуралы и султана Айшуака в связи с той опасностью, которая существует в связи с враждебностью к ним со стороны большей части племён. Одновременно он требует отпустить батыра Срыма. «Я уверен, что вы, конечно, не будете упорствовать в задержании его более у себя и воздержитесь причинить ему какое-либо прискорбие»[272]. В другом письме Игельстром пишет тому же Ералы, что «ежели вам, высокопочтенный султан, противным кажется, что большая часть из народа вопреки прежнему их порочному состоянию, ныне по собственным советам действует, то могу сказать Вам, что государю не начальники, но народ и верность его нужна»[273]. Здесь мы можем наблюдать парадокс, когда высокопоставленный чиновник Российской империи с её абсолютистской властью говорит представителю семьи хана Нуралы о важности самостоятельности народа, который «по собственным советам действует».

Хотя логика рассуждений Игельстрома здесь вполне очевидна. Для централизованной империи проще иметь дело с множеством субъектов внутри того или иного сообщества или государства, чем с другой централизованной властью. Объективно так проще манипулировать внутриполитическим процессом в такой стране в своих интересах. В связи с этим очень показательно высказывание французского императора Наполеона Бонапарта, сделанное им тридцатью годами позже описываемых событий в 1820-х годах на острове Святой Елены. «Я побился бы об заклад, что ни император России, ни император Австрии, ни король Пруссии не пожелали бы стать конституционными монархами, но они поощряют к тому мелких государей, ибо хотят, чтобы те оставались ни на что не годными. Цезарю легко удавалось покорить галлов только потому, что последние всегда были разобщены под властью представительного правления»[274]. Очевидно примерно из подобных соображений губернатор Игельстром писал султану Ералы такое довольно нравоучительное письмо о природе власти.

Собственно, установление прямого управления над казахскими племенами Младшего жуза и было главной целью предлагаемых российской администрацией реформ. В свою очередь, прямое правление России означало бы ликвидацию остатков казахской государственности и окончательную потерю самостоятельности. Для Российской империи это было вполне естественное решение возникшей для неё проблемы неподконтрольности казахов. Тем более что уже существовал подходящий к данной ситуации прецедент. О нём говорилось выше в этой главе в разделе «Калмыцкий исход». В октябре 1771 года одновременно с ликвидацией Калмыцкого ханства оставшиеся племена калмыков были разделены на три группы по основным племенам — дербетам, торгоутам и хошоутам. При этом суд был размещён в Астрахани. Размещение суда в российском городе перевело калмыцкие племена в подчинённое положение.

Очевидно, что идея создания так называемых расправ по трём казахским группам племён — алимулы, байулы и жетiру, а также размещение Пограничного суда в Оренбурге напоминало недавнюю историю калмыков. Несомненно, что данные меры были в первую очередь связаны с ликвидацией структур Казахского ханства, точно так же как и Калмыцкого. Но калмыки после исхода 1771 года не имели никаких возможностей для выражения своего несогласия, даже откочёвка из пределов России для них стала больше невозможной. У казахов же Младшего жуза ситуация была другой. Российские власти ещё не имели очевидного военного преимущества над казахами, у них не было в степи опорных пунктов и они ещё не могли имеющимися у них силами вести степную войну на всю глубину казахских степей. Тем более они не могли добраться до территорий, расположенных на юге Младшего жуза, в районе Сыр-Дарьи.

К тому же, российские власти не имели возможности предотвращать нападения на торговые караваны, впрочем, как и откочёвку от границ с Россией тех казахов, которые были недовольны российской политикой. К примеру, в сентябре 1787 года султан Есим написал письмо губернатору Игельстрому, где сообщалось, что племена байулы, в том числе батыр Срым, которого к этому моменту уже отпустили из плена, принуждают его и его родственников откочевать к Сыр-Дарье[275]. В ответ Игельстром в тот же день, 27 сентября, когда получил перевод письма, написал Есиму ответ: «Вы, удаляясь от здешних мест и оставя фамилию отца вашего без призрения, предприняли такие дела, которая ясно обличают Вас в неблагодарности и нарушении и нарушения подданнической верности»[276]. Далее он перечисляет нарушения, среди них захват в плен батыра Срыма, нападения на торговые караваны вместе с султаном Ералы.

Хорошо заметно выраженное в письме беспокойство Игельстрома. Он наверняка отдаёт себе отчёт, что откочёвка ханской фамилии и её сторонников на юг, к Сыр-Дарье, может сделать этот район, включая весь юг Младшего жуза, не только неподконтрольным России, но и враждебным её интересам. А это может закрыть российскую торговлю со Средней Азией, что вызовет неудовольствие уже в Петербурге. Поэтому он делает попытку удержать Есима. «Я готов преподать Вам моё пособие в доставлении Вам от е.и.в. всемилостивейшего прощения, когда я буду точно уверен, что раскаяние ваше искренно»[277].

Для Российской империи традиционно весьма болезненными были откочёвки зависимого населения. Можно вспомнить случаи с башкирами в 1755 году и калмыками в 1771-м. В обоих случаях Россия предпринимала значительные усилия, чтобы либо вернуть откочевавших, либо наказать их. В любом случае откочёвка родственников Нуралы от границ России явно не входила в планы российской администрации в Оренбурге. Ей пришлось бы затем объясняться в Петербурге, почему это произошло. Поэтому Игельстром пытался убедить Есима не делать этого.

Тем более что его планы по переустройству Младшего жуза столкнулись с определёнными трудностями. В августе 1787 года Ерали-султан отпустил из плена батыра Срыма. Это дало возможность Игельстрому организовать в сентябре на реке Хобде съезд родоплеменной знати, где были сформированы расправы и принесена присяга на верность России. Но батыр Срым и часть влиятельных старшин не подписали присягу. Однако 16 октября они приняли участие в выборах главных родовых старшин, а также членов расправ. Михаил Вяткин объяснял это тем, что «старшины отказывались признать новую систему управления жузом и соглашались войти в расправы потому, что они рассматривали новые органы как дополняющие ханскую власть. От мысли от избрания нового хана они не отказывались, поэтому не присягали и отказались посылать депутацию ко двору»[278].

Характерно, что в 1787 году Россия вернула в степь султана Айшуака. Это тоже можно рассматривать как способ постараться наладить отношения с семьёй хана Нуралы в Младшем жузе. Для российских властей, столкнувшихся с очевидными трудностями в отношениях с казахской родовой элитой, было вполне логично рассмотреть возможность противопоставить ей группировку чингизидов.

В декабре 1788 года полковник Гранкин написал записку на имя Григория Потёмкина о ситуации в Младшем жузе. В этом документе очень показательна фраза: «ныне же оные расправы почти не существуют, ибо в оных посажены судьи имеющие мало доверенности в знатных киргизских людях, да и существовать расправы невозможно, потому что остаётся один секретарь, а судьи при своих кочевьях в нескольких стах верст от расправ, как им по воле их рассудится. Одним словом, в тех расправах течения дел никаких нет»[279]. По сути, казахская родоплеменная элита только сделала вид, что готова согласиться с предложенной российской администрацией идеей устройства Младшего жуза. Со стороны казахских старшин это был тактический ход, который позволил ей добиться решения своих задач — пропуска казахских кочевий за реку Урал, а также фактического изгнания из степи хана Нуралы. Но при этом она фактически саботировала работу созданных Россией учреждений.

Естественно, что это не могло не вызвать недовольства в Петербурге. Собственно, упомянутый выше полковник Гранкин должен был прояснить ситуацию для центральных властей. Тем временем во Франции началась революция. Это вызвало беспокойство во всех европейских монархиях, включая Российскую империю. Понятно, что на этом фоне действия российской власти в Младшем жузе выглядели несколько нелогично. Михаил Вяткин в связи с этим писал: «В то время, как самодержавное правительство выступало охранителем монархических основ в Европе, здесь, у себя дома, генерал-губернатор ликвидирует власть хана, которого в Петербурге рассматривали как мелкого монарха»[280]. В результате в политике России в отношении Младшего жуза наметились перемены в сторону большей поддержки местных чингизидов. Весной 1790 года Игельстром был отозван со своего поста, а вместо него назначен генерал Пеутлинг. Собственно, это было признание общей неудачи реформ, инициатором и проводником которых был Игельстром.

Интересно, что по поводу данных реформ любопытное мнение высказал российский историк Роман Почекаев. По его мнению, «нельзя не провести параллель между предложенной Игельстромом структурой судебных органов для Казахстана с аналогичными судебными институтами (верхние и нижние расправы), созданными в самой Российской империи в соответствии с «Учреждениями для управления губерний Всероссийской империи». Тем самым демонстрировалось продолжение политики, направленной на модернизацию Казахстана, то есть на сближение его с населением основных регионов Российской империи»[281]. Вряд ли можно согласиться с таким мнением современного российского историка, согласно которому присоединение казахов к Российской империи означало их модернизацию.

Распространение принципов управления на зависимые народы не означает их модернизации. Тем более было бы странно говорить о том, что сближение принципов управления русским и казахским населением империи означало модернизацию последнего. Естественно, что любая централизованная империя стремится к унификации управления зависимым населением. И так же логично, что она пытается распространить на окраины, в том числе заново завоёванные, ту систему, согласно которой управляется собственное население. Таким образом империя стремится по возможности перевести население окраин в статус, который сделает его полезным для империи, в основном в вопросах налогообложения и управления. Поэтому это не было модернизацией, это было расширением границ распространения податного сословия и управления им.

В то же время в современных условиях данная точка зрения автора из России отражает стремление лишний раз подчеркнуть континентальный характер российской государственности. Соответственно, отсюда можно сделать вывод, что её расширение на окраины не носило колониального характера, подобно европейским государствам, раз управление зависимым населением стремилось к унификации с русским населением. А так как Российская империя была более модернизированным государством в сравнении с более архаичным с данной точки зрения Казахским ханством, то получается, что включение его в состав России являлось прогрессивным шагом.

Вряд ли можно согласиться с такой оценкой реформ губернатора Игельстрома именно как процесса модернизации. Идея унифицировать управление всеми подвластными территориями вполне естественна для любой централизованной бюрократической империи аграрного типа. Но при этом для неё имела значение практическая ценность тех или иных зависимых территорий и народов. Естественно, что ценность определялась тем, что та или иная группа, русское население или кочевники с окраин могли предоставить империи. Отсюда была иерархия разных групп и разное управление ими. Зависимые крестьяне обладали большей ценностью в качестве податного населения. Система управления была только средством реализации политики государства и её никак нельзя назвать способом модернизации. Вернее можно сказать, что в идеале для аграрной империи было бы логичнее перевести большую часть населения в крестьянское податное состояние или, по крайней мере, попытаться сделать это.

По сути, Российская империя в XVIII веке также была довольно архаичным государством в сравнении с Европой. Централизованные бюрократические империи аграрного типа были типичны для Востока. Для Европы в целом и для неё в XVIII веке в частности такая модель была несомненной архаикой. И эта архаичность только усилилась после петровских реформ. Поэтому Российская империя фактически вбирала в себя территории и народы на своих окраинах, делая их частью единого организма, управляемого бюрократией, которая, естественно, стремилась к унификации управления. Тем самым российские бюрократы дали возможность будущим российским историкам говорить о том, что политика территориального расширения России не была связана с колониальными захватами, как у европейских стран.

В этой связи очень показательна оценка Российской империи, сделанная в масштабном труде «Новая имперская история Северной Евразии», вышедшем в Казани в 2017 году. Так, коллектив авторов пишет «как бы то ни было, фундаментальной особенностью возобладавшего курса стал принципиальный модернизм проекта Российской империи (которую после Французской революции 1789 года станет принято причислять к «старому режиму»). Какие бы жестокие, несправедливые, реакционные меры ни принимались правителями Российской империи, само осознанное стремление воплотить в политическом режиме механизм «общего знаменателя» для разнородного подвластного пространства превращало империю в футуристический проект реализации лучшего будущего»[282]. Заметим, что и в данном случае унификация управления рассматривается в качестве средства модернизации всех входящих в её состав народов. Фактически же речь идёт о распространении власти бюрократии на новые территории, то есть о бюрократизации. Вряд ли это можно назвать модернизацией, особенно если учесть архаический характер организации и управления Российской империей.

Присоединение сообществ в Азии осуществлялось согласно правилам, которые изначально существовали в этой части мира. Фактически похожее объединялось с похожим. Бюрократическая централизованная империя включала в свой состав такие государства кочевников, как Калмыцкое или Казахское ханства в случае с Россией, или монгольские ханства в случае с империей Цин, точно так же, как ранее другие государства кочевников включали в свой состав русские княжества. Со стороны России это была всё ещё азиатская политика, которая стала более эффективной в практическом смысле благодаря заимствованиям из Европы.

Здесь стоит отметить также, что в советское время внимание к реформам Игельстрома и одновременно к личности Срыма Датова было связано с тем, что они выступали против власти хана Нуралы и местной чингизидской аристократии. Во времена СССР с их пиететом к народным движениям это, несомненно, воспринималось как прогрессивный шаг. Хотя сегодня очевидно, что борьба против ханской власти в Младшем жузе в первую очередь была связана с ослаблением остатков казахской государственной системы. Собственно, вся эта история показывает, что старая идея хана Абулхаира найти в партнёрстве с Российской империей основания для создания сильного централизованного казахского государства окончательно завершилась неудачей после изгнания его сына из Младшего жуза.

В 1791 году Нуралы умер. Немногим ранее умер хан Каип основной претендент на место хана Младшего жуза. С ними закончилась целая эпоха, когда казахские ханы вели активную самостоятельную политику не только в Казахской степи и во взаимодействии с Российской империей, но и в международных отношениях на других стратегических направлениях. Каип десять лет был ханом Хивы, потом правил на юге Младшего жуза. Нуралы также был хивинским ханом, пусть и довольно короткое время. При Нуралы казахи вытеснили туркмен с Мангышлака, его сын Пиралы был туркменским ханом. Другой его сын правил каракалпаками. Оба хана и Нуралы, и Каип вели активную самостоятельную внешнюю политику.

Все указанные моменты были характерными чертами кочевой государственности. Младший жуз при Нуралы всё же был классическим кочевым государством, одним из казахских ханств этого периода, пусть даже с невысокой степенью контроля над входившими в его состав племенами. Этим он отличался от другого соседнего с ним кочевого государства того времени — Калмыцкого ханства. Собственно, именно высокая степень самостоятельности племён стала главной причиной слабости Младшего жуза. Племена видели в сильной ханской власти препятствие на пути к их собственной самостоятельности.

В ситуации, когда основной силой на границе с Младшим жузом становилась Российская империя и с ней же были связаны главные экономические интересы казахских племён, сильная ханская власть воспринималась ими как препятствие, как обуза. Поэтому именно потомки Нуралы, пытавшиеся продолжать политику отца и деда хана Абулхаира, стали главным раздражителем для племён Младшего жуза. Племена предпочитали иметь слабое ханство, рассчитывая самостоятельно, каждое по отдельности получать преимущества от взаимодействия с Россией. Именно поэтому российская администрация поддержала родоплеменную элиту против ханской власти.

Когда же стало очевидно, что казахская родовая элита не хочет в полной мере соглашаться с российскими предложениями, даже саботирует их, как это было с представительством в расправах и пограничном суде в Оренбурге, российские власти вернулись к идее восстановления ханской власти с целью противопоставить её родовой элите. Противостояние двух этих конкурирующих сил обеспечивало России возможность противопоставлять их друг другу. Причём каждая из них должна была обращаться к российским властям за поддержкой. Это была классическая ситуация имперского управления в ситуации, когда прямой контроль был ещё невозможен.

В августе 1791 года новым ханом Младшего жуза был выбран султан Ералы, брат хана Нуралы. Выборы в степи прошли недалеко от Орской крепости в присутствии российских войск. Понятно, что российской администрации надо было продемонстрировать своё влияние на процесс, отсюда и войска. Этот выбор России был критически воспринят частью родоплеменной элиты. В мае 1792 года произошло альтернативное собрание между реками Хобда и Илек, на котором собравшиеся выступали против хана Ералы и его племянника султана Есима. Они направили письмо российской администрации с заявлением, что выступают против выбора ханом Ералы и просят разрешить выбирать им хана самостоятельно. В этом письме показательно, что старшины ссылаются на «контракт или договор с Игельстромом»[283]. Здесь интересно понимание казахами своих отношений с российской администрацией как равных партнёров, а не как подданных. В июле 1792 года из администрации на это был получен отрицательный ответ, а в августе батыр Срым и ряд старшин избрали ханом султана Есенали, сына хана Нуралы[284]. Со стороны части родоплеменной элиты это был демонстративный акт, подразумевавший разрыв отношений с Россией.

В результате ситуация в Младшем жузе поменялась. На этот раз чингизиды из семьи Нуралы во главе с новым ханом Ералы кочевали ближе к российской границе и пользовались поддержкой России. В то время как внушительная часть родоплеменной элиты во главе со Срымом выступила против решения России и в связи с этим старалась держаться подальше от российских границ, вне пределов досягаемости российских войск. Более того, несогласные с выбором Ералы старшины ставили вопрос об откочёвке от границ России.

Между прочим, очень показательно письмо Срыма и его сторонников российскому губернатору Пеутлингу, в котором были приведены весьма предметные претензии к российской политике в целом. «Точный ваш обман и ухищрения видны, что вы нас оными хотите довести так же, как ногайцев и Башкирцев, поспешить обуздать и наложить службу, а детей наших сделать солдатами и употреблять в походы и разные тягости хотите на нас возложить. Каковые все ваши намерения, мы поняли, ибо и пред сим вы, россияне, скольких, обласкивая серебром и прочим, довели в своё рабство»[285]. Собственно, в этом тексте отражается ключевой тезис относительно противоречий между Россией и различными кочевыми народами.

Последние полагали себя свободными людьми. В то время как подданство такого государства, как Российская империя, в их представлении было связано с потерей свободы, переходом, по словам авторов письма, условно говоря, в «рабское» состояние. Хотя в случае с российскими крепостными крестьянами и рекрутами речь шла уже не об условном, а вполне реальном несвободном состоянии. В то же время ни башкиры, ни даже поволжские народы не попадали в крепостное состояние. Большая их часть из числа тех, кто занимался земледелием, находилась в статусе государственных крестьян. Но в любом случае они теряли своё прежнее свободное положение, которое было типично для них ранее. В определённом смысле это объясняет, почему башкиры в 1755 году и калмыки в 1771-м стремились покинуть пределы России, несмотря на все риски и неопределённость этого предприятия.

Однако в 1792 году старшинам Младшего жуза было уже поздно делать такие заявления. И дело здесь не только в том, что у России выросли военные возможности и она была в состоянии наносить достаточно жёсткие удары по казахским кочевьям, включая те, которые находились достаточно далеко от линии крепостей. Дело в другом, Младший жуз после десятилетий междоусобиц был явно не в состоянии сформулировать общую позицию. Соответственно, в 1792 году против России выступила только некоторая часть родоплеменной элиты. При том, что большая часть чингизидов из семьи Нуралы и некоторые казахские племена на этот раз были на стороне России. Остальные предпочитали избежать столкновений одновременно и со сторонниками семьи Нуралы и с российскими войсками. В результате Срым и его сторонники смогли поддерживать некоторое напряжение на пограничной линии, но оно не было слишком значительным, чтобы вынудить Россию пойти на уступки.

В 1792–1793 годах на границе происходили взаимные нападения. Приверженцы Срыма нападали на русские крепости, уральские казаки и башкиры на российской службе атаковали казахские аулы. В столкновениях участвовали также и сторонники хана Ералы, которые атаковали аулы тех, кто поддерживал Срыма. В результате граница стала зоной активных боевых действий. Естественно, в первую очередь страдало мирное население и те, кто старался избегать участия в конфликте.

В 1794 году умер хан Ералы. Осенью 1794 года российские власти нанесли серьёзный удар по экономике Младшего жуза, был запрещён перегон скота на правый берег Урала. Для казахов это было очень болезненное решение. Если учесть ещё, что почти два года вдоль границы шли довольно активные военные действия, то хозяйство казахов оказалось в трудном положении. Однако и для России постоянное напряжение на границе также не отвечало её интересам. Военные удары по кочевьям несогласных старшин не могли решить проблему, только вызывали новый виток роста напряжённости.

В конце 1794 года вместо Пеутлинга был назначен новый губернатор Вязмитинов, который предпринял некоторые шаги для снижения напряжённости. В частности, он снова разрешил перегонять скот за Урал, но разрешил это делать только в определённых местах. Это ограничивало возможности для перекочёвки, но всё же было явным смягчением прежней позиции. В 1795 году новый губернатор фактически назначил нового хана. Им стал султан Есим, сын Нуралы, тот самый, который захватывал батыра Срыма в плен в 1786 году. Это назначение выглядит очень символическим, оно фактически показывает, что российские власти не хотели договариваться со сторонниками Срыма. Но и игнорировать их они также не хотели или не могли.

Враждебные отношения с частью казахских племён Младшего жуза невозможно было решить только насильственными действиями. Степь была большая и у сторонников Срыма всегда была возможность откочевать. У России же по-прежнему не было опорных пунктов внутри степи, в то время как действия против мобильных кочевников-казахов только с линии крепостей были не слишком эффективными. Кроме того, у российских властей в Младшем жузе был довольно слабый и неавторитетный партнёр в лице хана Есима, который полагался только на поддержку со стороны России. Даже сам факт быстрой отмены в 1794 году только что введённого запрещения на перегон скота за Урал говорит о том, что в России стремились к поиску компромисса, военные методы не могли разрешить ситуацию. Показательно, что в декабре 1796 года в Оренбург снова назначают Игельстрома. С учётом обширных связей последнего именно с родоплеменной элитой Младшего жуза, это уже признак стремления всё-таки попытаться договориться, если не со всей, то хотя с какой-то её частью.

Однако в марте 1797 года группа сторонников Срыма сделала неожиданный ход, убив хана Есима. Самого Срыма при этом нападении не было, но он якобы находился неподалёку. В любом случае произошедшее связали с его именем. Причём убийство происходит всего в нескольких километрах от российской Красноярской крепости. Родственники хана бегут из степи под защиту российских укреплений. Убийство Есима резко ослабляет позиции семьи Нуралы. Даже убийство его отца хана Абулхаира было всё-таки совершено другим чингизидом султаном Бараком, а не представителями родоплеменной знати.

В данном же случае речь идёт о дискредитации ханской власти в целом. Тем более что губернатор Игельстром выступает против немедленного избрания нового хана. Это было неудивительно с учётом его прежней позиции в середине 1780-х годов по вопросу организации власти в Младшем жузе. Тогда он поддерживал родоплеменную элиту против хана Нуралы. На этот раз Игельстром предложил создать Ханский совет, который был организован в августе 1797 года. В него вошли представители трёх подразделений Младшего жуза — байулы, алимулы и жетыру. Возглавил совет султан Айшуак, брат хана Нуралы. Но в это же самое время другие представители семьи Нуралы провозгласили ханом султана Каратая[286]. С их стороны это выглядело как несогласие с политикой России. Таким образом, они выразили протест против создания Ханского совета вместо избрания хана. Но Каратай так и не был признан ханом ни Россией, ни, естественно, представителями родоплеменной элиты.

Более того, в конце августа 1797 года в работе Ханского совета принял участие батыр Срым и его сторонники. В результате Срым был избран старшим в подразделении байулы, для того чтобы следить за порядком и предоставлять информацию ханскому совету. Таким образом, он через решение официально созванного Россией Ханского совета, приобретал значительное влияние не только среди байулы, но и во всём Младшем жузе. Михаил Вяткин писал по этому поводу, что «батыр Срым чрезвычайно умело воспользовался организацией Ханского совета, чтобы отстоять основное в своих политических устремлениях — передать полноту власти старшинской группировке»[287].

Но для российской администрации это означало, что её план по достижению договорённостей с родоплеменной элитой через создание Ханского совета привёл не просто к укреплению влияния Срыма, сторонники которого только что убили хана Есима. Большей проблемой стал рост самостоятельности старшин, принятие ими собственных решений без учёта мнения российских представителей. В такой ситуации логичнее было вернуться к идее выборов хана. Тем более что семейный клан Нуралы так и не смог в 1797 году проявить такую самостоятельность, какую проявляли ранее в кризисные моменты в отношениях с Россией сам хан Нуралы и его брат султан Ералы.

Слабая ханская власть в этот момент могла устроить многих, и российские власти и родоплеменную элиту. Очевидно, что все устали от продолжавшейся несколько лет напряжённости в отношениях на границе. В результате в октябре 1797 года губернатор Игельстром назначил новым ханом возрастного султана Айшуака. Его кандидатура устроила всех участников процесса, включая значительную часть родоплеменной элиты. Естественно, что в этом случае главный раздражитель спокойствия батыр Срым становился не нужен. Он вынужден был откочевать на юг подальше от российских границ.

Хотя в Младшем жузе снова был хан, но всё же главным итогом длительного противостояния внутри жуза между чингизидами и родоплеменной элитой стало ослабление остатков казахской государственности. В выигрыше от внутриполитических казахских противоречий оказались российские власти. Хотя они всё ещё не имели возможность контролировать внутреннюю ситуацию в степи, для этого им необходимы были опорные пункты, которые были построены позже. Но они уже были способны самым серьёзным образом оказывать влияние на казахов Младшего жуза, главным образом задевая экономические интересы казахских племён.

Данные интересы были связаны с пограничной торговлей, транзитной торговлей, допуском к пастбищам за Уралом и ущербом от карательных акций. Кроме того, отсутствие центральной власти и разрозненность племён, у каждого из которых были свои интересы и свои каналы взаимодействия с Россией, резко усиливало военные возможности российской администрации оказывать на них давление. Соответственно, в случае возникновения у российской администрации такой необходимости она получила способность сравнительно небольшими силами наносить серьёзный ущерб разрозненным казахским племенам по отдельности.

В этом смысле деятельность батыра Срыма Датова носит двойственный характер. Во времена СССР, безусловно, она оценивалась исключительно положительно. Во-первых, потому, что Срым выступал против ханской власти, а значит, согласно классическому советскому канону против казахской монархии и тесно с ней связанной аристократии. Следовательно, в истории Казахской ССР его движение оценивалось как народное, антимонархическое. Во-вторых, батыр Срым, пусть и не на каждом этапе своей деятельности, но выступал против российских властей. Отсюда делался вывод об антиколониальном характере его движения. Особенно этот тезис активно использовался сразу после революции и примерно до 1950-х годов, когда в СССР в целом было популярно критически относиться к колониальной политике царизма. До этого момента появляются классические книги по казахской истории — работы Михаила Вяткина («Батыр Срым» в 1947 году), Апполовой («Присоединение Казахстана к России в 30-х гг. XVIII в.» в 1948 году), История Казахской ССР 1943 года выпуска.

Однако сегодня очевидно, что, являясь, безусловно, яркой личностью, батыр Срым в значительной степени способствовал ослаблению одного из существовавших в его время казахских ханств. Его целью был переход власти в Младшем жузе к казахским племенам. Здесь не стоит проводить линию раздела между родоплеменной элитой и собственно племенами, как это часто делали в советское время. Племенная организационная структура предполагала тесную взаимосвязь внутри рода или племени. Соответственно, родовая элита в первую очередь действовала в интересах своего племени или рода. По крайней мере, данная схема особенно эффективно действовала в ситуации нестабильности и наличия серьёзных вызовов. Несомненно, что весь XVIII век был наполнен такими вызовами.

Срым явно рассматривал ханскую семью как лишний элемент всей политической конструкции казахского общества. В этом смысле он следовал логике всех тех харизматичных лидеров в кочевом племенном мире, кто в разное время пытался либо отказаться от сильной ханской власти, либо заменить её марионетками на троне. Для чингизидских государств это была типичная история. В XIV веке такую политику проводили Мамай в улусе Джучи, Тимур в улусе Чагатая, эмиры племён сулдузов и джелаиров в улусе Хулагу в Иране. В XV веке можно выделить эмира Едигея в том же улусе Джучи. Его потомки долгое время назначали марионеточных ханов, пока не пришли к созданию самостоятельного государства Ногайская Орда под своим собственным управлением.

Последний пример очень показателен. Ранее в своей книге «История степей» мной была высказана гипотеза, что образование казахских жузов было связано не с разъединением по тем или иным причинам казахских племён, а с их объединением в сложных политических условиях XVII века. Примерно в первой трети этого века Ногайская Орда была побеждена калмыками, которые заняли Нижнее Поволжье. Несколько позднее, ближе к концу этого века, джунгары с востока взяли под свой контроль Могулистан, в это время расположенный на территории Восточного Туркестана.

В связи с этим ногайцы с запада, а моголы с востока оказались прижаты к Казахскому ханству, единственному политическому объединению, которое сохранило свою самостоятельность и при этом контролировало присырдарьинские города на границах со Средней Азией. Гипотеза заключалась в том, что трём родственным группам племён нужно было найти формулу взаимодействия в ситуации существования серьёзной внешней угрозы со стороны родственных друг другу калмыков и джунгар, тем более иноверцев по вероисповеданию. Такой формулой и стала система казахских жузов.

Если допустить, что гипотеза верна, тогда Младший казахский жуз по своему происхождению был тесно связан с бывшей Ногайской Ордой. Это может объяснить, почему подобного накала борьбы между чингизидской элитой и племенами не было, к примеру, в Среднем жузе. Хотя здесь родоплеменная элита также имела экономический интерес в торговле на российской границе. Кроме того, здесь существовала такая же потребность к пастбищам за линией российских крепостей. И у местных племён также были непростые отношения с чингизидской элитой.

Выше приводился пример с племенами Среднего жуза, которые не поддержали хана Аблая в момент, когда он решил перенести центр своей активности от российской границы на севере на юг, к присырдарьинским городам. Несколько позднее, уже после смерти хана Аблая в 1781 году, командир Сибирского корпуса генерал Штрандман в феврале 1795-го докладывал, что к нему поступило прошение от двух султанов и 19 старшин Среднего жуза, которые жаловались на несправедливость хана Вали, сына и преемника хана Аблая. Характерно, что Штрандман видел в этом возможность «склонить Средней Орды киргиз-кайсаков под настоящее российское правление, дабы через то самое усовершенствовать их верноподданичество, которого они до сих пор одно только название носили»[288].

Возможно, что племена Младшего жуза тяготились властью чингизидской элиты в связи с тем, что такой традиции не было в Ногайской Орде. С начала XVI века ногайцы не управлялись чингизидскими правителями. Их лидерами были бии из семьи Едигея. Однако после падения Ногайской Орды её осколки оказались разбросаны, с одной стороны, в степях Северного Кавказа и Причерноморья, а с другой — в казахских степях. В обоих случаях они вошли в состав государств во главе с чингизидскими династиями. На востоке — в состав Казахского ханства, на западе — в состав Крымского ханства.

Стоит обратить внимание, что хан Абулхаир принадлежал к чингизидской семье, происходившей от первых казахских ханов. Собственно, правящая династия Казахского ханства происходила от Джадика, сына хана Джанибека. В то время как Абулхаир был потомком некоего Усяка, брата Джадика[289]. Кроме того, главный конкурент семьи Абулхаира хан Батыр, несомненно, принадлежал к потомкам Джадика. В связи с этим между ними возникала проблема происхождения и связанного с ним старшинства, а также большей легитимности власти.

Если в контексте этой информации допустить, что гипотеза о происхождении Младшего жуза от Ногайской Орды верна, тогда получается, что и семья Абулхаира и семья Батыра появились в этом жузе только в связи со сближением с Казахским ханством. В принципе это логично. Появление новых племён в структуре государства предполагает распространение господствующей политической традиции. В связи с тем что в Ногайской Орде как минимум 150 лет не было чингизидов, то было естественно, что в Младшем жузе оказались представители из главных чингизидских семей Казахского ханства. Конечно, это только гипотеза, но она позволяет объяснить острый конфликт между чингизидами и родоплеменной элитой в Младшем жузе, а также упорство ряда представителей последней в вопросе ликвидации здесь ханской власти.

Последние аккорды казахской самостоятельности

В любом случае к концу XVIII века стало очевидно, что все попытки восстановить в Казахстане сильную ханскую власть, а значит, и государственную структуру завершились неудачей. Причём это касалось как стремления использовать для этого поддержку со стороны России, что было характерно для хана Абулхаира и его преемника хана Нуралы, так и вполне самостоятельных усилий, которые предпринимал хан Аблай. Основная причина была связана с явным нежеланием казахских племён поддержать такую программу.

В конкретных политических условиях второй половины XVIII века племена не видели в этом особого смысла. Тем более что присутствие России в степи было ещё малозаметно, а формальное признание зависимости от неё было совсем необременительным. Кроме того, торговля с Россией и обеспечение безопасности торговых караванов через Казахскую степь предоставляли значительные экономические возможности. В связи с этим потребности племён в центральной ханской власти были минимальными.

Кроме того, со своей стороны российские власти были готовы вступать в отношения со всеми возможными субъектами степной политики. В этой связи интересно, что от имени императора Павла 23 июля 1798 года было написано письмо по поводу прошения некоего Айходжи-муллы Кочина из Среднего жуза разрешить ему перейти на правую сторону Иртыша и кочевать между Семипалатинской и Омской крепостями. В этом письме очень показательны слова российского императора, что «Кочин уверяет, что и другие многие той орды (Средний жуз. — Прим. авт.) султаны и старшины со своими кибитками в российское подданство вступить желают, то таковым убежище в наших пределах давать я дозволяю с надлежащими к тому осторожностями и донося всякий раз мне»[290]. Михаил Левшин указывал, что годом ранее в 1797 году указом от 30 сентября был разрешён переход в пределы России до 12.000 кибиток из Среднего жуза[291]. Характерно, во-первых, что верховная российская власть понимает подданство России, когда кочевники казахи оказываются на территории внутри русских крепостей. И это написано в самом конце XVIII века, после того как ханы, султаны и старшины Среднего жуза уже неоднократно принимали подданство России.

То есть в России отдавали себе отчёт в разнице между реальной и формальной зависимостью и, соответственно, характере подданства. Внутри линии крепостей такая зависимость имела место и подданство было реальным. В открытой Казахской степи в Среднем жузе оно, соответственно, носило формальный характер. Во-вторых, внутри линии крепостей степные территории оставались незанятыми. Это подтверждало тезис о том, что в крепостной России в XVIII веке ещё не было условий для организации массового переселения крестьян для освоения новых территорий. В-третьих, письмо лишний раз подтверждает уровень централизации власти в Российской империи, где каждый частный случай с переселением того или иного казахского старшины внутрь империи должен был рассматриваться в центре политической власти.

Но данный пример интересен ещё и тем, что российская администрация в конце XVIII века стремилась привлечь наиболее лояльные казахские рода на свободные степные территории внутри линий российских крепостей, которые и в это время, собственно, и рассматривались в качестве границы Российской империи. Российский полковник Броневский, служивший на казахской границе со Средним жузом, оставил образное описание ситуации на начало XIX века. «Станичные киргизы[292] занимают кочевьями своими места, как удобные для скотоводства, между линиею и крестьянскими селениями. Степь между рек Иртыша и Оби, на расстоянии 300–400 вёрст в ширину, и около 600 вёрст в длину, будучи пустая, не населённая, ими наполнена»[293]. Отсюда и приведённый выше случай с Айходжой Кочином в 1798 году и более крупный пример создания Букеевского ханства в междуречье Урала и Волги в 1801 году.

Создание целого нового ханства на базе племён Младшего жуза с ханом из семьи Абулхаира само по себе очень интересно, если учесть происходившее здесь в последней четверти XVIII века масштабное противостояние между чингизидами и родоплеменной элитой. Причём инициатором идеи выступили именно российские власти. Во-первых, об этом писал в своём письме на имя командующего Кавказской линией генерала Кнорринга тогда ещё султан Букей, председатель Ханского совета. «Советы его (полковника Астраханского казачьего войска Попова. — Прим. авт.) мне о кочевании между реками Волгой и Уралом нашёл я благополежнейшими»[294]. Во-вторых, письмо Букея было датировано 11 февраля 1801 года, скорее всего, речь идёт о его получении в Петербурге. Через два дня Кнорринг сообщает о письме императору Павлу. Характерно, что в этом письме указывается, что Букей объясняет своё желание переселиться тем, что хочет быть «вечно подданным»[295]. Это лишний раз подтверждает, что проживающие за линиями российских крепостей казахи таковыми подданными не считались, хотя и приносили регулярно присяги.

Показательно, что указ Павла был издан 11 марта 1801 года, всего через месяц после письма Букея. А если учесть, что полковник Попов говорил об этом с Букеем раньше, то очевидна не только заинтересованность российской стороны, но и явная спешка с этим решением. Вполне может быть, что в этом сыграла свою роль необходимость обеспечения тактического вопроса, который стоял перед Петербургом в это время. В январе того же 1801 года император Павел отдал приказ Донскому казачьему войску отправиться в поход в Индию. 28 февраля донские казаки выступили в поход и в начале марта оказались у Волги. Этот поход был связан с антибританской политикой Павла и имел отношение к сложным моментам европейской политики России.

Вполне возможно, что создание отдельного казахского ханства было частью мер по обеспечению тыла русских войск, которые должны были участвовать в этом походе. В том числе потому, что переселение в междуречье Волги и Урала существенной части населения Младшего жуза ослабляло оставшихся в степи казахов. Понятно, что российские власти не ожидали сопротивления от казахских племён на пути в Среднюю Азию, а затем в Индию. Но перед ними должен был встать вопрос обеспечения коммуникаций для российских войск. А для этого было очень важно было иметь лояльных казахов на всём пути следования. По мнению Дмитрия Васильева, «представляется, что именно желанием заселить Нижнее Поволжье лояльным населением и было вызвано столь оперативное согласие Петербурга на размещение здесь букеевских казахов»[296]. Очевидно, что этот поход был авантюрой. После убийства Павла 12 марта 1801 года он был прекращён, но отдельное казахское ханство в междуречье Волги и Урала осталось.

В целом, хотя именно создание ханства носило экстраординарный характер, но политика привлечения казахов на внутренние территории России носила весьма последовательный характер. Можно предположить, что такая политика была прямым следствием понимания российскими властями общей невозможности установления надёжного контроля над Казахской степью за линией крепостей. Очень показательно, что ещё в 1829 году в рапорте в адрес Оренбургской пограничной комиссии указывалось, что «довольно ныне и того, что букеевские киргизы более находятся в зависимости, нежели зауральские, которые быв рассеяны по степи, не хотят ещё знать над собой законной власти»[297]. Кроме того, в связи с необходимостью освоения степных территорий Причерноморья, куда направлялись основные людские и материальные ресурсы, не было также ресурсов осваивать ещё и степные пространства в Казахской степи, даже те, которые уже были отрезаны от степи линией российских крепостей и де-факто находились в составе России.

Между тем привлекая отдельные казахские племена на надёжно контролируемые империей территории, российские власти тем самым ослабляли оставшихся в степи. Помимо этого они могли противопоставлять их друг другу, чтобы между ними возникала конкуренция. Например, в случае с организацией Букеевского ханства снимался ежегодно возникавший вопрос о допуске казахов с левой, восточной или степной стороны Урала на зимние пастбища на его правую, западную сторону.

Такие действия Петербурга фактически были следствием признания неудачи политики постепенного оттеснения кочевого казахского населения от российских границ. Россия в XVIII веке не могла освоить освободившиеся территории, заселив их собственным земледельческим населением. Поэтому из прагматических соображений российские власти стали использовать свободные земли внутри линий крепостей для реализации практических целей своей политики в отношении Казахской степи, которую они фактически ещё не могли контролировать. Внутри своей территории они размещали полностью зависимое, управляемое, лояльное России казахское население.

Однако характерно, что вследствие таких изменений в политике России отдельные группы казахов смогли постепенно заселить весьма значительные территории. Причём это касалось как тех из них, которые были ранее потеряны в процессе строительства новых российских линий крепостей, например, в результате появления Ново-Ишимской линии, так и тех земель, которые освободились после ухода калмыков. В последнем случае речь идёт о междуречье Урала и Волги, где возникло Букеевское ханство. Одновременно, казахское население постепенно продвигалось и на территории, которые ранее занимало Джунгарское ханство.

Хотелось бы напомнить, что выше по тексту указывалось, что в XVIII веке кочевое государство с сильной центральной властью, например, такое как Джунгарское или даже Калмыцкое ханства, было более самостоятельным в своей политике. Они могли лучше отстаивать свои интересы во взаимодействии с империей Цин и Россией, даже были в состоянии открыто противостоять им, как это делали джунгары. В случае с Калмыцким ханством его внутренняя сплочённость и централизация внутренней власти вызывали беспокойство у российских властей. К этому списку я добавил бы ещё и Крымское ханство. Хотя оно и являлось вассалом Османской империи, но по отношению к кочевым племенам Причерноморья и Северного Кавказа оно являлось доминирующей силой.

В то время как в Казахской степи, напротив, преобладали центробежные тенденции. Различные субъекты внутренней казахской политики — ханы, султаны, отдельные племена — предпочитали самостоятельно выстраивать отношения с соседями, без посредничества сильной государственной власти. Поэтому не удались попытки Абулхаира, Аблая и в какой-то мере Нуралы попытаться восстановить сильную ханскую власть.

Но парадокс в данном случае заключается в том, что сильные государства кочевников — Джунгарское, Калмыцкое и Крымское ханства имели значительный запас прочности и устойчивости. Джунгарам и крымским ханам это давало возможность вести длительные весьма ожесточённые войны соответственно с империей Цин и Российской империей. Но в ситуации, когда эти централизованные аграрные империи вышли внутрь степных пространств, жёсткость политической конструкции степных ханств оказалась недостатком.

Степные кочевники на востоке — монголы и джунгары, после установления империей Цин контроля над Монголией (внешняя Монголия, Халха), потеряли защитный барьер — пустыню Гоби, которая почти два тысячелетия отделяла их от различных империй Китая. Соответственно, кочевники Причерноморья после русско-турецкой войны 1768–1774 годов потеряли степной барьер, который столетиями отделял их от России. В результате и Крымское и Джунгарское ханства потерпели поражение. В то же время их долгие войны с аграрными империями и сильная политическая организация привели их не просто к поражениям, но также к политическому, а в ряде случаев и физическому исчезновению с занимаемых ранее территорий. Характерно, что у калмыков имевшее для них катастрофические последствия решение об уходе из России в бывшую Джунгарию также было консолидированным, оно принималось в рамках их центральной власти.

На этом фоне разрозненные казахские ханства и отдельные племена во второй половине XVIII века не только сохраняли свою самостоятельность, но и осуществляли постепенную инфильтрацию на те степные пространства, которые ранее были заняты аграрными империями Россией и империей Цин, но которые те пока не могли или не хотели освоить. Жёсткая конструкция при столкновении с чем-то мощным просто ломается, более гибкая гнётся, но не ломается. Конечно, это действует не для любых случаев. Для малых народов всё же предпочтительнее иметь концентрированную государственную власть, чтобы более сильные соседи не могли использовать внутренние противоречия в своих интересах. Как, собственно, это происходило в отношениях казахских племён во второй половине XVIII века с Россией и империей Цин.

В течение первой четверти XIX века казахские ханства в пограничных районах с Россией медленно, но верно теряли своё прежнее значение. Последние ханы становились все более декоративными фигурами. Они оказались между российским государством и другими влиятельными субъектами в степи, различными самостоятельными султанами и племенами, в этой ситуации их влияние на положение дел в степи всё больше сокращалось. Соответственно, отмена Россией ханства не встретила в степи какого-либо сопротивления.

В Младшем жузе с 1797 года ханом был Айшуак. Однако он столкнулся с оппозицией со стороны детей его брата Нуралы. В самом начале XIX века кроме султанов Каратая и Букея в степях Младшего жуза появляется ещё и другой их брат Пиралы, который ранее был ханом у туркмен. В 1805 году Айшуак попросил российские власти в связи с возрастом назначить его сына Жанторе вместо него новым ханом. В знак протеста против этого решения сыновья Нуралы в 1806 году избрали ханом Каратая. В южной части Младшего жуза до 1815 года ханом был Абулгазы, сын Каипа. Так что в Младшем жузе было уже три хана, а если считать ещё и Букея, который с 1801 года был фактически самостоятельным правителем в междуречье Волги и Урала, то и все четыре.

Но Россия признавала ханом только Жанторе. Это привело к конфликту между семьями Айшуака и Нуралы. Представитель последней Каратай организовывал нападения на российскую границу. По сути повторилась ситуация с действиями султана Ералы в момент, когда хан Нуралы вынужденно находился в российской территории, а власти России поддерживали родоплеменную элиту. Каратай, как и его дядя Ералы, добивался возвращения ханского титула в семью Нуралы. В этот раз противниками потомков Нуралы были не старшины, а их собственные двоюродные братья из семьи Айшуака. В 1809 году Каратай убил хана Жанторе. Близость к российской власти, Жанторе кочевал непосредственно у границы, не смогла защитить этого хана.

В 1811 году ханом Младшего жуза стал Ширгазы, брат убитого хана Жанторе. Таким образом сохранилась преемственность ханской власти в семье Айшуака. Одновременно ханом так называемой Внутренней Орды, расположенной между Уралом и Волгой был утверждён хан Букей. В связи с тем что последний принадлежал к семье Нуралы, налицо была демонстрация равного подхода к двум враждующим семьям чингизидов. В то же время это было официальное закрепление раскола Младшего жуза, что вело к ослаблению пусть даже формальной, но всё же ещё существующей казахской государственности.

Характерно, что в том же 1811 году началось строительство укреплённой линии по реке Илек, она была закончена в 1821 году. Это привело к потере для казахов Младшего жуза земель между Илеком и Уралом. Заметим, что это происходило на фоне указанной выше практики приглашения казахов за линию крепостей. В частности, в Младшем жузе образование Внутренней Орды, или Букеевского ханства, было частью этой практики. То есть речь шла о переводе отдельных групп казахского населения под непосредственное российское управление и отделение их от степных родственников.

Тем самым шло ослабление оставшихся в степи казахов, которые оставались неподконтрольными российской администрации. Потеря территорий для кочевания также способствовала их ослаблению. При этом продолжавшиеся внутренние конфликты интересов между семьями чингизидов и отдельными племенами не позволяли консолидировать силы. С одной стороны, это не давало возможности оказывать эффективное давление на российские власти. С другой — это делало отдельные племена уязвимыми для экспедиций российских формирований вглубь степи. Особенно в ситуации беспорядочных нападений на российскую границу отдельных казахских отрядов.

В начале XIX века обозначилась другая проблема для Младшего жуза, на этот раз на юге, в районе Сыр-Дарьи. Проживавшие здесь казахские племена, ханом которых до 1815 года был Абулгазы, столкнулись с экспансией со стороны Хивинского и Кокандского ханств. Сам по себе факт появления такого сильного противника со стороны Средней Азии говорил о радикальном изменении ситуации в регионе. Это означало, что казахские племена уже не имеют прежнего военного преимущества над среднеазиатскими владениями. Напомним, что практически весь XVIII век казахи были главной военной силой на границах со Средней Азией. Преимущество казахских кочевых ополчений было настолько значительным, что отдельные племена не видели необходимости в объединении своих сил.

В частности, оседлые территории вокруг присырдарьинских городов были разделены на владения отдельных родов, племён и связанных с ними султанов. В частности, Ташкент и его округу делили между собой роды ысты, жаныс (племени дулат), ошакты, сиргели из Старшего жуза, конрат из Среднего и некоторые другие[298]. Естественно, в данном случае речь шла о получении доходов с какой-то части территории города и его округи. Аналогичная ситуация была в других районах — в Шымкенте, Сайраме и прочих.

Военное доминирование над Средней Азией было характерно и для низовий Сыр-Дарьи, где кочевала часть казахов Младшего жуза, и для присырдарьинских городов, где после всех потрясений первой половины XVIII века было много представителей различных казахских племён практически из всех жузов. Во многом поэтому казахских чингизидов периодически приглашали править в Хиве и Фергане. Соперничающие друг с другом в Средней Азии узбекские племена, с одной стороны, нуждались в формально легитимной власти в лице чингизидов, а также поддержке казахских ополчений. С другой стороны, в случае с Хивой приглашение казахских правителей позволяло обеспечить безопасность границы с Казахской степью.

Но ключевым фактором того, что казахские племена могли позволить себе не иметь политически консолидированное государство на границе со Средней Азией, было отсутствие сильной государственности в этом регионе. Поэтому разные казахские племена и группы чингизидов полагали, что они со своей стороны могут обойтись без сильной государственности. Усилий каждой из этих сравнительно небольших казахских групп было вполне достаточно для обеспечения собственных потребностей.

Подобная ситуация была достаточно типичной для кочевой государственности. В качестве примера можно вспомнить историю с распадом Чагатайского улуса в той же Средней Азии в XIV веке. Тогда племена западной части этого государства — каучины, барласы и другие, разделили между собой контроль над среднеазиатскими оазисами. Впоследствии они стали известны как чагатаи. Затем им пришлось вступить в ожесточённую борьбу с племенами восточной части Чагатайского улуса, которые позднее стали известны как моголы. В данном случае среднеазиатским племенам — чагатаям, в этот исторический момент не нужно было сильное государство Чагатайского улуса. Потому что это государство перераспределяло часть доходов со Средней Азии в свою пользу и для обеспечения потребностей восточных племён. Соответственно, племена из Средней Азии рассматривали Чагатайское государство и его восточные племена в качестве конкурентов на ресурсы оседлых оазисов.

Казахские племена на Сыр-Дарье в конце XVIII — начале XIX века находились в похожей ситуации. Часть из них контролировала богатый земледельческий и торговый регион в районе присырдарьинских городов. Другие, в низовьях Сыр-Дарьи имели тесные связи с Хивой, из числа местных чингизидов выбирали хивинских ханов. Кроме того, они частично контролировали торговлю Средней Азии с Россией.

Однако в целом комфортное положение закончилось, когда в Средней Азии стали снова возникать сильные государства. В Хиве в 1804 году был провозглашён ханом Эльтузар из узбекского племени кунграт. Соответственно, казахские чингизиды местным узбекским племенам больше были не нужны. В конце XVIII века в Коканде укрепилось другое узбекское племя минг, выходец из него Алим-хан стал первым кокандским ханом.

Новые ханства стали доминировать над ближайшими соседями. Централизация власти привела к концентрации ресурсов. В связи с тем, что внутри Средней Азии было много кочевых племён, как собственно узбекских, так и киргизских и казахских, концентрация ресурсов обеспечила усиление их военной мощи. Кокандские власти также использовали отряды из горных таджиков. Хивинские власти использовали не только узбеков, но и туркмен и оседлых сартов.

В результате перед разрозненными казахскими племенами вдоль границы со Средней Азией возник серьёзный противник. Наличие в составе хивинской и кокандской армий большого числа формирований из среднеазиатских кочевников обеспечивала им возможность действовать в степных условиях. Естественно, что по отдельности казахские племена не могли противостоять мощи централизованных государств. Повторилась ситуация с джунгарским нашествием, каждое отдельное племя не могло выстоять против консолидированной военной силы. Поражение присырдарьинских казахов было предопределено. Все вместе они, возможно, имели шанс, но по отдельности таких шансов у них не было.

Кроме того, в начале XIX века большое значение имело огнестрельное оружие, включая артиллерию. Среднеазиатские государства располагали жителями горных и оседлых районов, способными к службе в пехоте и артиллерии. Конница из кочевников ещё сохраняла преимущество манёвра, но уже не обладала ударной мощью, которая могла бы обеспечить превосходство на поле боя над войсками с огнестрельным оружием и артиллерией.

В этой ситуации было естественно, что присырдарьинские казахские племена искали новые возможности. В это время среди них выдвигается Арынгазы, ставший ханом в 1815 году после своего отца Абулгазы. Новый хан предпринял попытку усилить центральную власть. В частности, он предложил заменить шариатом обычное казахское право адат[299]. Адат был связан с казахской традицией, его толкование находилось в руках наиболее авторитетных лиц в степи, главным образом биев разных родов. Шариат давал возможность, хану сделать суд в степи прерогативой шариатского суда, который был бы тесно связан с ханской властью. В том числе потому, что именно хан должен был обеспечивать выполнение решений суда. Среди прочих вопросов шариат обеспечивал большую защиту собственности. В то время как адат снисходительно относился, к примеру, к барымте и нападениям на торговые караваны. Наведение относительного порядка в степи сделало Арынгазы весьма популярным.

Одновременно он попытался укрепить своё влияние на те племена Младшего жуза, которые находились у российской границы. С одной стороны, этому способствовало то, что хан Ширгазы был крайне непопулярен. С другой — наведение порядка в степи должно было в целом устроить российские власти. Они могли рассчитывать на прекращение нападений одновременно и на границу и на караваны. По сути, идея Арынгазы заключалась в том, чтобы в Младшем жузе было авторитетное правительство, способное гарантировать России выполнение обязательств.

Однако интересам России не отвечало наличие в степи сильной центральной власти, которую она не могла бы полностью контролировать. Более того, переход казахов к управлению на основе шариата под руководством авторитетного лидера означал, что вместо разрозненных племён с нечётко сформулированными интересами на её границах может появиться ещё одно мусульманское ханство, например такое, как Крымское или Хивинское.

Поэтому, несмотря на то что местные российские власти назначили Арынгазы председателем Ханского совета, в 1821 году его вызвали в Россию по надуманному предлогу и затем изолировали в Калуге. Несмотря на периодические обращения из степи и от представителей местной российской администрации вернуть Арынгазы, он оставался в Калуге до смерти в 1833 году.

Тем временем в Младшем жузе в 1824 году хан Ширгазы, который не пользовался в степи особым авторитетом, был вызван в Оренбург и оставлен там на постоянное местожительство. Таким образом, ханство в Младшем жузе было ликвидировано. Вместо этого в жузе было образовано три отдельные части, Западная, Средняя и Восточная, во главе с султанами-правителями. Причём, что характерно, султаны были из семьи Нуралы. В частности, Каратай возглавил Западную часть, его племянник, султан Темир, сын Ералы-хана — Среднюю часть, а Восточную — султан Жума, сын Кудайменде-султана. Таким образом, российские власти пошли навстречу потомкам Нуралы, отправив соперничавшего с ними потомка Айшуака в отставку.

Но всё это уже не имело значения, ханство было потеряно. Возможно, что потомки Нуралы, особенно Каратай, отдавали себе отчёт, что после активизации Хивы в низовьях Сыр-Дарьи, у них больше нет стратегического тыла для манёвра в противостоянии с Российской империей. Кроме того, откочёвка значительной части казахов Младшего жуза в междуречье Урала и Волги к хану Букею ослабила оставшихся. Помимо этого заметно выросла эффективность ударов российских войск по казахским аулам. Военные экспедиции доходили уже до Эмбы, сравнительно небольшим отрядам разрозненных казахских племён было уже очень сложно противостоять им. В этой ситуации приобретение статуса лояльного России султана-правителя для чингизидов из семьи Нуралы выглядело как лучшая альтернатива.

В Среднем жузе после хана Аблая с 1781 по 1819 год ханом был его сын Уали. Естественно, что у хана Уали не было возможностей и авторитета своего отца и при нём ханская власть в Среднем жузе постепенно теряла своё значение. На юге многочисленные казахские самостоятельные владения в районе присырдарьинских городов лишь формально признавали власть хана. На севере увеличивалось влияние России. Выше указывалось, что отдельные группы казахов Среднего жуза обращались с просьбой переселиться на внутренние российские территории за линией русских крепостей. Очевидным признаком слабости власти Уали было то, что российские власти кроме него в 1816 году признали ханом в Среднем жузе ещё и султана Букея, сына султана Барака. «Теперь оно (правительство России. — Прим. авт.) делало ставку на слабых её представителей, способных дискредитировать самую идею ханской власти. В Среднем жузе царское правительство решило утвердить кроме Вали ещё одного хана, из султанов, не принадлежащих к потомкам Аблая. Выбор пал на престарелого султана Букея»[300]. Кроме этого, отдельные племена Среднего жуза выбирали своих ханов. Так, кипчаки из района Тобола выбрали ханом Жанторе, потомка хана Каипа, аргыны Тургая его родственника Жумажана[301]. Это была местная инициатива, которая не имела особого значения в ситуации общего ослабления ханской власти.

Букей умер в 1817 году, Уали-хан умер в 1819-м. Именно в этом году в Сибирь был назначен новый губернатор Михаил Сперанский, с именем которого связана административная реформа, которая будет рассмотрена в следующей главе. Характерно, что в рамках этой реформы сын и наследник Уали, султан Губайдулла, в 1822 году был назначен старшим султаном вновь созданного Кокчетавского округа. Таким образом, российские власти приняли решение ликвидировать ханство в Среднем жузе. В августе 1819 года в главном управлении Западной Сибири после смерти хана Уали было проведено совещание, на котором было рекомендовано упразднить ханское звание. На совещании указывалось, что «ни в коем случае не должно допускать, чтобы султан и старшины сами собою без дозволения и без руководства нашего приступили к выбору хана»[302].

Однако в 1824 году к Губайдулле прибыла делегация из империи Цин с утверждением его ханом в качестве преемника Уали. Российская администрация стремилась избежать конфликта с Цин, поэтому оказала давление на Губайдуллу, который в итоге отказался от титула хана, а китайская делегация вынуждена была покинуть казахские степи. По мнению Джин Нода, «хотя поведение Губайдуллы выглядело как предательство, но российское правительство игнорировало этот факт с тем, чтобы не провоцировать правительство Цин»[303]. Но после отъезда цинского посольства Губайдулла был задержан российскими властями.

В связи с этим есть любопытное письмо Касыма Аблайханова генерал-губернатору Западной Сибири Капцевичу. В связи с задержанием Губайдуллы он пишет, «по какой причине сие сделано и почему волость его с кочевок уведена. Если он, Губайдулла, учинил для России какие-либо злодейственные поступки, то о сём меня известить; ежели он сделал что-либо вредное для киргизского народа, то должно бы было предоставить сие в разбирательство наше. Если вы о проступке того родственника моего меня не известите, то мы найдём случай о сем просить и тогда на нас уже не гневайтесь»[304]. Этот документ интересен не только тем, что султан Касым не согласен с действиями российских властей. Более важно, что он ведёт беседу, как с равным партнёром, с которым у него не отношения подданства, а скорее договорные отношения.

Собственно, это был финальный аккорд казахской государственности. Хотя Российская империя к 1820-м годам всё ещё не контролировала обширные степные территории, но она уже смогла ликвидировать ханскую власть в двух казахских жузах. Но к этому времени это была уже только формальность. Ханская власть была настолько ослаблена к моменту её отмены, что сам факт её ликвидации вызвал беспокойство только у членов ханской фамилии. Характерно, что Губайдулла, наследник Уали, так и не воспользовался шансом и не принял признания его ханом от делегации из империи Цин.

Причём это происходило в открытой степи в ситуации, когда российская администрация не могла ещё обеспечить надёжный военный контроль территории за линиями своих крепостей. Хотя в 1822 году было построено укрепление Актауское в горах Актау и Жаркаинское на реке Ишим. В 1824 году основываются Каркаралинский и Кокчетавский приказы с небольшими казачьими гарнизонами[305]. Естественно, что они были ещё очень уязвимы, по крайней мере, с точки зрения коммуникаций. Это наглядно продемонстрировали в дальнейшем действия султана Кенесары.

Но Губайдулла и другие представители местной аристократии наверняка трезво оценивали ситуацию. Они отдавали себе отчёт, что влияние России значительно выросло, а экономические интересы казахских племён были в большой степени связаны с российскими рынками. Кроме того, к 1820-м годам политическая ситуация в Казахской степи в целом резко изменилась, присырдарьинские города перешли под контроль Кокандского ханства. Причём для казахов и Младшего жуза и Среднего жуза также была потеряна ещё и стратегическая глубина для манёвра на южном направлении. Теперь уже нельзя было откочевать на юг в случае возникновения проблем с российскими властями. Соответственно, если до этого не было условий для усиления ханской власти, то в ситуации появления в степи российских укреплений, пусть даже ещё сравнительно слабых, на это вообще было мало шансов.

В общем, в начале XIX века для казахов завершился сравнительно благоприятный период, когда они находились между двумя аграрными империями, которые не могли и не стремились к выходу в казахские степи. «На протяжении трёх четвертей века политическая картина региона оставалась неизменной. В это время Россия не хотела предпринимать никаких новых действий в степях и пустынях Казахстана»[306]. Вследствие чего казахи пользовались фактической самостоятельностью. Однако благоприятный период привёл к постепенному ослаблению государственности, в степи образовалось много самостоятельных субъектов, в основе которых находились отдельные племена и группы племён. Каждый из этих субъектов выстраивал собственную линию отношений с внешними силами. В результате раздробленность привела к тому, что при немалом военно-политическом потенциале племена Казахской степи оказались не в состоянии противостоять мощи соседних государств. В первую очередь Кокандского ханства на юге и Российской империи на севере. В то же время изоляция Китая привела к усилению его архаичности, до неудачных для империи Цин опиумных войн оставалось всего несколько десятилетий. В результате казахи потеряли возможность для политического манёвра, а в случае со Средней Азией ещё и самостоятельного ведения внешней политики. Разрозненные казахские племена начали по отдельности последовательно попадать в состояние реальной, а не формальной зависимости от Российской империи на севере и Кокандского и Хивинского ханств на юге.

Глава 6. Россия и казахи в первой половине XIX века

Россия в начале XIX века

В начале XIX века Россия находилась на пике своей военно-политической мощи. После победы над Наполеоном, в которой российская армия сыграла решающую роль, и Венского конгресса 1815 года, определившего расстановку сил среди европейских держав, Россия стала одним из доминирующих государств в Европе. Данное обстоятельство, несомненно, оказало большое влияние на российскую политику.

Здесь важно, что хотя с 1815 года Россия и считалась одним из оплотов консервативного устройства в Европе, тем не менее необходимость вести активную политику на европейском направлении, несомненно, способствовала относительному ослаблению жёсткости власти как во внешней политике, так и во внутренней. К примеру, при Александре I Польша и Финляндия пользовались самой широкой автономией в составе Российской империи.

Собственно, это было продолжением тенденции, которая наметилась в политике России с XVIII века с петровских времён и заметно усилилась во времена правления Екатерины II. Эта тенденция была связана со стремлением российских монархов приблизиться по своему положению к своим европейским коллегам. Вопрос стоял не только в заимствованиях из Европы некоторых принципов организации и управления и связанных с этим изменениях в жизни государства и общества, а также приглашении специалистов самого широкого профиля. Вопрос был связан с тем, что российские императоры после Петра стремились быть именно европейскими монархами. В то время как с доминирующей европейской точки зрения Россия в XVIII и XIX веках всё-таки продолжала отличаться от Европы. Она воспринималась больше, как восточная деспотическая империя, которая ещё совсем недавно, до реформ Петра, немногим отличалась от Османской империи того же времени.

Пётр, безусловно, изменил принципы организации России в сторону большей бюрократизации и централизации, что привело к усилению военно-политической мощи государства. Но обратной стороной этого процесса было усиление жёсткости власти, следовательно, и уровня деспотизма в управлении Россией. В то же время при Петре в составе Российской империи оказалась Прибалтика, где были сохранены принципы европейского городского самоуправления. Фактически, основная часть империи и её прибалтийские губернии управлялись по разным принципам.

Конечно, в истории России были примеры, когда в её состав входили различные образования с разной степенью автономности управления. Можно вспомнить Касимовское ханство в составе Московского государства, украинскую Гетманщину или Калмыцкое ханство. Однако несомненно, что сохранение городского самоуправления в Прибалтике, а затем и автономия Польши и Финляндии в начале XIX века имели принципиально иной характер, чем пример Калмыцкого ханства в XVIII веке. Последнее было традиционным племенным государством кочевников и находилось в зависимости от России.

В то время как Прибалтика с её немецким дворянством и самоуправляющимися городами до момента присоединения к России была составной частью европейского пространства. Главным отличием здесь как раз и было наличие самоуправления, по крайней мере, на уровне автономных торговых городов — Риги, Ревеля, Выборга, Нарвы. Хотя самоуправление не затрагивало зависимое от немецких дворян местное крестьянское население. Но при этом сами по себе лифляндские дворяне также обладали развитой системой самоуправления, опиравшейся на корпоративные и земельные дворянские организации[307]. Данная система была прямым следствием политической практики из времён правления в Прибалтике Ливонского ордена. Стоит отметить, что даже после присоединения к России социальные процессы в немецкой Прибалтике больше были связаны с развитием Европы, чем России. Так, крепостное право в Прибалтике было отменено гораздо раньше, чем в собственно России, в самом начале XIX века. Причём отмена крепостного права происходила практически одновременно с аналогичным процессом в Пруссии.

В целом в начале XIX века для России возникла новая ситуация. С одной стороны, более жёсткое, но в то же время в военно-политическом плане с точки зрения концентрации ресурсов общества гораздо более эффективное централизованное правление в основной России. При этом в его основе продолжали использоваться деспотические принципы управления. С другой стороны, присутствие элементов европейского городского самоуправления, в частности, на новых территориях империи в Прибалтике, в Польше и Финляндии. Причём именно деспотический характер власти над российским обществом, собственно, и обеспечивал военно-политическое могущество империи. Именно это и дало возможность присоединить ту же Прибалтику. В то же самое время новые территории в Европе с их отличными от основной России принципами управления как раз и предоставляли российским монархам шанс ощущать себя европейскими правителями. Данное обстоятельство имело для них большое значение. Можно напомнить, что императрица Анна Иоанновна первоначально являлась герцогиней Курляндской.

Хотя у российских властей были также и вполне экономические причины сохранять в Прибалтике прежнее устройство. Дело в том, что прибалтийские губернии приносили существенно больше дохода. К примеру, в Прибалтике (Лифляндская и Эстляндская губернии, Выборг и Нарва) было в три раза меньше населения, чем в Украине (635.4 тыс. человек против 1.8 млн.). В то же время из прибалтийских земель в бюджет России поступало в два раза больше налогов, чем с Украины. В 1739 году бюджет получил с Прибалтики 539 тыс. рублей, а с Украины около 260 тыс.[308]. Конечно, имело значение то обстоятельство, что в первой половине XVIII века в Украине преобладало сельскохозяйственное производство. Причём естественно, что Украина того времени занимала сравнительно небольшую территорию. В неё не входили правобережная Украина, за исключением Киева, и южные районы. В то время как в Прибалтике кроме сельского хозяйства велась также развитая торговля через портовые города, крупнейшими из которых как раз и были прибалтийские Рига, Ревель и Выборг. Но всё равно разница в экономической выгоде для российского государства была весьма существенная.

Характерно, что на присоединённых в XVII веке территориях Украины и Беларуси также существовали элементы европейского самоуправления, в частности магдебургское городское право. Оно осталось в наследство от сначала Великого княжества Литовского, а затем Польши, в составе которых находились бывшие западнорусские земли. Украинская «гетманщина имела собственную законодательную систему, основанную на древнем Литовском статусе и магдебургском праве для некоторых городов»[309]. Однако впоследствии при Екатерине II магдебургское право было ликвидировано. Это было естественно в соответствии с логикой развития централизованного государства. По мере укрепления его власти любые автономии постепенно ликвидировались, а их территории включались в состав империи на общих основаниях. Так, собственно, и произошло с украинскими и белорусскими территориями. Но с Прибалтикой XVIII века, а также Польшей и Финляндией начала XIX века ситуация была уже другой.

Свою роль здесь как раз и играло то обстоятельство, что в XVIII веке в России одновременно с укреплением центральной власти сформировалась также общая ориентация российской правящей элиты на Европу. Данная тенденция только усилилась с появлением на троне императоров, тесно связанных с Европой на личном уровне. Наиболее ярко это проявилось во время правления Екатерины II, немецкой принцессы по своему происхождению. Для неё было естественным стремиться к европейским моделям государственного устройства. Дэвид Гриффитс считал, что «по её мнению (Екатерины II. — Прим. авт.) деспотизм был необходимой чертой правления в начале века (XVIII. — Прим. авт.) — необходимой потому, что исторической миссией Петра было силой вернуть Россию на предначертанный ей европейский путь, с которого она сошла во время монгольских завоеваний. Екатерина утверждала, что Россия готова к правлению, основанному на господстве права»[310]. Безусловно, идея о «господстве права» для XVIII века в России была слишком радикальной. Тем не менее вполне естественно, что Екатериной II, особенно на начальном этапе её правления, всё же были предприняты определённые попытки изменить принципы управления российским обществом.

В этом контексте она ориентировалась на новые идеи, которые в это время активно развивались в интеллектуальной мысли Европы. Её очевидным желанием было стать просвещённым правителем. Для выходца из Европы было естественным выглядеть в первую очередь европейским монархом, а не восточным деспотом. В то же время это давало основание современным российским историкам, авторам сборника «Азиатская Россия», утверждать, что «российский имперский проект Екатерины II был таким же продуктом эпохи Просвещения, как и революционный республиканизм (во Франции времён революции. — Прим. авт.). Он также был основан на вере в рациональное преобразование природы и общества, на признании решающей роли правильно сформулированных законов для достижения закона и справедливости. Сама Екатерина стремилась воплотить просвещенческий идеал «философа на троне», выступающего в роли «политической функции» природы режима и местных условий, а не самодура, собственника земель и людей»[311]. Здесь очень показательно, что для коллектива российских авторов было важно подчеркнуть общие черты в развитии России и Европы XVIII века.

Для сторонников такой версии Екатерина II и её стремление уйти от существующего имиджа восточного деспотического характера возглавляемой ею империи являются достаточным основанием для подчёркивания идеи об общих закономерностях тех процессов, которые во времена Екатерины происходили в России и в Европе. Это имело отношение в том числе и к тому влиянию, которое оказывало Просвещение. К примеру, в книге «Мир Просвещения. Исторический словарь» указывалось, что «Русское Просвещение XVIII века породило не так много интеллектуально значимых фигур, как Просвещение французское, немецкое или английское. Однако оно лежало в едином русле с вдохновлявшими его идейными течениями Западной Европы и являлось составной частью европейской культуры. В то же время, оно было глубоко своеобразным, и это своеобразие в полной мере отразилось на всём последующем развитии России»[312].

Французский историк Элен Каррер д'Анкросс писала, что «в отличие от Петра Великого, отношения между государством и обществом занимают центральное место в екатерининском проекте, что соответствует её изначальному побуждению — духу эпохи Просвещения»[313]. Конечно, нельзя отрицать культурного влияния европейского Просвещения на отдельных представителей интеллектуальной среды в императорской России XVIII века. Но с точки зрения развития общественных процессов гораздо большее значение имело то влияние, которое Просвещение могло оказать на различные социальные слои населения. Важно, кто, собственно, воспринимал новые идеи и как это на них повлияло.

И в данном контексте становится очевидным, что в случае с Россией только личность Екатерины II связывала и российское государство и общество с идеями европейского Просвещения. Именно императрица главным образом воспринимала новые идеи и даже стремилась применить их на практике в России. «Реформам Екатерины не предшествовала никакая общественная интеллектуальная работа — если не считать личной рефлексии императрицы по поводу теорий просветителей»[314]. Фактически в Российской империи речь шла почти исключительно о верхушке политической власти. Кроме Екатерины это были немногие интеллектуалы, а также придворные, которые к тому же в значительной степени были выходцами из европейских стран. В то время как в Европе идеи Просвещения широко распространялись среди городских слоёв населения.

И в этом заключается главное отличие тех процессов, которые происходили в Европе и в России во второй половине XVIII века. Здесь совершенно очевидно, что при разнице в системе организации любые новые идеи воздействовали на Россию и на государства в Европе по-разному. С одной стороны, находилась аграрная империя с её строгой централизацией власти и сильной бюрократией. С другой стороны, многочисленные европейские государства, среди них были как монархии, пусть даже с абсолютистской властью, как Франция, так и страны с республиканским правлением, например, итальянские республики и Голландия. Но во всех этих странах Европы исторически были развиты принципы самоуправления, как минимум, на уровне городов. Поэтому идеи Просвещения и произвели такое воздействие на европейские общества, что впоследствии привело к глубоким социальным изменениям в Европе.

Во многом потому, что у новых идей была солидная поддержка внушительной частью общества, в первую очередь городским населением. Именно оно относилось к так называемому третьему сословию. Даже в условиях абсолютистского государства во Франции третье сословие не просто существовало во французских городах, но и довольно активно участвовало в местном самоуправлении. К тому моменту, когда король Людовик XVI в 1789 году в условиях острого кризиса созвал Генеральные штаты, третье сословие уже имело собственную программу действий, сформулированную, в том числе под влиянием идей Просвещения.

В Российской империи времён Екатерины, кроме Прибалтики, больше нигде не было городского самоуправления и связанных с ним традиций. Кроме того, намерение Екатерины приблизить Россию к Европе не могло выходить за те пределы, за которыми возникал риск потери военно-политической мощи государства. Екатерина и её преемники не могли поставить под сомнение основы своего могущества, которые напрямую были связаны с деспотической природой их власти над российским обществом. Любые попытки перемен в этом направлении могли привести к риску ослабления власти государства над обществом, а значит, и к последующему снижению уровня военной и государственной мощи. Естественно, что это было нежелательно для правящей династии. Для неё собственно российское общество было в первую очередь средством для построения империи, которая после этого играла бы важную роль в Европе. Последнее обстоятельство и имело первостепенное значение.

Хотя, естественно, что европейские процессы не могли не оказывать своего влияния на Россию. Поэтому правящая элита периодически выдвигала идеи попытаться изменить организацию российского общества с помощью верхушечных реформ. Причём большая эффективность европейской организации была только одной из причин. Важное значение имели также соображения имиджевого характера, связанные со стремлением оказаться в ряду глав первостепенных европейских государств.

При этом Россия не могла отказаться от военно-политической мощи централизованного государства. Именно благодаря этой мощи она добивалась весьма значительных результатов, в том числе в той же Европе. В частности, в самом начале XIX века к России по итогам русско-шведской войны была присоединена Финляндия. После завершения наполеоновских войн в состав России вошла та часть Польши, которая ранее составляла зависимое от французов герцогство Варшавское. Польше была предоставлена самая широкая автономия, включая собственные конституцию с правом иметь собственную армию, парламент и денежную систему. Де-факто обладание Финляндией и Польшей делало российского императора Александра I европейским конституционным монархом, пусть даже только на какой-то отдельной части возглавляемой им империи. В целом присоединение на таких условиях Финляндии и Польши только усиливало двойственный характер организации Российской империи.

В определённом смысле она состояла из двух неравных частей. С одной стороны, централизованная бюрократическая система на основной территории России и зависимых от неё восточных землях, основанная на деспотической власти. С другой — самоуправляющиеся области на западе, которые были ближе к европейской модели организации государства и общества. Такая двойственность государственного устройства создавала сложную ситуацию. В стремлении быть европейской монархией, правящая династия Российской империи должна была теоретически стимулировать начало модернизации на базовой территории империи. В частности, во времена Александра I попытка модернизации была связана с так называемыми друзьями императора, среди которых был Михаил Сперанский.

Но одновременно Россия должна была сдерживать перемены в европейской части своих владений, которые угрожали её власти. Так, к примеру, в Польше в 1831 году произошло восстание против власти России, его поражение привело к сокращению польской автономии. Кроме того, Российская империя в рамках Священного союза, созданного по итогам Венского конгресса, предпринимала также попытки сдерживать перемены и в большой Европе. По сути, при Александре I Россия пыталась найти точку равновесия между собственной централизованной бюрократической организацией восточного типа и европейским государственным устройством с его высоким уровнем самоуправления. В связи с победой над Наполеоном в 1815 году у неё впервые появилась такая значительная возможность влиять на положение дел в Европе.

При Александре I Россия оказывается среди наиболее могущественных стран Европы и предпринимает усилия для того, чтобы соответствовать этому статусу. Речь идёт не только, к примеру, об автономии для Польши, но и попытке модернизировать систему управления страной. Параллельно происходит также и модернизация политики России на её восточных окраинах, в частности, в казахских степях. Характерно, что оба этих процесса были связаны с именем российского реформатора Михаила Сперанского. Собственно, весьма показательно, что первая российская попытка административного устройства казахских степей была связана с именем человека, который стремился модернизировать саму Россию, но потерпел в этом неудачу.

Но для нашего исследования в данном случае имеет значение, что ориентация правящей элиты России на Европу в целом способствовала появлению тенденции к определённому смягчению политики империи как внутри страны, так и на её внешних границах. Соответственно, в тот момент, когда Российская империя в начале 1820-х годов перешла к активной политике в казахских степях, она уже в значительной степени отличалась от того государства, которым она была в конце XVIII века, когда после успешных русско-турецких войн ею были завоёваны степи Причерноморья и Северного Кавказа.

Здесь стоит отметить, что в результате всех этих войн и последующей политики Петербурга по освоению новых земель проживавшее здесь ранее довольно многочисленное кочевое тюркоязычное население практически полностью исчезло с данных территорий, остались только его весьма незначительные осколки. В частности, среди оставшихся можно упомянуть небольшие группы ногайцев на Северном Кавказе, крымских татар в Крыму, а также тюркское население в Буджаке в современной Молдавии. Собственно, именно исчезновение практически всего кочевого населения степей Причерноморья и Северного Кавказа и создало условия для освоения этих территорий, получивших название Новороссия.

Безусловно, свою роль в этом как раз и сыграли тяжёлые многолетние войны второй половины XVIII века, в которых на стороне Османской империи активно участвовали тюркоязычные кочевники от Буджака на западе до Кубани на востоке. В составе войск Крымского ханства они принимали участие в основных полевых сражениях этих войн, как в составе турецких войск, так и самостоятельно, например, в боях против калмыков на Кубани. Из них также во многом состояли гарнизоны турецких крепостей на черноморском побережье — Измаила, Очакова и других.

Естественно, что постоянные поражения в этих войнах негативно сказывались на кочевниках Причерноморья и Северного Кавказа. Однако по итогам Кучук-Кайнарджийского мира 1774 года из тактических соображений Россия добилась независимости Крымского ханства. В частности, в договоре указывалось, что «все татарские народы; крымские, буджатские, кубанские, едисанцы, жамбуйлуки и едичкулы, без изъятия от обеих империй (Российской и Османской. — Прим. авт.) имеют быть признаны вольными и совершенно независимыми от всякой посторонней власти»[315]. Таким образом российские власти стремились ослабить связи причерноморских и кубанских кочевников с Османской империей. Смысл здесь заключался в том, чтобы лишить Османов возможности в случае будущих столкновений использовать против России военный потенциал местного кочевого населения. Кроме того, это позволяло России начать выстраивать с ними собственные отношения, в том числе и зависимости.

Насколько серьёзно к этому относились в Петербурге, наглядно демонстрирует следующий пункт из договора. «Российская империя оставит сей татарской нации, кроме крепостей Керчи и Ениколя, которые Российская империя за собой удерживает, все города крепости, селения, земли и пристани в Крыму и на Кубани, оружием её приобретённые, землю, лежащую между реками Бердою и Конскими водами и Днепром, а также всю землю до польской границы, лежащую между реками Бугом и Днестром»[316]. То есть на короткий период времени обширная полоса степных территорий от Буга до Кубани стала формально неподконтрольной двум империям. Более того, 8 ноября 1774 года Екатерина рассматривала возможность учредить среди ногайцев Причерноморья и Северного Кавказа независимое государственное объединение, отдельное от Крыма[317].

На первый взгляд возникла классическая ситуация буферной степной территории между двумя конкурирующими друг с другом крупными аграрными империями — Российской и Османской. Например, казахские степи также находились между двумя аграрными империями — Российской и империей Цин. Однако разница заключалась в том, что у причерноморских и северокавказских кочевников на первом этапе формирования отношений их зависимости по отношению к России не было стратегической глубины. С одной стороны, они занимали огромную степную территорию, но с другой — их степи достаточно узкой полосой располагались между российскими владениями, а также Чёрным морем и Кавказскими горами. Фактически они были прижаты к морю и горам, что исключало для кочевников какую-либо возможность проведения самостоятельной политики.

Кроме того, сами степи, в первую очередь Причерноморья, представляли слишком большую ценность для земледельческого населения и к тому же были легко достижимы, так как находились недалеко от основной территории России. Немаловажно также, что длительное противостояние России с южными кочевниками на протяжении XVI–XVIII веков создало крайне негативный фон по отношению к последним. Если же взять только войны XVIII века, то участие кочевников в войне против России после поражения Османской империи уже способствовало эмиграции в Турцию довольно значительной их части. При этом Османская империя с их помощью пыталась добиться установления протурецкой власти в ставшем теперь независимым Крымском ханстве, что приводило к периодическим восстаниям в Крыму и на Кубани.

Это было одной из причин, почему Россия в итоге решила отказаться от формально независимых кочевников в Причерноморье. Среди других причин было то, что Россия, очевидным образом не нуждалась в своего рода степном буфере между нею и Османской империей. После Кучук-Кайнарджийского мира между её границами и Чёрным морем оставались только кочевые племена. Естественно, это снижало ценность причерноморских кочевников для военно-политических целей империи. Выше указывалось, что аналогичная история произошла с монголами после разгрома Джунгарского ханства. После гибели джунгар Империи Цин больше не нужна была конница монголов для ведения степной войны.

Важно также, что разбросанные по обширной территории от Буджака до Кубани разрозненные кочевые объединения уже не представляли из себя серьёзной военной силы, чтобы российские власти должны были о них беспокоиться. В общем, со всех точек зрения кочевники Причерноморья не были слишком ценным приобретением для Российской империи. Характерно, что ещё в марте 1770 года в разгар русско-турецкой войны, закончившейся Кучук-Кайнарджийским миром, созданный Екатериной II совет при высочайшем дворе принял следующее постановление. «Совет разсуждал и обще согласился, что крымские и другие под властию хана находящиеся татары, по их свойству и положению, никогда не будут полезными подданными её императорского величества, и по первому, никакие с них порядочные подати собираемы не могут быть, а по второму и к обороне границ её служить не будут: ибо с той стороны не будет уже никакого соседа, который бы покусился нападать на российские границы»[318]. В 1783 году указом Екатерины II Крымское ханство было присоединено к России.

В результате было ликвидировано политическое объединение кочевников Причерноморья и Северного Кавказа. В данном случае сказалось, что их политический центр находился в Крыму. Соответственно, его ликвидация привела к потере пусть даже слабой, но всё же политической организации. Оставшиеся племена по отдельности оказались под сильным давлением со стороны организационной мощи Российского государства. В результате этого давления усилилась эмиграция кочевников из причерноморских и северокавказских степей. Постепенно, причём в весьма короткий период времени указанные территории остались без своего прежнего населения.

Андреас Капеллер оценивал данную ситуацию с западной точки зрения. «Мало известное миру массовое переселение жителей Кавказа и крымских татар из России было трагедией, которая во многих отношениях превосходила депортации XX века»[319]. В данном тексте говорится о событиях одновременно и XVIII, и XIX веков. Так, выселение населения Западного Кавказа происходило в середине XIX века, об этом мы будем говорить позже. Но в XVIII веке речь шла именно о кочевниках Причерноморья, их было больше, чем собственно татар из Крыма.

В то время как в современном сборнике «Азиатская Россия» на положение дел смотрели с российской точки зрения. «Русский «фронтир» раздвигал на юг и восток безопасный ареал земледельческого населения, не столько вытесняя и истребляя коренное и эмигрировавшее азиатское население, сколько пронизывая его массивы «силовыми линиями» безопасности (линии крепостей, опиравшиеся на речные системы) и тем самым стабилизируя общую структуру расселения и мирной хозяйственной деятельности»[320]. Собственно, неудивительно, что в российской точке зрения акцент делается именно на земледельческом населении, его безопасность, его интересы для аграрной империи, естественно, являются приоритетными. Кочевники в этом контексте вполне могут восприниматься лишним элементом. Характерно, что российские авторы посчитали нужным сделать оговорку по поводу политики «вытеснения азиатского населения». В современном контексте такая политика выглядит слишком жёстким решением вопроса и требует определённой реакции, чего, конечно, нельзя сказать про XVIII век.

Тем более когда речь идёт о кочевом населении Причерноморских степей с его непростой историей взаимоотношений с победителем — Российской империей. Марк Раефф отмечал, что с Кучук-Кайнарджийским миром «многовековая угроза вторжения турков и крымских татар в Центральную Россию и Украину исчезла»[321]. Российский автор XIX века пишет, что с присоединением Крыма «исчезла необходимость мелкой оборонительной партизанской войны с татарами, исчезла опасность постоянного нападения, которая угрожала оседлому земледельческому населению»[322]. Хотя, конечно, идея своего рода реванша за многолетние набеги теоретически могла пользоваться популярностью, но всё же главным аргументом для Российской империи в конце XVIII века была появившаяся возможность экономического освоения новых территорий, включая побережье Чёрного моря. В любом случае такое освоение стало возможным, потому что в причерноморских степях больше не было прежнего весьма многочисленного кочевого населения.

Стоит отметить, что примерно до XIX века освобождение контролируемых территорий от прежнего населения не было чем-то необычным для политики европейских государств. И это касалось не только территории Америки, где происходило уничтожение индейцев ради использования их земель в сельскохозяйственных целях европейских поселенцев. В частности, в Европе в XVII веке, «в 1620-х годах британские войска устраивали охоту на «диких» шотландцев, которых уничтожали целыми кланами. В 1650-х годах англичане пытались принудить всех коренных ирландцев под страхом смерти покинуть их земли и переселиться в резервацию на бесплодной территории северо-западной Ирландии. Эта массовая этническая чистка не удалась главным образом потому, что англичанам для осуществления их плана не хватало организационных ресурсов. Тем не менее, четверть ирландского населения погибла, а 80 тыс. были отправлены в Вест-Индию в качестве рабской силы»[323]. Потребность в земле была главным мотивом жёстких действий в указанных случаях в отношении индейцев в Америке и ирландцев в Европе. К примеру, с точки зрения английских поселенцев в Америке, американские индейцы не использовали землю должным образом, не обрабатывали её.

Здесь стоит отметить, что при завоевании оседлых территорий различными кочевниками (сельджуки, монголы, арабы, турки-османы) главная мотивация была связана не с захватом собственно земли, которую кочевники всё равно не могли обрабатывать, а с приобретением способного платить налоги податного населения, обрабатывающего эту землю. Это было связано с трансформацией кочевых объединений после завоеваний в восточные аграрные государства-империи. Напомним, что Рэндалл Коллинз называл их аграрно-принудительными государствами. В частности, поэтому в Османской империи вплоть до её падения христиане (греки, славяне, армяне) продолжали составлять большинство населения на Балканах, и значительную часть в восточных преимущественно мусульманских районах.

Конечно, эпоха Просвещения и политические перемены в Европе в конце XVIII века, в первую очередь связанные с Французской революцией, оказали значительное влияние на политику европейских стран. Хотя XIX век был веком колониальных захватов, порой проводившихся весьма жёстко, но в Европе также параллельно распространились и идеи о важности «цивилизаторской миссии» в отношении колоний. В 1807 году в той же Англии был принят Акт об отмене работорговли. По сути, при всём негативном оттенке термина «цивилизаторство» именно он лёг в основу последующей трансформации многих зависимых от европейцев территорий в Азии и Африке. По крайней мере, политика цивилизаторства предполагала изменение принципов организации зависимых народов, которые не соответствовали европейскому пониманию цивилизации.

Естественно, что в Российской империи также восприняли идеи «цивилизаторства». Хотя те организационные отличия, которые были между самой Россией и Европой сказались и на разном понимании и разном выражении идеи осуществления «цивилизаторской миссии». Подробно об этом мы будем говорить позже. Но важно, что в конце XVIII века завоевание Россией причерноморских степей происходило в другой логике, ещё до новых тенденций в политике европейских стран. Здесь главное значение имело приобретение новых территорий для сельскохозяйственных нужд и освоение прибрежной зоны Чёрного моря для развития морской торговли. Вопрос о прежнем населении не имел в данном случае особого значения. Напротив, освобождение стратегически важных в военном и экономическом смысле земель от прежнего кочевого населения воспринимался как важная и вполне естественная задача государственной политики.

К примеру, в 1783 году специальная правительственная комиссия изучала вопрос о ногайцах Приазовья и Кубани. Характерно, что комиссия предложила переселить их в степи Поволжья, где после ухода калмыков Убаши в империю Цин в 1771 году, заметно сократилось число калмыков. Кроме того, тем, кто хотел перейти к оседлости, для поселения предлагались безлюдные земли по обеим берегам Волги[324]. Это как раз имело отношение, в том числе и к тем территориям между Уралом и Волгой, где располагались зимние пастбища Младшего жуза и где позднее в 1801 году российские власти согласились создать казахское Букеевское ханство. Этот план не удался в связи с восстаниями среди ногайцев. С 10 сентября по 4 октября 1783 года войска под командованием генерала Александра Суворова вели бои с восставшими ногайцами. «Погибло множество ногайецв и членов их семей, а 7 тыс. кибиток бежали за Кубань к сородичам, находящимся под турецкой властью»[325]. Но эти восстания были обречены на поражения, в том числе в связи с отсутствием в местных степях стратегической глубины. Кочевое население Кубани и Приазовья было зажато между наступавшими русскими войсками и горами Кавказа.

В данном случае стоит обратить внимание, что завоевание причерноморских степей фактически происходило в логике «фронтира». Такое определение из приведённого выше текста из сборника «Азиатская Россия» в определённой степени может выражать суть противостояния на степных границах. Хотя термин «фронтир» исторически применялся для обозначения границы с индейцами на американском Диком Западе, он был введён Фредериком Тернером в XIX веке. Казалось бы, такая аналогия выглядит несколько искусственной.

Но для авторов из современного сборника «Азиатская Россия» было важно подчеркнуть исторический масштаб длительного противостояния России со степными кочевниками. И в этом смысле им показалась уместной аналогия с американским фронтиром, который фактически означал продвижение земледельческого населения на территории, ранее не используемые для земледельческого производства. Соответственно, основная миссия фронтира в США была связана с освобождением земель от населявших их индейцев с последующим их освоением в сельскохозяйственных нуждах американских фермеров. Собственно, вытеснение кочевников из Причерноморья в XVIII веке безотносительно их исторических отношений с Россией в предшествующие столетия, было похожим образом связано с потребностью в земле.

Однако была и существенная разница в политике освоения свободных земельных пространств. В США это было связано с распространением фермерства, то есть системы мелких собственников. В то время как в России XVIII и начала XIX веков освоение новых территорий было связано главным образом с политикой государства. Естественно, что Российская империя способствовала распространению в степях Причерноморья в первую очередь помещичьего землевладения и крепостного права. Хотя в США этот процесс продолжался до конца XIX века, вплоть до полного освоения того самого Дикого Запада, а рабство было отменено только в 1865 году, всё же в Европе ситуация отличалась от американской.

По сути единственным европейским фронтиром в конце XVIII века как раз и было степное Причерноморье. Заметим, что его завоевание Российской империей происходило ещё до Французской революции, в частности, Крымское ханство было присоединено в 1783 году, за шесть лет до падения Бастилии. Но к тому моменту, когда при Александре I в 1820-х годах начали продвигаться вглубь казахских степей, и Европа и Россия находились уже в другой ситуации, чем империя при Екатерине II.

Кроме того, для Российской империи освоение новых весьма значительных территорий в Причерноморье, в том числе превращение их в сельскохозяйственные земли заняло большой промежуток времени и потребовало значительных ресурсов. «За приобретение новых территорий и их удержание приходилось довольно дорого платить. В дебет имперских финансов значились огромные военные расходы, затраты на охрану границ и формирование системы управления»[326]. При этом не было оснований надеяться на быструю экономическую отдачу с осваиваемых территорий.

Естественно, что освоение причерноморских земель на юге было наиболее масштабным проектом России в конце XVIII и первой половине XIX веков. В этой ситуации у России не было возможностей и ресурсов для реализации масштабных проектов ещё и на восточном направлении. В первую очередь речь может идти о том, что авторы «Азиатской России» назвали распространением «безопасного ареала земледельческого населения» вглубь степных территорий. Кроме того, в начале XIX века России всё ещё оставалась страной с крепостным правом. В связи с этим крестьянское переселение по-прежнему могло носить только ограниченный характер.

О тех трудностях, с которыми сталкивалась колонизация новых территорий, можно составить впечатление по предложению правителя Екатеринославского наместничества «купить у харьковских и воронежских помещиков подданных черкас (малороссиян) и поселить их в Новороссии. Купить их можно было бы, по его словам, недорого (по 40 или 50 рублей), а поселение их на новых местах не стоило бы почти ничего, потому что они охотно обратились бы из подданных в казённых крестьян»[327]. Кроме того, заселять новые земли приглашали отставных солдат и матросов, старообрядцев, выходцев из Польши, беглых преступников. В Таганрог на поселение присылались арестанты из Московской, Казанской, Воронежской и Нижегородской губерний[328]. Всё это говорит об очевидном дефиците свободных людских ресурсов для переселения на новые земли. Государству приходилось прилагать для этого значительные усилия.

Здесь стоит обратить внимание на то, что, несмотря на значительную долю свободных переселенцев в причерноморских степях, на обещания освобождения приобретённых крепостных крестьян и даже на прощение беглых, тем не менее на новых землях преимущественно распространялось помещичье землевладение. Например, земли раздавались чиновникам, офицерам и иностранцам с тем, чтобы они заселили их вольными или крепостными людьми. «Таким образом, искусственно создавалось крупное землевладение в крае, который до сих пор не имел помещичьего и крепостного элемента»[329]. Характерно, что с 1774 по 1784 год Новороссийскою и Азовскою губернскими канцеляриями было роздано помещикам и под казённые селения 4 млн. 470 тыс. десятин земли[330]. Это произошло в основном ещё до присоединения Крымского ханства и начала Русско-турецкой войны 1787–1791 годов. После присоединения Крыма «Российское государство завладело землями татар, бежавших из Крыма после его присоединения. Все эти захваты не были узаконены, а массовый исход населения значительно увеличил земельные площади, доставшиеся русскому правительству»[331]. После войны 1787–1791 годов все причерноморские степи, включая район Очакова, вошли в состав Российской империи.

В принципе логично, что российские власти распространяли на новые территории принципы организации империи. «Раздача крупных земельных участков создала в новом крае сначала земледельческое дворянство, потом и крепостное состояние»[332]. Показательно другое, власти одновременно с земельной колонизацией активно поддерживали развитие торговых городов по побережью Чёрного моря, им предоставлялись многочисленные привилегии, среди их жителей было много иностранцев. Например, в Одессе был магистрат, в котором преобладали иностранцы. С 1796 по 1800 годы в магистрат были приняты 135 российских купцов и 181 купец из числа выходцев из заграницы[333]. Это была ещё одна попытка не только развития торговли в бассейне Чёрного моря, но и создания торговых городов, близких к соответствующей европейской модели.

В определённом смысле южные города — Одесса, Мариуполь, должны были стать для России своего рода аналогом прибалтийских городов — Риги, Ревеля, Выборга. Действительно, если модель взаимодействия централизованной бюрократической империи с самоуправляющимися европейскими городами сработала на севере, то почему она не могла бы сработать на юге. Но разница здесь заключалась в том, что прибалтийские города достались Российской империи в том виде, в котором существуют торговые города в Европе, и российские власти не стали ничего менять.

Но в южных торговых городах Петербург должен был сам создать новую модель организации. И здесь, как и во всей империи, все попытки изменений в сторону европейских принципов организации останавливались на том моменте, когда возникал вопрос о стабильности системы власти. Для империи более логично и привычно было создать крупное помещичье землевладение на новых территориях, чем на самом деле способствовать возникновению самоуправляющихся торговых городов, типичных для Европы.

Но в данном случае для нас важно, что все имевшиеся людские ресурсы в Российской империи в конце XVIII и начале XIX веков шли на освоение южных степей. Напомним, что именно в это время российские власти соглашаются на создание так называемой Внутренней Орды или Букеевского ханства в междуречье Волги и Урала, а также активно приглашают казахов селиться внутри линий российских крепостей. Хотя сама идея отделения с помощью линий крепостей части степной территории предполагала её последующее заселение земледельческим населением. Но у Российской империи ещё не было достаточно крестьянского населения, которое оно могло бы направить на новые территории за линиями российских крепостей.

Так что в целом освоение Причерноморья и Северного Кавказа, а также существование крепостного права в России, создали временную паузу в распространении крестьянской колонизации в восточном направлении, что было естественно для аграрной империи. Несомненно, что крепостное право снижало степень мобильности российского крестьянства. Крестьянская масса в России приходит в движение уже после отмены крепостного права, и в это время, собственно, и начинается активное переселение на восток. Андреас Капеллер пишет в связи с этим «интенсивная колонизация русскими и украинцами вновь завоёванных, с низкой плотностью населения областей на юге и востоке империи привела к созданию широкого пояса поселенческих колоний, который протянулся от Чёрного моря до Тихого океана. Преимущественно кочевое туземное население этой огромной зоны было или выселено, изгнано со своих родных мест (как это происходило на Западном Кавказе), или вытеснено на окраины с менее благоприятными условиями жизни. Причём аграрная колонизация, поддерживаемая правительственной политикой, подрывала хозяйственные основы и разрушала традиционный образ жизни туземцев»[334]. Капеллер рассматривает этот процесс в целом, в то время как его всё же следовало бы поделить как минимум на две части.

Такое разделение логично было бы проводить по тому, использовалась ли крестьянская колонизация, или, другими словами, происходило ли расширение ареала земледельческого населения на степных территориях. В этом контексте продвижение Российской империи в казахские степи после 1820-х годов по своей сути носило главным образом военно-политический характер. Оно ещё не сопровождалось масштабной крестьянской колонизацией. Сдерживающим фактором здесь выступал архаический характер Российской империи, связанный в первую очередь с крепостным правом. Крестьянская колонизация на восток начинается только после реформ 1860-х годов, когда она приобретает весьма значительный характер.

Хотя преследование военно-политических целей также могли приводить к весьма жёсткой политике в отношении освобождения земель от местного населения, с этим, к примеру, было связано вытеснение в середине XIX века горцев Западного Кавказа с побережья Чёрного моря. Но в степных условиях именно крестьянская колонизация являлась главной мотивацией вытеснения кочевников с целью освобождения необходимой для переселенцев земли. В конце XVIII — начале XIX века в Причерноморье и Северном Кавказе именно данная политика привела к практически полному исчезновению местного кочевого населения.

В то время как в Казахской степи переселение крестьян началось во второй половине XIX века и происходило в других исторических условиях. Для этого времени была характерна ситуация, когда, по определению Суни, «модернизирующиеся империи искали новые механизмы легитимации, которые смягчали риторику завоевания и божественного провидения и предлагали в качестве обоснования существования империи цивилизаторскую миссию метрополии, демонстрируя таким образом её способность к реализации нового проекта развития»[335]. В этом смысле для России также были характерны идеи распространения цивилизации на те территории, которые считались отсталыми. Потом это назовут цивилизаторской миссией Европы по отношению к Азии и Африке.

Но проблема была в том, что Россия сама постоянно находилась в попытках провести собственную модернизацию, в том числе в стремлении приблизиться к Европе. И это, несомненно, влияло и на характер оказываемого ею воздействия в рамках политики колонизации своих окраин. В связи с этим интересен опыт реформ, которые пыталась провести в России группа реформаторов, близких к императору Александру I, наиболее известным из которых как раз и был Михаил Сперанский.

Изначально проекты реформ были связаны с унификацией законодательства. Ещё при Павле I была создана комиссия по составлению законов. Показательно, что в 1803 году возглавить её пригласили лифляндского немца Густава Розенкампфа. По образному определению авторов «Новой имперской истории Северной Евразии» Розенкампф, «формально будучи подданным империи, он не знал ни реалий её жизни, ни российских законов, ни русского языка, олицетворяя собой попытку прямого переноса «европейских» норм в Россию»[336]. Здесь стоит обратить внимание на тезис о «формальном» подданстве империи. Лифляндия оставалась внешней территорией, живущей по европейским законам и никак не связанной с основной Россией. Власти пытались использовать опыт своих европейских подданных для посредничества в использовании опыта Европы для внесения изменений в жизнь империи в целом. Но эта попытка носила заведомо искусственный характер, потому что любое внесение изменений означало бы поставить под вопрос вертикаль управления централизованной империей.

В 1808 году Сперанский был назначен курировать работу Розенкампфа в должности товарища министра юстиции. Он указывал Розенкампфу, что «вы призваны составить уложение для обширнейшей на свете империи, населённой разными языками, славящейся своей силой, рабством, разнообразием нравов и непостоянством законов»[337]. Причём Сперанский начал с гражданского уложения. Напомним, что в это время широкую известность в Европе получил кодекс Наполеона. Но в данном случае прямое заимствование из Европы идей гражданственности выглядело весьма абстрактным. Для гражданского общества необходимы были индивидуально самостоятельные граждане, взаимодействующие в рамках самоуправляющихся общин. В то время как «в российском имперском обществе основными субъектами права выступали не индивидуальные граждане, а коллективы: общины, сословия, а также этноконфессиональные группы»[338]. К этому можно добавить, что все указанные общины или коллективы Российской империи в целом не соответствовали модели самоуправляющейся европейской общины.

В Европе в основе самоуправляющейся общины находился индивидуальный собственник, который взаимодействовал с другими такими же собственниками. Если первоначально такое происходило главным образом в пределах сравнительно небольших торговых городов, а также среди дворянских корпораций, то после Французской революции мелкие собственники широко распространились и в крестьянской среде. Именно с фактом возникновения после революции во Франции в массовом порядке индивидуальных собственников и было связано появление гражданского кодекса Наполеона.

В то время как в оседлой восточной общине преобладали вертикальные отношения подчинённости. Соответственно они хорошо вписывались в структуру централизованной вертикально интегрированной аграрной империи, такой как Россия. Тем более нельзя было говорить о существовании в России за пределами дворянского сословия ни массовой индивидуальной собственности, ни собственника в каких-либо существенных размерах, который на этом основании мог бы участвовать, к примеру, в самоуправлении европейского типа.

В этой связи стоит обратить внимание на оценку самого Сперанского: «Все жалуются на смешение гражданских наших законов. Но каким образом можно исправить и установить их без твёрдых законов государственных? К чему законы, распределяющие собственность между частными людьми, когда собственность сия ни в каком предположении не имеет твердаго основания? К чему гражданские законы, когда скрижали их каждый день могут быть разбиты о первый камень самовластия»[339]. Здесь как раз указывается на базовое отличие западноевропейской и российской модели организации, связанное с характером собственности.

На Востоке земельная собственность в большинстве случаев традиционно носила условный характер и предоставлялась в обмен за службу, как это было в Османской империи, империи Великих Моголов и других государствах. Такая форма распределения земельной собственности преобладала и в России до петровских реформ. Однако даже в случае наличия частной собственности её зависимость от государства, вернее, от существующей в нём системы законов, была весьма высокой.

Конечно, Сперанский исходил из идеалистических представлений о возможностях проведения реформ в российском государстве и обществе начала XIX века. Он предлагал изменить систему управления, сделать её более эффективной и создать соответствующий правовой механизм регулирования отношений в обществе. Именно с этим была связана его критика центральной власти. «Широкие полномочия верховной власти невыгодно отражаются на всём механизме государственного управления. Ни Государственный Совет, ни Сенат, ни министерства не имеют положительных законов. Компетенция этих учреждений отличается спутанностью, и все они по существу занимаются и законодательством, и судом, и административными делами… Одним словом, в государстве нет политического органа, потому что ни одно учреждение не имеет прав»[340].

Собственно, такая ситуация была связана с характером власти, которая всё же носила централизованный и в общем и целом деспотический характер. Поэтому, несмотря на периодически предпринимаемые попытки реформ, всё же они носили больше имитационный характер. Между прочим, это имело отношение и к создаваемым институтам, как государственным, так и общественным. Несомненно, что Российская империя после Петра всё время стремилась ориентироваться на Европу. Однако в основе её военно-политического могущества находилась деспотическая система власти над собственно российским обществом, от использования ресурсов которого зависели возможности государства доминировать в европейской политике. Имперское правительство никогда не могло в полной мере отказаться от этой системы.

В начале 1812 года Сперанский был отправлен в отставку, на этом предлагаемые им реформы были свёрнуты. Затем были война 1812 года, заграничные походы русской армии. После 1815 года вопрос о реформах в собственно России уже не стоял на повестке дня, но в составе государства к этому моменту находились Польша и Финляндия с их весьма широкой автономией. Так что сохранялся двойственный характер российской системы управления с фактическим разделением на две части. Одна из них обеспечивала военно-политическую мощь государства, другая отвечала за представление и восприятие России как европейского государства. Именно в таком состоянии в 1820-х годах Российская империя начала своё продвижение внутрь Азии на юго-восточном направлении, которое началось с казахских степей.

Реформы Сперанского: первая попытка административного устройства в Казахской степи

К началу XIX века Казахская степь в целом всё ещё оставалась внешней территорией для Российской империи. Отношения с казахами развивались по ведомству министерства иностранных дел, торговля учитывалась по одной категории с остальной Азией — Китаем, Ираном, ханствами Средней Азии. При этом немаловажно, что таможенная граница России проходила по линии крепостей, где основные таможенные пункты находились в пограничных городах, среди которых были Оренбург, Петропавловск, Семипалатинск и другие. Именно здесь в первой трети XIX века находилась фактическая граница Российской империи с казахами. «Казахская территория не включалась официально в состав империи, продолжая считаться внешней для России»[341].

Естественно, что все передвижения границы с казахами были связаны со строительством новых укреплённых линий, за которыми, собственно, и начиналась территория, которую Россия надёжно контролировала и могла считать своей. Например, в 1820-х годах была построена Новоилецкая линия, которая отрезала часть территории кочевий Младшего жуза. В то же время, выше по тексту указывалось, что Россия ещё не имела возможности освоения всех приобретённых таким образом территорий и довольно активно привлекала к поселению на них казахов из-за линии.

Несмотря на периодически повторявшееся принятие различными казахскими племенами российского подданства, реально в своём подавляющем большинстве они оставались вне границ российского государства. Ещё в 1844 году штабс-капитан Фомаков в своём описании Казахской степи указывал, что «большее или меньшее удаления киргиз от линии может служить мерой расположения их к России. Там, где влияние слабо, преданность киргиз сомнительна, где оно непосредственно, там непосредственно и надёжно»[342]. В целом Россия ограничивалась косвенным контролем за политическими процессами в Казахской степи.

Тем не менее, хотя Российская империя ещё не имела возможности непосредственного управления казахскими племенами, она уже обладала в степи весьма значительным влиянием. Фактическая отмена ханской власти в первой четверти XIX века наглядно продемонстрировала заметно возросшие возможности России. Особенно когда после смерти хана Уали в Среднем жузе российские власти не только отказались признавать ханскую власть его сына и преемника султана Губайдуллы, но и смогли предотвратить принятие им знаков ханского достоинства от прибывших в степь представителей империи Цин. Более того, после это они задержали Губайдуллу.

Здесь стоит отметить, что произошедшее ослабление ханской власти было связано не только с большими возможностями России, но также зависело и от внутриполитической ситуации в Казахской степи. Её главной особенностью было постепенное ослабление ханской власти. В конце XVIII — начале XIX века ханы на российской границе скорее выступали в роли посредников между Россией и казахскими племенами. При этом тесные связи с российской администрацией повышали уровень зависимости ханской власти от внешней поддержки. Соответственно, ханы всё чаще выступали скорее в роли представителей России в степи. В результате очень часто они фактически оказывались между империей и казахским обществом.

В этой ситуации проживавшим вдоль всей линии границы казахским племенам и их элите, как чингизидской, так и родоплеменной, для взаимодействия с российскими представителями по большому счёту не нужны были посредники в лице ханской власти. Как указывалось выше, имперская администрация охотно поддерживала контакты практически с любыми группами казахов, готовыми проявить лояльность. В то же время для самой России ценность ханской власти в степи всё время снижалась, поскольку ханы не могли контролировать положение дел в степи и, напротив, часто сами требовали поддержки — и военной и материальной.

Поэтому решение российских властей отказаться от признания новых ханов, скорее всего, было связано с тем, что в конкретных условиях первой трети XIX века они не видели для себя особой необходимости в сохранении этого института. Но данное решение всё-таки было прямым следствием того, как относились к ханской власти сами казахские племена. Российская империя весьма прагматично учитывала текущую ситуацию. К примеру, в случае с Джунгарским ханством в XVIII веке Россия поддерживала отношения именно с ханами, потому что их власти и влияния было достаточно, чтобы представлять на переговорах с внешними силами всех джунгар.

В то время как в разных частях Казахской степи ханская власть становилась все более слабой. Немаловажно также, что у неё не было политической и экономической базы для реализации своей власти. Она не имела возможности собирать регулярные налоги с кочевого населения, её участие в судебной власти было ограниченным местным правом (адатом), у неё не было средств принуждения казахских племён к военной службе. Если снова обратиться к опыту Джунгарского ханства, то можно вспомнить, что его законы довольно жёстко регулировали именно явку джунгар на военную службу. Соответственно, джунгарские ханы до начала внутренних междоусобиц обладали серьёзной военной мощью, что заставляло считаться с ними внешние силы. В то время как казахские ханы не имели таких возможностей, в связи с чем российские власти могли с ними не считаться.

Единственным официально признанным Россией казахским ханом в первой трети XIX века оставался только правитель Внутренней Орды, или, другими словами, Букеевского ханства, Джангир. Существование этого ханства вообще является весьма показательным для понимания политики России на казахском направлении. Какими бы ни были мотивы его создания при Павле I в самом начале XIX века, но к 1820-м годам это было крупнейшее псевдогосударственное казахское объединение внутри территории Российской империи, которое к тому же находилось под прямым российским управлением. Остальные казахские племена, которые по приглашению России в конце XVIII — начале XIX века селились в её внутренних районах за линиями крепостей, не имели такой самостоятельной организации.

В этом смысле Букеевское ханство с самого начала своего существования выглядело как теоретически возможная модель организации для казахского общества. Фактически Россия предприняла попытку создания образцового казахского ханства, которое бы полностью находилось под её контролем и управлением. Скорее всего, это могло быть связано с тем, что на протяжении XVIII века у России так и не получились все попытки создать подконтрольное себе ханство в той части Казахской степи, которая располагалась за линиями российских крепостей. Здесь российская власть могла рассчитывать только на косвенный контроль над казахами.

В то же время Букеевское ханство оказывалось в полной зависимости от России в изолированном пространстве между реками Урал и Волга, к тому же ещё и в кольце российских крепостей. Соответственно, здесь было возможно проверить эффективность подобной модели управления, её возможности и ограничения. Важно также, что в отличие от остальных казахов, отношения с которыми в России по-прежнему находились в ведении министерства иностранных дел, казахи Букеевского ханства управлялись уже министерством внутренних дел. Де-факто Букеевское ханство находилось уже на внутренней российской территории. К примеру, в 1807 году именно министр внутренних дел князь Куракин направил оренбургскому губернатору предписание предотвратить нападения зауральских казахов на людей, связанных тогда ещё с Букей-султаном[343]. То есть две группы казахов Младшего жуза фактически проходили по разным ведомствам российского бюрократического аппарата.

Характерно, что Джангир был признан Россией ханом в 1823 году. При этом была отклонена просьба султана Шигая утвердить именно его ханом. Хотя после смерти хана Букея он был фактическим правителем Букеевского ханства и в целом не давал повода сомневаться в своей лояльности. Возможно, выбор Джангира был связан с тем, что Шигай был представителем старой казахской элиты, он наверняка всё ещё был тесно связан с Младшим жузом. В то время как молодой Джангир уже не имел таких обширных связей и больше ориентировался непосредственно на Россию. Если допустить, что российские власти хотели реализовать в Букеевском ханстве своего рода социально-политический эксперимент и одновременно ослабить связи Букеевского ханства с Младшим жузом, то, несомненно, что Джангир лучше подходил на эту роль, чем Шигай.

Деятельность Джангира в роли хана Букеевского ханства имела двойственный характер. С одной стороны, он стремился усилить ханскую власть по примеру обычных мусульманских правителей. Отсюда введение налогов, типичных для мусульманской государственности, например, зякет. С другой стороны, он фактически являлся высокопоставленным чиновником на службе российской администрации, глубоко интегрированным в систему управления империей.

В этом смысле очень показательна его переписка, в которой он вёл себя согласно стандартной бюрократической процедуре. К примеру, в августе 1824 года молодой хан сообщает астраханскому губернатору Попову о том, что на время своего отсутствия он передаёт дела двум султанам и по возникающим вопросам просит до его возвращения связываться с ними[344]. В 1820 году в ответ на запрос Красноярского суда Джангир, который ещё не был ханом, готовит вполне бюрократическую справку о количестве скота у подвластных ему казахов.

Между прочим, данная справка весьма любопытна. В ней указывается, что у казахов Букеевского ханства на ноябрь 1820 года было 630 тыс. лошадей, 315 тыс. голов крупного рогатого скота, 95 тыс. верблюдов и 3.5 млн. овец. К весне пало 140 тыс. лошадей, 140 тыс. голов крупного рогатого скота. При этом прибавилось 2 млн. овец. Было также продано 300 тыс. овец, 1.5 тыс. лошадей и 4 тыс. голов крупного рогатого скота[345]. Эти цифры говорят о весьма внушительных размерах скотоводческого хозяйства у казахов, проживавших между Уралом и Волгой.

С учётом того, что в указанное время это была фактически внутренняя российская территория, очевидно, что в Букеевском ханстве скотоводческое хозяйство ориентировалось на российские рынки. Отсюда крупный рогатый скот, который непривычен к содержанию в степных условиях, поэтому такая высокая доля павших животных при возникновении неблагоприятных природных условий. В то время как более привычные овцы перенесли их без особых потерь и являются главным товаром для продажи в Россию.

Несомненно, что наличие такого количества скота в Букеевском ханстве говорит о тех возможностях, которые предоставлял российский рынок и, в общем, объясняет, почему многие казахи Младшего и Среднего жузов вдоль всей линии российско-казахской границы стремились перейти на внутренние российские территории за линиями крепостей. Очевидно, что переход давал, кроме всего прочего, ещё и возможность получить облегчённый доступ к торговле на российских рынках.

В то же время ориентация на товарные отношения вела к возникновению дефицита пастбищ, что приводило к обострению земельных отношений. Тем более что в Букеевском ханстве хан Джангир, пользуясь своим статусом и близостью к российской администрации, активно распределял землю среди представителей близкой к нему казахской элиты. Впоследствии это привело к восстанию в Букеевском ханстве против местной ханской власти под руководством Исатая Тайманова и Махамбета Утемисова.

Пример искусственно созданного Россией Букеевского ханства очень показателен. К 1820-м годам Букеевское ханство было социально-политическим и, что немаловажно, управленческим экспериментом на границах Российской империи с Казахской степью. Таким образом, российская администрация пыталась оценить свои возможные действия по взаимодействию с казахами на тот случай, если она выйдет за линии своих крепостей в казахские степи. В первой трети XIX века такая вероятность становилось весьма вероятной.

Но к этому времени государственное начало у казахов, во многом связанное с ханской властью, в ходе длительного взаимодействия с российскими властями уже заметно ослабло. Поэтому, собственно, даже такое полностью подконтрольное России ханство, как Букеевское, тем более с достаточно сильной ханской властью, опиравшейся на законы шариата, а также с местной аристократией, получавшей от неё обширные участки земли в собственность, уже не соответствовало той ситуации, которая сложилась в остальной Казахской степи.

Поэтому Букеевское ханство в истории освоения Российской империей казахских территорий осталось частным случаем, своего рода изолированным примером возможного развития ситуации. Административный опыт управления этой территорией не был нигде использован. Ханство просуществовало до момента смерти хана Джангира в 1843 году, после чего было ликвидировано за ненадобностью. Хотя сохранилась административная принадлежность территории бывшего ханства к Астраханской области.

Но вопрос поиска возможностей организации управления казахами оставался для Российской империи весьма актуальным. Во многом этом было связано с наметившимся к 1820-х годам увеличением её интереса к торговле с Азией. Кроме того, российская администрация стремилась к установлению большей степени контроля над казахскими племенами, проживавшими вдоль границы. Если управление теми казахами, которые поселились внутри линии крепостей, можно рассматривать, как первый шаг к установлению непосредственного контроля над ними, то попытка переноса системы управления вглубь Казахской степи стала важным следующим шагом.

Новая политика России в отношении казахов была связана с именем Михаила Сперанского. После своей отставки в 1812 году в 1819-м он был назначен генерал-губернатором Сибири. Здесь его реформаторская деятельность нашла своё выражение в целом ряде документов. Среди них был принятый в 1822 году Устав о сибирских киргизах. Данный документ призван был регулировать жизнь казахов Среднего жуза, которые как раз и находились в ведении сибирского генерал-губернатора.

Согласно Уставу в казахских степях производилось территориальное деление на округа, состоявшие из волостей, которые, в свою очередь, формировались из аулов. Это было важным новшеством в политике Российской империи в отношении казахов. В этой связи можно вспомнить попытку управленческих реформ губернатора Игельстрома в Младшем жузе в 1780-х годах, там предполагалось создать так называемые расправы. Характерно, что данные организационные единицы должны были быть организованы согласно существующей племенной структуре казахского общества. Например, одна расправа для группы племён байулы, другая для жетыру. Естественно, что в данном случае не было никаких территориальных границ. Игельстром следовал родоплеменной структуре казахского общества.

В отличие от него Сперанский создал в степи новую территориальную структуру, которая в определённой степени учитывала казахские родовые традиции, но была привязана в первую очередь к территории, а не к племенной системе. В связи с тем что в политической организации кочевых народов племена традиционно имели приоритет над территорией, это было важное новшество, которое в то же время означало вмешательство во внутреннюю структуру казахского общества. Хотя в Уставе напрямую указывалось, что «округи преимущественно составляются из тех волостей, кои считаясь в одном роде или поколении, обыкли уже быть совокупно, и из волостей, им соседственных»[346]. Но сама первичность территориального деления по отношению к родоплеменному делению, несомненно, вела к вмешательству в традиционную родовую структуру. «Новое административное деление привело к тому, что отдельные большие рода вынуждены были отойти в разные административные единицы, т. к. величина этих родов не позволяла входить им в один округ»[347].

При этом территориальная организация предусматривала непосредственное размещение в степи представителей российской администрации. Каждый округ должен был иметь окружной приказ, в котором были два русских чиновника, назначаемых губернатором. Для обеспечения их положения в округе размещалась внутренняя стража из числа казаков, которые находились здесь на временной или постоянной основе. То есть фактически речь шла о создании системы постоянного присутствия российского аппарата управления, которое к тому же опиралось на постоянную вооружённую силу. Военные гарнизоны должны были стать опорными точками российского управления. Напомним, что в случае с реформами Игельстрома главную роль играл Пограничный суд, который располагался на границе в Оренбурге. Выдвижение российских чиновников и военных гарнизонов внутри степи тогда не предполагалось.

Другую часть организованной системы управления составляли казахские представители. Устав предусматривал создание управленческой иерархии. В аулах население избирало на три года старшин, которых затем утверждал окружной приказ. Во главе волостей находились султаны, их власть была наследственной. Волостные султаны в свою очередь избирали старшего султана (ага-султан). А старшины выбирали двух казахских заседателей в состав окружного приказа. Таким образом, наверху управленческой вертикали — в приказе, одновременно оказывались ага-султан и два представителя от старшин, то есть от родоплеменной элиты.

Если вспомнить, что Сперанский был приверженцем идеи правильно организованного государства, то проводимая им реформа преследовала целью создать новую систему организации казахского общества, которая должна была обеспечить условия для лучшего управления им. С этой целью казахскую элиту включали в состав российской бюрократии с предоставлением соответствующих позиций в табели о рангах. Старший султан получал звание майора и 8-й класс в табели о рангах, заседатели окружных приказов, как русские, так и казахские, — 9-й, а волостные султаны — 12-й класс. Всего в российской табели о рангах было 14 классов. Первые восемь классов давали право на потомственное дворянство, следовательно, старший султан в округе формально получал такое право и мог войти в состав дворянства Российской империи. Но это не происходило автоматически.

Согласно параграфу 51 Устава для этого надо было прослужить три срока и только после этого просить «диплом на достоинство Российской империи»[348]. Тонкость ситуации заключалась в том, что согласно Уставу и табели о рангах только отдельные казахские чингизиды теоретически могли получить российское дворянство. Только они могли бы стать частью высшего и наиболее привилегированного сословия империи. То есть казахская аристократия в своём большинстве де-факто исключалась из дворянского сословия.

И дело здесь даже не в том, что ранее в истории России чингизиды весьма активно включались в состав высшего класса империи. Однако это происходило примерно до XVII века. Позже подобная практика также была широко распространена в отношении местной аристократии на многих присоединённых к России территориях. Например, прибалтийского дворянства, грузинской аристократии и некоторой части элиты других кавказских народов. Для такого монархического государства, как Российская империя, было естественным опираться на аристократические круги при присоединении той или иной территории.

Но в XVIII и XIX веках мусульмане в целом и кочевники в частности уже не могли рассчитывать на это автоматически. В случае с казахской традиционной аристократией вопрос заключался в том, что в среднесрочной перспективе российские власти сознательно отказывались от признания самого существования традиционной казахской аристократии как отдельного сословия. Характерно, что обычные волостные султаны получали один из самых нижних классов в российской бюрократии. Те же, кто не занимал такой должности, вообще оставались без какого-либо позиционирования в обществе. В условиях Российской империи с её системой сословий это означало серьёзную потерю в статусе.

Конечно, казахская чингизидская (белокостная) аристократия слабо контролировала казахские племена. К тому же она была довольно многочисленной, что создавало проблемы с её материальным обеспечением. В отличие от аристократии земледельческих районов, например, в Прибалтике и Грузии, у кочевой знати не было земельной собственности, соответственно, не было экономической устойчивости. В те же времена, когда российское государство охотно принимало в состав собственной аристократии выходцев из чингизидских государств — улуса Джучи, Ногайской Орды, оно нуждалось в них, как в профессиональной военной силе, способной вести военные действия на степных территориях.

К началу XIX века в этом уже не было необходимости. Кроме того, к этому периоду кочевые народы с европейской точки зрения относились к разряду отсталых, и это имело отношение к их элите. Андреас Капеллер писал по этому поводу, что «рецепция идеи прогресса и европейской mission civilisatrice увеличили разрыв между оседлыми русскими христианами и (кочевым) нерусским населением степей и лесов. Аристократия кочевников уже не рассматривалась как равноправный партнёр»[349].

То есть с позиции империи казахские чингизиды уже не соответствовали статусу привилегированного дворянского сословия. Поэтому для России не было никакого смысла включать в его состав всех представителей казахской аристократии, тем более как отдельной самостоятельной группы. С имперской точки зрения, если уж соглашаться с этим, то только на индивидуальных основаниях и только в обмен на службу в рядах бюрократического аппарата управления. Это вполне соответствовало логике централизованной бюрократической империи.

В этой связи весьма характерен параграф 50 Устава, где указывалось, что «все вообще киргизские старейшины, будучи избраны к отправлению должностей и утверждены в их звании, без воли высшего правительства и без сдачи преемникам не слагают с себя произвольно ни прав, ни обязанностей. Они суть местные чиновники, для управления народом поставленные»[350]. По мнению Казбека Жиренчина «реформа 1822 года привела к резкому ослаблению позиций султанского сословия казахского общества и усилению положения биев и старшин. Как султаны, так и бии и старшины превратились в бюрократическую касту чиновников колониальной администрации, не в полной мере эффективной, но всё же позволяющей проводить с её помощью колониальную политику»[351]. Очевидно, что именно бюрократизация управления была главной идеей реформ Сперанского. Хотя с точки зрения преимуществ, которые получили представители разных групп казахской элиты, ситуация не настолько однозначная.

Несомненно, что с помощью Устава российские власти хотели противопоставить две главные группы казахской элиты. Поэтому власть в округах предоставили султанам-чингизидам, подкрепив её вооружённой стражей в лице российских казаков. Естественно, что это ослабляло позиции родоплеменной элиты, которой с бюрократической точки зрения оставались только позиции старшин в аулах. Тем более что небольшие по своей сути аулы (50–70 юрт) не могли представлять более крупные родовые группы. Соответственно, заметно ослаблялось положение наиболее авторитетных лиц из больших племенных объединений. Поэтому всё выглядело так, что как раз, напротив, с формальной точки зрения произошло усиление позиций султанской аристократии.

При этом российские власти стремились соблюсти паритет. Так, два казахских заседателя в приказах избирались старшинами. Вместе с русскими заседателями они вполне были способны помешать старшему султану полностью доминировать в возглавляемом им округе. «Коллегиальный порядок рассмотрения вопросов в приказе давал возможность царской администрации ограничивать власть старшего султана и проводить через него собственные решения»[352]. Причём представители российской власти оказывались в очень выгодной позиции между чингизидской аристократией в лице султанов и родоплеменной элитой в лице старшин. Обе стороны должны были апеллировать к представителям России в случае возникновения между ними противоречий. И, наконец, российские представители могли отстранить султана от должности. Естественно, что такая форма организации власти была более выгодна для России, чем существование ханства с более сильной, а значит, менее зависимой от внешнего влияния властью хана и близкой к нему аристократии.

Хотя на первый взгляд ситуация казалась весьма выгодной для казахской аристократии, которая получила власть в округах от имени Российской империи, всё же реформа 1822 года создавала условия для ослабления в дальнейшем её положения в казахском обществе. Во-первых, султаны, причём далеко не все, стали частью российской бюрократии. Если раньше они фактически были посредниками между казахским обществом и Россией, то теперь они стали непосредственными представителями российских властей. Во-вторых, с созданием округов именно здесь стали происходить судебные разбирательства. И даже в том случае, если они проводились по прежним обычаям, всё равно это означало, что местная судебная функция оказывается под российской юрисдикцией. Соответственно, казахская аристократия теряла важную функцию осуществления своего влияния в степи. К примеру, судебные разбирательства в значительной степени были связаны с распределением пастбищ. В-третьих, аристократия теряла политическую власть и связанные с нею материальные преимущества. Даже если речь не шла о систематических налогах, вроде зякета, всё равно аристократия могла рассчитывать на различные формы поддержки со стороны общества (согым).

В целом большая часть чингизидской (белокостной) аристократии по итогам реформы 1822 года теряла своё ранее привилегированное положение и со временем переходила в разряд обычных кочевников. Ермухан Бекмаханов писал в связи с этим, что «на основе устава 1822 года и в результате политического преобразования Младшего жуза, за исключением султанов-правителей и старших султанов (ага-султанов), перешедших на царскую службу и получивших от правительства потомственное звание дворянства, остальная часть чингизидов потеряла свои привилегии. Потомки «белой кости» слились с остальной массой»[353]. В современной российской работе «Центральная Азия в составе Российской империи» указывалось, что «правительство, приступая к постепенной ликвидации прав и привилегий казахской аристократии — султанов, стремилось постепенно уравнять их в правах с рядовыми кочевниками с последующим причислением казахов к сословиям государственных крестьян, мещан и купечества»[354].

Заметим, что это вполне соответствовало сложившейся в Российской империи со времён Петра I практике по отношению к мусульманской аристократии, в поддержке которой у российских властей уже не было прежней необходимости. «Экономическое благополучие мусульманских помещиков оказалось подорванным после того, как государство в период между 1682 и 1718 годами лишило их всех вотчин, заселённых земледельцами-христианами. Кроме того, при отказе от крещения они утрачивали свой дворянский статус, и приписывались к государственным крестьянам или купечеству»[355]. Понятно, что представители казахской аристократии не рассматривали проблему в таком разрезе. Тем более что влияние реформы, в том числе на представителей аристократии, сказалось не сразу.

С одной стороны, для Российской империи это был первый опыт перехода к непосредственному управлению казахским обществом. «Образование округов, тесно связанных с органами пограничного управления, должно было содействовать гражданской и военной колонизации, закрепить казахские кочевые аулы на определённой территории, организовать новое политико-административное управление, что создало бы условия для завершения присоединения казахских жузов к России»[356]. У последней ещё не было достаточно военных и материальных ресурсов, чтобы надёжно контролировать положение дел за линиями крепостей. Поэтому округа создаются последовательно, по мере создания для этого соответствующих условий.

С другой стороны, реформа Сперанского предполагала грандиозные перемены в жизни традиционного казахского общества, затрагивала основы его организации. Естественно, что это не могло не встретить сопротивления. И если для части казахской, причём как чингизидской (белокостной) аристократии, так и родоплеменной элиты, это было естественным продолжением их отношений с Российской империей, то для других реформы означали качественное изменение их отношений с Россией. И это изменение было связано с потерей самостоятельности.

В связи с этим очень показательно письмо, которое в сентябре 1824 года написал султан Касым Аблайханов, сын Аблай-хана, отец Кенесары, генерал-губернатору Капцевичу по поводу создания округов и задержания султана Губайдуллы. Султан Касым призывал закрыть округа и объяснить причину задержания Губайдуллы. Тон письма весьма решительный, Касым пишет его не как подданный, а как самостоятельный правитель представителю иностранного государства. «Ежели с вашей стороны произойдут военные действия, то и мы по возможности своей глядеть не будем и не в состоянии терпеть чинимые от России в пределах наших народам вреда, притеснений и всякие обманы. О всём вышеизложенном меня немедленно известить»[357]. Очевидно, что такая позиция влиятельного казахского султана была в том числе связана с чётким пониманием выгодности занимаемого им стратегического положения.

Российская империя всё ещё не имела возможности военным путём установить непосредственный контроль за Казахской степью. Несомненно, что в случае проявления враждебности со стороны казахов и минимальной политической организованности с их стороны немногочисленные российские гарнизоны в новых степных округах оказались бы в весьма уязвимом положении. В то время как казахи теоретически могли оперировать на огромном пространстве, создавая напряжение на весьма протяжённой линии российской границы. Поэтому для успешного проведения реформы Сперанского было важное условие, чтобы её приняли добровольно. Поэтому к недовольству части казахской элиты российские власти всё ещё относились со всей серьёзностью.

Хотя в своём большинстве казахская элита вполне добровольно приняла реформу. С одной стороны, этому способствовали длительный опыт взаимодействия с российскими властями, возникшая зависимость от её поддержки, в первую очередь это касалось чингизидской аристократии. С другой стороны, существовала экономическая заинтересованность казахских племён, как в доступе к российским рынкам, так и в обеспечении торговли между Россией, Средней Азией и Китаем.

Кроме того, казахская элита не могла не отдавать себе отчёта, что ситуация вокруг Казахской степи к началу XIX века заметно изменилась. И дело здесь было не только в самой России и заметном увеличении её военно-политических возможностей. Большее значение имело также усиление среднеазиатских ханств, которые к этому моменту уже доминировали в районе Сыр-Дарьи, присырдарьинских городов и даже частично контролировали Семиречье. В связи с этим у казахов больше не было того пространства для стратегического манёвра, которое у них было ещё в конце XVIII века.

На юге на границах со Средней Азией казахи больше не были политически доминирующей силой. В случае открытого конфликта с Россией им просто больше некуда было откочёвывать, как это делали во второй половине XVIII века противостоящие России Срым Датов, султан Каратай и другие. Между прочим, именно в это время представители Старшего жуза всё чаще обращаются к России с просьбой о принятии в подданство. Это тоже является свидетельством того, что давление на южных казахов со стороны среднеазиатских ханств, в данном случае речь идёт о Коканде, становится слишком масштабным.

Поэтому казахская элита в целом не возражала против предложенной российскими властями реформы. Отдельные её составляющие — султаны-чингизиды и родоплеменная элита, искали у российской власти поддержку для укрепления своего положения в казахском обществе. Кроме того, в Уставе 1822 года было закреплено важное для казахов положение. В параграфе 188 было записано, что каждый казах «имеет право сбывать собственные произведения и изделия свободно как внутри своего округа, так и вне оного, даже и на самой линии, чрез заставы и таможни»[358]. В следующем параграфе 189 указывалось, что каждый казах «может пригонять стада свои через таможни и заставы для продажи во внутренние города»[359]. Султаны также получили серьёзный материальный стимул. Они могли отправлять товары не только в Россию, но и получали право внешней торговли. «Султаны могут отправлять целые караваны за границу»[360]. Доступ к российскому рынку был чрезвычайно важен в целом для казахов, а посредническая торговля между Россией и Средней Азией, а также Китаем, была выгодным предприятием для султанов-чингизидов.

Собственно, поэтому реформа была реализована сравнительно малыми силами и не встретила серьёзного сопротивления. В ней казахскому обществу было предложено очень много «пряников». Кроме того, представители казахской элиты могли полагать, что реформа не будет иметь серьёзных последствий, российское присутствие в степи не станет слишком обременительным и, скорее всего, весьма формальным. Введение бюрократической системы управления на неподготовленную почву заведомо было слишком трудной задачей.

Очень показательно мнение Чокана Валиханова, одного из родственников Касыма Аблайханова, высказанное гораздо позднее указанных событий. «В 1822 году Сперанский составил Сибирское уложение, которое было в 1824 году введено в киргизскую степь. Народ неграмотный, кочевой, с своеобразными понятиями и обычаями был подчинён ни с того ни с сего бюрократической централизации со всеми её мудрёными инстанциями, атрибутами и названиями канцелярскими, непонятными до сих пор не только киргизам, но и русским»[361]. Несомненно, что формальные бюрократические требования к организации процесса управления должны были наталкиваться на объективные сложности.

Очевидно, что казахские ага-султаны в округах при содействии всего четырёх чиновников, двое из которых были выбранными из числа местных казахских старшин, явно были не в состоянии организовать процесс согласно бюрократическим формальностям Российской империи. Причём казахские представители в округах, что сами султаны, что выборные старшин, в принципе никак не могли работать в качестве настоящих чиновников, в частности, вести всю необходимую переписку, судебные расследования, ещё и бухгалтерию. Они не обладали для этого никакими навыками.

В принципе невозможно было в один день сделать чиновников из вчерашних степных аристократов. К тому же, выполнение всех заявленных требований Устава 1822 года требовало более значительного административного аппарата, причём очевидно, что теоретически он должен был состоять в первую очередь из числа выходцев из местного населения. Заведомо было понятно, что невозможно обеспечить жёстко регламентированную систему управления кочевым казахским населением только за счёт командирования чиновников из России.

Но Устав вообще не учитывал необходимости какой-либо предварительной подготовки управленческих кадров из местного населения. Он предусматривал только обучение отдельных детей султанов в русских школах. Между прочим, это вообще было важным отличием модернизации, проходившей в рамках Российской империи от опыта европейских колониальных империй. К примеру, в Британской Индии в той её части, которая находилась под непосредственным британским управлением, управленческая администрация создавалась в основном из местных кадров с соответствующей системой подготовки.

Немаловажно также, что Устав возлагал на местные власти в лице султанов целый ряд обязательств, которые выходили за рамки чисто бюрократических функций. Например, согласно параграфу № 138 «содержание духовенства вообще возлагается на попечение султанов»[362]. В принципе это была обычная практика для кочевой государственности. Но вопрос заключался в источниках финансирования таких расходов. Согласно Уставу султаны рассматривались в качестве российских чиновников, им полагались выплаты содержания от государства. При этом Устав допускал, что казахи «могут, по нынешнему их обыкновению делать вспоможения своим султанам»[363]. Речь в данном случае шла о традиционных выплатах вроде «согыма» и других формах поддержки в натуральном виде в пользу чингизидской аристократии.

Однако такие выплаты поддерживались только обычаем и не могли считаться стабильным источником доходов для султанов, особенно в условиях происходящих в степи перемен. В принципе на первом этапе реформы они могли рассматривать жалованье от российской власти в качестве приятного дополнения к обычным доходам. Среди них были поступления от выполнения султанами политических функций, когда они ещё обладали реальным влиянием в степи, к примеру, доходов от посреднической торговли со Средней Азией. Султаны обладали влиянием в земельных вопросах, в распределении пастбищ. Они располагали целой группой зависимых только от них людей, которых называли туленгутами, содержали большие хозяйства, получали подарки от внешних государств, той же России.

Естественно, что с потерей политического статуса у чингизидской аристократии все эти доходы должны были со временем потерять своё значение. К примеру, без политического веса султанов их претензии на подарки от населения больше не имели никакого практического смысла. Кроме того, у степной элиты не было такого важнейшего источника доходов, типичного для аграрных империй, как собственность на землю. В то же время движимое имущество в виде скота зависело от её политических возможностей.

Поэтому, собственно, реформа Сперанского предполагала одновременно сохранить и все обычные обязательства степной элиты, а также и её возможности. Дополнительно, для обеспечения доходов новой администрации вводился ясак, который собирался в размере одна единица со ста голов скота. Кроме того, на казахов возложили также поддержание внутренних связей внутри округов[364]. Такая система налогообложения полностью соответствовала практике времён Монгольской империи и была хорошо знакома и российским властям и казахам. Обязанность обеспечивать внутренние связи в Монгольской империи, а потом и в России, называлась ямской повинностью. Размер ясака в одну голову со ста голов скота также вполне соответствовал традиционным налогам кочевого населения в исторических государствах чингизидов.

Но к началу XIX века в казахском обществе такого налога, как ясак, уже не существовало. Его сбор должен был стать частью обязанностей новой администрации. Она должна была собирать его от имени России, опираясь при этом на российские гарнизоны. Само по себе это было очень сложной задачей.

Несомненно, что сам факт введения такого налогообложения и плюс к этому ещё и пятилетнего льготного периода на время после образования каждого округа, говорит об очевидной осторожности российской администрации. Для неё введение административного устройства в Казахской степи было абсолютно новым и довольно важным делом и она, несомненно, хотела избежать сложностей. Традиционная имперская монгольская система налогообложения была знакома кочевникам и в то же время не являлась чрезмерно обременительной. В любом случае она выглядела более выгодной, чем налогообложение по мусульманским законам (зякет) в южных казахских районах, которые оказались под управлением среднеазиатских ханств.

Зякет с кочевников обычно взимался в размере 1/40 часть от имевшегося скота. Султан Сюк Аблайханов из Старшего жуза в 1832 году писал губернатору Омской области, что кокандцы взяли с подведомственных ему казахов, которые уже считались подданными Российской империи, пошлину по одному с 50 или 40 штук баранов[365]. Естественно, что такая налоговая нагрузка воспринималась как более тяжёлая по сравнению с российской, которая, как указывалось выше, рассчитывалась по ставке один к ста. К тому же она была ещё не слишком обязательной к исполнению. Это во многом объясняет, почему казахи из южных районов в начале XIX века обращались к России с просьбой о принятии подданства. Очевидно, что их беспокоило, если они должны платить налоги одновременно и России, и Коканду. Поэтому Сюк Аблайханов просил российские власти о защите от кокандцев.

Характерно, что реформа Сперанского сочетала как современные для своего времени подходы к организации управления обществом, так и довольно архаичные, вроде системы налогообложения из чингизидского периода истории. Здесь было предусмотрено конкурентное разделение властей в округах, не в контексте классического понимания исполнительной и законодательной властей, а с точки зрения традиционной чингизидской аристократии, которую теперь назначали на должность, и конкурирующих с ними выборных представителей от родоплеменной элиты.

При этом собственно чингизидская аристократия воспринималось только как чиновники на службе, никак не аристократическое сословие общества. В параграфе 274 прямо указывалось, что «султаны, над подведомственными им киргизами не имеют права ни владетеля, ни помещика, но суть только волостные правители, от высшего начальства с согласия народа поставленные»[366]. Для Российской империи в первой трети XIX века с её крепостным правом это было весьма прогрессивным подходом.

Важным моментом в Уставе была отмена рабства в Казахской степи. Устав отменил положение 1808 года, разрешавшее российским подданным приобретать казахов в частное владение[367]. Здесь надо отметить, что в кочевом обществе значение рабства заметно отличалось от земледельческих обществ. В последних труд рабов применялся в основном для проведения тяжёлых масштабных работ, организованных государством, например, орошения или строительства укреплений. В XIX веке наиболее показательным было применение рабства в США для работы на плантациях. В определённой степени крепостное право в России, а также Пруссии до начала XIX века также было связано с принудительной обработкой земли.

В то время как в казахском обществе, как и в других кочевых обществах, не существовало «специфической рабской формы труда. Труд рабов постоянно сочетался с трудом свободных общинников и не составлял основы производства ни в одной отрасли хозяйства»[368]. Турсун Султанов указывал, что в Казахском ханстве «рабский труд бытовал лишь на уровне домашнего рабства, а сами рабы, прямо или косвенно всегда входили во владевшую ими семью как бесправные её члены»[369]. Надо отметить, что рабы очень часто появлялись в кочевом обществе в результате военных действий. Ещё в начале XIX века у казахов, к примеру, было некоторое количество рабов калмыцкого происхождения.

При этом отмена рабства касалась как самих казахов, оказавшихся в неволе на пограничной линии, так и тех, кто находился в рабстве внутри казахского общества. Конечно, рабство в казахском обществе в начале XIX века играло не слишком значительную роль, но решение о запрете этого института было, безусловно, прогрессивным шагом для своего времени. Напомним, что в Англии рабство отменили в 1807 году, в США гораздо позже, в 1865-м. При этом в самой России крепостное право отменили в 1861 году. Хотя многие не считают крепостное состояние рабством в классическом понимании этого слова, но всё же оно предполагало продажу человека с землёй или без неё.

При всём этом важно также отметить, что, несмотря на попытку организовать систему управления, на предоставление казахам российского подданства, а также на право свободного перемещения за линию российской границы, тем не менее согласно Уставу в России ещё не рассматривали казахские земли как вполне российскую территорию. Согласно параграфу № 198 «впредь до утверждения действительной государственной границы линия таможенных учреждений остаётся на сибирских линиях»[370]. Кроме того, сохранялся контроль над передвижением населения через эту границу. Параграф № 269 предусматривал, что «каждый другой российский подданный имеет право отлучаться в киргизскую степь, как бы в соседственную губернию, с узаконенным паспортом, но не иначе, как через таможню»[371]. Очевидно, что для реализации реформы и установления прочного административного контроля в Казахской степи нужны были время и ресурсы. До этого момента было бы нелогично менять обустроенную границу Российской империи.

Казахская степь продолжала оставаться приграничной территорией. Тем более что в политике России на среднеазиатском направлении ещё не было полной определённости, хотя уже было общее понимание государственных интересов. «С точки зрения подавляющего большинства российских чиновников — представителей центральной и сибирской администрации, степная зона не обеспечивала надёжных границ для государства, а кочевое население не представляло значительного экономического интереса»[372]. Елена Безвиконная писала в связи с этим, что «материалы, связанные с проведением военно-топографического обозрения Омской области в 1832 году, свидетельствуют о том, что за основу разделения региона были взяты «естественные пределы», то есть реки, озёра, горные хребты, которые могли стать вехами для постановки пограничных знаков. Совершенно очевидно единство взглядов центральной и сибирской администрации по вопросу о целях дальнейшей имперской экспансии в Центральной Азии. Фактически стратегической целью имперской политики России являлось продвижение в регион до границ с Китаем и Афганистаном. Статус пограничных опорных пунктов постепенно должен был перейти от крепостей, расположенных на Сибирской линии, к административным единицам внутри Степного края — окружным приказам»[373].

Очевидно, что продвижение в степь после 1822 года не должно было ограничиваться только задачами установления более плотного контроля над кочевым казахским населением. Но также естественно, что установление контроля над казахской степью было важным условием для любой попытки выйти на естественные географические рубежи. В этой связи интересна оценка ситуации, данная в современном российском сборнике «Азиатская Россия». «Завершение к 1824 году реформирования системы административного управления казахами Младшего жуза позволило сформировать за укреплённой линией русских крепостей, на северо-восточных подступах к Сыр-Дарье и казахскому мелкосопочнику номадический «пояс безопасности», который одновременно становился плацдармом для продвижения в Среднюю Азию»[374]. Такая оценка выглядит весьма оптимистической, потому что реализация реформ в Казахской степи заняла довольно много времени. Поэтому сложно говорить о существовании «номадического пояса безопасности» уже с 1824 года. Но в целом в начале XIX века для Российской империи сама идея выхода на новые более удобные в географическом плане границы была, несомненно, довольно логичной. Но для этого необходимо было установить контроль над Казахской степью, которая находилась на пути к указанным границам.

К 1820-м годам уже был прецедент с освоением степных пространств Причерноморья и Северного Кавказа. Здесь установление контроля над самой степью сопровождалось также реализацией концепции выхода на «естественные пределы» на юге, таковыми пределами в данном регионе были Чёрное море и Кавказские горы. Хотя при этом задача обеспечения политических интересов Российской империи в Закавказье привела её к необходимости вести борьбу за контроль над собственно Кавказом. С этого времени на длительную перспективу именно Кавказ стал точкой максимального приложения сил и ресурсов империи.

Это было одной из причин, почему направление на Среднюю Азию стало на определённое время второстепенным для российской политики. В том числе потому, что Россия стремилась избежать лишних расходов. «Целью всех этих мероприятий (принятие «Устава о сибирских киргизах». — Прим. авт.) было постепенное включение новых территорий в ординарную жизнь государства при минимизации политических и материальных затрат»[375]. Для Российской империи вопрос расходов сначала на завоевание, а потом на обустройство территорий, имел первостепенное значение. При том, что мотивация продвижения на новые земли была в основном связана с реализацией военно-политических задач. В ситуации, когда Россия должна была тратить ресурсы на завоевание Кавказа, дополнительные расходы в казахских степях, а возможно, что и далее, в направлении Средней Азии, были нежелательны.

Во многом поэтому Россия избегала слишком резких изменений на казахском направлении. Устав о сибирских киргизах был принят в 1822 году, начал реализовываться в 1824-м с открытия первого округа в Каркаралинске. Причём генерал Капцевич указывал, что округа будут открываться на добровольных началах. В то же время в 1824 году был принят документ под названием «Мнение об оренбургских киргизах», подготовленный по проекту губернатора Оренбурга Петра Эссена. Характерно, что проект был подготовлен в 1822 году, но так называемый азиатский комитет утвердил его только в 1824 году. При этом в состав данного комитета входил и сам Михаил Сперанский.

Очевидно, что азиатский комитет при утверждении нового документа рассматривал также и выпущенный ранее Устав о сибирских киргизах. Естественно, что речь здесь шла не о практике его применения, которой ещё просто не было. Напротив, высокопоставленные российские чиновники оценивали его с точки зрения возможности применения его на практике. В этой связи сразу бросается в глаза одно важное отличие Устава о сибирских киргизах 1822 года от «Мнения об оренбургских киргизах» 1824 года.

На территории Младшего жуза, отношения с которым находились в ведении оренбургского губернатора, в отличие от Среднего жуза, относившегося к сибирскому губернатору, уже не предусматривалось создания округов. Вместо этого его разделили на три части — Восточную, Среднюю и Западную, во главе которых стояли не старшие султаны, а султаны-правители. При этом данное разделение учитывало родоплеменное устройство казахов. Например, в Западной части оказались рода из подразделения байулы. В то время как в Среднюю часть вошли жетыру и частично алимулы. При этом восточную часть составили алимулы и, что показательно, кипчаки из Среднего жуза. То есть территориальный принцип при разделении Младшего жуза всё же также присутствовал.

Кроме того, собственно система управления казахами Младшего жуза должна была располагаться не в степи, а на российской границе со степью. Здесь размещалась Пограничная комиссия и российские чиновники. Они не должны были находиться среди казахов. Это касалось также и военных команд из российских казаков, которые прикреплялись к каждому султану-правителю. То есть российские власти в 1824 году в отличие от 1822 года не планировали размещать военные гарнизоны в казахских степях. Стоит также отметить, что вместо волостей, из которых должны были состоять округа в Среднем жузе, на территории Младшего жуза создавались дистанции. Их особенностью являлось расположение вдоль пограничной линии между её отдельными крепостями, собственно, с этим было связано и название дистанции.

Очевидно, что размещение органов управления на границе одновременно с отказом от создания в степи центров с военными гарнизонами, а также образование дистанций, которые были напрямую привязаны к границе, говорит о том, что в 1824 году в Младшем жузе фактически создавалась система внешнего управления. Естественно, что она резко контрастировала с теми идеями, которые были заложены в Уставе 1822 года. И это при том, что сам Сперанский входил в состав азиатского комитета и участвовал в разработке документа об управлении казахами оренбургского ведомства.

Конечно, можно предположить, что свою роль в такой существенной разнице вариантов управления для Сибирской и Оренбургской губернии сыграло мнение местных оренбургских властей. Но итоговое решение всё же принималось в политическом центре — в Петербурге. Кроме того, между 1822 годом, когда был принят Устав о сибирских киргизах и 1824-м, временем принятия «Мнения об оренбургских киргизах», прошло некоторое время. Соответственно, центральные российские власти имели возможность рассматривать различные варианты развития событий. Они должны были учитывать очевидные трудности с реализацией реформы, предложенной Сперанским.

Во-первых, Россия ещё не имела такой степени контроля над казахами, для того чтобы реализовывать такие масштабные проекты. Во-вторых, казахская элита, ни чингизидская её часть, ни родоплеменная, не могла автоматически, простым распоряжением российских властей, трансформироваться в чиновников. К тому же имеющих возможность выполнять все предусмотренные этим статусом должностные обязанности.

В-третьих, реформа предполагала рост затрат со стороны России — на содержание чиновников, военных гарнизонов, их снабжение и поддержку. При этом реформа не предусматривала для этого внутренних источников финансирования. Архаичный по своей сути ясак не мог бы стать таким источником. Кроме того, при отсутствии возможности контролировать положение дел в степи, можно было предположить, что, с одной стороны, ясак не будет собираться в полной мере. С другой — необходимость его сбора потребует дополнительных расходов на усиление военного присутствия, в частности для того, чтобы помочь тем же султанам собирать его в интересах российской администрации.

В-четвёртых, выдвижение в степь сравнительно небольших военных гарнизонов могло привести к тому, что они при неблагоприятной конъюнктуре оказались бы в уязвимом положении. Это потребовало бы от России дополнительных затрат и военных ресурсов. В-пятых, у российских властей ещё не было понимания относительно идеи продвижения вглубь казахских степей вплоть до Средней Азии. Собственно, не было для этого и необходимых ресурсов. Соответственно, продвижение в казахские степи и их административное обустройство могли привести к нежелательному росту расходов.

Скорее всего, именно поэтому центральные власти Российской империи решили не форсировать развитие событий. В этом контексте принципы управления казахами Младшего жуза исходили из более реального учёта положения дел в степи и действительных возможностей российской власти. Поэтому фактически было решено сохранить идею внешнего управления казахами, осуществив при этом её некоторую модернизацию. Отсюда происходит разделение на три части с использованием уже не только родоплеменного, но частично также и территориального принципа. При том, что основные органы управления и военные формирования размещаются в районе границы.

В то же время в Среднем жузе были сохранены основные принципы реформы Сперанского от 1822 года. В результате образовалось сразу две модели административного управления казахскими территориями — условно говоря, сибирская и оренбургская. Сюда можно добавить ещё и третью модель — Букеевского ханства. Заметим, что при обсуждении записки оренбургского губернатора Эссена от 1822 года Букеевское ханство рассматривалось как ещё одна часть нового административного устройства Младшего жуза. Соответственно, всего должно было быть четыре части. Но в конечном документе Букеевское ханство было исключено из этого списка.

Показательно, что Джангир был назначен ханом Букеевского ханства в 1823 году. Вполне вероятно, что это не случайное совпадение. В отличие от местных губернских властей, в имперском центре в Петербурге смотрели на ситуацию более масштабно. Перед ними стояла задача определения политики в отношении Казахской степи в целом с перспективой выхода на её внешние границы. От решения этого вопроса зависело формирование дальнейшей политики Российской империи в отношении Средней Азии в частности и восточного направления в целом. Такая постановка вопроса вполне оправдана, если согласиться, что занятие казахских степей было необходимым предварительным условием для реализации восточной политики. Однако у центральной российской администрации ещё не было чёткого понимания, какая политика в отношении кочевников-казахов была бы наиболее эффективной.

Дело ещё и в том, что к 1820-м годам прежний опыт российской политики по отношению к кочевникам уже выглядел несколько несовременным. Очевидно, что Александр I не мог использовать опыт Екатерины II в отношении кочевников Причерноморья. Дмитрий Васильев по этому поводу писал: «не следует забывать, что Устав появился в период, когда в российских властных кругах ещё сохранялось очарование европейским Просвещением, когда правительство позиционировало себя ретранслятором европейской цивилизованности на «полудикие» народы»[376]. В этом смысле тот же Сперанский был чиновником общеимперского уровня, приверженцем масштабных прогрессивных для своего времени реформ в России. Его идеи по устройству управления в казахской степи вполне соответствовали европейским концепциям о правильно организованном государстве, в котором есть место для заботы о потребностях населения, включая кочевников.

Здесь стоит отметить, что при всех существующих вопросах к самой идее цивилизаторской миссии, бывшей частью колониальной политики европейских стран, всё же политика воздействия на неевропейские народы с целью их развития выгодно отличалась от политики прямого силового воздействия. В первую очередь, конечно, для тех, кто являлся объектом подобного воздействия. Именно с последним были связаны процессы захвата земель, вытеснения с них прежнего населения, как это происходило в Ирландии, той же Северной Америке и степном Причерноморье. В случае же необходимости осуществлять цивилизационное влияние доминирующая европейская страна должна была проводить политику, которая способствовала бы изменению образа жизни зависимого населения, если не до европейских стандартов, то хотя бы формально соответствующих им.

В этом смысле реформа Сперанского от 1822 года в казахских степях вполне соответствовала идеям европейского Просвещения. Не имея возможности реализовать свои идеи во всей империи, он попытался провести некоторые реформы среди российских «инородцев», включая в их число казахов-кочевников, которые ещё даже не входили полностью в состав России. При всей утопичности идеи создания малыми средствами среди кочевников правильно организованной административной системы, реформа Сперанского всё же стала первым шагом к созданию администрации внутри степи. Естественно, что появление такой задачи заметно отличало политику Российской империи в начале XIX века от её политики в отношении кочевников Причерноморья и Северного Кавказа последней четверти XVIII века.

Хотя, несомненно, что условия на причерноморском направлении XVIII века и на казахском направлении первой половины XIX века заметно отличались друг от друга. Напомним, что в степях Причерноморья и Северного Кавказа Россия вела длительные войны с Османской империей. В этой войне местные кочевники принимали самое активное участие. Кроме того, у них не было стратегической глубины для манёвра, в тылу у них было Чёрное море и Кавказ. И, наконец, причерноморские степи находились в непосредственной близости от России и представляли большой интерес для земледельческого населения.

В то время как на казахском направлении у России не было такого противника, как Османская империя. Соответственно, казахи не участвовали в длительных войнах против России. Более того, с начала XVIII века они были её формальными подданными. У казахов была большая глубина территории для стратегического манёвра. Казахские степи всё ещё представляли собой серьёзный степной барьер. И, наконец, за ними находилась Средняя Азия.

Поэтому гипотетически возможная политика постепенного вытеснения казахского кочевого населения с помощью строительства новых линий крепостей или прямых военных действий, как это произошло в степях Причерноморья и Северного Кавказа, не имела особого смысла. Это привело бы только к усилению ханств Средней Азии за счёт казахских ополчений и, что, может быть, более важно, сделало бы казахские степи ареной боевых действий. Поэтому вовлечение казахов в структуры империи было важной частью российской политики не только на казахском, но и в целом на среднеазиатском направлении. Административное обустройство Казахской степи было частью этой политики.

Отсюда можно сделать предположение, что власти в Петербурге рассматривали использование разных моделей управления казахами как способ найти наилучший способ для дальнейшего применения на практике. После 1824 года всего таких моделей оказалось три. Первая это собственно реформа Сперанского в области сибирских казахов. Здесь речь шла о создании внутренней администрации с использованием российских чиновников и размещением военных гарнизонов. Вторая модель внешнего управления, которая реализовывалась в области оренбургских казахов, где администрация и военные гарнизоны размещались на пограничной линии. И, наконец, третья модель была применена в Букеевском ханстве.

Дмитрий Васильев писал, что «многообразие административно-организационных форм в первой половине XIX века свидетельствует не об отсутствии единой региональной политики империи, а о поиске наиболее оптимальной модели для управления всем казахским регионом. Сохранение одних пограничных территорий в ведении министерства иностранных дел и других под высшим надзором военного министерства, передача уже адаптированных земель в ведение министерства внутренних дел и министерства государственного имущества означают этапы территориальной ассимиляции большого региона. А создание трёх принципиально отличных моделей управления следует рассматривать как поиск магистральной для административной унификации всей Казахской степи и для её дальнейшей адаптации к общегосударственным условиям»[377].

В связи с тем, что Букеевское ханство находилось во внутренней части империи и здесь российские власти полностью контролировали ситуацию, интересно, что хан Джангир стремился реализовать модель восточного по принципам организации ханства с тенденцией создания из чингизидской элиты земельной аристократии. Естественно, что это отличалось от концепции реформ, заложенной в Уставе 1822 года. С одной стороны, это в большей степени соответствовало обычной практике восточных государств, отсюда налоги вроде зякета. С другой стороны, это было попыткой скопировать российскую модель с доминирующим аристократическим сословием, власть которого опирается на земельные владения.

Для казахской чингизидской элиты это было бы весьма перспективным вариантом. Её представители могли в итоге стать правящим сословием казахского общества, сочетая при этом и восточные, и российские подходы к управлению. Налоги вроде зякета и контроль над землёй должны были обеспечить более надёжную основу власти, чем прежние традиции казахского кочевого общества. В то же время, это противоречило идеям, заложенным в Устав Сперанского, где казахская элита должна была стать чиновниками на службе Российской империи. При этом это касалось только отдельной её части, остальные её представители должны были слиться с категорией государственных крестьян.

В 1820-х годах вполне возможно, что модель, которую Джангир-хан пытался реализовать в Букеевском ханстве, представляла интерес для российской власти не с точки зрения поиска оптимальных способов управления казахским обществом. Эта модель могла рассматриваться с позиции уже вполне вероятного продвижения России дальше в Среднюю Азию и предстоящего взаимодействия с элитами этого региона.

Характерно, что при всех трёх использованных Россией моделях возможной организации казахского общества сохранялись отдельные элементы самостоятельного государственного устройства. В полностью зависимом Букеевском ханстве существовала независимая система налогообложения. Хан и его окружение, пусть при поддержке России и под её контролем, но всё же сами определяли основные направления внутренней политики. В Младшем жузе контроль со стороны России был внешним и был сконцентрирован на границе, остальные казахские племена были достаточно самостоятельны. В Среднем жузе была аналогичная ситуация, создание округов по Уставу 1822 года ещё только начиналось. По всей Казахской степи чингизидская аристократия в целом продолжала играть доминирующую роль. Здесь стоит отметить, что при всём ослаблении её влияния, всё же именно она связывала казахское общество с прежней чингизидской государственной традицией. Показательно, что именно её представители предприняли последнюю масштабную попытку сохранить казахскую государственность.

Кенесары Касымов. Последняя попытка сохранения государственности

Естественно, что активизация политики России в направлении Казахской степи не могла не вызвать встречной реакции со стороны казахского общества. Новые линии крепостей, строительство которых продолжалось, отрезали свободный доступ к весьма значительным участкам земли. И хотя, как указывалось выше, на территориях за линиями крепостей затем в некоторых случаях размещались отдельные группы переселившихся из степей казахов, тем не менее для многих племён и родов потеря земель становилась серьёзной проблемой. Например, в результате строительства Новоилецкой линии, которое началось в 1811 году и закончилось в 1820-х годах, приграничный род табын потерял земли между реками Урал и Илек. Старшина этого рода Жоламан Тленчиев просил российские власти вернуть землю, но ему в этом было отказано в связи с тем, что на этих землях построены дома, укрепления, живут поселенцы и «требовать их возвращения бессмысленно»[378].

В июне 1823 года Тленчиев с собранным ополчением в 1000 человек напал на военный отряд полковника Милорадовича, состоявший из тептярей и башкир на русской службе. При этом двое тептярей было убито, а 22 взято в плен. Вплоть до 1827 года Пограничная комиссия предписывала местному чингизиду султану Мухаметгалиеву вернуть пленных и задержать Тленчиева и всех участвовавших в нападении, но это не было выполнено[379]. Проблема для пограничных казахских племён вроде того же рода табын заключалась в том, что вследствие строительства крепостей им приходилось отступать дальше в степь, где находились кочевья других племён и родов. В результате усиливалась конкуренция за пастбища, что обостряло напряжение в казахском обществе.

Вообще для казахов нахождение в непосредственной близости от российской границы имело свои как несомненные преимущества, так и очевидные недостатки. Главным преимуществом была близость к российским рынкам, где можно было сбывать продукцию кочевого хозяйства и приобретать товары ремесленного производства. Но крупным недостатком была определённая уязвимость такого размещения. С одной стороны, имело место давление пограничных властей, например, изъятие земель для строительства новых крепостей. Кроме того, также стоит отметить разворачивающуюся конкуренцию за землю с русскими казаками. С другой стороны, из-за обострения отношений между казахами и российскими властями, например, в случае периодически происходивших восстаний, приграничные племена оказывались под ударами карательных отрядов.

Причём особенностью ситуации было то, что, так как казахские племена не были политически консолидированы, происходившие по разным причинам выступления одних затрагивали интересы других. Показательно, что в различных формах реагирования со стороны казахов на действия России не было какой-либо организованной системы. Чаще всего это была реакция на появление какого-то внешнего раздражителя. В связи с тем, что причины обострения ситуации везде были разными и в основном имели локальный характер, то и казахская реакция была в основном привязана к той или иной возникавшей проблеме и, соответственно, к тем или иным территориям.

Например, восстание в Букеевском ханстве под руководством Исатая Тайманова и Махамбета Утемисова было направлено против политики хана Джангира и его окружения. Так как ханская власть опиралась на российскую поддержку, это означало, что восстание приобрело антироссийский характер. Тем не менее оно всё равно было связано с локальными интересами отдельной группы казахских племён, в данном случае из Букеевского ханства.

В связи с усилением власти хана Джангира племена Букеевского ханства столкнулись с ограничением доступа к земле. Одновременно, они несли значительные налоговые обязанности — зякет и согым в пользу ханской власти. В 1842 году старшины родов ногай — Габбас Кучаев, и черкес — Муса Айтбулатов, давали показания в Оренбургской пограничной комиссии о налоговой нагрузке в Букеевском ханстве. Они показали, что помимо зякета и согыма хан Джангир собирал денежные сборы с каждого рода, например, род берш платил 60 тыс. рублей, байбакты — 40 тыс., адай — 25 тыс., есентемир — 10 тыс. рублей. В пользу хана оплачивали также право перекочёвки на зимние пастбища, например, с каждой сотни по две головы баранов. Каждое хозяйство было также обязано хану поставками сена или его денежным эквивалентом. Зажиточные казахи обязаны были собирать по одному верблюду в подарок хану. С каждой проданной головы скота, где бы она ни продавалась, платилась пошлина в один рубль. Собирались также деньги на оплату чиновников при канцелярии хана, в том числе служителей от каждого рода. За выдачу каждого письменного разрешения на перемещение казахов по территории Российской империи нельзя было передвигаться без такого разрешения, бралось по 50 копеек[380]. Такое налогообложение было весьма обременительным для местного населения.

После смерти хана Джангира в ответ на запрос российской администрации управляющий ханством султан Адиль Букейханов написал, что «по не ведению покойным ханом не только отчётности, но даже и простой записи прихода и расхода как по сбору зякета и сугума, так и по управлению ордой и даже домашнему хозяйству, определить таковые невозможно»[381].

Характерно, что Джангир монетизировал многие выплаты в свою пользу, перевёл их из натурального в денежный формат. Очевидно, что это вообще стало возможным благодаря активной торговле с Россией. В частности, в записке, написанной Джангиром о состоянии торговли в 1835 году, указывалось, что при его ставке организованы две ежегодные ярмарки, на каждой из которых за наличные деньги продаётся до 100 тыс. баранов, 6 тыс. голов крупного рогатого скота и 2 тыс. лошадей. По его словам, торговля ведётся также в Астрахани, в русских поселениях соседних с Букеевским ханством. «Там и здесь торг от ордынцев производится менее на мену, а всегда почти на наличные деньги, денежные цены им кажутся вернее, чем меновые условия»[382]. Однако в то же самое время Джангир активно передавал земли в личную собственность, естественно, что в основном своим родственникам из числа чингизидов. Указанные выше старшины Кучаев и Айтбулатов указывали, что предоставленная ранее земля частично изымалась у казахских родов и продавалась[383].

В целом общая нагрузка на казахов Букеевского ханства при Джангире заметно выросла. Трудности с доступом к пастбищам вели к сокращению количества скота. Значит, меньше оставалось продукции кочевого скотоводства для продаж на российских рынках. Отсюда получалось меньше средств для выплаты налогов ханской администрации. Ситуация для букеевских казахов заметно ухудшилась. Тем более что до создания Букеевского ханства, и особенно до начала правления хана Джангира, они вообще не знали подобной налоговой нагрузки.

В такой ситуации откочёвка за Урал в земли Младшего жуза выглядела весьма предпочтительным вариантом решения проблемы. Налоговая нагрузка в 1820-х и 1830-х годах здесь всё ещё была весьма незначительной, если вообще имела место. Первые регулярные налоги были введены в Младшем жузе в виде кибиточного сбора только в 1837 году. Поэтому Джангир призывал российские власти не допускать перехода подвластных ему казахов на степную сторону Урала. Например, султан Каипгали Ишимов пытался уйти на восток в 1829 году. Несомненно, что именно патронаж России позволял Джангиру осуществлять столь значительное изъятие ресурсов из казахов Букеевского ханства. За ним стояла военная мощь Российской империи.

Но другим обстоятельством, которое до определённого времени позволяло букеевским казахам мириться со сложившейся ситуацией, были значительные экономические возможности. Они были связаны с торговлей за наличные деньги внутри Букеевского ханства и на соседних с ним российских территориях без посредников. В то время как на границе России с внешними казахскими племенами торговля в основном происходила на меновой основе, что предоставляло возможности для спекуляций со стороны посредников.

Но даже такие экономические преимущества не могли компенсировать налогового давления со стороны ханской власти. В показаниях Кучаева и Айтбулатова указывалось, что «Исетай Тайманов решился было сказать хану, что он слишком притесняет народ, и просил его отменить означенные сборы или, по крайней мере, уменьшить их. Хан принял его за бунтовщика, донёс об этом начальству и приказал задержать Исетая, но он ушёл с частью приверженцев своих за Урал»[384].

В то же время в конце 1820-х годов начинается масштабное движение под руководством Кенесары Касымова, сына султана Касыма Аблайханова и внука хана Аблая. Выше указывалось, что султан Касым пытался довольно жёстко оппонировать российской администрации в связи с открытием округов и задержанием султана Губайдуллы. В отличие от других чингизидов, в том числе их непосредственных родственников, которые в целом приняли реформу, эта группа потомков Аблай-хана была настроена весьма решительно.

Здесь стоит сразу отметить, что очевидной особенностью движения Кенесары, которая отличала его от других выступлений казахов в XIX веке, был стратегический размах и государственное мышление. Несомненно, что Кенесары вёл борьбу за ханство под своим руководством. Однако в отличие от многих других выступлений, связанных в основном с местной проблематикой, фактически это была борьба за казахское государство. Дело не только в том, что Кенесары оперировал на огромных пространствах Казахской степи. Здесь важно, что его интересы были связаны не только с Россией, но также и с другими стратегическими направлениями — со среднеазиатскими ханствами, с Китаем.

То есть он исходил из стратегической ситуации, соответственно, действовал как государственный деятель. Кроме того, Кенесары стремился укрепить центральную ханскую власть, с тем чтобы иметь ресурсы для борьбы за свои политические интересы. По сути, это был последний казахский государственный деятель, который использовал стратегическую глубину Казахской степи для попытки организации сильного степного государства. Фактически Кенесары ориентировался на возможности, которые предоставляли огромные степные пространства. Во время войны в Причерноморье в XVIII веке это называли степным барьером.

Даже для такой значительной и могущественной империи, какой стала к первой трети XIX века Россия, степной барьер всё ещё оставался достаточно серьёзным препятствием. Заметим, что Россия оперировала на казахской границе сравнительно небольшими силами, в основном состоявшими из казаков, башкир и тептярей. В этой ситуации объединение ополчений определённого количества казахских племён под руководством авторитетного хана теоретически могли представлять собой весьма значительную силу. Для борьбы с ней было бы недостаточно наличных ресурсов на пограничной линии. Поэтому деятельность Кенесары могла представлять большую опасность для интересов Российской империи.

Выступление семьи Касыма Аблайханова началось с 1826 года под руководством его старшего сына султана Саржана. В феврале 1824-го был открыт первый приказ в Каркаралинском округе под руководством султана Турсуна Чингисова. В августе 1826 года султан Саржан напал на него, однако его нападение было отражено прикомандированным к приказу отрядом казаков сотника Карбышева. Отряд Карбышева был сравнительно небольшим, согласно реформе Сперанского он не мог превышать пары сотен казаков, поэтому поражение султана Саржана продемонстрировало, что его военные возможности были ограниченными.

Но это было неудивительно при сохранении в целом лояльности России большей части чингизидской аристократии и основной массы казахских племён. Тем более что российское присутствие всё ещё не было слишком обременительным, результаты реформ Сперанского ещё не проявились. Открытие Каркалинского округа было только первым шагом на пути их реализации. Поэтому интересы большей части казахов Среднего жуза не были затронуты. Соответственно, для них не имело смысла поддерживать Саржана Касымова в борьбе против России. Кроме того, лояльные России казахские чингизиды располагали собственными отрядами из числа туленгутов, также они могли рассчитывать на поддержку близких к ним племён.

Поэтому возможности султана Саржана были довольно ограничены, хотя его действия несколько задержали создание новых округов. После открытия Каркаралинского и Кокшетауского округов в 1824 году новые округа начали создаваться только в начале 1830-х годов. В 1831 году был открыт Аягузский, в 1832-м Акмолинский, в 1833-м Баян-Аульский и Уч-Булакский округа, в 1834 году Аман-Карагайский. Одновременно на западе Казахской степи новым оренбургским губернатором Перовским в 1834 году было построено Новоалександровское укрепление на берегу Каспийского моря. В 1836 году была построена новая укреплённая линия от Орска до Каспийского моря. В результате Россия создала внутри Казахской степи целую сеть укреплённых пунктов. Это кардинально изменило здесь стратегическую обстановку. Российская администрация приобрела возможность контролировать внутриполитическую ситуацию в степи от Каспийского моря до Аягуза.

В целом растущее российское присутствие всё ещё устраивало большую часть казахских чингизидов. В том числе многие казахские султаны выражали заинтересованность в создании округов и получении от России военной помощи для укрепления личной власти. Так, в 1831 году уже упомянутый султан Сюк Аблайханов направил письмо генерал-губернатору Вельяминову с просьбой открыть округ в Старшем жузе в местности Каратал и командировать в его распоряжение воинский отряд. «Хотя я им со своей стороны и советую, чтобы они те баранты и грабежи оставили, и что впоследствии времени им будет за то худо, но они меня не слушают; а потому, если для усмирения сей Большой Орды киргиз не пошлётся воинский отряд, то они не будут покойны»[385]. В то же время, подобные обращения не могли не вызывать неудовольствия в российской администрации. Потому что казахские чингизиды не были способны своими силами обеспечить контроль над ситуацией среди подчинённых им родов. Они рассчитывали исключительно на военную помощь России, а это означало дополнительный рост расходов.

В 1832 году султан Саржан попытался вступить в союз с правителем Ташкента Лашкаром с титулом кушбеги. В 1834 году они вместе с крупным отрядом появились в горах Улытау в 200 километрах от Кокшетау и призвали казахов Среднего жуза присоединиться к ним. Генерал-майор Броневский выступил из Акмолинского приказа, ташкентский правитель сразу отступил, небольшой гарнизон в Улытау капитулировал. В 1836 году султан Саржан вместе со своими братьями был убит в Ташкенте, куда прибыл для переговоров[386]. Заметим, что в данной ситуации сразу сыграли свою роль новые опорные пункты в степи. Российский отряд смог сравнительно быстро выступить из Акмолинского укрепления, которое находилось в непосредственной близости от гор Улытау. То есть россияне весьма оперативно среагировали на появление ташкентского отряда. Кроме того, племена Среднего жуза не поддержали султана Саржана и его союз с Ташкентом, а без их поддержки у него не было особых шансов.

Дело здесь могло быть ещё и в том, что войска ташкентского кушбеги главным образом состояли из казахов, признававших власть Ташкента. Соответственно, появление представителей южных казахских родов на севере под командованием ташкентского правителя создавало достаточно непростую ситуацию. У казахов в целом были сложные отношения со среднеазиатскими государствами. У последних существенно был выше уровень налогообложения, об этом в степи было хорошо известно. Не случайно казахи Старшего жуза, которые регулярно сталкивались со среднеазиатскими правителями, периодически просились в подданство России. Кроме того, северные казахские племена с экономической точки зрения были более привязаны к российским рынкам.

Для пограничных с Россией казахских племён переход на сторону среднеазиатского государства не мог иметь особого смысла. И дело здесь не только в том, что в военном плане Россия была сильнее, к примеру, Коканда. И не только в том, что Россия была ближе к казахским кочевьям и ей было проще оказать военное давление, Ташкент и Коканд были далеко. Кроме того, казахские ополчения с юга, которые пришли вместе с Саржаном и ташкентским кушбеги, непременно должны были вернуться в свои кочевья. В то время как российские войска уже размещались в степи на постоянной основе и имели здесь сеть укреплённых пунктов. Более важно, что сама идея смены покровителя с России на Среднюю Азию никак не могла представлять интереса для северных казахских племён.

Казалось бы, неудача Саржана должна продемонстрировать бесперспективность выступлений против России. Однако уже в 1837 году на политической сцене выступает брат Саржана Кенесары. Весной 1837 года он появился на территории Акмолинского округа. До этого Кенесары находился в южных районах Казахской степи, контролируемых к этому моменту Кокандским ханством. Очевидно, что после убийства Саржана и всех трудностей, с которыми его семья сталкивалась с 1824 года, когда она выступила против планов России, его военные возможности не могли быть слишком значительными. Кроме того, убийство Саржана ташкентцами означало, что он не мог также рассчитывать на помощь с юга. Военные возможности казахских чингизидов напрямую зависели от поддержки племён и родов.

Поэтому теоретически появление на лояльной России территории мятежного султана с небольшой группой родственников и туленгутов, их не могло быть слишком много после многих поражений и долгих лет скитаний, не представляло для российских интересов особой угрозы. Тем более что после убийства Саржана в Ташкенте Кенесары фактически вынужден был бежать из границ Кокандского ханства. К тому же, в Казахской степи к этому моменту был создан уже целый ряд округов. Возглавлявшие их старшие султаны располагали собственными отрядами туленгутов, кроме того, в окружных приказах размещались также российские гарнизоны из казаков.

Для конкретных условий середины XIX века в Казахской степи это была достаточно внушительная сила, даже безотносительно ополчений лояльных тем или иным султанам племён. По крайней мере, было очевидно, что российские власти могли не опасаться сравнительно небольшого отряда беглецов во главе с Кенесары. Тремя годами ранее простой демонстрации казачьего отряда под командованием генерала Броневского было достаточно, чтобы довольно значительное ташкентское формирование отступило из центральной части Казахской степи. В принципе более логично было бы, если бы Кенесары обратился к российским властям с просьбой о прощении и предоставлении места для кочевания. Потому что на первый взгляд военно-политическая обстановка для него в 1837 году была практически безнадёжная.

Тем не менее при появлении Кенесары в Акмолинском округе к нему тут же примкнуло довольно большое количество людей. С учётом родоплеменной организации казахского общества это означало, что целый ряд родов поддержали Кенесары практически сразу после его появления. Очевидно, что это было связано с их недовольством сложившейся ситуацией. К 1837 году всем заинтересованным сторонам уже были вполне понятны последствия создания в Казахской степи системы административных округов. В первую очередь речь шла об усилении российского присутствия, которое всё больше стесняло казахские племена.

В данном случае речь шла об административном регулировании. Создание всё новых округов означало возникновение территориальных ограничений для родов и племён. При этом урегулирование земельных вопросов были переданы в приказы, которыми управляли старшие султаны и российские чиновники. Кроме того, в их распоряжении находились российские казачьи отряды. В целом положение тех султанов, которые оказались на российской службе, заметно укрепилось. Соответственно, нарушился баланс в отношениях между казахскими чингизидами и родоплеменной элитой. На определённый период времени казахские чингизиды получили новые возможности, связанные с представлением ими российских интересов, включая военные гарнизоны. В то же время они сохранили также все свои прежние функции. Естественно, что даже в новом статусе обеспечение последних имело для них несомненный приоритет. Поэтому свои новые возможности они использовали для усиления своих собственных позиций в казахском обществе.

Это была общая тенденция для всего казахско-российского приграничья. Напомним, что начавшееся в 1836 году восстание в Букеевском ханстве в основном было связано с политикой хана Джангира, который с российской помощью усилил давление на казахское население. В Младшем жузе местные султаны-правители также опирались на пограничную с Россией линию крепостей и поддержку казачьих формирований. Таким образом, казахские племена имели дело не только с российской администрацией, но и теми чингизидами, которые находились на её службе. Естественно, что это негативно сказывалось на имидже последних в казахском обществе. Тем более на фоне усиливающегося российского присутствия.

В 1835 году началось строительство так называемой «Новой линии» от Орска до Троицка у казахов родов жагалбайлы Младшего жуза и кипчак Среднего жуза было изъято около 10 тыс. квадратных километров территории, расположенных к западу от этой линии[387]. В 1837 году в Младшем жузе был введён кибиточный сбор в размере 1 руб. 50 копеек с каждой юрты (кибитки). Кибиточный сбор собирался натурой. «Сборщики, султаны-правители, дистанционные начальники продавали собранный в счёт налога скот, хлеб и другие продукты, и вносили деньги в казну. Разница между вырученной от продажи суммой и суммой кибиточного сбора оставалась в их пользу»[388].

В том же году по решению Оренбургской пограничной комиссии с казахов стали брать деньги за кочевание на землях, прилегающих к пограничной линии[389]. Летом 1837 года генерал-майор Александр Мусин-Пушкин представил в сибирский комитет в Петербурге записку об управлении Сибирью. По оценке Дмитрия Васильева, «Мусин-Пушкин признавал необходимым отказаться от распространения на Сибирь общегосударственных начал, считал её фактической колонией, где империи следовало осуществлять патерналистское управление, определённое и ограниченное не законом и некоторыми правами населения, но лишь волей и намерениями правителей, когда каждый администратор на своём уровне превращался в полновластного хозяина и вершителя судеб местного населения»[390]. Весной следующего 1838 года было принято «Положение об отдельном управлении сибирскими киргизами», согласно которому было создано специальное Пограничное управление.

На территории Среднего жуза, безусловно, не было такого налогового бремени, как в это же самое время в Букеевском ханстве. Но в то же время по Уставу 1822 года здесь должен был быть введён ясак с пятилетним льготным периодом на время после образования округа. Если учесть, что многие округа создавались в начале 1830-х годов, то к 1837 году их льготный период должен был как раз закончиться. Кроме того, активное создание округов внутри степей Среднего жуза привело к усилению значения казачьих войск. Именно из числа казаков главным образом формировались гарнизоны новых укреплений в степи, а также в приграничной зоне.

В связи с тем, что гарнизонов требовалось много, российской администрации нужно было иметь на службе больше казаков. В основном это было необходимо для того, чтобы не увеличивать расходы на поддержание военного присутствия России в степи. В этом смысле казачьи войска были очень удобны. Их не нужно было обеспечивать из государственного бюджета. Казаки были обязаны государству службой в обмен на предоставление им земли. Поэтому вопрос заключался только в количестве земли, которое государство могло выделить для казаков. В Казахской степи такой земли было достаточно, а открытие новых округов представляло дополнительные возможности.

В перспективе в округах можно было размещать казаков на постоянной основе, что, собственно, и произошло впоследствии. Но в 1830-х годах земля предоставлялась казакам в основном на пограничной линии. При этом их численность увеличивалась одновременно и на западе и на востоке степи. Так, на западе строительство новой линии между Орском и Троицком в 1835 году привело к созданию новых казачьих посёлков из числа крестьян. В то время как на востоке в 1839 году в пользование казакам было передано до 15 тыс. квадратных километров земли по левому берегу Иртыша.

В любом случае ко времени появления в степи Кенесары в 1837 году напряжение в Казахской степи заметно выросло. Речь шла об изменениях в правилах игры в отношениях с Российской империей, которые постепенно начали оказывать влияние на традиционный образ жизни казахского населения. Однако отдельные его группы старались бороться в первую очередь за свои интересы и только в том случае, если они были затронуты. Поэтому Жоламан Тленчиев начал борьбу против России после потери пастбищ родом табын, старшиной которого он являлся. Затем к нему присоединились род жагалбайлы и племя кипчак, которые потеряли землю после строительства «Новой линии» в 1835 году. Старшина рода берш Исатай Тайманов выступил против хана Джангира, когда столкнулся с повышенным налоговым бременем. Помимо зякета и согыма с казахов стали брать ещё и деньги за аренду земель, которые все перешли в собственность элиты Букеевского ханства. Упомянутый выше султан Сюк Аблайханов писал о недовольстве подведомственных ему казахских родов Старшего жуза, с которым он не мог справиться без российской военной помощи.

Но ни о каком совместном реагировании на возникающие вызовы не могло быть и речи. Такая ситуация была прямым следствием предшествующего ослабления государственности в Казахской степи. С середины XIX века отдельным родам казалось, что им не нужен посредник в виде общего государства в их отношениях с Российской империей. Родоплеменная элита всячески способствовала ослаблению любых проявлений общей государственности. В связи с этим параллельно с ослаблением государственности, произошло падение значения чингизидской части казахской элиты. В итоге последняя в своём большинстве сделала ставку на максимально тесные отношения с Россией, что привело к потере ею самостоятельного статуса.

Таким образом, хотя казахские территории были всё ещё внешними для России, то есть в своём большинстве были фактически независимы, но они представляли собой не государственное объединение, а разрозненный конгломерат родов и племён. При том что казахские чингизиды всё больше теряли всякую самостоятельность. Соответственно, и реакция казахского общества на внешние вызовы будь то со стороны России или среднеазиатских ханств также была довольно хаотичной.

В такой ситуации появление султана Кенесары произошло в весьма подходящий для него момент. Многим казахским родам не хватало только общего лидера для выражения их недовольства складывающейся ситуацией. В условиях ухудшения внешней среды им снова была нужна соответствующая политическая программа. Например, признанные лидеры отдельных племён вроде Жоламана Тленчиева или Исатая Тайманова такую роль выполнить не могли. Для этого у них не было соответствующей легитимности. К тому же они боролись главным образом за местные родовые интересы. С современной точки зрения их повестка была связана с решением тактических вопросов.

В то время как Кенесары был не просто чингизидом, потомком Аблай-хана, таковых в степи было довольно много и все они в основном находились на службе Российской империи. В отличие от них Кенесары не был связан с Россией, к тому же он находился в конфликте с Кокандом. После долгих лет скитаний, сражений у него не могло быть слишком много людей или большого скотоводческого хозяйства. В связи с этим в 1837 году Кенесары был наиболее удобной кандидатурой на роль даже не общеплеменного лидера, а скорее общеказахского военного вождя. Поэтому к нему сразу примкнуло много родов и это сразу же автоматически усилило его в военном плане за счёт привлечения их ополчений.

Решительность Кенесары также сыграла свою роль. Он немедленно развязал степную войну против российских войск и укреплений. В конце 1837 года Кенесары разбил небольшой казачий отряд хорунжего Рыкова. В мае 1838-го он атаковал Акмолинский приказ, летом того же года отряды Кенесары совершили нападения на целый ряд укреплённых пунктов, как внутри степи, так и на пограничной линии. Осенью 1838 года Кенесары в степях Тургая вступил в контакт с Жоламаном Тленчиевым, который к этому моменту уже больше десяти лет выступал против России и с которым российские власти не могли справиться.

С учётом того, что Кенесары теперь поддерживали казахские рода от Тургая до Балхаша, это означало теоретическую возможность формирования под его командованием весьма внушительного войска. Для Российской империи это означало бы не только потерять контроль над степью, но и столкнуться с проблемой обеспечения безопасности весьма протяжённой пограничной линии.

Ермухан Бекмаханов в своей книге привёл письмо Кенесары западносибирскому губернатору князю Горчакову. В письме Кенесары писал, что «с народа нашего берёте пошлину, следовательно вы нас притесняете, и мы тем остаёмся недовольны и с налогом вашим жить в введении вашем никак невозможно»[391]. Он также потребовал уничтожить Актауское укрепление, Акмолинский приказ и все другие опорные пункты России. По сути, здесь вполне отчётливо представлена политическая программа. Она главным образом отражает позицию казахских племён, несогласных с усилением административного присутствия России. Главные претензии связаны с налогами, которыми облагали казахов после создания округов, а также с размещением в степи российских опорных пунктов, которые служили местом управления и сбора налогов и в то же время ограничивали перемещение казахов.

Под руководством чингизида султана Кенесары выступление казахских племён сразу приобрело масштабность. С точки зрения отдельных племён это было оправданно из-за необходимости противостояния могущественной Российской империи. Поэтому им был нужен военный вождь, способный не только возглавить их объединённые силы, но и встать над межплеменными противоречиями. Собственно, это была классическая ситуация начала формирования степной государственности. Хотя в данном случае речь шла скорее о её восстановлении с учётом наследственности Кенесары от Аблая, последнего чингизида, выбранного относительным большинством общеказахским ханом в конце XVIII века. Пусть это и не было признано Россией, но Аблай в исторической памяти оставался общеказахским лидером.

Поэтому Кенесары обладал необходимой традиционной для казахского общества легитимностью, для того чтобы возглавить ополчения разных племён. Целью такого объединения было общее для всех них стремление принудить Россию свернуть своё присутствие в степи, отказаться от налогообложения и попыток внешнего административного устройства. Большая часть племён хотела вернуться в тот период своих отношений с Россией, когда они сохраняли фактическую независимость при формальном подданстве, но при этом имели доступ к российским рынкам и не сталкивались с проблемами потери земли, как на пограничной линии, так и внутри степи.

Но некий парадокс ситуации заключался в том, что племена начали борьбу за возврат ситуации, когда они обладали самостоятельностью не только по отношению к Российской империи, но и по отношению к кому бы то ни было ещё. Напомним, что основной тенденцией в Казахской степи с момента принятия подданства России было постепенное ослабление власти ханов, а следовательно, и общей государственности. Отдельные политические субъекты в степи, рода, племена, представители чингизидского сословия, стремились к максимально возможной самостоятельности. В ситуации, когда Россия удовольствовалась внешним контролем, а основные противники вроде Джунгарского ханства, сошли с политической сцены Евразии, у казахских племён не было общей угрозы, и, соответственно, не было потребности в каком-либо объединении.

И здесь же с самого начала движения Кенесары было заложено серьёзное противоречие. Потому что племена рассматривали его как военного вождя задачей которого было решить возникшие проблемы в отношениях с Россией. Однако сам Кенесары, скорее всего, полагал, что его миссия связана с восстановлением казахского государства, которое могло бы говорить с Россией с позиции силы.

То есть племена были готовы пойти на компромисс, вернее, они и стремились прийти к компромиссу. В то время как Кенесары собирался вести борьбу за сильное государство. А там, где сильное кочевое государство, там обязательно необходимы налоги и довольно жёсткое регулирование военных обязательств отдельных племён. В этой связи можно вспомнить Джунгарское или Калмыцкое ханства. Законодательство ойратов, из разных комбинаций племён которых и состояли оба этих государства, весьма жёстко регулировало жизнь общества ойратских кочевников. Оно обязывало их являться на военную службу под угрозой серьёзного наказания.

Что же касается налогов, то единственный способ избежать необходимости обременять кочевые племена налогами заключался только в организации успешных военных набегов и получения военной добычи. В противном случае любое кочевое государство просто обязано получать налоги с входивших в его состав племён. В Монгольской империи это был ясак в размере одной головы со ста голов скота, именно его и ввели в Среднем жузе согласно Уставу 1822 года. В мусульманских странах кочевников облагали уже знакомым нам зякетом в размере одной головы с сорока голов скота. Напомним, что хан Джангир ввёл зякет в Букеевском ханстве. Зякет собирали кокандцы и хивинцы с казахов на Сыр-Дарье и в Семиречье.

У Кенесары в этом смысле была непростая ситуация. Ему были необходимы источники доходов для содержания постоянной части его войск, которые состояли из лояльных лично ему людей. С одной стороны, это были принадлежавшие его семье туленгуты. Они происходили из бывших туленгутов хана Аблая и в основном были калмыцкого происхождения. С другой стороны, вокруг Кенесары собрались беглецы с территории России, среди них были отдельные русские солдаты, башкиры, поляки, а также выходцы из самых разных племён. Эти люди не были связаны с племенами или очень мало с ними связаны. Они участвовали в боевых действиях не в составе племенных ополчений, а как люди из личного отряда или войска Кенесары.

Собственно, Чингисхан начинал свою политическую деятельность с отрядом выходцев из разных племён, которые по тем или иным причинам утратили связи со своими племенами. Эти люди были лояльны лично ему, а не какому-то племени. Но это был уникальный случай в истории кочевой Евразии, который стал возможен из-за стечения целого ряда обстоятельств. Именно из этого частного случая впоследствии и возникала чингизидская государственность.

Если обратить внимание на Джунгарское или Калмыцкое ханство, то они отличались тем, что в политической структуре каждого было доминирующее племя. В Джунгарском ханстве это были чоросы, а в Калмыцком — торгоуты. Другие племена — хошоуты, хойты и дербеты, занимали подчинённое положение. Поэтому джунгарский Галдан-Церен был выходцем из элиты чоросов. В то время как калмыцкий Аюка-хан был представителем торгоутов. Доминирующее племя было в том числе в состоянии обеспечить выполнение принятых законов.

Но в случае с Кенесары ситуация была сложнее. И дело даже не в том, что его отряд был не слишком многочисленным. Проблема была в том, что для обеспечения своего войска и ведения войны он должен был вводить налоги на племена, которых было много, и они обладали самостоятельностью, а затем требовать их выплат. Естественно, что это могло создавать основу для конфликта интересов в связи с тем, что одним из лозунгов начала борьбы казахов против России как раз и был вопрос налогообложения.

Кенесары наверняка отдавал себе отчёт в возможных рисках ситуации. Он как мог откладывал вопрос о введении налогов. На первом этапе его выступления источником доходов были набеги на аулы лояльных России султанов-правителей. Они были сравнительно лёгкой добычей для военного вождя целой группы племён. Можно вспомнить, как у старшего султана Акмолинского округа Конур-Кульджи Кудаймендина люди Кенесары угнали 12 тыс. лошадей. Тем более что имидж в казахском обществе султанов, которые всё больше превращались в чиновников на службе Российской империи, был не очень высок. Но это решение привело к тому, что большая часть султанов в итоге выступала против Кенесары.

Другим источником доходов мог быть контроль над торговлей России со Средней Азией. Вся торговля проходила через Казахскую степь и к 1830-м годам приобрела довольно значительные объёмы. Кроме того, речь шла также и о торговле России собственно с казахами, которая также имела важное значение для обеих сторон.

Так, в 1834 году российский экспорт в Казахскую степь составил 4 млн. 673 тыс. рублей ассигнациями при импорте в 4 млн. 617 тыс. рублей. В том же году в Среднюю Азию было отправлено товаров на 2 млн. 430 тыс. рублей, а получено на 3 млн. 59 тыс. рублей. Однако уже в 1838 году экспорт в Казахстан упал до 3 млн. 440 тыс. рублей, импорт сократился до 3 млн. 748 тыс. рублей. В среднеазиатские ханства экспорт до 2 млн. 36 тыс. рублей, а импорт вырос до 4 млн. 155 тыс. рублей. В 1840 году импорт из Средней Азии достиг 5 млн. 950 тыс. рублей[392]. Заметим, что как раз между этими годами происходило выступление Кенесары.

Получается, что торговля со Средней Азией во время восстания не только не прекращалась, но ещё и увеличивалась в отношении среднеазиатского импорта. Это очень показательно в связи с тем, что Кенесары поддержали казахские племена на обширном пространстве Среднего жуза. К тому же, выступления против России происходили и в восточных районах Младшего жуза, где длительное время действовал Жоламан Тленчиев. Что касается торговли России с казахами, то, безусловно, она не могла не пострадать в связи с откочёвкой целого ряда родов из районов близких к российской границе и расположенных вокруг административных центров округов. Но сокращение не носило кардинального характера, торговля всё же продолжается.

То есть теоретически торговля должна была пострадать с учётом того, что фактически все основные торговые пути из России в Среднюю Азию проходили через территории, которые либо были под контролем поддержавших Кенесары племён, либо находились в пределах досягаемости его отрядов. Однако этого не произошло. Поэтому вряд ли можно согласиться с мнением Ермухана Бекмаханова, что «систематически нападая на торговые караваны, шедшие из Троицка или из Петропавловска через Акмолинск в Ташкент и Хиву, Кенесары преследовал определённую политическую цель. Полагая, что среднеазиатская торговля приносит царской России больше выгоды, он стремился ее нейтрализовать. Кенесары наивно полагал, что если это ему удастся, власти сами снимут построенные ими приказы»[393]. Как мы видим, торговля, хотя и несколько сократилась собственно в Казахской степи, на среднеазиатском направлении она даже выросла. Скорее можно прийти к выводу, что для Кенесары теоретически было бы выгоднее не прерывать полностью торговлю России со Средней Азией, а использовать доходы от транзита грузов караванами через контролируемые им районы степи для финансирования своих потребностей, включая содержание лояльных ему людей, из которых он стремился создать постоянное войско.

К тому же, к 1830-м годам именно казахи обеспечивали безопасность караванной торговли через степь, что приносило им определённые доходы. Выше приводились сведения о том, что оплата за сопровождение караванов могла составлять до 10 % от стоимости грузов. Кроме того, в целом для казахского общества торговля с Россией, несомненно, сохраняла своё огромное значение. Россия оставалась важнейшим рынком сбыта для скотоводческой продукции казахских хозяйств и одновременно источником необходимых товаров — пшеницы, металлических изделий, тканей и многого другого.

Между прочим, это был важный фактор, который необходимо учитывать при рассмотрении отношений казахов и России в это время. Для тех казахских племён, которые поддержали Кенесары и откочевали от российских укреплённых пунктов, вопрос торговли с Россией всё равно сохранял свою актуальность. Очевидно, что они не могли найти соответствующую альтернативу на рынках Средней Азии. К тому же откочёвка на юг привела бы к конфликту интересов с Кокандским и Хивинским ханствами. При том всем было известно, что эти ханства в контролируемых ими южных казахских землях собирали налоги по мусульманскому законодательству.

Несомненно, что для казахов доступ к рынкам Средней Азии был связан с политическими вопросами отношений со среднеазиатскими ханствами. Здесь были возможны только две альтернативы — или признать их власть со всеми вытекающими отсюда последствиями в плане налогообложения, или вести с ними борьбу за политическое доминирование в районе Сыр-Дарьи.

По сути, к 1838 году вопрос стоял следующим образом. Смогут ли казахские племена объединиться вокруг Кенесары ради реализации самостоятельной политической программы. Потому что до этого момента у каждого племени и у каждого чингизида была своя собственная повестка дня, связанная с решением локальных вопросов. Это справедливо для Исатая Тайманова из рода берш и Жоламана Тленчиева из рода табын. Можно ещё вспомнить султана Каипгали, который ориентировался на Хиву.

Другой вопрос был в том, мог ли Кенесары в принципе сформулировать политическую программу для казахских племён, которая бы их устроила? Появление такой программы означало бы восстановление ханства с относительно сильной центральной властью, способного, с одной стороны, противостоять России, а с другой — также и среднеазиатским ханствам. Можно предположить, что Кенесары рассматривал именно такую идею. Но здесь возникало сразу несколько вопросов.

В первую очередь важно, что такое ханство не могло быть создано в степной зоне в Центральном Казахстане, куда откочевали поддержавшие Кенесары казахские племена. Они хотели таким образом избежать ударов со стороны российских войск и одновременно оказать давление на российские власти. Однако такая перекочёвка означала частичную потерю скота и очевидные сложности с пастбищами. В этом смысле откочёвка с привычных территорий могла носить только временный характер.

Расположение в Центральном Казахстане имело смысл только в том случае, если планировалась масштабная война силами всех племенных ополчений или против России, или против среднеазиатских ханств с целью добиться кардинального изменения ситуации. Для Кенесары это было вполне естественное решение, чем сильнее его военные возможности, тем больше его политический вес, в том числе и при переговорах с Россией и ханствами Средней Азии.

Но для поддержавших его казахских племён вопрос не стоял настолько однозначно. Помимо вполне очевидных сложностей противостояния России или, например, Коканду, для них вопрос заключался также ещё и в самом Кенесары. Потому что для него сильная ханская власть подразумевала возможность сбора налогов, права созывать племенные ополчения в случае военной необходимости и в целом свободное распоряжение ресурсами племён. В то время как племена за период с конца XVIII по первую треть XIX века привыкли к слабой ханской власти.

Даже хан Аблай переместил центр своей власти на юг, в присырдарьинские города, тогда здесь ещё не было Кокандского ханства. Потому что он осознавал, что сильную ханскую власть невозможно построить вблизи от российских границ. Для сильного кочевого государства необходим контроль оседлых территорий, которые способны обеспечить необходимые ресурсы для государственных нужд. В противном случае необходимо облагать налогами собственно кочевников. Это довольно непросто, если учесть, что кочевые племена формируют племенные ополчения. То есть в таком кочевом государстве у хана нет монополии на насилие.

Кенесары был эффективным военным вождём, у него было немало лояльных лично ему людей, включая выходцев из разных родов, племён, а также беглецов с российской пограничной линии. Но его личный отряд всегда был не очень большим, уступал в силе ополчениям крупных племён. Теоретически казахские племена вместе могли бы выставить весьма многочисленное ополчение. В этой связи можно вспомнить, как кочевники Причерноморья формировали отряды в десятки тысяч конных воинов для участия в войнах XVIII века. Борьба с ними требовала от той же Российской империи значительных усилий и концентрации большого количества войск.

Однако у причерноморских кочевников была политическая организация в виде Крымского ханства. В то время как у казахов подобной организации уже не было. Поэтому перед племенами стояла непростая дилемма — или согласиться с сильной ханской властью ради рискованной борьбы с могущественными противниками с юга и севера, или уступить обстоятельствам.

После первых успехов Кенесары племена рассчитывали, что его деятельность поможет им избавиться от чрезмерного российского присутствия. Однако Россия не собиралась идти на уступки. Жестокое наказание послов, которых Кенесары отправил с письмом на пограничную линию, выглядело как демонстрация решительности намерений российских властей. Их прогнали через строй солдат с палками (шпицрутенами), каждый получил по тысяче ударов, и отправили на каторгу. В 1839 году российские военные отряды при поддержке казахских султанов проводили периодические рейды вглубь степи. В ответ Кенесары совершал нападения на пограничную линию. Один из таких отрядов весной 1839 года атаковал аул самого Кенесары, было захвачено много пленных.

Последний инцидент наглядно продемонстрировал, что российские войска вполне в состоянии участвовать в степной войне и совершать глубокие рейды вглубь занимаемой Кенесары территории. Это в корне меняло стратегическую ситуацию, потому что даже откочёвка далеко на юг не спасала примкнувшие к Кенесары казахские племена от возможных ударов со стороны российских формирований. Кроме того, на стороне России выступали казахские отряды под руководством приграничных султанов, что также усугубляло ситуацию. В связи с тем что участие в рейдах российских войск тех или иных казахских отрядов вызывало ответные нападения людей Кенесары на их аулы. Естественно, что они были более лёгкой целью, чем укреплённые российские пункты. В результате происходило расширение масштабов степной войны.

Но самое главное, к 1839 году стало очевидно, что добиться какого-то результата от России будет очень непросто. Кроме того, Кенесары постепенно начал создавать политическую организацию. Он ввёл институт есаулов, которых направлял в каждый поддержавший его власть род[394], взял в свои руки назначение биев, в том числе из числа своих есаулов, следовательно, и судебные функции[395], и, в конце концов, начал вводить налоги, в первую очередь зякет[396]. Здесь показательно, что Кенесары ввёл именно зякет, который являлся основным налогом для кочевых народов в мусульманских странах. Скорее всего, это следствие опыта, полученного во время проживания семьи отца Кенесары Касыма Аблайханова в пределах Кокандского ханства. Но в то же время это отражало стремление Кенесары найти новые основания для казахского кочевого государства.

Понятно, что государство не может без налогов, как минимум для содержания государственного аппарата и постоянного войска. Но в рамках казахской традиции, которая была частью обычной кочевой традиции, система налогов была слабо развита. В частности, из опыта Монгольской империи был известен ясак. Именно его пытался использовать и Сперанский в 1822 году. В то же время для взимания ясака было необходимо доминирование государства над кочевым племенем. Главная проблема была в том, что в кочевых государствах не было монополии на насилие, что было типично для оседлых земледельческих государств. Военную мощь кочевого государства составляли ополчения племён и принудить их к выплатам налогов было крайне непросто. Типичный пример представляют собой казахские племена в XVIII веке, усиление которых сопровождалось ослаблением государства. Даже такой авторитетный хан, как Аблай, не мог в конкретных условиях XVIII века осуществлять доминирование над племенами.

Стоит отметить, что в XIX веке все претенденты на сильную власть на территориях, где обычно преобладала родоплеменная традиция, ориентировались на мусульманское законодательство. Например, на Кавказе это рассматривалось как один из важных шагов к мобилизации традиционных обществ в противостоянии в данном случае Российской империи. Отсюда имамат Шамиля в Чечне и Дагестане, где традиционное право адат заменили на шариат, а власть в местных общинах осуществляли назначенные Шамилем наибы. Соответственно, и типичное мусульманское налогообложение казалось наиболее удобным вариантом.

Хан Букеевской Орды Джангир также применял мусульманское право и зякет в налогообложении местных казахов, но у него была другая мотивация, связанная главным образом с личной властью. Оказавшиеся под властью Кокандского и Хивинского ханств казахи также платили именно зякет.

Но для того чтобы принудить традиционные общества к выплатам зякета и тем более распространить шариат вместо адата необходимо было иметь соответствующие возможности. За Джангиром стояла мощь Российской империи, Коканд и Хива обладали военным преимуществом. При этом мотивация чеченского и дагестанского обществ была связана с ожесточённой борьбой с российским военным давлением и связанной с этим потребностью в политической организации для более успешного сопротивления. Но даже при этом Шамиль осуществлял репрессии против отдельных общин с целью вынудить их подчиниться общим правилам.

По сути, Кенесары на определённом этапе своей деятельности должен был попытаться создать более жёсткую организацию. Следовательно, обложить казахские племена налогами. Но так как он изначально не обладал военным преимуществом над племенами, он должен был сначала попытаться договориться с ними на основе некоей общей программы действий. Но к 1839 году стало очевидно, что серьёзных результатов добиться уже не получится. К концу этого года Кенесары в основном стал действовать на территории Младшего жуза. Этот факт означал, что многие племена Среднего жуза в силу возникших трудностей и отсутствия перспектив борьбы прекратили своё участие в активных действиях.

Однако в 1839 году положение дел для Кенесары изменилось. В этом году оренбургский генерал-губернатор Василий Перовский совершил неудачный зимний поход на Хиву. От холода и болезней было потеряно не меньше трети участвовавших в походе солдат. Это нанесло весьма болезненный удар по самолюбию оренбургского губернатора и престижу Российской империи. Естественно, что Перовский искал способ добиться реванша. В этой ситуации он обратил внимание на Кенесары.

Если западносибирский генерал-губернатор Пётр Горчаков рассматривал Кенесары, как опасного мятежника, который подрывал основы порядка в вверенной его попечению области сибирских казахов, то Перовский видел в нём возможного полезного союзника в борьбе против Хивы. Губернатор Оренбурга смотрел на ситуацию с военной позиции. С этой точки зрения неудача Хивинского похода была связана с существованием так называемого «степного барьера» по аналогии со степным барьером в Причерноморье, который долгое время в XVII и XVIII веках мешал российским войскам вести здесь успешные войны.

Степные условия не благоприятствовали регулярным войскам, вели к большим потерям от болезней, жажды и прочего. Неудачный поход Перовского зимой 1838–1839 годов на Хиву своими потерями напоминал походы на Крым русской армии Голицына в конце XVII века, а также армий Миниха и Ласси в 1730-х годах. В этой ситуации особую ценность для России приобретали формирования из кочевинков, в наибольшей степени приспособленные к ведению степной войны. Что же касается недовольства губернатора Горчакова относительно нелояльности Кенесары и нанесённого им ущерба, то это не имело слишком принципиального значения на фоне более актуальных военно-политических потребностей.

Можно вспомнить приведённую выше ситуацию, когда российские власти накануне войны с Османской империей и Крымским ханством уговаривали вернуться на Волгу калмыцкого тайшу Дондук-Омбо. Этот калмыцкий правитель с большим количеством кибиток ранее откочевал на Кубань, проявив тем самым нелояльность к России и подчинённым ей властям Калмыцкого ханства. Россияне уговаривали Дондук-Омбо, потому что нуждались в калмыцкой коннице для войны против крымских татар и кубанских ногайцев. Точно также Перовский наверняка полагал, что ему необходима казахская конница под командованием Кенесары для борьбы с Хивинским ханством. В результате, пользуясь своими связями в Петербурге, Перовский смог добиться амнистии для Кенесары, которая была объявлена в мае 1841 года.

Для Кенесары это был хороший вариант, особенно в связи с тем, что к моменту амнистии он вовсе не выглядел потерпевшим поражение. У него была собственная небольшая армия, некоторый аппарат управления, который занимался взиманием пошлин с торговых караванов и в определённой степени налогов с населения. Фактически в его распоряжении была независимая государственная структура. Можно понять недовольство сибирского губернатора Горчакова, организованная Перовским амнистия де-факто легализовала государство Кенесары.

В этой связи очень показательно мнение Горчакова, высказанное им в ответ на письмо Перовского. «Все мои стремления клонятся лишь к одной цели — оберегать пределы моего генерал-губернаторства от вторжения хищнических шаек, то есть от Кенесары Касымова, мятеж которого тем опаснее, что своё грабительство султан покрывает политической маской, обещая кайсакам возвращение их былой вольности. Оттого-то он имеет в степи столько сподвижников, обольщённых не одной выгодой лёгкой наживы, но и мечтой о восстановлении их древней независимости»[397]. Собственно, Горчаков увидел в происходящем главное, что речь идёт о восстановлении независимого Казахского ханства.

Естественно, что для российских властей такая перспектива выглядела принципиально невыгодной. Для них гораздо удобнее было взаимодействовать с отдельными султанами и племенами, чем с сильным ханством под руководством авторитетного хана. Но для Перовского более важным было решение тактических военно-политических вопросов. Между прочим, даже после своей отставки в 1842 году Перовский «писал вице-канцлеру, что для «упрочения русской власти над киргизами лучшее средство воспользоваться Кенесарою и исполнить его просьбы»»[398].

Кенесары решил воспользоваться предоставленными ему возможностями. В связи с тем, что противостояние с Россией выглядело все более бесперспективным, он обратил внимание на юг. Если невозможно было создать казахское государство на севере, тогда можно попытаться сделать это на юге. Здесь как раз очень кстати для него произошли события в Кокандском ханстве. В 1840 году началась война между Кокандом и Бухарским эмиратом, в которой Бухара была наступающей стороной.

Ослабление Коканда создало для Кенесары чрезвычайно удобную ситуацию. Теоретически Перовский ожидал от него содействия в борьбе против Хивы, это означало действовать в нижнем течении Сыр-Дарьи. Кенесары решил атаковать контролируемые Кокандом территории в районе среднего течения Сыр-Дарьи. Он попытался воспользоваться ситуацией в своих интересах и отбить у кокандцев исторические присырдарьинские города.

Если бы этот план удался, то Кенесары получил бы в своё распоряжение не только экономическую базу для создания казахского государства в земледельческих районах, но и стратегически выгодную позицию на подступах к Средней Азии. Такая позиция позволила бы влиять на военно-политическую ситуацию в Среднеазиатском регионе, как это произошло после походов казахского хана Тауекеля на рубеже XVI–XVII веков. Кроме того, Кенесары взял бы под контроль всю среднеазиатскую торговлю с Россией, а также получил бы доходы с земледельческого населения и торговых присырдарьинских городов. В свою очередь, это позволило бы ему отказаться от налогообложения казахских племён, что, несомненно, укрепило бы его положение в степи.

Без всякого сомнения, идея войны за присырдарьинские земли и последующего воссоздания Казахского ханства выглядела уже как вполне приемлемая политическая программа. В сентябре 1841 года Кенесары был провозглашён ханом и немедленно выступил в поход на юг. Очевидно, что два этих события были связаны друг с другом. Те племена, которые поддержали его на выборах хана, затем приняли участие в походе на Кокандское ханство. В основном это были племена из Младшего жуза — табын, жаппас, шомекей, торткара и некоторые другие[399]. Участие племенных ополчений Младшего жуза заметно усилило военные возможности Кенесары. Кроме того, многие из них имели зимние кочевья в районе Сыр-Дарьи. Соответственно, можно было ожидать, что Кенесары поддержат также другие южные казахские племена, которые к этому моменту признавали власть Коканда.

Войска Кенесары атаковали целый ряд кокандских городов, среди них Ак-Мечеть, Созак, Яны-Курган. Ему удалось захватить Созак. В это время Коканд находился в осаде и ничем не мог помочь своим пограничным северным территориям. В апреле 1842 года Коканд был взят бухарской армией. Казалось, сложились чрезвычайно благоприятные условия для реализации планов Кенесары. Однако ему так и не удалось добиться серьёзных успехов и приблизиться к наиболее важным городам Туркестану, Шымкенту и тем более Ташкенту.

В 1842 году Кенесары вернулся на север. Собственно, это означало, что ему не удалось реализовать идею использовать внутренние проблемы Кокандского ханства и занять территории вплоть до Ташкента. Вполне возможно, что местные казахские племена ограничились тем, что освободились от контроля Коканда, в том числе от налогов с его стороны. Естественно, что только своими силами, без поддержки племенных ополчений Кенесары не мог вести дальнейшую борьбу за присырдарьинские территории.

Очевидно, что для России самостоятельная война казахов против Коканда была нежелательна. Пусть даже Кенесары только формально был российским подданным. Об этом говорит его переписка с Перовским. После нападения казахских отрядов на Коканд, кокандцы направили посла в Омск и заявили о невозможности вести переговоры, пока Кенесары опустошает кокандские земли. Перовский запросил Кенесары о принятии титула хана и войне против Коканда без согласия России. Кенесары отказался от (факта принятия ханского титула) и сказал, что ходил выручать своих соплеменников[400]. Очевидно, что Кенесары хотел сохранить общую свободу манёвра в отношении как России, так и Коканда. Перовский этим объяснением удовлетворился, он рассматривал Кенесары как союзника, в том числе в среднеазиатской политике. Но для российских интересов в целом ситуация была не настолько однозначной.

Дело было не только в том, что для экономики России приобретала всё большее значение торговля со Средней Азией. Кроме того, среднеазиатское направление в целом представляло для России значительный стратегический интерес. В результате действий Кенесары заметно выросла непредсказуемость дальнейшего развития событий. Например, если бы Кенесары укрепился в районе Туркестана и Ташкента, то там возникло бы самостоятельное Казахское ханство.

Естественно, что оно сразу приобрело бы значительное влияние на казахское население на всей степной территории. С учётом нелояльности Кенесары в предшествующие годы российские власти могли опасаться такой перспективы. Самое сложное для них заключалось в том, что, опираясь на базу в районе Сыр-Дарьи, Кенесары мог оперировать на огромных пространствах, создавая напряжение на всей протяжённой пограничной линии и оказывая давление на лояльных России казахов. При этом он получил бы доступ к рынкам огнестрельного оружия в Средней Азии, включая артиллерию. Пусть даже оно было неважного качества, но в условиях манёвренной войны могло сыграть свою роль. Фактически российским властям пришлось бы вести степную войну.

Неудачный поход Перовского на Хиву зимой 1838–1839 годов и последовавшая в 1843–1844 годах война против Кенесары в российском приграничье наглядно продемонстрировали, насколько это была сложная задача. Российский генерал Михаил Терентьев писал в своей «Истории завоевания Средней Азии» про действия Кенесары: «Началась нескончаемая степная война. Отряды безсильны в погоне по степям за увёртливым и выносливым кочевником и что только постоянные укрепления среди и кругом кочевий могут что-то сделать»[401]. Стоит также обратить внимание, что в начале 1840-х годов российские власти уже были всерьёз обеспокоены развивающейся конкуренцией с Англией за влияние в Азии.

В 1842 году лояльно настроенный к Кенесары губернатор Перовский был отправлен в отставку. Вместо него назначен новый губернатор Обручев. В том же году было нарушено перемирие между российскими властями и Кенесары, которое было частью соглашения между ним и Перовским. Отряды из Западно-Сибирского генерал-губернаторства атаковали личные аулы Кенесары и захватили в плен его жену. В 1843 и 1844 годах шла активная пограничная война между ним и российскими властями. В этой войне наглядно проявились все сложности ведения боевых действий против кочевников на огромных степных пространствах. Российские отряды совершали походы вглубь степи, но в манёвренной войне им было сложно противостоять мобильным отрядам Кенесары, которые легко уходили из-под ударов и появлялись в неожиданных местах. Так, летом 1844 года Кенесары сначала разбил отряд султана Ахмета Джантюрина в верховьях реки Тобол, затем атаковал аулы не поддержавших его родов жагалбайлы и торткара на реке Орь, а потом Екатерининскую станицу на Оренбургской пограничной линии[402].

Характерно, что указанный род жагалбайлы был среди тех, кто потерял свои земли в результате строительства Новой линии в 1835 году. В этой ситуации, очевидно, что отношения Кенесары с отдельными казахскими племенами были очень неровными. На одни и те же племена он сначала опирался в своей борьбе, затем атаковал их. Несомненно, что Кенесары хотел более жёстких обязательств со стороны племён, в то время как сами племена, естественно, беспокоились, в том числе и о своих интересах. В 1844 году произошёл эпизод с уничтожением казахами рода жаппас отряда сборщиков зякета под командованием родного брата Кенесары Наурызбая. Это было проявлением кровной мести за то, что ранее Кенесары казнил старшину рода жаппас Алтыбая Кубекова. В ответ в следующем 1845 году аулы жаппас подверглись разгрому.

Такие инциденты наглядно демонстрировали, что многие казахские племена теперь уже в Младшем жузе вполне могли устать от длительных военных действий, которые негативно сказывались на их хозяйстве. Для них всё большее значение имело то, что в этих действиях не было перспективы. Если российские отряды не могли нанести в степи поражение отрядам Кенесары, то и он, в свою очередь, не мог добиться заявленных целей, в частности, вынудить Россию пойти на уступки. В 1843–1845 годах фактически шла война на истощение сил сторон, а в такой войне преимущество было у российской стороны. Скотоводческое хозяйство в целом весьма уязвимо, тем более когда военные действия идут внутри степной территории. Поэтому усталость племён и нежелание идти на дополнительные риски были причиной, по которой многие из них стали отказываться от поддержки Кенесары.

Безусловно, свою роль в этом сыграло и изменение расстановки сил в степи. В 1845 году российские власти начали строительство двух новых укреплений на реках Иргиз и Тургай. Их появление дало возможность России накапливать войска в самом центре враждебной территории, а также опираться на данные укрепления при проведении операций против отрядов Кенесары. Естественно, что это резко сократило его возможности осуществлять манёвры в данном районе.

В итоге в 1845 году Кенесары покинул территорию Младшего жуза. После ещё одной неудачной попытки укрепиться на Сыр-Дарье, на этот раз он действовал против Коканда с помощью Жанхожы Нурмухамедова, Кенесары вынужден был отойти на территорию Старшего жуза. Племена и султаны Старшего жуза ещё не сталкивались с российской административной системой. Зато им приходилось иметь дело с администрацией Коканда. Поэтому многие из них обращались за поддержкой к России, например, тот же Сюк Аблайханов.

После появления на их территории Кенесары они оказались в сложной ситуации. С одной стороны, он находился в конфликте с Россией. С другой — вёл войну против Коканда. При этом все его предыдущие попытки добиться успеха против кокандцев на Сыр-Дарье оказывались неудачными. Кроме того, Россия не оставляла Кенесары своим вниманием, за ним были посланы российские военные отряды, что не могло не беспокоить племена Старшего жуза. Они должны были определить своё отношение к происходящему.

В отличие от племён Среднего и Младшего жузов у них не было какого-либо негативного опыта взаимодействия с Российской империей. Они не сталкивались с изъятием земли, с налогообложением, они не вели степную войну против России под флагами Кенесары. Поэтому мятежному хану было сложно увлечь казахов Старшего жуза идеей продолжения борьбы против России. Маловероятно, что их могла привлечь идея создания ханства под руководством Кенесары. Потому что поддержка ими такой идеи означала конфликт всё с той же Россией. Кроме того, появление ханства Кенесары могло привести к появлению налогообложения в виде зякета.

Более привлекательным для казахов Старшего жуза могла показаться идея борьбы с Кокандом, который до начала политического кризиса в начале 1840-х годов осуществлял сбор зякета на южных казахских территориях. Коканд мог вернуться, в 1845 году кризис в этом государстве в целом закончился. В этом смысле присутствие не слишком большого, но хорошо вооружённого формирования Кенесары могло оказаться выгодным делом. В то же время наличие такого отряда на своей территории нельзя было игнорировать.

В этой ситуации шла сложная игра, в которой участвовали все заинтересованные стороны. Характерно, что 17 апреля 1847 года управляющий министерством иностранных дел Нессельроде написал записку императору Николаю I по поводу казахов Старшего жуза. «Нет сомнения, что Большая Орда, по недавнему своему поступлению в подданство России, по отдалённости своей от России, не может быть подчинена тому же порядку, как Средняя Орда; учреждение там приказов и предоставление всего ближайшему надзору и управлению поставленных от правительства чиновников неминуемо встревожило бы недавно покорившихся киргиз, даже обложение их хотя лёгким ясаком по многим причинам признаётся неудобным, или по крайней мере, рановременным»[403]. При этом четырёх султанов Старшего жуза Нессельроде предлагал уравнять с возглавлявшими административные округа старшими султанами Среднего жуза. «Султанов Сюка Аблайханова, Галлия, Гакима и Рустема утвердить в начальствовании подчинёнными им родами с назначением им жалования наравне со старшими султанами Средней Орды»[404]. Из этих людей как минимум султаны Сюк Аблайханов и Рустем были родственниками Кенесары.

Фактически российская администрация собиралась вообще какое-то время не облагать казахов Старшего жуза налогами. Естественно, что для последних это было весьма привлекательное предложение. И понятно, что оно было гораздо более привлекательным, чем перспектива вести борьбу против России под флагами Кенесары. Тем более что Россия своей военной мощью смогла бы не допустить возвращения кокандцев.

Сохранение реальной самостоятельности при отсутствии налогообложения, доступе к рынкам и одновременном нахождении под зонтиком у России не могло не быть чрезвычайно интересным для казахов Старшего жуза. Точно так же, как ранее такая модель выглядела весьма привлекательной для казахов Младшего жуза, а потом и Среднего. Здесь стоит отметить, что каждый раз это было справедливо для текущего момента. Но на длинной дистанции это вело к потере самостоятельности, а следовательно, ставило в зависимость от принимаемых в России решений относительно жизни тех же казахов всех трёх жузов.

В любом случае для племён это было более приемлемо и менее затратно, чем реализация проекта Кенесары по созданию ханства. Но ещё раз напомню, что в Старшем жузе не могли игнорировать внушительный военный отряд во главе с авторитетным и энергичным ханом. Кроме того, у самого хана не было другого выхода, кроме как продолжать борьбу против России или Коканда. Собственно, из Семиречья он мог отступить только на восток. Соответственно, присутствие Кенесары создавало местным племенам определённое неудобство.

В некотором смысле его трагическая гибель в 1847 году во время похода против киргизов способствовала снятию в регионе политического напряжения. По крайней мере, для тех, кто не хотел рисковать, вступая в конфликт с Россией и Кокандом. Хотя всё ещё остаётся актуальным вопрос, зачем вообще Кенесары отправился в этот поход. Ермухан Бекмаханов писал в связи с этим: «В этой борьбе Кенесары преследовал основную цель — борьбу с господством Коканда, как врага казахов и алатауских киргизов, и против киргизских манапов, являвшихся верными союзниками кокандских беков. Поэтому поход в Киргизию он рассматривал, как ответ на действия манапов, передавшихся Коканду»[405]. Здесь Бекмаханов по советской традиции старается разделить киргизский народ и манапов. Соответственно, по этой логике только на последних лежит ответственность за их переход на сторону Коканда, что, по его мнению, не отвечало интересам киргизского народа.

Но здесь стоит учитывать, что киргизы традиционно играли определённую роль в истории Кокандского ханства. По крайней мере, те из них, которые проживали с южной стороны гор Алатау, в горных районах Ферганской долины. При этом основные кокандские опорные пункты в районах севернее гор Алатау располагались главным образом на киргизских землях. Поэтому если Кенесары собирался вести борьбу с Кокандом, то ему необходимо было решить вопрос с позицией киргизских племён. Их племенные ополчения занимали важное стратегическое положение в горах и могли оказать давление на левый фланг любого, кто из степного Семиречья намеревался вести наступление на Коканд. Кроме того, киргизы поддерживали отношения и с российскими представителями. Поэтому исходя из общей ситуации Кенесары мог прийти к выводу, что киргизов надо либо привлечь на свою сторону, либо попытаться нейтрализовать.

Вполне можно допустить, что вопрос о киргизах был поставлен султанами и родоплеменной элитой Старшего жуза. Они могли убедить Кенесары в том, что нельзя отправлять ополчения племён Старшего жуза против Коканда или даже против России, оставив кочевья севернее гор Алатау без защиты от нападения со стороны киргизов. В любом случае именно местные казахские племена хорошо знали своих соседей и специфику местности, на которой предстояло вести боевые действия. Уроженцы степей Среднего и Младшего жуза, составлявшие костяк отрядов Кенесары, привыкшие вести манёвренную степную войну, наверняка не представляли себе специфики войны в горах. Известно, что в критический момент султан Рустем и Сыпатай Алибеков покинули лагерь Кенесары[406].

Очевидно, что гибель Кенесары привела к радикальному изменению стратегической ситуации в Казахской степи. Для многих заинтересованных лиц, включая Россию, Коканд, представителей чингизидской и родоплеменной элиты исчез серьёзный раздражающий фактор. В определённом смысле после гибели Кенесары ситуация в регионе стабилизировалась, Старший жуз и киргизы получили возможность выстраивать собственные отношения с Россией и Кокандским ханством.

Для казахов это была не просто последняя попытка воссоздать государство и использовать для этого всё ещё немалый военный потенциал племенных ополчений. Это был последний раз в истории традиционного казахского общества, когда претендент на общее руководство действовал, преследуя масштабные политические цели, оказывал серьёзное влияние на политическую ситуацию во всём регионе. После Кенесары любые выступления были связаны уже исключительно с проблемами местного характера. И не случайно Кенесары был всё-таки последним казахским ханом. И дело даже не в том, что его избрали только некоторые племена, главным образом из Младшего жуза. Дело в том, что он был настоящим ханом по масштабу своей деятельности.

Конечно, вероятность того, что Кенесары смог бы в конечном итоге реализовать план создания казахского государства, была не очень высока. В XIX веке ни одно традиционное общество не могло устоять перед военно-политической мощью европейских колониальных держав. Характерно, что в том же 1847 году, когда погиб Кенесары, в Алжире сдался французам вождь местных арабских племён Абд аль-Кадир. Он был избран эмиром в 1832 году и долгие годы вёл войну против французов, пытаясь создать из разрозненных племён централизованное государство. Абд аль-Кадир в этой войне добивался серьёзных успехов. Он создал административную, финансовую системы, пытался сформировать постоянную армию, чтобы не зависеть от племенных ополчений. Но длительная война на истощение привела к тому, что племена стали отказываться от участия в борьбе против французов и переходили на их сторону.

Позже, в 1859 году российским властям сдался имам Шамиль. Созданное им теократическое государство пыталось встать над родоплеменной системой горцев Северного Кавказа. Шамиль смог объединить горцев для более эффективного сопротивления России. Но в конечном итоге Российская империя, несмотря на огромные издержки, выиграла эту войну, которая велась на истощение сил сторон.

Так что объективно у подобных попыток было мало шансов противостоять европейским государствам. Даже если бы у Кенесары, Абд аль-Кадира или Шамиля получилось, то подобные государственные образования, силой или идеологией объединявшие племена и родовые общины, не могли существовать долго. Их появление было возможно именно в качестве реакции на вызов, который был связан с появлением европейских государств.

В то же время даже безнадёжная борьба имела важное значение для истории народа, который становился объектом колонизации. В том числе потому, что колонизация может завершаться деколонизацией. И какие бы изменения ни происходили во время процесса колонизации, даже если они были прогрессивными, всё равно они затрагивали вопрос идентичности народа, которая неизбежно оказывалась под внешним колонизационным воздействием. А для идентичности народа, если она, конечно, не растворяется полностью в государстве или империи того, кто его колонизует, очень важна идея сопротивления. Сопротивление становится частью новой идентичности в процессе деколонизации, даже если оно не было слишком масштабным и даже если оно не было связано с прогрессом.

В этом смысле попытка Кенесары создать новое Казахское ханства в борьбе одновременно против России и Коканда, скорее всего, не имела перспективы. Во многом его борьба была безнадёжной. Но размах этой борьбы и масштабы его деятельности сделали Кенесары чрезвычайно важной фигурой для казахской народной идентичности. Точно так же как Абд аль-Кадир стал важной частью идентичности алжирцев, а имам Шамиль — горцев Северного Кавказа.

Но 1847 год, когда погиб Кенесары, можно считать завершающим этапом существования осколков казахской государственности. Именно Кенесары был последним, кто вёл борьбу за её воссоздание. После него остались только отдельные племена, последние из них вошли в состав России примерно через два десятилетия, когда российские войска вышли на внешние границы Казахской степи. Весьма точное определение сложившейся накануне наступления России на Среднюю Азию ситуации было дано в коллективной работе ещё советских времён «Казахстан и Средняя Азия во внешней политике России». «Казахстан был политически раздроблен, точных границ между ним, среднеазиатскими ханствами и Россией не было»[407]. Собственно, это была исчерпывающая характеристика относительно положения дел на середину XIX века.

Глава 7. Политика России в Азии: выход на внешние границы Казахской степи (1839–1867)

Наступление России в Азии

В то время пока Кенесары постепенно оттесняли на юг, а потом на юго-восток Казахской степи, российские укреплённые пункты всё больше продвигались в южном направлении. Конечно, некоторые из них, к примеру, те же укрепления на Иргизе и Тургае, были предназначены в первую очередь для установления более плотного контроля над внутренними казахскими территориями. В частности, для того чтобы ограничивать активность Кенесары. Но главное направление политики России уже было в основном связано с её интересами за южными пределами Казахской степи.

К 1847 году, ко времени гибели Кенесары, Россия все более активно создаёт новые укреплённые пункты на подступах к Средней Азии. На западе Казахской степи построенное ранее на Мангышлаке Новоалександровское укрепление перенесли в 1846 году на более удобное новое место в залив Тюб-Караган. Впоследствии это стало фортом Александровским. Очень серьёзным шагом к Средней Азии со стороны России стало строительство в 1847 году Раимского укрепления в низовьях Сыр-Дарьи. В 1851 году его переименовали в Аральское, в 1855 году оно было перенесено на новое место в урочище Казалы и названо Казалинским. В результате российский укреплённый пункт оказался в непосредственной близости от владений сразу двух среднеазиатских ханств — Кокандского и Хивинского, что кардинально изменило стратегическую ситуацию в этом регионе. В том же 1847 году на востоке Казахской степи на реке Копал было построено Копальское укрепление. В 1850 году русский военный отряд попытался взять небольшое кокандское укрепление Таучубек на реке Каскелен, но не смог сделать этого в том числе из-за противодействия местного казахского населения. В следующем 1851 году Таучубек был взят[408]. В 1854 году на реке Алматы было основано Заилийское укрепление, будущий город Верный.

Таким образом, Россия к середине XIX века сразу с двух стратегических направлений — с западного и восточного, постепенно приближалась к Средней Азии. А так как российские укреплённые пункты также находились уже и в самом центре Казахской степи, то Россия широким фронтом направлялась через Казахстан к Средней Азии. Именно Среднеазиатский регион становился наиболее логичной целью дальнейшего российского продвижения на юг. Однако определение целесообразности такого продвижения и его конкретных задач некоторое время оставалось предметом обсуждения в рядах российского истеблишмента.

К середине XIX века перед Россией встало несколько важных задач, которые имели как экономические, так и геополитические основания. И значение Средней Азии для России рассматривалось именно в их контексте. С экономической точки зрения главные вопросы были связаны с поиском в Азии новых рынков сбыта для российской продукции, а также источников сырья. С геополитической точки зрения речь шла о конкурентной борьбе с Великобританией, которая в истории получила название «Большая игра». Именно противостояние с Британской империей составляло основное содержание российской внешней политики XIX века. Оно охватывало целый ряд стратегических направлений, Средняя Азия была одним из них.

Конечно, перед российскими властями стояли и локальные задачи, в частности, упомянутая выше необходимость достижения «естественных» границ, которые было бы легко защищать от внешнего воздействия. Именно в связи с этим Россия постепенно продвигала свою границу всё дальше вглубь Казахской степи. Если исходить из данной логики, то этот процесс в принципе никак не мог остановиться в центре Казахской степи. Потому что нахождение внешней границы России в середине степных пространств не имело для неё никакого особого смысла, особенно с военной точки зрения. Такие границы было бы сложно защищать. Кроме того, это не позволяло взять полностью под свой контроль казахское население.

Потому что в таком случае южные казахи оказывались между Россией и Средней Азией, что означало сохранение для них некоторой политической альтернативы. Очень показательна выраженная Михаилом Терентьевым российская точка зрения XIX века: «с устройством ряда укреплений мы, так сказать, прорезали степь, но не владели ещё кочевками киргизов, которые поэтому подчинялись влиянию хивинцев и кокандцев, подстрекавших их к возмущению против русских»[409]. Речь в данном случае как раз шла о тех южных казахах, которые в середине XIX века оказались между Россией и среднеазиатскими ханствами.

Естественно, что южные казахи должны были балансировать между доминирующими в регионе государствами. Тем более что Коканд всё ещё был весьма значительной силой на южной границе Казахской степи. Кроме того, основные экономические интересы местного казахского населения были ориентированы на рынки среднеазиатских городов, в первую очередь это имело отношение к текущему потреблению. Россия и её торговые центры в середине XIX века находилась довольно далеко на севере. Немногие новые укреплённые пункты, вроде Раимского или Верного, не могли составить экономической альтернативы торговым и ремесленным городам Средней Азии. Поэтому Россия должна была укрепиться как минимум на подступах к Средней Азии, чтобы установить полный контроль над казахскими степями и окончательно преодолеть «степной барьер».

Можно вспомнить неудачный опыт Хивинской экспедиции Перовского 1839 года, который продемонстрировал, что степной барьер ещё способен создать определённые сложности российской военной политике. При этом после выхода на северные границы Средней Азии вопрос о дальнейшем продвижении на юг вполне мог быть отложен до принятия соответствующего политического решения. Поэтому укрепление позиций России на Сыр-Дарье и в Семиречье решало для неё проблему контроля над Казахской степью. Средняя Азия пока оставалась вне российского влияния.

Здесь стоит отметить, что в целом наиболее активными сторонниками дальнейшей экспансии в южном направлении были российские военные. В частности, они мотивировали необходимость дальнейшего наступления задачами противостояния Великобритании. Например, оренбургский губернатор Обручев при строительстве Раимского укрепления «доказывал, что если мы не возьмём низовьев Сыра, то могут занять англичане»[410]. Хотя было очевидно, что в 1847 году англичане никак не могли оказаться в данном районе. Но если исходить из логики противодействия интересам Британской империи в Азии, то вполне естественно было стремление занять как можно больше формально «ничейных» территорий, с тем чтобы они не оказались под контролем потенциального противника.

Ещё в период подготовки к Хивинскому походу 1839 года в материалах так называемого особого комитета указывалось следующее его обоснование. «Отложить поход до окончания дел Англии в Афганистане, дабы влияние и впечатление дел наших в Средней Азии имело более веса и дабы Англия, собственными завоеваниями своими, лишила себя права безпокоить правительство наше требованием разных объяснений; но ни в коем случае не откладывать похода далее весны 1840 года»[411]. В это время английские войска находились в Афганистане и тогда ещё казалось, что они прочно контролируют положение дел здесь. Серия восстаний в этой стране, которые закончились разгромом британского экспедиционного корпуса, произошли только в следующем 1841 году. Однако в сложившейся в 1839 году обстановке экспедиция в Хиву явно рассматривалась как срочная необходимость, как своего рода компенсационная мера за захват англичанами Афганистана.

Между тем вопрос дальнейшего продвижения на юг при всех его возможных геополитических, экономических и военных обоснованиях всё же встречал определённые сомнения в российском руководстве. В том числе потому, что требовал от России довольно значительных затрат. Например, неудавшийся поход Перовского на Хиву в 1839 году стоил российской казне 9 млн. рублей. С учётом того, что в это время в самом разгаре была Кавказская война с её весьма значительными расходами, в Петербурге должны были думать о цене вопроса в случае дальнейшего наступления на Среднюю Азию.

Интересно, что «уже в 1844 году министр иностранных дел граф К.В. Нессельроде предлагал главе (британского. — Прим. авт.) Форин офиса лорду Абердину «оставить ханства Центральной Азии в качестве нейтральной зоны между двумя империями, так чтобы не допустить опасных контактов». Так была впервые сформулирована концепция буферных государств для Азии, целью реализации которой могло стать заполнение вакуума силы и влияния в проблемном геостратегическом пространстве между Российской и Британской империями»[412]. Заметим, что это произошло уже после того, как и хивинская экспедиция Российской империи, и афганская экспедиция империи Британской наглядно продемонстрировали общую затруднительность проведения операций в этой части Азии, а также их высокую цену для обеих империй.

Характерно, что для высших российских чиновников, как военных, так и дипломатов, в целом было свойственно выступать против расширения империи в Средней Азии. К примеру, ещё в 1839 году другая пара чиновников высшего ранга — министра иностранных дел Нессельроде и военного министра Чернышева в период подготовки Хивинского похода «не только не сочувствовали идее похода ввиду ничтожности намеченных результатов, но и всячески противодействовали в этом Перовскому»[413]. Несомненно, что указанные чиновники, точно так же, как и их преемники в 1864 году, не могли не учитывать вопрос о затратах на новую большую войну в Средней Азии. Потому что в 1839 году длительная операция против Хивы означала не только необходимость обеспечения линий коммуникаций для российского экспедиционного корпуса. Кроме этого потребовалось бы расширение военных действий в Казахской степи, где в это время оперировал Кенесары, что вело к нежелательной перспективе ведения более масштабной степной войны. И, наконец, появление российских войск в Хиве наверняка вызвало бы обеспокоенность Великобритании, что привело бы её к активизации действий в регионе.

Вообще российские власти должны были учитывать возможную британскую реакцию. Тот же Нессельроде в 1839 году вполне мог вспомнить ситуацию с осадой Герата войсками шаха Ирана в 1837 году, которому помогали российские советники. По итогам этой истории Россия вынуждена была отозвать своего посла в Иране графа Симонича. Поэтому министр иностранных дел Российской империи не хотел рисковать в связи с проведением операции против Хивы.

Собственно, идея создания буферных государств между Российской и Британской империями фактически была реализована позднее, уже в 1870-х годах. Такими буферными государствами стали Афганистан и Бухарский эмират. При этом первый оказался под протекторатом англичан, а второй, соответственно, россиян. Но это стало возможным только тогда, когда противоборствующие стороны во внутренней Азии слишком сблизились друг с другом, что повышало опасность прямого столкновения между ними. В то время как в 1840-х годах Российская и Британская империи в первую очередь были обеспокоены относительно возможных действий противника на спорных территориях и стремились занять «ничейные» и при этом стратегически важные районы до того момента, когда противостоящая сторона начнёт действовать.

В этом вопросе Россия и Великобритания стремились опередить друг друга. Соответственно, здесь больше действовали геополитические соображения, а значит, цена вопроса не имела для обеих сторон особого значения. Поэтому разумные опасения российских министров иностранных дел и их коллег из военного ведомства в 1830–1860-х годах не имели последствий. На повестке дня в России стояла более активная политика в стратегически важных районах. Следовательно, вопрос о выдвижении на юг и занятии районов Средней Азии был предопределён.

Здесь стоит отметить, что главное содержание существующих противоречий в этом районе Азии между Россией и Великобританией было связано не столько с их конкуренцией за обладание теми или иными территориями и преимущественным доступом к их рынкам. Хотя такая точка зрения встречается в современной российской литературе. В частности, в сборнике «Новая имперская история Северной Евразии» высказывалось мнение, что «другим важным аргументом в пользу экспансионизма был тезис о том, что модернизированное государство должно иметь стабильные, чёткие границы, а до завоевания Средней Азии южная граница империи больше напоминала открытый фронтир. Все оправдания захватам имели одно общее основание: стремление приобрести колонии и продемонстрировать способность Российской империи к империализму. Как обнаружили сторонники возвращения России в сообщество передовых европейских государств в постниколаевский период, подлинно современное государство теперь непременно имело колонии. Колонии служили плацдармом для распространения военного и экономического влияния за пределами собственных границ в рамках масштабного передела мира, а также демонстрации цивилизационного превосходства страны-колонизатора»[414].

Необходимость иметь чёткие внешние границы, как и обладание колониями, и особенно цивилизационная миссия, несомненно, имели место. Про фронтир мы уже говорили. Про цивилизационную миссию можно упомянуть слова Александра Горчакова, с 1856 года он стал преемником Нессельроде на посту министра иностранных дел России. «Позиция России в Центральной Азии соответствует воззрениям всех цивилизованных стран, которые вовлечены в контакты с полудиким кочевым населением, не обладающим закреплённой общественной организацией. В таких случаях всегда происходит так, что более цивилизованное государство вынуждено в интересах безопасности своих границ и коммерческих отношений определённым образом господствовать над теми, чей беспокойный и воинственный характер превращает их в нежелательных соседей»[415]. Но всё же стремление к колониям ради империалистического престижа или цивилизационной миссии было бы слишком простым объяснением. По крайней мере, не для государственных деятелей, которые должны были учитывать все обстоятельства.

В целом суть противоречий между Россией и Великобританией во внутренней Азии главным образом была связана с опасениями англичан за безопасность Индии, самой важной колонии Британской империи. Они крайне болезненно относились к любой возможной угрозе в её адрес, реальной или придуманной. Отсюда повышенная активность англичан на подступах к Индии, в том числе в Иране и Афганистане, с тем чтобы не допустить укрепления там российского влияния. Россия, которая после наполеоновских войн была наиболее мощной в военном плане европейской державой, воспринималась в Великобритании, как единственная сила, способная нанести удар в самом уязвимом месте Британской колониальной империи. Только Россия теоретически была способна доставить по суше к границам Индии достаточно внушительную военную группировку.

В России всегда отрицали наличие таких планов. Хотя периодически появлялись различные проекты организации похода на Индию с целью нанести ущерб британским интересам. Два из них дошли практически до стадии реализации. В 1801 году император Павел отправил корпус донских казаков в поход на Индию, который был отменён после его убийства, произошедшего спустя два месяца после начала похода. Кроме того, в 1878 году под Самаркандом, который к этому моменту принадлежал России, был собран корпус для возможного похода в Индию. Это было связано с миссией генерала Столетова в Кабул и его переговорами с афганским эмиром Шер-Али. Кроме того, общая ситуация в отношениях России и Великобритании тогда была довольно напряжённой в связи с русско-турецкой войной и существующим риском осложнения отношений. Но в итоге в Петербурге приняли решение не идти на обострение и войска под Самаркандом были распущены.

Но в любом случае в Лондоне крайне болезненно относились к теоретически имевшейся у России возможности нанести удар по Индии. Евгений Сергеев писал в связи с этим: «с нашей точки зрения, дискуссии вокруг планов покорения русскими Индостана в конце 1850-х — начале 1860-х годов как раз и свидетельствовали о начале Большой Игры в Азии. Кроме того, мы убеждены, что в русско-британском противостоянии ставки были вполне реальными, а не воображаемыми. Хотя весомую лепту в стимулирование Большой Игры внесли необоснованные страхи и взаимные ложные представления, обе державы — Россия и Великобритания — отнюдь не имитировали ожесточённую борьбу за лидерство в руководстве традиционной Азией на пути модернизации»[416]. Безусловно, конфликт интересов был вполне реальным, как и ожидания тех или иных недружественных действий со стороны соперника в борьбе за влияние в регионе.

Но всё же важно, что Российская империя в данном конфликте была наступающей стороной или, возможно, только выглядела ею. По крайней мере, в течение XIX века на протяжении всего времени достаточно непростых англо-российских взаимоотношений у России была только одна, пусть даже гипотетическая возможность нанести ущерб британским интересам. И эта возможность была связана именно с Индией. Только сюда российские войска в принципе могли добраться сухопутным путём. И хотя Россия никогда этими возможностями так и не воспользовалась, но для Великобритании это всё равно была угроза. Для неё всегда было более важно защитить свои владения в Индии от своего самого серьёзного противника в XIX веке.

В этой связи стремление России к продвижению в южном направлении было вполне логичным. Это имело более важное значение, чем экономические соображения и финансовые издержки. Екатерина Правилова указывала в своей очень важной работе «Деньги и власть в политике России на национальных окраинах. 1801–1917 годы», что «даже если бы расчёты и прогнозы экономических потерь в результате завоеваний были известны, вряд ли они существенно повлияли бы на цели имперской политики. Геополитические цели имели абсолютный приоритет, а вклад в государственный бюджет новоприобретённых территорий имел мизерное значение»[417].

Без всякого сомнения, в случае со среднеазиатским направлением геополитические задачи имели несомненный приоритет перед экономической целесообразностью и финансовыми затратами. Очевидно, что чем ближе российские владения будут находиться к территории Индии, тем вероятнее, что такое выгодное стратегическое местоположение может быть однажды востребовано в случае возникновения такой необходимости. Поэтому, если даже в тогдашнем российском руководстве и были те, кто хотел избежать возможных рисков, лишних затрат и сосредоточиться на экономической составляющей той же колониальной политики, они были в явном меньшинстве.

Поэтому Россия последовательно продвигалась в сторону Средней Азии. В 1853 году вернувшийся на позицию оренбургского губернатора Перовский занял кокандскую крепость Ак-Мечеть на Сыр-Дарье, в 1854 году был основан город Верный. В этот период времени, с 1853 года, началась очередная русско-турецкая война, которая в 1854 году переросла в войну Российской империи с международной коалицией, возглавляемой Великобританией и Францией. Впоследствии эта война стала называться Крымской. Собственно, именно поражение России в этой войне и придало новый импульс её политике в Средней Азии.

Показательно, что в ходе самой войны и сразу после неё целый ряд российских высокопоставленных военных предлагали проекты организации похода в Индию. Бывший посланник в Иране, затем омский губернатор генерал Дюгамель, военный разведчик и путешественник Чихачев, генералы Хрулев, Бларамберг, князь Барятинский, Ливен предлагали разной степени проработанности записки и меморандумы по этому поводу[418]. Однако все эти планы были сочтены мало реализуемыми.

В 1857 году своего рода итоги дискуссии подвёл военный министр Н. Сухозанет. Он написал записку Александру II, где указывал, что «опасения, внушённые всё возрастающим могуществом Великобритании в Средней Азии были выражены с давнего времени и подали повод к множеству проектов, подданных как русскими, так и иностранцами, сущность которых состоит в том, что это могущество может быть легко ниспровергнуто походом русской армии или корпуса в Индию. По отзыву многих путешественников, одно появление русского штыка на берегах Инда или даже в Герате должно произвести общее восстание в населении индо-британских владений, ненавидящем своих притеснителей, и разрушить шаткое здание лондонской политики. Но, по убеждению многих, отзывы эти весьма поверхностны, преувеличены, односторонни или пристрастны»[419]. Очевидно, что при всей привлекательности идеи нанести ущерб британцам в Индии после поражения в Крымской войне она была слишком рискованной с точки зрения общегосударственных интересов Российской империи.

Тем не менее осторожность в оценке ситуации некоторых российских политиков не отменяла самой идеи дальнейшего российского продвижения в Среднюю Азию, возможно, что в будущем и с прицелом на Индию. Понятно, что военные всё равно не могли не рассматривать ситуацию с точки зрения занятия более выгодной стратегической позиции по отношению к главному противнику России — Великобритании. Они это делали на тот случай, если когда-нибудь будет поставлена задача нанести ему урон в самом уязвимом месте.

Но в то же самое время для российской экономики Средняя Азия в частности и азиатские рынки в целом приобретали всё большее значение. Весьма характерно, что российский интерес к азиатским рынкам был напрямую связан с экономическим подъёмом в той же Великобритании, который впоследствии назовут промышленной революцией. В первой половине XIX века в её экономической жизни произошли весьма значительные перемены, в результате которых она стала ведущей экономикой мира.

При этом важно, что указанные перемены произошли не только вследствие роста технологических изобретений, которые изменили характер экономики. Одним из ключевых преимуществ Великобритании стали её институты. По мнению Джоэля Мокира, «социальный и экономический прогресс обеспечивал экономический рост посредством двойной концепции накопления полезных знаний и рациональной реформы институтов»[420]. Среди таких институтов ключевое значение имели те, которые обеспечивали самоуправление, гарантию прав собственности и выполнение контрактов. «Повседневное управление в Великобритании в 1700 году представляло собой децентрализованный процесс, главным образом осуществлявшийся такими местными должностными лицами, как неоплачиваемые мировые судьи»[421]. Децентрализация управления была важной особенностью Великобритании.

Но здесь важно, что такая децентрализация не вела к управленческому хаосу, что было типично для децентрализованных политических систем, вроде той же Польши XVIII века. И в данном случае юридические институты играли большую роль. «Люди испытывали всё меньше опасений в отношении трансакций с малознакомыми людьми, имея достаточно гарантий того, что сделка осуществится, поскольку обе стороны осознавали, что будут наказаны в случае невыполнения своих обязательств»[422]. Аналогичным образом, как и трансакции, юридическая система регулировала и общественно-политические отношения. С одной стороны, это исключало появление деспотизма со стороны государства. С другой — обеспечивало стабильность отношений в системе в целом. Всё вместе это вело к экономическому росту.

В результате британская система приобрела высокую степень конкурентоспособности. Собственно, именно это обстоятельство стало причиной популярности идеи о свободной торговле. «Считалось, что свободная торговля между народами, неконтролируемые и неограниченные рынки труда, отмена монополий и так называемых различных свобод (в реальности представлявших собой специальные привилегии), свободный рынок зерна, а также другие реформы представляют собой ключ к экономическому процветанию»[423]. Естественно, что при свободной торговле более конкурентоспособная страна получает преимущества перед менее конкурентоспособной. В этой связи показательно мнение венгерского автора Оскара Яси, который изучая таможенный союз Австро-Венгерской империи накануне Первой мировой войны, пришёл к выводу, что «сохранение принципов свободной торговли входит исключительно в сферу интересов наций, которые достигли высокого уровня экономического развития и нуждаются в обмене товаров»[424]. С учётом экономического роста Великобритании в первой половине XIX века вполне логично было появление концепции свободной торговли.

Промышленная революция в Великобритании и связанные с ней перемены привели к изменению конъюнктуры в мире, что в том числе оказало влияние на характер производства и структуру спроса. Для экономики России данные перемены оказались весьма болезненными. Россия стала терять свои традиционные ниши на рынке. Например, «уже к началу XIX столетия новые технологии позволили настолько повысить производительность металлургии в Англии, что производить железо там стало выгоднее, чем импортировать из России — несмотря на дешевизну подневольного труда»[425]. Заметим, что в XVIII веке Россия была одним из главных поставщиков чугуна и железа на европейские рынки.

Её преимущество в то время было связано с использованием бесплатной рабочей силы на уральских заводах. В основном её составляли приписанные к заводам крепостные крестьяне. Это обстоятельство позволяло обеспечивать высокую конкурентоспособность российского железа, даже несмотря на трудности его транспортировки по внутренним российским путям до морских портов. «Несмотря на дороговизну сухопутного фрахта от Урала, железо в России обходилось настолько дёшево, что составляло собою весьма выгодную статью сбыта за границу»[426]. Быстрый прогресс в металлургическом производстве в Великобритании привёл к потере британского и других рынков для российского чугуна и железа.

Для примера, в 1800 году в России производилось 165 тыс. тонн чугуна, а в Великобритании — 188 тыс. тонн. В 1860-м в России произвели 330 тыс. тонн чугуна, а в Великобритании — уже 3 млн. 800 тыс. тонн[427]. На этом фоне экспорт из России упал со среднегодового уровня в 33 тыс. тонн за период с 1801 по 1810 год до 11 тыс. тонн в среднем за год в период с 1851 по 1860 годы[428]. При этом производство железа и чугуна обеспечивается за счёт древесного топлива. В то время как промышленная революция в Великобритании связана с резким ростом производства каменного угля. В 1775 году оно составляло 9 млн. тонн, в 1800 — 15 млн. тонн, а в 1850 — 60 млн. тонн[429]. Производство угля в России принимает относительно промышленные масштабы только с 1860 года, когда добывается 290 тыс. тонн угля. В 1870 году производство увеличивается до 670 тыс. тонн[430]. Россия становится крупным импортёром угля.

Перемены происходят и на традиционных для России рынках. К примеру, до начала промышленного подъёма в Великобритании Россия была крупнейшим производителем льна и пеньки (75 % льна и 60 % пеньки) и поставщиком на мировой рынок. Однако в первой половине XIX века её значение как экспортёра этой продукции сокращается. Это связано не только «с конкуренцией со стороны хлопка и появлением металлических канатов, но и появлением на мировом рынке новых аналогичных материалов растительного происхождения. Наиболее крупным является джут, культивируемый главным образом в Индии. Ещё в 1828 году Индия отпускала этого товара около 2.166 тыс. пудов (34.5 тыс. тонн), в 1856-м эта цифра упятерилась, а в 1894–1895 годах составляет уже более 40 млн. пудов (640 тыс. тонн)»[431].

Одним из последствий бурного развития новых производящих районов зерновых культур в Северной Америке и Австралии стало падение цен на один из важных продуктов российского экспорта. На конец XIX века цены на пшеницу составили 37.7 % от цены на начало этого века, для ячменя 60 %, а для овса 51.5 %[432]. Среди причин такого падения был не только рост производства, но и падение цен на транспортировку, что было следствием свободной торговли, которая привела к увеличению конкуренции на рынке перевозок.

Помимо потери поставок в Европу Россия стала сталкиваться с конкуренцией с европейскими товарами даже на тех рынках, где она ранее имела хорошие позиции. К примеру, в 1830-х годах произошло падение поставок из России на рынки Северного Ирана. По данным русского консула в Тебризе, в 1830 году в этот город поступило русских товаров на 3 млн. 300 тыс. рублей ассигнациями, в 1832-м — на 2 млн. 640 тыс. рублей, а в следующем 1833 году — только на 1 млн. 88 тыс. рублей[433]. И вопрос был не только в открытии нового транспортного коридора в Северный Иран через турецкий город Трапезунд. Товары из России проигрывали европейским в качестве. Тот же российский консул в Тебризе в своём донесении в МИД указывал, что те русские купцы, которые торговали товарами из немецкого Лейпцига (в основном это были английские товары, поставленные на Лейпцигскую ярмарку. — Прим. авт.) получали больше выгод, чем те, кто торговал русскими товарами[434]. И это было весьма чувствительно для российской торговли, потому что рынки в Азии в первой трети XIX века приобретали всё большее значение для экономики России.

В том числе потому, что только здесь можно было найти рынки сбыта для российской готовой продукции. «Фабриканты и вообще русская буржуазия ещё в дореформенное время дорожили рынками, находившимися в странах, лежавших за пределами Российской империи по азиатской границе (Персия, Китай, Средняя Азия), так как западноевропейский рынок был в сущности закрыт для сбыта изделий русской промышленности, а внутренний рынок был ограничен низкой покупательной способностью сельского населения, что являлось результатом крепостнических пережитков»[435]. Невозможность конкурировать с готовой европейской продукцией стало большим вызовом для российской промышленности.

Так, в 1825 году вывоз в Азию составил всего 5.1 % от общего экспорта России. В Азию было экспортировано товаров на 11 млн. 853 тыс. рублей, из них в казахские степи и Среднюю Азию — 4 млн. 217 тыс. (35.6 %)[436]. Большую часть экспорта в Азию составляли меха. В Китай их отправлялось на сумму 2 млн. 973 тыс. рублей (25.1 %), а также кожи — в Среднюю Азию и Китай на 2 млн. 84 тыс. рублей (17.6 %). При этом готовых изделий было около трети от всего объёма экспорта. В основном это различные ткани на 3 млн. 217 тыс. рублей (27 %), а также металлические изделия на 267 тыс. рублей[437]. Очевидно, что главным рынком сбыта для готовых изделий из России как раз и были казахские степи и Средняя Азия.

Данное обстоятельство имело особое значение для российской внешней торговли. Например, в 1840-х годах на европейском направлении вывоз хлеба, сырых продуктов и полуобработанных материалов составлял 96 % и только 4 % было готовых изделий. В то же время в азиатской торговле вывоз промышленных товаров достигал 60 %[438]. «Если на европейских рынках Россия выступала преимущественно как поставщица сельскохозяйственного сырья, то на рынках Азии она была экспортёром металла, металлических и текстильных изделий и т. п.»[439].

В 1820 году из России было экспортировано хлопчатобумажных тканей на сумму 1 млн. 237 тыс. руб. ассигнациями, из них 88.2 % было отправлено в Азию. В 1830 году экспорт вырос до 4 млн. 644 тыс. руб., из которых уже 94.1 % отправлено в Азию. В 1840 году экспорт хлопчатобумажных тканей на азиатские рынки составлял уже 99.8 %[440]. Но и здесь возникала проблема конкуренции с английскими товарами, которые выигрывали у российских по качеству и цене. К примеру, в 1838 году в Иране отмечалось, что «дешёвые русские ситцы были значительно дороже дешёвых же английских. Из сравнения сортов привозившихся товаров видно, что русские ситцы были преимущественно крашенные, английские же печатные. Это показывает, что техника печатания ситцев в России, отстававшая от английской техники, не позволяла русским фабрикантам вступать в конкуренцию с английскими»[441].

Весьма показательно, что в Азии основным рынком сбыта хлопчатобумажных тканей из России были Казахстан и Средняя Азия. Причём казахские степи потребляли большую часть этого товара. В 1833 году в Казахстан было его экспортировано на 1 млн. 962 тыс. руб. ассигнациями, а в Среднюю Азию — на 895 тыс. рублей. В 1834 году экспорт в Казахстан вырос до 2 млн. 201 тыс. руб., в Среднюю Азию он не изменился и остался на уровне 895 тыс. руб.[442]. С учётом того, что в 1830-х годах весь российский экспорт хлопчатобумажных тканей достигал 4.6 млн. руб., то только в Казахстан в 1834 году была поставлена почти половина от этого объёма.

Значение казахского рынка для торговли России было настолько велико, что российские власти в первой трети XIX века даже начали выступать против перехода казахов на оседлость. Хотя в предшествующие годы, напротив, переход кочевников к земледелию рассматривался как важное направление российской политики. Но в указанное время для российской экономики большее значение представлял имевшийся в Казахской степи спрос на готовую продукцию, те же ткани. Это имело значение в ситуации, когда российские промышленники сталкивались с трудностями при поиске рынков сбыта. При этом спрос со стороны казахов обеспечивался за счёт реализации скотоводческой продукции. Отсюда вполне логично следовал вывод, что для России лучше, чтобы казахи остались кочевниками и продолжили бы приобретать российскую продукцию.

Характерно, что оренбургский генерал-губернатор П. Сухтелен, назначенный на этот пост в 1830 году, выступил против оседания казахов на землю. «Он полагал, что кочевое состояние приносит России большую пользу, чем земледельческое. Сухтелен считал, что кочевники в большей степени, чем оседлое население, потребляют русский хлеб и изделия мануфактурной промышленности»[443]. В определённой степени это выглядело как защита важного на тот момент потребителя. Правительство России в 1820–1830-х годах «стало рассматривать Казахстан как рынок сбыта для изделий русской промышленности и как поставщика сырых продуктов скотоводства, делало попытки использования этих продуктов в качестве сырья для русских фабрик, стремилось помешать переходу казахов к земледелию по мотивам сохранения Казахстана как колониального рынка»[444].

Очевидно, что экспорт в Среднюю Азию из России был несколько ограничен собственным среднеазиатским производством хлопчатобумажных изделий. Хотя они делались вручную, но всё-таки они были ближе к месту сбыта, следовательно, были ещё конкурентоспособны по сравнению с машинным производством. Кроме того, караванная торговля через казахские степи в Среднюю Азию всё ещё требовала затрат на транспортировку товаров. Следовательно, такая торговля была требовательна к стоимости перевозимых товаров, слишком дешёвые грузы не было смысла перевозить. В то время как торговля с казахами проходила в основном в северной части степи, в том числе непосредственно на российской пограничной линии. Здесь у российских тканей не было конкурентов и можно было продавать более дешёвые товары, которые не выдержали бы конкуренции с английскими на более открытых рынках, например, как это было в Иране.

Между прочим, одним из последствий движения Кенесары на начальном этапе его деятельности было довольно значительное падение поставок хлопчатобумажных тканей в казахские степи. В 1838 году их экспорт из России составил 1 млн. 324 тыс. руб. что было существенно ниже 2 млн. 201 тыс. руб., поставленных в 1834 году. Ещё больше упал транзит в Среднюю Азию. В 1836 году он достигал 1 млн. 532 тыс. руб., а уже в 1838 году снизился до 637 тыс. руб.[445]. Очевидно, что подавление выступления Кенесары и установление более эффективного контроля над Казахской степью было связано, в том числе и с защитой важных для России в это время экспортных рынков — казахского и среднеазиатского.

При этом для Российской империи идея превратить экспортные рынки во внутренние, несомненно, была весьма привлекательна. Помимо того что эта идея сама по себе могла служить причиной для занятия территорий Казахской степи и среднеазиатских ханств, её реализация также привела бы к повышению доходности от торговли с этими территориями. Непосредственный контроль над данными рынками позволил бы избавить российские товары от конкуренции с более дешёвыми и качественными английскими товарами. В частности, это можно было бы сделать административными мерами, закрыв рынки зависимых территорий от возможных конкурентов. «Завоевание среднеазиатской территории представлялось русским купцам и фабрикантам необходимым условием для ведения торговли в Средней Азии, что казалось особенно важным в условиях, когда внутренний рынок России при крепостном праве, а затем и после реформы, при сохранении пережитков крепостного строя, был недостаточно широк для растущей русской промышленности, в особенности хлопчатобумажной, которая шла впереди других отраслей и требовала более широкого рынка сбыта»[446]. С присоединением Казахской степи и Средней Азии можно было бы также снизить издержки, например, за счёт оплаты за транзит через степь или торговых пошлин в среднеазиатских ханствах.

Присоединение новых регионов в Азии позволяло накрывать их своего рода российским протекционистским зонтиком. По мнению Бориса Кагарлицкого «узкий внутренний рынок оказывался уже недостаточен для владельцев русских мануфактур. Для того чтобы поддерживать промышленный рост, правительство, с одной стороны, прибегало к протекционизму, защищая российский рынок от английской конкуренции, а, с другой стороны, нужно было искать новые рынки. Ясно, что вывозить русские промышленные товары в Европу не было серьёзной возможности. Значит, рынки необходимо было обеспечить на Востоке — в Турции, Персии, Средней Азии. Русская внешняя политика становится по необходимости экспансионистской»[447]. Однако вопрос здесь заключался в том, что внешняя экспансия не опиралась на конкурентоспособную среду внутри самой России. По сути это была экспансия для обеспечения интересов достаточно неэффективной экономической модели, весьма архаичной для условий середины XIX века.

После 1820-х годов общая отсталость Российской империи становилась все более заметной. Особенно очевидным это было на фоне бурного роста британской экономики. Соответственно, помимо собственно геополитической конкуренции с Великобританией в рамках «Большой игры» Россия вынуждена была конкурировать с ней ещё и в области экономики.

Среди главных проблем российской экономики был узкий внутренний рынок. В свою очередь, это было напрямую связано с сохранявшимся крепостным правом. В частности, в результате его господства большая часть населения страны проживала в деревне и мало участвовала в формировании внутреннего спроса. «Как требования, так и торговые операции русской буржуазии показывают, что наступил момент, когда рамки внутреннего рынка стали тесными, что зависело от низкой покупательной способности массы населения в условиях крепостного строя»[448]. В данном случае социальная структура напрямую влияла на развитие экономики. Лично-зависимые крепостные крестьяне, а также те, кто относился к разряду крестьян государственных, главным образом были ориентированы на выплаты земельной ренты государству и представителям привилегированного слоя земельной аристократии.

Для начала XIX века подобная система выглядела крайне архаичной. Крестьянская масса, находившаяся в разной степени зависимости от помещиков и государства, выступала в первую очередь в качестве плательщиков налогов с обрабатываемой им земли. Государство и помещики претендовали практически на все имевшиеся в их распоряжении ресурсы. Поэтому крестьянское большинство населения или совсем не участвовало в формировании внутреннего спроса, а если и участвовало, то в весьма ограниченном масштабе. В связи с этим очень показательна история о том, что накануне освобождения крестьян в 1861 году в России в год производилось хлопчатобумажных тканей на 86 млн. руб. Причём это было в два раза больше по сравнению с 1830-ми годами. Но при этом льняных и пеньковых изделий производилось на 135 млн. руб. и в основном это происходило на мелких производствах и в домашних хозяйствах крестьян[449]. Зависимые крестьяне главным образом вели натуральное хозяйство, в том числе самостоятельно производили для себя необходимую одежду.

В первой половине XIX века такая система была более характерна для весьма архаичных восточных аграрных империй, например, Османской или империи Цин. В то время как в европейских государствах потребительский спрос со стороны населения уже был важным элементом развития рыночной экономики. «Ключевым фактором промышленной революции являлся внутренний рынок. После 1750 года британское население возрастало, и если благосостояние среднего британца начало ощутимо увеличиваться лишь в XIX веке, то рост численности потребителей и имевшихся в их распоряжении наличных средств вызвал беспрецедентное расширение рынка»[450]. Причём увеличение спроса было связано не только с ростом производства, он выполнял ещё и важную социальную функцию. По мнению Джоэля Мокира, «Значение спроса не сводится к одному лишь удовлетворению физических потребностей. Потребление играло и социальную роль, сигнализируя о статусе данного лица и его стремлениях, и в первую очередь это относится к хлопчатобумажной отрасли. Вообще говоря, распределение спроса на ткани в значительной степени отражало распределение дохода и социальную иерархию. Но невидимыми швами этой иерархии являлись надежды на социальный успех и подражание вышестоящим»[451]. С учётом того, что социальная структура России в первой половине XIX века оставалась неизменно архаичной, статус подавляющего крестьянского большинства населения также не мог измениться.

Кроме крепостного права, которое напрямую влияло на потребительский спрос на продукцию российской промышленности, значительные сложности были связаны ещё и с общей неразвитостью транспортного сообщения в России. «Низкая покупательная способность деревенского населения была препятствием на пути развития промышленности. Недостаточный рост промышленности и городского населения мешал сбыту хлеба в особенности ещё потому, что при плохих путях сообщения, существовавших в крепостной России, разница в уровне цен на хлеб в районах производства и потребления была очень большой. Например, в 1845 г. четверть ржи стоила в Курске 1 р. 50 коп. серебром, а в Опочецком уезде Псковской губернии 14–15 руб., то есть в 10 раз дороже»[452]. Подобная разница в цене между отдельными регионами в Российской империи сохранялась на протяжении XIX века. К примеру, ещё в конце этого века в Казахской степи «купцы Батовы, Колосовы, Строгановы за голову крупного рогатого скота платили 10–25 рублей, а продавали в России за 75–80 рублей»[453].

Британский экономист Адам Смит в своём вышедшем в 1776 классическом труде «Исследование о природе и причинах богатства народов» писал относительно государства, доход которого преимущественно зависел от земельной ренты. «Эта рента должна обязательно зависеть от количества и стоимости продукта, а оба они, в свою очередь, зависят от размеров рынка. Количество всегда будет соответствовать с большей или меньшей точностью потреблению тех, кто в состоянии платить за него, а цена, которую последние будут согласны платить, всегда будет стоять в зависимости от напряжённости конкуренции между ними. Поэтому в интересах такого государя открывать возможно более обширный рынок для продукта своей страны, предоставлять наиболее полную свободу торговли, чтобы увеличивать по возможности число и конкуренцию покупателей, а следовательно устранять не только все монополии, но и все стеснения при перевозке продукта страны из одной её части в другую, при вывозе его в другие страны или при ввозе всевозможных товаров, на которые он может обмениваться. Таким путём он, скорее всего, увеличит количество и стоимость этого продукта, а, следовательно, и своей собственной доли его или свой доход»[454]. Адам Смит здесь говорил о Бенгалии в Индии, правитель которой зависел от получения земельной ренты. Но это было типично и для других аграрных государств на Востоке.

Слабая транспортная доступность регионов внутри одной страны приводила к ограниченности масштабов внутренних коммуникаций, включая обеспечение торговли. Исключительная заинтересованность государства в извлечении земельной ренты вела к узости потребительского рынка, большую часть населения составляли зависимые крестьяне. При этом земельная рента шла на престижное потребление политической элиты и на содержание вооружённых сил. Государство не могло отказаться от этих двух видов расходов. Они обеспечивали его престиж и военную мощь.

Например, в России до Крымской войны были построены только две железные дороги. Одна между Царским селом и Санкт-Петербургом, другая от Варшавы до Вены. Обе были построены на средства государства. В одном случае это был элемент престижного потребления для царской семьи. В другом — строительство дороги было связано с престижем государства и военными интересами. С одной стороны, демонстрация возможностей железнодорожного строительства в Европе. С другой — для переброски войск на европейском направлении. В частности, в 1849 году именно по этой дороге были отправлены войска для подавления венгерского восстания. Характерно, что поражение в Крымской войне связывают с отсутствием в России железных дорог в южном направлении и невозможностью в связи с этим переброски армии из центральной части России на юг.

Здесь стоит отметить, что отсутствие железнодорожной сети в России к началу Крымской войны напрямую связано с тем, что любое такое строительство должно было осуществляться из государственных средств. В то время как доходы государства были статичны и практически исключительно зависели от земельной ренты. При том, что государственные расходы Российской империи оставались внушительными, в том числе на содержание большой армии. К тому же, напомним, в 1830-е — 1850-е Россия вела войну на Кавказе. Следовательно, государство не могло выделить дополнительные средства на дорогостоящее железнодорожное строительство.

Парадокс ситуации был связан с тем, что с конца XVIII века Россия активно развивала южные причерноморские районы, получившие название Новороссия. Завоёванные при Екатерине II и в основном освобождённые от прежнего населения степные пространства были одними из наиболее перспективных районов империи. Их освоение призвано было увеличить доходы государства. Причём речь шла как об увеличении земельной ренты с вновь освоенных земельных районов, так и о развитии торговли через южные порты Чёрного моря. В этой ситуации можно было ожидать, что развитие причерноморских степей станет стимулом, в том числе и к железнодорожному строительству. Но этого не произошло, к Крымской войне дороги так и не были построены.

Во многом потому, что освоение причерноморских степей осуществлялось по общепринятым в Российской империи принципам. Здесь широко распространилось крепостное право и помещичье землевладение. То есть государство всё также делало ставку на земельную ренту, просто увеличивая размер сельскохозяйственных территорий, облагаемых затем налогом на землю. В определённой степени это соответствовало политике Московского государства XVII века или Османской империи, когда расширение территорий с податным сельскохозяйственным населением позволяло увеличивать количество поместий для увеличения количества дворянской конницы (в Московском государстве) и конницы сипахи (в Османской империи). В случае с Новороссией речь шла об увеличении доходов бюджета, но в данном случае они были не слишком большими. К тому же они все тратились на строительство новых военных укреплений на том же юге России.

Заметим, что в это же самое время бурный рост промышленности в Великобритании поставил вопрос о новых источниках получения хлопка для британской текстильной промышленности. В середине XIX века главным производителем хлопка были США, что было одной из причин сохранения здесь рабства. С учётом роста производства промышленники в Великобритании полагали, что Индия может стать новым поставщиком хлопка. Но так как коммуникации в Индии были весьма неважными, а основные районы производства хлопка находились в её центральных районах, то на повестке дня встал вопрос о железнодорожном строительстве. Первая железная дорога в Британской Индии была построена уже в апреле 1853 года частной железнодорожной компанией на частные инвестиции под государственные гарантии прибыли в 5 % годовых[455]. Экономическая потребность привела к достижению договорённостей между частным капиталом и государством ради повышения транспортной доступности и развития районов вдоль линии железных дорог.

При этом британские власти исходили также и из военных соображений. Так, в соглашении предусматривалось, что в обмен на гарантии, железная дорога будет бесплатно перевозить почту, войска и правительственные грузы. Но всё же главным стимулом была не политика правительства, а стремление частного капитала к инвестициям. Причём мотивация частного капитала, инвестирующего в строительство железных дорог, среди прочего основывалась на потребности британской промышленности в хлопке.

То есть потенциал развития рынка хлопка в Индии стимулировал частные инвестиции в железнодорожное строительство в этой британской колонии. Данные инвестиции основывались на спросе на хлопок в самой Великобритании. В то же время они были довольно рискованными, поэтому государство гарантировало инвесторам определённую доходность. При этом средства на строительство инвесторы выделили сразу и передали государству, которое обеспечивало строительство и контролировало расходы. В то же время в российской Новороссии после полувека её освоения не оказалось частных капиталов, способных к инвестициям в железные дороги. Даже если бы российское государство захотело гарантировать такие инвестиции, оно не смогло бы это сделать.

Так или иначе, к середине XIX века российская модель организации государства и общества сталкивалась с большим вызовом в связи с масштабными изменениями в экономике Европы в целом и промышленной революцией в Великобритании в частности. Главная проблема была связана с тем, что бурный рост промышленности сначала в Великобритании, а затем и в остальной Европе, привёл к тому, что Российская империя с её статичным обществом, бюджетом, основанным на земельной ренте, стала резко отставать от условной европейской модели. На фоне перемен в Европе Россия стала выглядеть все более архаичной страной. Поражение в Крымской войне просто зафиксировало эту архаику и общее отставание Российской империи.

Во второй половине XVIII века, в частности, при Екатерине II, разница между Российской империей и Европой не была настолько существенной. Безусловно, что различия имели место, например, в Европе существовали самоуправляющиеся городские общины и дворянские собрания. Но крепостное право в этот момент было не только в России, но и в Пруссии. При этом Российская империя обладала значительной военной мощью, которая была обеспечена высокой степенью контроля государства над обществом. В то же время всё, что необходимо было для поддержания имиджа европейского государства, вполне можно было импортировать из Европы — от ремесленников и архитекторов до технологий. При Екатерине I Российская империя вполне могла обходиться только имитацией соответствия европейской модели. Военная мощь и престижное потребление на высшем уровне обеспечивали соответствующий статус России в Европе.

Однако в середине XIX века этого было уже недостаточно. Но инерция системы была значительной до тех пор, пока не произошло поражение в Крымской войне. После этого в Российской империи при императоре Александре II предприняли попытки реформ, которые были призваны ликвидировать накопленную разницу с Европой. Это была очередная попытка догоняющего развития. Но одновременно с внутренними реформами, начавшимися в 1860-х годах, Российская империя продолжила политику использования военной мощи, в том числе для территориального расширения. В определённой степени это было сочетание интенсивного и экстенсивного развития.

Интенсивное развитие предполагало реформы внутри страны с целью повысить её конкурентоспособность, а экстенсивное развитие — новые территориальные приобретения. В связи с тем что территориальная экспансия в основном проходила в рамках противостояния с Великобританией в рамках «Большой игры», она требовала от государства новых расходов. При этом внутренние реформы, как часть интенсивного развития страны, ещё не были в состоянии обеспечить государство достаточными ресурсами для внешней экспансии. Более того, внутренние реформы, в частности, обстоятельства отмены крепостного права, формировали новые трудные моменты для российского государства, об этом мы будем говорить дальше по тексту.

Для нашего исследования важно, что в любом случае в 1860-х годах в Российской империи начались масштабные перемены, которые напрямую сказались на том влиянии, которое она оказала на процессы в Казахской степи. Парадоксально, но общая отсталость социально-экономических структур Российской империи до момента её поражения в Крымской войне привела к тому, что казахи встретились с масштабной крестьянской колонизацией только ближе к концу XIX века. Этому способствовало не только то, что внимание России было привлечено к освоению причерноморских и северокавказских степей.

Другой момент был связан с крепостным правом и тем значением, которое оно имело для государственных и частновладельческих нужд дворянского сословия. В ситуации, когда земельная рента была главным источником доходов государства и его важнейшего сословия, они не могли позволить малейших изменений в положении главного налогоплательщика. В том числе это касалось его географического размещения. Следовательно, слишком масштабное перемещение крестьян на новые земли не отвечало текущим интересам ни государства, ни дворян. Те немногие возможности, которые они могли себе позволить, полностью исчерпывались задачами освоения причерноморских степей.

Поэтому крестьянское переселение на восток Российской империи до отмены крепостного права было не слишком значительным. Пётр Хворостанский в вышедшей в 1907 году статье «Киргизский вопрос в связи с колонизацией степи» писал, что «крестьянский переселенческий вопрос поставлен правительством в очередь с момента открытия работ по постройке сибирской железной дороги. В прежнее время оно практиковало заселение охотниками, иногда и принудительно, того или иного района на окраинах в целях военно-политических и хозяйственных, но переселенческого вопроса в настоящем его значении и объёме не существовало. До этого правительство стояло на страже интересов крупного дворянского землевладения и всеми мерами препятствовало желавшим уйти в переселение, чтобы не оставить землевладельцев без дешёвых рабочих рук и невольных арендаторов»[456]. При этом Хворостанский оценивал ситуацию уже после отмены крепостного права, поэтому он упоминает «невольных арендаторов». Очевидно, что крупные землевладельцы и после отмены крепостного права нуждались в дешёвой рабочей силе для обработки земли. Можно представить, что во времена крепостного права вопрос о средствах удержания крестьян от переселения даже не возникал.

В середине XIX века вследствие сохранявшегося крепостного права в России мобильность сельского населения была не слишком значительной. Соответственно, ни у самих крестьян, ни у российских властей ещё не было особой мотивации к крестьянской колонизации степных территорий. В связи с этим в казахских степях изъятие земель для нужд крестьян-переселенцев стало проблемой позднее, чем могло бы быть, если бы в Российской империи была другая ситуация с организацией сельского хозяйства и социальной структурой общества. В определённом смысле некоторая архаичность Российской империи предоставила казахам время для хотя бы частичной адаптации под условия жизни в аграрном централизованном государстве. В XIX веке избежать подобной участи кочевникам, не только казахам, но и многим другим в Азии и Африке, было уже практически невозможно. Поэтому время здесь имело значение.

Поражение в Крымской войне для Российской империи стало тем кризисом, который привёл к попытке переломить неблагоприятно складывающуюся ситуацию, как в экономике, так и во внутренней и внешней политике. Сразу после подписания в 1856 году невыгодного для России Парижского мирного договора главные усилия были сосредоточены на восстановлении военного престижа. Это было важно не только в международном плане. Власти явно хотели сгладить негативное восприятие от поражения в военной среде. С учётом значения военной мощи для российского государства для него были важны настроения в армии. Для этого в первую очередь было решено завершить Кавказскую войну.

В 1859 году был взят в плен имам Шамиль, что означало завершение войны в восточной части Кавказа. В 1861 году российские войска начали наступление в западной части Кавказских гор. Эта война велась достаточно жёстко. Во многом потому, что одно из опасений времён Крымской войны было связано с возможностью доступа неприятеля на Кавказ по морю. В связи с этим в России приняли решение очистить западные кавказские горы от местного населения. «Автором проекта «этнической чистки» был Дмитрий Милютин, в то время начальник главного штаба Кавказской армии, будущий архитектор военной реформы и один из наиболее современных и «европейских» государственных деятелей. Его авангардный геноцидальный план был реализован в первой половине 1860-х годов»[457].

При этом горцам предоставлялась альтернатива — либо эмигрировать в Турцию, либо переселиться на равнину и жить среди русских поселенцев. Очень образно российскую политику этого периода охарактеризовал участник Кавказской войны генерал Ростислав Фадеев: «Горцы сопротивлялись чрезвычайно упорно, они встречали удары наших войск с каким-то бесчувствием; как один человек в поле не сдавался перед целым войском, но умирал, убивая, так и народ, после разорения дотла его деревень, произведённого в десятый раз, цепко держался на прежних местах. Мы не могли отступить от начатого дела и бросить покорение Кавказа, потому только, что горцы не хотели покоряться. Надобно было истребить горцев наполовину, чтобы заставить другую половину положить оружие. Но не более десятой части погибших пали от оружия; остальные свалились от лишений и суровых зим, проведённых под метелями в лесу и на голых скалах. Особенно пострадала слабая часть населения — женщины и дети. Когда горцы столпились на берегу для отправления в Турцию, по первому взгляду была заметна неестественно малая пропорция женщин и детей против взрослых мужчин. При наших погромах множество людей разбежалось по лесу в одиночку. Летучие отряды находили людей, совсем одичавших от одиночества. Разумеется такие особняки большею частью гибли; но что было делать? Позволю себе повторить несколько слов графа Евдокимова (командующий российскими войсками на Восточном Кавказе. — Прим. авт.) по этому поводу. Он сказал мне раз: «Я писал графу Сумарокову, для чего он упоминает в каждом донесении о замёрзших телах, покрывающих дороги? Разве великий князь и я об этом не знаем? Но разве от кого-нибудь зависит отвратить это бедствие?»»[458]. Такая длинная сноска оправдана образностью и информативностью мысли автора.

Между прочим, тот же автор указывал, что после выселения в Турцию кочевых ногайцев из района Пятигорска в 1860 году, здесь освободилось 300 тыс. десятин земли, которые могли бы быть использованы для поселения кавказских горцев, выселяемых с западной части гор[459]. В принципе некоторые российские авторы XIX века придерживались весьма жёстких позиций. «Земля закубанцев была нужна государству, в них самих не было никакой надобности. В отношении производства народного богатства десять русских крестьян производят больше, чем сто горцев; гораздо было выгоднее заселить прикубанские земли своими»[460]. В этой цитате отражена позиция представителя аграрного государства.

Однако при этом Фадеев был ещё и генералом, а для военной элиты Российской империи были весьма характерны как раз экспансионистские планы. «Перед нами слишком много ещё кочевых орд и безмерных пространств, в которых будущие русские губернии спят покуда, как младенец в утробе материнской»[461]. Конечно, историй подобных массовому выселению горцев Западного Кавказа в 1860-х годах или ранее кочевников Причерноморья и Северного Кавказа в конце XVIII века было не так много. И у каждой была своя мотивация, к примеру, связанная с военно-политическими целями, как в случае с горцами Западного Кавказа. Но тем не менее они имели место. То есть это был достаточно серьёзный фактор с учётом военной мощи Российской империи и существующими у неё интересами к увеличению количества собственного земледельческого населения.

К лету 1864 года военная операция на Западном Кавказе была завершена. Если учесть, что до Крымской войны боевые действия на Кавказе продолжались несколько десятилетий, то такое быстрое их завершение было для Санкт-Петербурга несомненным успехом. Это позволило сгладить ущерб, нанесённый престижу государства от поражения в Крымской войне. Одновременно это освободило от необходимости присутствия на Кавказе многочисленной и закалённой в боях армии. Соответственно, её можно было использовать для решения других задач.

Среднеазиатское направление было вполне естественной следующей целью для российской внешней экспансии. «Вопреки мнению А.М. Горчакова и министра финансов М. Рейтерна, боявшихся увеличения расходов, намечавшаяся активизация русских войск в Средней Азии имела ряд позитивных моментов. Во-первых, для подчинения ханств не требовалось многочисленного войска, поскольку обременённые войной между собой, они не представляли серьёзной силы. Во-вторых, вследствие малочисленности требующихся войсковых соединений, расходы на них не представлялись запредельными. В-третьих, после окончания Кавказской войны стабилизировалась обстановка на Кавказе, и опытные, обученные армейские части могли быть эффективно использованы в Средней Азии. И, наконец, наступление русских войск на азиатской границе (своеобразная демонстрация) могло отвлечь внимание опасавшейся за свои индийские владения Англии от восстания в Польше в 1863 году»[462].

Здесь стоит отметить и ещё ряд важных обстоятельств. В 1857 году в Индии произошло масштабное восстание сипаев против английской власти. Это восстание продемонстрировало, что власть Британской империи над Индией может быть непрочной. Кроме того, с 1861 года в США началась гражданская война, что привело к сокращению экспорта хлопка на мировые рынки. Это напрямую задело интересы текстильной промышленности многих стран. Хотя очевидно, что для Великобритании с её большими объёмами производства кризис с поставками американского хлопка был более болезненным, чем для других стран, включая Россию. С 1860 по 1861 год ввоз американского хлопка в Россию сократился в шесть раз, в то время как поставки среднеазиатского хлопка выросли в три раза. На ярмарке в Нижнем Новгороде цена хлопка выросла с 4–5 руб. за пуд в 1860 году до 22–24 руб. за пуд в 1864 году[463]. Естественно, что дефицит хлопка на рынке в любом случае повышал ценность тех районов, где его возможно было производить. Среди таких районов были Индия и Средняя Азия.

В этом смысле наступление на Среднюю Азию в 1864 году позволяло России решить сразу две задачи. В первую очередь можно было взять под контроль среднеазиатское производство хлопка. Во вторую очередь приблизиться к Индии, с тем чтобы организовать проблемы для Великобритании. Это можно было сделать либо с помощью демонстрации военной мощи у индийских границ, либо с созданием непосредственной угрозы её владениям в Индии.

Для России имел значение ещё один момент. На него указывал Ростислав Фадеев. «Если бы какое-нибудь европейское могущество могло раздвинуть пределы своих азиатских владений до южных границ степей и войти в прямое соприкосновение с массой кочевников, нынешнее положение вещей могло бы круто измениться. Подстрекательство и ввоз хорошего огнестрельного оружия могли бы создать великую для нас опасность»[464]. Продолжающееся противостояние России с Великобританией вполне допускало такую возможность. Естественно, что в таком случае завоевание Средней Азии потребовало бы больше усилий. В то время как к 1860-м годам российская армия всё ещё обладала подавляющим военным превосходством над вооружёнными формированиями среднеазиатских государств. Но с учётом активизации в регионе британской стороны вполне возможно было, что ситуация изменится.

Таким образом, к началу 1860-х годов возникли условия для организации масштабного российского наступления на Среднюю Азию. В 1862 году войска генерала Колпаковского заняли кокандскую крепость Пишпек. В начале 1863 года произошло польское восстание. Оно привело к обострению отношений с Великобританией. Британский премьер-министр Пальмерстон написал ноту протеста российскому правительству, что было оценено в Петербурге крайне отрицательно. Великобританию в этом поддержала также Франция.

«Царское правительство, отлично понимавшее, что Англия играла ведущую роль в предпринятом нажиме, решило осуществить контрманёвр на Востоке. Дело было, однако, не только в конфликте по «польскому вопросу». Российская империя стремилась использовать каждую возможность для реванша за поражение в Крымской войне»[465]. 20 декабря 1863 года Александр I подписал указ на основании доклада военного министра Милютина о наступательных действиях в Средней Азии.

Весной 1864 года российские войска начали наступление сразу с двух стратегических направлений. В июне этого года наступающий с запада отряд под командованием полковника Верёвкина занял город Туркестан, а восточный отряд полковника Черняева город Аулие-Ату. В июле Черняев совершил поход на Чимкент, но вынужден был отступить. Однако уже в сентябре город капитулировал.

После этого в российском руководстве возникла короткая дискуссия о том, следует ли продвигаться дальше. 20 ноября 1864 года министр иностранных дел А. Горчаков и военный министр Д. Милютин в своей совместной записке на имя императора Александра II писали, что «в настоящее время дальнейшее распространение наших владений в Средней Азии не будет согласно ни с видами правительства, ни с интересами государства. Всякое новое завоевание, увеличивая протяжение наших границ, требует значительного усиления военных средств и расходов, между тем, как подобное расширение владений не только не усиливает, а ослабляет Россию, доставляя взамен явного вреда лишь гадательную пользу. Нам выгоднее остановиться на границах оседлого населения Средней Азии, нежели включать это население в число подданных империи, принимая на себя новые заботы об устройстве их быта и ограждения их безопасности. Приняв за основание, что правительство не желает завоеваний в Средней Азии, виды наши в этой стране можно ограничить 1) прочным утверждением русской власти на занятом уже пространстве, устройством быта и введением цивилизации между подвластными ордынцами. 2) действительным ограждением этих племён о хищничеств и нападений среднеазиатских народов, поставив их в невозможность вредить нам. 3) приобретением нравственного влияния на среднеазиатские ханства, не вмешиваясь в их управление, внутренние дела и политические отношения… развить нашу азиатскую торговлю и открыть новые рынки для сбыта русских произведений, 4) удешевлением содержания наших войск»[466]. Явное нежелание Горчакова и Милютина продвигаться дальше в Среднюю Азию исходило из понимания масштаба общегосударственных проблем Российской империи.

Фактически ключевым моментом в данной записке являлось высказывание «принимая на себя новые заботы». Несомненно, что это имело значение для России, особенно после отмены крепостного права в 1861 году. Отмена крепостного права среди прочих связанных с ней моментов вела к определённым переменам в налоговой политике. В частности, они были связаны с изменением роли земельной ренты. Кроме того, на повестке дня стояли другие реформы. В связи с этим представители центральной бюрократии стремились избежать лишнего увеличения расходов. Поэтому и была принята следующая рекомендация. «На основании вышеизложенных соображений, МИД и военное министерство, по взаимном обсуждении системы будущих действий наших в Средней Азии, пришли к заключению, что в настоящее время Россия может ограничиться уже достигнутыми результатами, отказываясь от дальнейшего наступления»[467]. Если бы эта рекомендация была принята, тогда Чимкент становился бы главным опорным городом Российской империи на границах со Средней Азией. По крайней мере, именно этому городу в записке Горчакова-Милютина уделялось особое значение.

Здесь стоит отметить, что в последующем опасения Горчакова — Милютина вполне оправдались. Территории Средней Азии под российским правлением вплоть до 1917 года были хронически убыточны и требовали постоянного финансирования из центра. Например, в отчёте генерал-губернатора Туркестана К. Кауфмана указывалось, что с 1867 по 1881 год дефицит бюджета составил 67 млн. 123 тыс. руб. В то же время, по словам Ф. Гирса, который проводил ревизию Туркестана, расходы центрального бюджета на Туркестан с 1867 по 1881 год составили 85 млн. руб. По его утверждению, на Туркестан расходовалось в четыре раза больше средств, чем на все привисленские (так называли польские территории в составе Российской империи. — Прим. авт.) губернии[468].

При этом большая часть расходов была связана с содержанием российских войск в этом регионе. По данным того же Кауфмана, военные расходы составили 75.45 % бюджета, в то время как гражданские соответственно 24.55 %[469]. Позже ситуация несколько выправилась. К примеру, в 1896 году дефицит был снижен до 440 тыс. рублей.

В этом году доходы по Туркестанской губернии составили 9 млн. 147 тыс. руб., а расходы 9 млн. 582 тыс. Но это было исключением, уже в следующем 1897 году дефицит вырос до 1 млн. 330 тыс. руб. Причём расходы на российские войска и администрацию поглощали практически все доходы губернии[470].

Несмотря на все опасения центральной администрации на среднеазиатском направлении в 1865 году и позднее особую роль играли российские военные. Естественно, что для них, как и для других сторонников территориальной экспансии в России, большее значение имели вовсе не вопросы экономики и финансов, а военно-политические причины. Среди них были и противостояние с Великобританией, и соображения имперского престижа. Однако всего этого было бы недостаточно, если бы среднеазиатские ханства не оказались весьма слабыми в военном отношении. Поэтому война против них для российской армии оказалась довольно лёгким делом. Сравнительно небольшим российским отрядам удалось без особых усилий разбить войска доминирующей в регионе силы — Кокандского ханства. Затем также легко в 1868 году разгромить армию Бухарского эмирата.

Конечно, свою роль в этом сыграли политические моменты, связанные с борьбой за власть, к примеру, внутри Кокандского ханства. Но кроме этого определённое значение имело и то обстоятельство, на которое указывал генерал Фадеев. Оно было связано с отсутствием у государств Средней Азии лёгкого доступа к источникам получения современного для своего времени оружия. К примеру, английским войскам приходилось вести в Индии весьма длительные войны с местными традиционными государствами — три войны с Майсуром, три войны с маратхами, две войны с сикхами.

Позднее в ходе первой и второй англо-афганских войн стала очевидной сложность ведения войны против формирований азиатских кочевых племён. Англо-индийские войска несколько раз терпели поражения в открытых столкновениях от ополчений пуштунских племён. Впоследствии англичанам так и не удалось завоевать племена горных пуштунов на границе с Афганистаном. Им пришлось заключать с ними соглашения, в результате которого в Британской Индии появилась так называемая зона свободных племён. Одним из факторов, который повлиял на длительность военных действий англичан с традиционными государствами и племенами, как раз и был связан с имевшимся у последних доступом к современным видам оружия.

Удалённость региона Средней Азии была одной из причин того, что местные государства и просто ополчения различных племён не имели такого доступа к современному оружию, какой был, к примеру, у афганских племён на границах с Британской Индией. Во многом в связи с этим завоевание среднеазиатских государств было осуществлено весьма небольшими российскими силами с минимумом потерь и без больших затрат ресурсов.

Соответственно, опасения властей в Петербурге относительно рисков, связанных с необходимостью вести длительную и затратную войну против Средней Азии, оказались неоправданными. Но в то же время очевидно, что к 1865 году общая ситуация в регионе в целом складывалась в пользу для России. И это касалось не только общей отсталости среднеазиатских ханств и недостатка в современных вооружениях, но также и их организационной слабости вследствие внутриполитической борьбы за власть. В первую очередь это имело отношение к Коканду.

Важно было также то, что в условиях разворачивающегося российско-британского соперничества в рамках «Большой игры» англичане находились ещё сравнительно далеко от Средней Азии. При всём желании и даже при немногих предпринимаемых попытках они не имели реальной возможности попытаться вести антироссийскую игру на среднеазиатской территории. Кроме того, между Средней Азией и Британской Индией находился Афганистан. В середине XIX века политика в отношении этой страны, а также пограничных пуштунских племён, имела для британцев главный приоритет. Соответственно, Россия в середине 1860-х годов могла не опасаться в Средней Азии активного противодействия со стороны Великобритании, за исключением дипломатических демаршей и отправки отдельных военных и дипломатов с разведывательными миссиями. В итоге среднеазиатские ханства не стали буферной территорией между двумя империями, какой впоследствии оказался Афганистан.

Среди факторов, которые благоприятствовали продвижению России в регионе, было также и произошедшее в середине XIX века заметное ослабление империи Цин в Китае. После поражения от Великобритании в так называемой первой опиумной войне, продолжавшейся с 1840 по 1842 годы, маньчжурская империя Цин столкнулась с серьёзным внутриполитическим кризисом. В 1851 году на юге Китая началось масштабное тайпинское восстание. С 1856 по 1860 год шла вторая опиумная война, на этот раз не только с Великобританией, но ещё и с Францией. После поражения в этой войне империя Цин вынуждена была подписать Пекинский договор. Он был подписан на двусторонней основе с Великобританией, Францией, а также и с Россией. Согласно договору Россия приобрела Уссурийский край на Дальнем Востоке и согласовала прохождение линии границы с Китаем по рекам Амур и Уссури. Причём линия границы проходила по китайскому берегу.

На западе Китая согласно Пекинскому договору линия границы должна была проходить от маяка Шабин-Дабага в Саянских горах до озера Зайсан, оттуда южнее озера Иссык-Куль до кокандских владений[471]. В сентябре 1864 года в развитие положений Пекинского договора был заключен Чугучакский договор, который конкретизировал границы между Россией и империей Цин от Алтая до Тянь-Шаня. В состав России вошли Иссык-Куль и верховья реки Нарын[472]. Однако практически сразу после подписания Чугучакского договора в западных районах Китая, общим китайским названием для которых был Синьцзян, в 1864 году началась серия восстаний. Этому способствовало ослабление маньчжурского государства вследствие ряда восстаний в самом Китае, крупнейшим среди которых было тайпинское. Кроме того, в 1862 году произошло восстание дунган в провинции Ганьсу, которое отрезало Синьцзян от связей с правительством Цин и лишило возможности получать помощь из центра. В результате всех этих восстаний империя Цин потеряла контроль над всем западным регионом.

Соответственно, для Российской империи возникла принципиально новая ситуация. Серьёзное ослабление Китая изменило для европейских государств характер отношений с ним. Они стали разговаривать с ним с позиции силы. В целом «центр тяжести в отношениях между Россией и Китаем переместился в сторону колониального по своему характеру политического и экономического проникновения России в Китай»[473]. Естественно, что это напрямую имело отношение и к политике России. Теперь к востоку от контролируемых ею территорий в Казахстане находилась уже не огромная империя Цин, а сравнительно небольшие владения с мусульманским населением. И если раньше Россия должна была учитывать позицию китайской стороны, то к середине 1860-х годов в этом уже не было необходимости.

Например, когда в 1847 году было построено укрепление Копал, китайцы потребовали его ликвидации. В ответ министр иностранных дел Нессельроде. «Киргизы этих мест ранее ни от кого не зависели и добровольно вступили в подданство России. Поскольку в последнее время их притесняли кокандцы, которые не имели на них никаких прав, то ограждения киргизов по их просьбе было построено Копальское укрепление. Оно не угрожает китайцам»[474]. Империя Цин этим объяснением удовлетворилась, но характерно, что Россия в процессе своего наступления на юг хотя бы формально, но всё же в силу общей неопределённости пограничного вопроса учитывала мнение китайской стороны. После заключения Пекинского соглашения и потери империей Цин контроля над западными районами с мусульманским населением в этом уже не было необходимости.

Таким образом, в 1865 году Россия вполне могла имеющимися у неё на границах со Средней Азией сравнительно небольшими силами продолжить наступление в южном направлении. Российские военные убеждали власти в Петербурге, что это не потребует дополнительного усиления. В 1865 году полковник Черняев атаковал и захватил Ташкент, на защиту которого пришли основные войска Кокандского ханства во главе с неформальным правителем муллой Алимкулом. После быстрого захвата Ташкента и сравнительно лёгкой победы над кокандской армией, Алимкул погиб в сражении, вопрос о дальнейшем продвижении в Среднюю Азию уже не вызывал в России особых сомнений.

Средняя Азия

Среднеазиатские государства Кокандское и Хивинское ханства, Бухарский эмират по своей структуре вполне соответствовали традиционным государствам мусульманского Востока. Собственно, между ними и соседними государствами, к примеру, Ираном, мусульманской частью Индии организационно не было никакой особой разницы. Везде основную массу населения составляли оседлые земледельцы, являвшиеся налогоплательщиками. При этом земельная собственность в значительной степени носила условный характер и предоставлялась в обмен за службу. Причём субъектом такой службы могли выступать как отдельные лица, так и группы лиц, в частности, кочевые племена.

Характерно, что последние обычно составляли основу военной мощи государств в Средней Азии, Иране и даже в Индии во времена правления империи Великих Моголов. Здесь на северо-западной границе моголы предоставляли земли пуштунским племенам в обмен на несение военной службы. Но в то же время племена часто являлись и элементом политической нестабильности, когда начинали вести борьбу за собственные племенные интересы. Такая ситуация произошла, в частности, и в Кокандском ханстве накануне российского завоевания.

Феномен Кокандского ханства представляет большой интерес. В первой половине XIX века оно было главным претендентом на гегемонию в Средней Азии. Причём усиление среднеазиатских государств, в первую очередь Кокандского ханства, а также Хивинского, сопровождалось соответствующим ослаблением казахов в региональной политике. По сути, Хива и Коканд были первыми среднеазиатскими государствами с начала XVII века, которые смогли выйти в степные пространства к северу от основной части Средней Азии.

Почти двести лет здесь доминировали казахи. Сначала это было Казахское ханство, которое после относительно неудачного похода Таукелля на Бухару и Самарканд на рубеже XVI и XVII вв., оставило под своим контролем присырдарьинские города, включая Ташкент. Затем, после периода джунгарских войн первой половины XVIII века это были отдельные самостоятельные казахские правители. Несмотря на раздробленность и отсутствие прежней центральной власти, казахи всё равно доминировали по отношению к среднеазиатским территориям. У них было два важных преимущества. Первое — это ополчения казахских племён, которые составляли основную военную силу в регионе. Второе — наличие чингизидской аристократии, что делало последнюю востребованной в политических процессах в среднеазиатских государствах. В частности, это было характерно для Хивинского ханства. Достаточно вспомнить Абулхаира, Нуралы, Каипа, которые некоторое время были ханами в Хивинском ханстве.

Собственно, Средняя Азия в XVIII веке была разделена на владения враждующих узбекских племён. В этой ситуации никто из них не мог использовать потенциально весьма значительные возможности среднеазиатских оазисов. Здесь надо отметить, что в Средней Азии, как и в Иране, оазисы с оседлым населением располагались чересполосно с обширными участками степных территорий. В результате внутри самого региона могли размещаться различные кочевые племена, которые доминировали над соседними оседлыми оазисами. В условиях политической раздробленности имевшихся у отдельных племён ресурсов было недостаточно для государственного строительства. Кроме того, в ситуации постоянной внутриполитической борьбы они нуждались во внешней поддержке, что открывало большие возможности для соседних кочевых племён. В случае со Средней Азией это были казахи с севера, туркмены с юга, киргизы из восточных горных районов. Периодически они играли весьма значительную роль во внутриполитической жизни региона.

Но в случае политического объединения ряда оазисов в рамках одного государства его возможности сразу резко возрастали. Централизация власти обеспечивала усиление государственной мощи, которая основывалась на получаемых от земледельческого населения доходах. Естественно, если доходы собирались более или менее централизованно, то располагавшее ими государство могло начать доминировать в окружающем его пространстве. В конце XVIII века во всех трёх основных среднеазиатских государствах — Бухаре, Коканде и Хиве, развивалась общая тенденция, связанная с централизацией власти. В Хиве укрепились представители племени кунград, в Бухаре мангыт, а в Коканде — минг.

Все эти узбекские племена относились к тем, которые прибыли в Среднюю Азию вместе с Шейбани-ханом на рубеже XV и XVI веков. Они составляли военное сословие во всех узбекских государствах, существовавших в регионе с этого времени. Приход к власти представителей указанных племён означал отказ от прежней традиции осуществления власти представителями чингизидской аристократии. В частности, у узбекских племён больше не было необходимости приглашать тех же казахских чингизидов, пусть даже их власть была весьма формальной.

Концентрация доходов и власти превратили среднеазиатские государства в серьёзную силу. Расстановка сил в отношениях с кочевниками сразу изменилась. Например, теперь Хива и Коканд обладали военным преимуществом над разрозненными казахскими, туркменскими и киргизскими племенами. При этом среднеазиатские ханства также имели возможность использовать все эти племена для укрепления собственной военной мощи. Здесь сказывалось преимущество, связанное с централизацией власти. Поэтому хивинская армия в походах против сырдарьинских казахов в начале XIX века состояла не только из узбеков, но также из туркмен и каракалпаков. В свою очередь, казахи в зависимости от обстоятельств также входили в состав военных сил среднеазиатских государств.

Соответственно, собирая войска из представителей разных кочевых племён, государства Средней Азии обладали совокупной военной мощью, с которой не могло справиться по отдельности ни одно даже самое крупное кочевое племя. Кроме того, в городах Средней Азии было налажено производство огнестрельного оружия. Помимо этого значительные собираемые доходы позволяли содержать постоянные войска, в том числе привлекать наёмников, например, из числа горцев. И, наконец, у среднеазиатских ханств был такой всегда важный для кочевников аргумент, как предоставление доступа к рынкам в земледельческих районах.

Кокандское ханство было не самым очевидным претендентом на доминирование в Средней Азии. Исторически в этом регионе крупная имперская государственность образовывалась в других районах. Столицей Саманидов была Бухара, центром государства хорезмшахов являлся Хорезм, Тимур и Тимуриды управляли из Самарканда. Значение Ферганской долины в регионе было связано с её транзитным положением на Великом Шёлковом пути. Его основной торговый маршрут проходил из Кашгара через перевал в Ферганскую долину и потом в Самарканд, Бухару, Мерв и далее через Иран в порты Сирии.

Особенностью Ферганской долины в Средней Азии было не только то, что здесь наряду с оазисами находилось много степных участков, а следовательно, проживало немало кочевников. Ещё одно обстоятельство было связано с тем, что горные районы вокруг Ферганской долины были населены в основном кочевыми племенами киргизов. Соседство с киргизами наряду с собственно ферганскими кочевниками, в частности, из узбекского племени минг, а также других местных племён, обеспечило Коканд первоначальной военной силой. Кроме них, в состав кокандской армии входили наёмники из ираноязычных горцев — каратегинцев, шугнанцев, бадахшанцев[475]. Характерно, что среди прочих племён в Фергане к этому моменту проживало также и племя кипчаков, которое имело собственную идентичность и не считалось ни узбекским, ни киргизским племенем.

Кипчаки появились в Фергане с начала XVIII века. Считается, что они были среди тех племён, кто бежал из Казахской степи от джунгарского нашествия. В любом случае они были сравнительно новыми пришельцами в Фергане и не входили в состав старых узбекских племён. Кипчаки имели собственную идентичность и отличались, во-первых, от кочевых узбеков вроде племён минг, юз, мангыт, а также от других тюркоязычных племён Ферганы, во-вторых, от киргизов и, в-третьих, от оседлого населения, которое называли сарты. Это способствовало их изолированности в системе племён и общин Ферганы. «Живя почти особняком, кипчаки вступали во временный союз с киргизами в тех только случаях, когда политические условия времени заставляли их вести открытую борьбу или с оседлым населением долины, или с правительством, симпатии которого тяготели к сартам, малоподвижным, смирным, плательщикам всевозможных даней»[476]. В силу своей сплочённости и сохранения кочевого образа жизни кипчаки представляли определённое беспокойство для любого кокандского правительства.

Но в момент подъёма Кокандского ханства они наряду с киргизами, а также узбеками из полукочевых племён, составили основу той армии, которая позволила Коканду выйти за пределы Ферганской долины и взять под свой контроль огромную территорию. Она включала в себя большую часть бассейна Сыр-Дарьи, горные районы современного Кыргызстана с выходом на северные предгорные районы хребта Алатау.

Ключевую роль в первых успехах Коканда сыграла победа над правителем Ташкента Юнус-ходжой. Он захватил власть в городе в 1784 году вскоре после смерти хана Аблая. При Аблае в Ташкенте, как и в других присырдаръинских городах правили казахские султаны, опиравшиеся на поддержку определённых казахских племён. Приход к власти в Ташкенте выходца из группы хаджей являлся одним из признаков кризиса Казахского ханства. С одной стороны, казахские султаны и отдельные племена, разделившие власть в этом городе и в других городах региона, не смогли предотвратить приход к власти представителя городского населения Ташкента, не связанного с казахской родоплеменной системой. С другой стороны, сам факт торжества Юнус-ходжи демонстрировал возросшее экономическое значение Ташкента.

После завершения джунгарских войн и установления большего порядка экономика городских центров, расположенных на границе Средней Азии и степи, сравнительно быстро восстановилась. В первую очередь здесь развивалась торговля между казахами и среднеазиатскими земледельческими и ремесленными центрами. Кроме того, с середины XVIII века началось развитие торговых отношений между Средней Азией и Российской империей, которое происходило через Казахскую степь. Очевидно, что этому способствовало сближение казахов с Россией, в какой бы формальной форме оно не происходило. В связи с этим Ташкент стал важным экономическим центром.

Весьма характерно, что рост значения Ташкента в конце XVIII — начале XIX века был связан среди прочих причин ещё и с изменением направления товарных потоков внутри Средней Азии и вокруг неё. К началу XVIII века торговый путь из Китая в Европу окончательно перестал быть континентальным, он переместился на контролируемые европейцами морские пути. Естественно, что это привело к упадку центральной части континента, которая потеряла своё прежнее транзитное значение и все связанные с этим доходы. Отсюда произошло запустение старых торговых городов вдоль прохождения исторического маршрута Великого Шёлкового пути.

Самый показательный пример — это судьба древнего Мерва, являвшегося важным пунктом на этом пути. Когда русские войска во второй половине XIX века добрались до Мерва, то к этому моменту он полностью потерял своё прежнее торговое и экономическое значение и был одним из населённых пунктов туркменского племени теке. Упомянутое выше запустение Бухары и Самарканда в начале XVIII века было связано отчасти не только с межплеменными войнами между узбекскими правителями, но и с прекращением континентальной торговли.

В то же время, когда регион Средней Азии оправился от разрушений, связанных с джунгарскими войнами первой половины XVIII века, а также межплеменными противостояниями, произошло восстановление экономики. В связи с тем что экономика стала более локальной, ориентированной на местные рынки, а также рынки близлежащих стран, то логично, что стали развиваться те экономические районы и города, которые были с ними связаны. В этом смысле выросло значение Ташкента, который стал важным транзитным центром торговли Средней Азии с казахами, а через них и с Российской империей. В связи с этим усилились позиции ташкентской городской торговой элиты, которая в итоге оказалась в состоянии оттеснить кочевую казахскую аристократию от управления городом и всем районом. Но при этом основную военную силу нового ташкентского государства во главе с Юнус-ходжой по-прежнему составляли главным образом казахи. Однако на этот раз они уступили политическую инициативу ташкентским купцам и местным религиозным деятелям.

Юнус-ходжа попытался в 1801 году организовать наступление на Коканд, но потерпел поражение. Возможно, что в этот период времени Ташкент и область не уступали Коканду и Ферганской долине в военно-политическом и экономическом плане. Тем не менее кокандцы оказались сильнее. В 1807 году они захватили Ташкент, после чего стали доминировать во всём окружающем его районе. При этом кокандцы не стали ограничиваться только властью над оседлыми районами. Они начали создавать сеть укреплённых пунктов с целью установить более плотный контроль над степными и горными районами. В 1815 году на месте бывшего бухарского укрепления была построена крепость Ак-Мечеть. В 1821 году — Аулие-Ата, в 1825-м Мерке и Пишпек, в 1832 году — Токмак[477]. Все эти крепости с их гарнизонами были ориентированы на силовую поддержку сбора налогов с местного населения.

Очень показателен пример строительства кокандской крепости Куртка в верховьях реки Нарын. Здесь находились кочевья киргизского племени саяк, данная крепость была предназначена для контроля ситуации в местах их проживания. Интересно, что гарнизон данной крепости состоял из 200 сипаев, из которых 50 было узбеков, а 150 киргизов из района Андижана[478]. То есть гарнизон был укомплектован выходцами из Ферганской долины, которые не имели слишком тесных отношений с местным населением, это касалось и киргизов, направленных в крепость с юга. Данное обстоятельство имело значение с учётом того, что гарнизону предстояло обеспечивать поступление весьма значительных налогов с местных киргизов племени саяк.

Кроме этого кокандские крепости должны были контролировать лояльность местного населения. Хотя для решения такой задачи они имели сравнительно небольшие гарнизоны. Тем более что данные крепости размещались на территориях кочевых племён, которые в иных случаях могли выставить значительные племенные ополчения.

Но тактическое решение здесь, скорее всего, заключалось в том, что каким бы крупным не было то или иное племя, ему не удастся быстро захватить даже самое незначительное укрепление с небольшим гарнизоном. Кочевники не обладали возможностями штурмовать крепостные сооружения. Тем более что кокандские укрепления имели огнестрельное оружие, включая артиллерию, пусть даже несовременную и весьма неважного качества. Даже российским войскам во время наступления на Среднюю Азию порой приходилось прилагать значительные усилия для штурма сравнительно небольших кокандских крепостей, вроде той же Ак-Мечети. Соответственно, любое выступление кочевых племён против власти Коканда разбивалось о необходимость осаждать крепости.

В результате у кокандцев было время, для того чтобы направить в мятежный район мобильные войска из тех же кочевников, но из других районов ханства. Это позволяло содержать не слишком большую постоянную армию. «Постоянного войска в мирное время содержалось немного. В 1830-х годах в самом обширном бекстве Ташкентском их было всего 700 человек»[479]. Михаил Терентьев писал, что «в 1852 году в Ак-Мечети было 50 сипаев да сотня купцов, в Чим-Кургане — всего 12 сипаев, в Кумыш-Кургане — 25 сипаев, и то большею частию киргизов, в Кош-Кургане — только 4 человека. В Джулеке в 1853 году было 40 человек, в Яны-Кургане не более трёх. Числа эти менялись, конечно, по обстоятельствам, но увеличиваться не могли иначе, как путём набора киргизов»[480]. Именно этот небольшой гарнизон Ак-Мечети смог отразить первое нападение русского отряда на город в 1852 году.

В следующем 1853 году в крепости было уже 300 человек, 230 из которых погибло в ходе штурма. После взятия Ак-Мечети было взято в качестве трофеев 3 медные пушки, 3 фальконета, 66 крепостных ружей[481]. Эти цифры демонстрируют состав средней кокандской крепости и её вооружение в относительно мирное время и затем уже после его усиления. Но в любом случае для отрядов кочевников было сложно взять даже такое укрепление, хотя они неоднократно предпринимали такие попытки. Однако, даже когда это получалось, было непросто удержать занятые позиции.

Очень показательно в связи с этим восстание казахских племён под руководством Тентек-торе. В 1821 году казахи занимают Сайрам и Чимкент. Но появление кокандской армии и осада этих городов вынуждает Тентек-торе пойти на соглашение с Кокандом. В связи с тем, что Коканд без сомнения стал доминирующей силой, казахским племенам было проще согласиться с этим. К примеру, когда в 1819 году сын хана Аблая султан Адиль перекочевал в южные казахские степи из Китая, он признал власть кокандского Омар-хана и получил от него ярлык.

Выше указывалось, что семья другого сына Аблай-хана султана Касыма пыталась проводить довольно активную политику на кокандском направлении. От политики взаимодействия при султане Саржане до попыток хана Кенесары отбить у Коканда земли Южного Казахстана и создать там базу для самостоятельного казахского государства. Кенесары несколько раз осаждал кокандские крепости, но не слишком удачно. Характерно, что при Кенесары война с Кокандом последний раз велась на основе политической программы с целью создания Казахского ханства. В то время как до и после него каждое племя, каждый султан выстраивали отношения с Кокандским ханством на самостоятельной основе, исходя в основном из локальных интересов.

Хотя в 1858 году восстание казахов против кокандских сборщиков зякета охватило целый ряд племён. Восставшие осадили крепость Аулие-Ата, где находился правитель Ташкента Мирза Ахмед. Кокандский хан Худояр направил против восставших армию во главе со своим братом Малля-беком. В итоге, по мнению Набиева, восстание не было подавлено, а было достигнуто соглашение[482]. В принципе это было логично с учётом того, что в регионе появились российские войска. Коканд к этому моменту уже потерял ряд крепостей на Сыр-Дарье и в северных предгорьях Алатау. Очевидно, что если Кокандское ханство собиралось воевать с Российской империей, для него лучше было иметь кочевые племена в качестве своих союзников, пусть даже вынужденных, чем открытых противников. Для местных же казахских племён осада Аулие-Аты и борьба против Коканда не была ориентирована на достижение политических целей. Они выступали против тяжёлого налогообложения.

Характерно, что когда через два года после этого восстания кокандская армия осенью 1860 года направилась в поход против российских войск к укреплению Верный, то значительную её часть составили казахи и киргизы. Михаил Терентьев писал по этому поводу, что «коканцы начали стягивать свои регулярные и иррегулярные войска к Мерке и Аулие-Ата, присоединив к себе волей и неволей огромное скопище киргизов на пространстве между Аулие-Атой и Пишпеком»[483]. Понятно, что Терентьев в указанном случае имел ввиду одновременно и казахов, и киргизов. В других частях своей кииги он вполне их различает, последних он называет дикокаменными киргизами. Но в данном контексте ему было важно подчеркнуть, что кокандская армия увлекла за собой в поход на Верный племенные ополчения кочевников с довольно большой территории, где проживали одновременно и казахи, и киргизы.

В сложившейся непростой обстановке перед отдельными казахскими и киргизскими племенами остро вставал вопрос выбора между Российской империей и Кокандским ханством. Некоторые казахи приняли российскую сторону, например, тесть Чокана Валиханова султан Тезек, получивший от России звание капитана, другие поддержали кокандцев. Среди последних выделялся сын Кенесары султан Садык. Кроме того, многие уклонились от выбора той или иной стороны в происходившем на их земле конфликте. Тот же Терентьев писал, что накануне битвы при Узун-Агаче «киргизы однакоже выжидали, чья возьмёт и не торопились с услугами»[484]. В итоге под Узун-Агачем победили русские войска под командованием генерала Колпаковского, в сражении на их стороне также участвовала казахская милиция.

Характерно, что Узун-Агачская битва со временем стала частью современной исторической политики. Считается, что в этом сражении русские и казахи совместно разбили армию кокандцев. В связи с тем что после ликвидации Кокандского ханства определение «кокандцы» стало носить абстрактно-исторический характер, они идеально подходили под определение общего врага одновременно и для казахов и для Российской империи. В этом контексте она рассматривается и в наши дни.

Хотя, понятно, что реальность была сложнее. Кокандская армия под Узун-Агачем состояла из ополчений ферганских кипчаков, других среднеазиатских племён, киргизов, казахов, а также некоторого количества регулярных кокандских войск, в частности артиллеристов (топчи). Вполне возможно, было участие среднеазиатских кочевых узбеков и наёмников из ираноязычных горцев, но их не могло быть очень много. В этом походе на Верный большую часть армии кокандского военачальника Канаат-шаха составляли именно киргизы и казахи. Собственно, возможность сравнительно быстро собирать такие армии из ополчений кочевых племён и была одной из причин, почему Коканд был способен долгое время доминировать на обширных пространствах.

Естественно, что от такого доминирования напрямую зависели весьма значительные доходы кокандского государства. По мнению Набиева, если считать, что курс кокандской золотой монеты тилля равнялся 3 руб. 80 коп., тогда весь доход Кокандского ханства по основным трём налогам (харадж, танабана, зякет) составлял около 8 млн. 620 тыс. рублей. Из них сам Коканд давал казне 1 млн. 937 тыс. руб., Ташкент 1 млн. 351 тыс. рублей[485]. Помимо этого было много других сборов, в частности, за переправу по мостам через Сыр-Дарью, за право рубить дрова и многое другое.

Для казахского населения самым тяжёлым был зякет, который взимался из расчёта одна единица с 40 голов скота. Выше указывалось, что это было в два с половиной раза больше, чем на территориях, подведомственных западносибирскому губернатору. Здесь по «Уставу о сибирских киргизах» 1822 года с казахского населения взимался ясак в размере 1 единица со ста голов скота. Также стоит напомнить, что на период войны с Кокандом российские власти полностью освободили казахов Старшего жуза от всех налогов. Естественно, что для них российское правление выглядело предпочтительнее, чем зависимость от Коканда. Однако даже в такой ситуации им необходимо было учитывать силовые возможности кокандцев. Поэтому многие казахи Старшего жуза проявляли осторожность, предпочитая дождаться исхода противостояния между Россией и Кокандом.

В то же время на Сыр-Дарье находилось много тех казахов, которые ранее при разных обстоятельствах имели отношения с Россией. Некоторые из них непосредственно участвовали в движении Кенесары, другие откочевали на юг, потеряв земли в результате строительства новых пограничных крепостей. Многие спасались от действий российских карательных отрядов, которые направлялись в степь в ходе подавления выступления Кенесары, других казахских лидеров, например, Жоламана Тленчиева, и разоряли в том числе и нейтральные аулы.

Естественно, что у всех у них был довольно сложный опыт взаимоотношений с Россией и её властями. Кроме того, они были более информированы об обстоятельствах российской политики на пограничной линии с Казахской степью. Поэтому для них выбор между Кокандом и Россией был сложнее, чем у казахов Старшего жуза, которые впервые столкнулись с российскими властями и для которых вопрос отмены весьма обременительных кокандских налогов имел первостепенное значение. Многие из этих казахов принимали участие в войне на стороне Коканда, в частности, под знамёнами султана Садыка. Он воевал в битве при Узун-Агаше, участвовал в обороне Чимкента и Ташкента. Садык был наиболее известным кокандским военачальником из казахов.

Кроме того, некоторые влиятельные казахские родоплеменные лидеры стремились проводить самостоятельную политику и в отношениях со среднеазиатскими ханствами и с Россией. Среди них выделялись Жанхожа Нурмухамедов и Есет Котибаров их племени шекты Младшего жуза. Их интересы были главным образом связаны с низовьями Сыр-Дарьи. Они находились в сложной системе отношений одновременно и с Хивинским и с Кокандским ханствами. Жанхожа поддерживал Кенесары, когда тот воевал с Кокандом за присырдарьинские города. С появлением российских укреплений в низовьях Сыр-Дарьи с 1847 года и Жанхожа и Есет должны были начать выстраивать отношения и с Россией.

Однако уже с 1853 года Есет Котибаров выступает против России. В частности, он пытается сорвать сбор верблюдов для военной экспедиции против Ак-Мечети. В 1855 году убивает султана Арслана Джантюрина, который был послан для его поимки, всего в 140 километрах от Орской крепости. При этом Котибаров в полной мере использует те возможности, которые предоставляет степное пространство. Российским войскам очень сложно действовать против мобильных отрядов Котибарова, они легко уходят от преследования. Так, после убийства Джантюрина губернатор Перовский отправляет в степь внушительный отряд из 400 казаков, 50 человек пехоты с двумя орудиями и учебный башкирский конный полк в полном составе[486]. Но Котебаров вместе с аулами уходит от преследования, скрываясь на Устюрте. В том же году он убивает ещё одного султана Тунганчина, с последним гибнут его небольшой конвой из казахов и русских казаков.

Но в 1858 году при новом оренбургском губернаторе Катенине Есет Котибаров прекращает своё выступление против российской власти, получает от неё амнистию. Скорее всего, к этому времени для него стала очевидной бесперспективность продолжения борьбы. К тому же, по мере укрепления российского присутствия на Сыр-Дарье в частности и в степи в целом заметно сузились возможности для осуществления степных манёвров. Кроме того, возросли потери, особенно среди лояльных ему аулов.

Так, в 1856 году Михаил Терентьев указывал, что в ходе проведения операций против Котибарова «только один из наших отрядов разграбил до 146 мятежных аулов»[487]. Возможно также, что на решение Котибарова прекратить борьбу повлияла и неудача выступления Жанкожи Нурмухамедова. Оно началось в конце 1856 года и закончилось поражением. Михаил Терентьев считал, что причиной этого восстания были споры между казахами и русскими поселенцами «за долину реки Ак-Ирек, где и те, и другие занимались хлебопашеством»[488]. Сам Жанкожа, которому было больше 80 лет, после поражения восстания был убит. Очевидно, что длительное ведение партизанской войны Есетом Котибаровым и восстание Жанкожи Нурмухамедова в целом должны были самым неблагоприятным образом сказаться на аулах рода шекты. Они оказывались под ударами российских войск и лояльных им казахских султанов.

Российский автор XIX века Фёдор Лобысевич писал в связи с этим: «Мятеж этот, известный под названием «джан-ходжинского» и сопровождавшийся обычными последствиями — грабежами и потерию скота киргизами, был, однако, скоро прекращён в наших пределах, а Джанходжа удалился на низовья Яны-Дарьи, где и погиб от руки султана Илекея, главного его врага и действительного виновника волнений на Сыре»[489]. Характерно, что Лобысевич в этом отрывке отразил и суть противоречий между чингизидской и родоплеменной элитами, а также характер подавления восстания, который был связан с нанесением удара по хозяйствам казахских аулов. В этой ситуации продолжение вооружённых действий было чревато их полным разорением.

По сути, это была борьба за сохранение самостоятельности в данном случае казахского рода шекты. Данный род с XVIII века играл важную роль в низовьях Сыр-Дарьи. Именно на него опирались казахские ханы из семьи Батыра — собственно, сам Батыр, его сын Каип, а затем и Арынгазы. Элита шееты балансировала между Хивой, Кокандом. Появление в регионе внешних игроков вроде Кенесары в 1840-х годах воспринималось как возможность усилить свои позиции против старых противников. Но тот же Жанкожа не собирался при этом жертвовать своей независимостью. Поэтому их пути с Кенесары разошлись. Аналогичная ситуация произошла и с Россией. Появление российских войск и их действия против Хивы и Коканда не могли не приветствоваться элитой племени шекты. В этом вопросе они были естественными союзниками.

Однако по мере усиления российского влияния самостоятельность шекты и других племён оказалась под вопросом. К тому же, Россия постепенно распространяла на район Сыр-Дарьи правила, уже установленные в других частях Казахской степи, в частности, в Младшем жузе. В том числе это означало попытку укрепления власти султанов, которые в этот момент воспринимались в прямом и переносном смысле как проводники российского влияния. Отсюда убийство Есетом Котибаровым султана Арслана Жантюрина в 1855 году и утверждение Лобысевича о том, что султан Елекей Касымов был виновен в восстании Жанкожи в 1856 году. Гибель Жанкожи Нурмухамедова в 1857 году и капитуляция Есета Котибарова в 1858-м завершили эпоху относительной самостоятельности рода шекты, в частности, и сырдарьинских казахов, в целом. Они избавились от давления со стороны Хивы и Коканда, но вошли в состав более мощного государства Российской империи. Для них это означало меньшее налоговое бремя, но в то же время вело к потере самостоятельности и субъектности.

Стоит отметить, что поражение Жанкожи и отказ Есета от борьбы против России произошли ещё до начала российского наступления на Среднюю Азию. Это означало, что для России Казахская степь в целом является спокойным районом и может служить надёжным тылом для организации наступления. По крайней мере, было очевидно, что пограничные с Кокандом казахи предпочтут выбрать сторону победителя. Если же говорить об участии казахов из районов Мерке и Аулие-Ата в походе на Верный в 1860 году, то оно носило вынужденный характер. Всего двумя годами раньше местные казахи поднимали восстание против кокандского наместника Мирзы Ахмада. Власть Коканда была слишком обременительной.

Поэтому, когда началось русское наступление в 1863 году, оно практически не встретило сопротивления местного населения сначала в районе Созака, затем в 1864 году вокруг тех же Аулие-Ата и Мерке. Кокандские гарнизоны оказывали некоторое сопротивление, но оно было в целом незначительным. Во-первых, гарнизоны были немногочисленны, во-вторых, у русских войск было превосходство в вооружении, а в-третьих, ополчения проживавших в этих районах казахских племён не оказали кокандцам никакой поддержки. В июне 1864 года был взят Туркестан, в сентябре того же года Чимкент.

Если Аулие-Ата, Мерке, Пишпек были кокандскими укреплёнными пунктами, что не исключало проживания здесь среднеазиатских купцов, то Туркестан и Чимкент уже были торговыми городами со значительной сельскохозяйственной округой. Местное городское население состояло из оседлых жителей, которых по всей Средней Азии называли сартами. В середине XIX века торговцы из Ташкента и соседних с ним городов, включая Чимкент, уже в значительной степени были ориентированы на торговлю с Россией. В то же время, для них имели значение и торговые отношения с казахами. Естественно, что вследствие появления российских войск у границ Средней Азии, перед ними вставал вопрос о перспективах среднеазиатской торговли и с Россией, и с казахами.

Именно в связи с этим возникла ситуация с появлением в Чимкенте, а затем и в Ташкенте противоречий между так называемыми «сартовской» и «кипчакской» партиями. Если условно «кипчакская» партия выступала за сопротивление российским войскам и защиту городов, то условно «сартовская» партия предлагала отказаться от борьбы и договориться с Россией. Сторонников продолжения сопротивления назвали «кипчакской» партией из-за политически доминирующего в Кокандском ханстве племени кипчак, о котором упоминалось выше. К 1864 году кипчаки снова находились у власти в Коканде и это несмотря на ожесточённую политическую борьбу в предшествующие десятилетия. Эта борьба была настолько жёсткой, что кипчаки Ферганской долины в 1852 году подвергались попытке физического уничтожения.

В то же время кипчаки смогли вернуться к власти, в том числе вследствие данной непрекращающейся борьбы. В условиях острой конкуренции политических группировок в борьбе за власть, они оказались наиболее организованной и мотивированной силой. Особенностью организации Кокандского ханства было не то, что конкурирующих политических группировок было довольно много. Скорее, отличие этого государства заключалось в наличии большого числа таких самостоятельных субъектов, как племена и крупные общины. В связи с тем что именно они формировали армию Коканда, у любого политического центра власти в этом государстве фактически не было монополии на насилие. Потому что в случае если кто-то решил выступить против ханской власти, он всегда мог рассчитывать получить вооружённую поддержку со стороны тех племён или общин, которые на тот момент не имели доступа к государственным ресурсам. Так и получилось с ферганскими кипчаками. Сначала они получили полную власть в государстве при Мусульманкуле, затем были свергнуты, потом снова вернулись. И даже попытка их физического уничтожения в 1852 году не смогла изменить ситуацию. Оставшиеся кипчаки сохранили племенную и военную организацию, а значит, смогли выступить в удобный для них момент.

Но здесь стоит обратить внимание, что практически непрерывная борьба за центральную власть в Кокандском ханстве во многом была связана с теми ресурсами, которые это государство получало от эксплуатации значительных территорий. Поэтому смысл имел именно захват центральной власти, а не отдельного района, например, Ташкента, или восточной части Ферганской долины, где проживали кипчаки. С одной стороны, потому, что в центре концентрировались ресурсы. С другой — потому, что безопасность небольшой территории было сложнее обеспечить. Так, в случае если кому-то из кокандских военачальников удавалось укрепиться, например, в Ташкенте, он не мог долго продержаться против сил, которые организовывались центральной властью ханства. Причём она была в состоянии мобилизовать против мятежников внушительные силы ополчений разных племён.

В результате получился такой специфический механизм организации государства и общества, в котором не было особой устойчивости из-за постоянной борьбы за центральную власть различных кланов, племён и общин. «При такой организации держать в подчинении и повиновении все части войск и отдельных воинов было делом весьма трудным. При любой неудаче, при малейшем разногласии между военачальниками, при любой обиде какое-нибудь подразделение могло покинуть войско или, что было особенно страшно, поле боя и вернуться в свой вилайят, что неоднократно случалось даже тогда, когда во главе действующих войск на севере стояли такие талантливые и влиятельные кокандские военачальники, как Канат-шах, Якуб-бек и Алимкул. Часто войско буквально рассыпалось сразу же после смерти военачальника»[490]. Но при этом центральная власть, вне зависимости от того, кто её контролировал, была способна объединять усилия самых разных субъектов, тех же племён, для реализации различных политических целей. Поэтому Коканд теоретически был достаточно трудным противником. При условии сильной центральной власти он теоретически мог составить проблемы, в том числе и российскому продвижению в Среднюю Азию.

С 1863 года в Коканде у власти снова находились кипчаки на этот раз во главе с муллой Алимкулом. Они при поддержке киргизов и казахов племени дулат сначала обеспечили своё преимущество на севере кокандских владений, затем атаковали Коканд. Здесь они поставили ханом двенадцатилетнего Саид-Мурада, сына бывшего хана Малля-бека[491]. Прежний хан Худояр бежал в Бухару. В 1864 году Алимкул сражался с российскими войсками под Чимкентом. В начале 1865 года бухарская армия атаковала Кокандское ханство и захватила город Ходжент. Кокандцам пришлось сражаться на два фронта. Тем не менее в мае 1865 года Алимкул привёл войска к Ташкенту, стремясь предотвратить его захват российской армией, но здесь он погиб в сражении. Его гибель привела к немедленному распаду кокандской армии. «Киргизы и кипчаки ушли сначала в Кураму, а затем далее в Фергану»[492]. В Коканде сразу начался новый этап борьбы за власть. Кипчаки и киргизы заняли Коканд и избрали нового подставного хана. Однако затем на политическую сцену выступил Худояр-хан, который вместе с бухарской армией занял Коканд. Кипчаки и киргизы отступили в восточную часть Ферганской долины.

В сложившейся ситуации жители Ташкента заключили соглашение с Бухарским эмиратом. В июне 1865 года они отправили малолетнего хана Саид-Мурада в Бухару. В Ташкент вошёл бухарский отряд. Это в корне меняло ситуацию. У российского генерала Черняева было около 2 тыс. человек при 12 орудиях[493]. С такими сравнительно небольшими силами было весьма сложно штурмовать настолько большой город, как Ташкент. Тем более что в перспективе ожидался ещё и подход бухарской армии. Черняев тем не менее решился на штурм и взял город. Для нас в данном случае интересно, что начальником обороны Ташкента был султан Садык, сын Кенесары. После занятия города русскими войсками, он ушёл в Бухару. После чего активно партизанил на Сыр-Дарье, в частности, в 1867 году он атаковал и нанёс поражение отряду из ста казаков[494]. Для масштабов той войны в Средней Азии это был довольно значительный эпизод.

С 1865 года Бухарский эмират оказался главным противником Российской империи в Средней Азии. Тем более что Бухара фактически взяла под свой контроль Кокандское ханство. В России серьёзно беспокоились относительно объединения военных возможностей этих двух государств. Беспокойство основывалось в первую очередь на немногочисленности российских войск в регионе, которым тем более приходилось контролировать занятые ими ранее обширные территории. Им приходилось оставлять гарнизоны во многих укреплённых пунктах, обеспечивать коммуникации с Центральной Россией. История с партизанскими действиями Садыка Кенесарина против русских коммуникаций на Сыр-Дарье наглядно демонстрировала их уязвимость.

Кроме того, в России ещё не знали реальных военных возможностей бухарской армии. К тому же Бухара с юга была соседом Афганистана, а первая англо-афганская война продемонстрировала трудности войны в этом регионе. Теоретически бухарцы могли рассчитывать на получение с юга современного оружия и, возможно, советников. В любом случае война против большого централизованного восточного государства могла выглядеть более опасной, чем борьба с раздираемым противоречиями Кокандским ханством. Кроме того, в случае если бы конфликт с Бухарой вдруг затянулся на какое-то время, то это могло привести к трудностям в азиатской торговле России.

В Петербурге, несомненно, хотели бы этого избежать. В связи с этим в 1865 году даже появилась идея не присоединять Ташкент к России, а создать здесь самостоятельное государство (ханство или тем или иным образом самоуправляющуюся территорию). В начале 1866 года по поводу Ташкента велись весьма оживлённые дискуссии. «Старые туркестанцы (М. Черняев и Н. Северцов) считали необходимым включить город в состав империи, предоставив ему муниципальные права. Оренбург (Н. Крыжановский) ратовал за независимость центральзноазиатской столицы под началом российской военной администрации. Петербург (министерства военное и иностранных дел) считал необходимым превратить Ташкент в самоуправляющийся протекторат России»[495].

Такое государство должно было быть ориентировано на посредническую торговлю между Россией и Средней Азией. В России придавали среднеазиатской торговле весьма большое значение. Практически одновременно с появлением идеи о создании Ташкентского государства в 1865 году было принято решение перенести с 1866 года оренбургско-сибирскую таможенную черту, проходившую по Уралу, Тоболу, Ишиму и Иртышу, на новую границу в Южном Казахстане[496]. Помимо этого одновременно было запрещено проводить караваны из Азии в Россию через Устюрт. Торговля должна была проходить только через Южный Казахстан и Ташкент. Таким образом, российские власти хотели, с одной стороны, закрепить за собой присоединённые территории. С другой — они стремились повысить экономическое значение вновь приобретённых земель, сделав их своего рода точкой входа на российскую таможенную территорию.

Однако наладить отношения с Бухарой не удалось, бухарский эмир, напротив, переоценивал свои возможности. В результате начались боевые действия. Накануне их начала в апреле 1866 года в Петербурге был пересмотрен план создания независимого ташкентского государства[497]. В условиях войны с Бухарой российским властям уже не нужна была буферная территория. В мае 1866 года русские войска заняли Ходжент. В августе Ташкент был присоединён к России, а в октябре того же года были заняты Джизак и Ура-Тюбе.

В мае 1868 года без сопротивления пал Самарканд, в начале июня бухарская армия была разбита при Зирабулаке. В июне 1868 года был подписан мирный договор, по которому Бухара теряла все захваченные территории, включая Самарканд. России были переданы все коммерческие льготы, Бухара признала зависимость от России. В августе 1873 года Хивинское ханство признало российский сюзеренитет. В южной части территории Хивы была создана Закаспийская военная зона с центром в Красноводске. В феврале 1876 года после подавления восстания против власти Худояр-хана Кокандское ханство было ликвидировано, а его территория присоединена к России.

В 1881 году русские войска под командованием генерала Скобелева взяли повторным штурмом крепость туркмен-текинцев Геок-тепе в Ахальском оазисе. Первый штурм этой крепости, произведённый двумя годами ранее, в 1879 году, закончился неудачей. В 1884 году к России был присоединён древний Мервский оазис, называвшийся Мары.

Таким образом, за сравнительно короткий период времени Россия заняла большую часть территории Средней Азии. Причём активный период войны против двух самых больших государств региона — Кокандского ханства и Бухарского эмирата занял всего четыре года — с 1864 по 1868 год. Несмотря на все высказываемые в российской элите опасения, завоевание Средней Азии не привело к необходимости использовать слишком большую армию и не потребовало чрезмерных затрат. Среднеазиатские государства не смогли ничего противопоставить наступающей российской армии.

По мнению Эдварда Аллворта, «несмотря на первоначальные тревоги в отношении мощи мусульманских государств и противодействие Англии, азиатское завоевание произошло в конечном счёте быстро. Верно, что ханства истощали свои силы внутренними конфликтами. Но у них не было ни достаточных войск, ни современного вооружения, и поставленные в невыгодное положение латентным народным недовольством, которое проистекало из отсталой экономики и тяжёлого социального положения, они были слабыми противниками для завоевателей»[498]. Однако вряд ли в данной ситуации именно недовольство населения можно считать слишком уж важным обстоятельством.

По сути, в аграрных восточных государствах податное население крайне редко участвовало в политической жизни, только в критических случаях. В обычной практике оно формировало налоговую базу для государства, из доходов которого обеспечивалась его военная мощь. В этом смысле среднеазиатские ханства были, несомненно, архаичными государствами, как и традиционные государства Индии в момент её завоевания англичанами. Но всё же они обладали определёнными материальными и военными возможностями, включающими некоторое количество традиционных войск из числа кочевников, наёмников-горцев и отрядов местных правителей. Кроме того, их территория была густо покрыта укреплёнными пунктами, снабжёнными даже артиллерией. Нельзя забывать также и о англичанах, которые вполне могли усилить кокандцев и бухарцев современным оружием. В связи с этим опасения российских политических деятелей были вполне оправданны. Завоевание даже таких государств в обычных условиях потребовало бы серьёзных военных усилий и материальных затрат.

Поэтому среди причин столь быстрого падения государств Средней Азии скорее можно выделить, с одной стороны, слабость политической власти, которая напрямую происходила из внутриполитических конфликтов. В частности, перманентные войны внутри Коканда накануне российского завоевания, уничтожение политических противников, включая даже представителей целого племени кипчаков, несомненно, ослабили его вооружённые силы. С другой стороны, изолированность региона Средней Азии, его удалённость от основных центров Европы и Азии. В результате государства региона не имели такого доступа к рынкам оружия, какой был у других восточных государств — в Индии, в Иране, в Афганистане. Их вооружение производилось в городах Средней Азии и уступало российским образцам. Напомним, что к моменту начала наступления на Среднюю Азию уже прошло почти 10 лет с Крымской войны, где были широко продемонстрированы возможности нарезного оружия. В то время как в регионе ещё не редкость были фитильные ружья.

Соответственно, в первую очередь важно, что у среднеазиатских ханств не было сильной политической власти, способной к организации даже имевшихся у них военных ресурсов, а также тех возможностей, которые предоставляла география. Напомним, что особенностью Средней Азии была огромная территория, где оазисы перемежались участками степных и пустынных земель. В этой ситуации для сравнительно немногочисленных российских войск критически важен был вопрос обеспечения коммуникаций. Отсюда происходит важная причина — отсутствие особой мотивации к сопротивлению.

Во вторую очередь имеет значение недостаток современного оружия. Заметим, что там, где была сильная мотивация и имелось в наличии более или менее современное оружие, российские войска встречали серьёзное сопротивление. Так было во время первого штурма текинской крепости Геок-тепе. Местные туркмены-текинцы имели доступ к рынкам Ирана и Афганистана. Наличие в связи с этим огнестрельного оружия сделало их опасными противниками. Например, для второго похода против Геок-тепе генералу Скобелеву было выделено 64 роты, 9 казачьих сотен, 2 эскадрона драгун, 97 орудий, всего 11 тыс. человек[499]. Хотя часть из них обеспечивала коммуникации отряда во время его похода к Геок-тепе, всё равно это существенно больше, чем было у генерала Черняева, когда он штурмовал Ташкент. Напомним, что у него было 2 тыс. солдат.

Можно также вспомнить, что в 1860-х годах шла военная операция русской армии на Западном Кавказе. Здесь горцы были весьма мотивированы, имели нарезное огнестрельное оружие, которое получали по Чёрному морю и на их стороне была география — горы. Генерал Фадеев писал по этому поводу: «три года мы ломили абадзехов, для того только, чтобы добраться до берега и очистить его от неприятеля»[500]. Так что отсутствие сильной центральной власти, особой мотивации к сопротивлению и современного оружия стали главными причинами столь быстрого успеха российской армии по завоеванию Средней Азии. С европейской точки зрения в XIX веке это было впечатляющее достижение. К примеру, Франция с 1830 по 1847 год вела войну за завоевание северной части Алжира. Англичане в XIX веке в весьма сложных условиях провели две англо-афганские войны. В результате получили контроль над внешней политикой Афганистана в обмен на выплаты ежегодного содержания.

Так что России к 1868 году вполне удалось восстановить свой престиж, несколько подорванный после поражения в Крымской войне. В первую очередь это было важно для её представления в Европе. С европейской точки зрения второй половины XIX века Россия находилась в ряду тех государств Европы, которые были способны проводить операции по захвату колоний и выглядела в этом ряду весьма эффективной. В то же время это имело значение и для российского офицерского корпуса, честолюбие которого, несомненно, было задето Крымской войной. Успехи на Кавказе и в Средней Азии восстановили его самооценку. Это имело значение для российской власти, тем более что государственность империи опиралась главным образом на военную мощь.

Безусловно, для Российской империи столь быстрое завершение среднеазиатской кампании было большим военно-политическим успехом. Средняя Азия не стала новым Кавказом, чего многие в России опасались. Генерал Черняев писал о таком риске, когда пытался убедить Петербург дать согласие на штурм Ташкента. В то же время весьма показательно, что несмотря на полную военно-политическую дезорганизацию Бухарского эмирата в 1868 году, Россия тем не менее не стала присоединять всю его территорию. Свою роль здесь, конечно, сыграли сложные взаимоотношения с Великобританией, которые российские власти должны были учитывать. С этой точки зрения Бухара могла иметь ценность именно как буферное государство в этом районе Азии. Но одновременно важно было и то, что России не пришлось занимать горные районы восточной части Бухарского эмирата. Она ограничилась присоединением развитых земледельческих районов в Ферганской долине, а также Самарканда с податным населением. Преимущественно ираноязычные горцы восточной Бухары, сегодня это горные районы к востоку и северу от столицы Таджикистана Душанбе, остались под властью бухарского эмира. Возможно, потому, что этот район по населению и географии слишком напоминал Кавказ.

Для нашего исследования быстрые успехи российской армии в завоевании Средней Азии также представляют определённый интерес. Во-первых, потому, что в их результате весь Казахстан оказался в составе Российской империи. Во-вторых, потому, что он довольно быстро стал её внутренней провинцией. Более того, из-за быстрого поражения среднеазиатских ханств Казахстан практически не был и пограничной территорией. Российские войска очень быстро прошли на юг и казахские земли сразу оказались далеко от новой южной границы Российской империи.

Также имеет значение, что только часть южной казахской территории из-за слабости среднеазиатских государств была местом проведения боевых действий, и это продолжалось весьма короткий период времени. И хотя отдельные отряды казахов участвовали в этой войне на стороне Коканда и Бухары, это всё же не было массовым явлением. Для большей части южных казахских племён смена власти Коканда на Российскую империю не представляла каких-либо особых трудностей. Тем более что Россия на первом этапе облагала южных казахов существенно меньшими налогами, чем Кокандское ханство.

Здесь стоит отметить, что в условиях XIX века жителям Кавказа, Средней Азии и Казахстана в принципе было невозможно избежать российского завоевания. Точно так же, как этого нельзя было сделать ни алжирским арабам, ни жителям Британской Индии, ни многих других государств и племён Азии и Африки. Европейская колониальная экспансия в это время была объективной реальностью. Во многих случаях она могла привести к весьма тяжёлым последствиям для тех, кто стал объектом завоевания. Здесь можно привести очень много примеров довольно жёсткой политики европейских колониальных государств на разных этапах их экспансии. Здесь и истории с католиками Ирландии, индейцами Северной Америки, аборигенами Австралии. В частности, в истории Российской империи было как минимум два масштабных события весьма жёсткой политики. В одном случае причерноморские и северокавказские степи в конце XVIII века были освобождены от местного кочевого населения. В другом случае, который имел место как раз накануне завоевания Средней Азии, в середине XIX века, горы Западного Кавказа также остались без местного населения.

Понятно, что это не было системой, но всё же такие случаи имели место. В «Новой имперской истории северной Евразии» это назвали «черкесским синдромом». «Создание современной границы в масштабах всей Российской империи и перенос на европейских соседей систематического отчуждения, прежде проявлявшегося по отношению к Османской империи и Ирану, означали торжество национального восприятия российского государства. Пограничным (точнее трансграничным) этноконфессиональным группам это сулило распространение «черкесского синдрома» в недалёком будущем»[501].

В связи с этим сравнительно быстрое завоевание российскими войсками Средней Азии, осуществлённое при этом малыми силами, без больших затрат, заметно отличалось от ситуации в причерноморских степях в XVIII–XIX веках, где Россия вела долгие войны с Османской империей. Местное население, кочевники и горцы, в этой многолетней войне пользовалось османской поддержкой. Ожесточённость и длительность противостояния диктовала или, как минимум, помогала российским властям обосновать жёсткость действий.

В то же время завоевание Средней Азии для России было настоящим военным триумфом. Кроме того, именно здесь она могла продемонстрировать свою «европейскость», способность к управлению и последующей модернизации завоёванной азиатской колонии. Во второй половине XIX века это было не менее важно в рамках широко распространившейся в Европе идеи осуществления «цивилизаторской миссии», чем просто завоевание территории. Собственно, населению Казахстана и Средней Азии предстояло стать объектом прямого колониального управления и модернизации, как и другим народам Азии и Африки. Вопрос о характере такого управления и результатах оказанного воздействия на традиционные общества впоследствии стал предметом большой дискуссии, особенно в самих традиционных обществах. Но в любом случае это было именно внешнее воздействие со стороны доминирующей в том или ином регионе военно-политической силы.

Казахстан — внутренняя провинция Российской империи

Российская империя уже в 1865 году, до захвата Ташкента, фактически вышла на внешние границы казахских степей. Соответственно, это поставило вопрос о необходимости внесения изменений в систему управления казахами. Первоначально основные изменения были связаны с переносом пограничной линии на новую границу. В частности, в 1865 году в Петербурге ещё планировали перенести оренбургско-сибирскую таможенную черту именно в Южный Казахстан.

Больше 130 лет с момента подписания договора хана Абулхаира с императрицей Анной о подданстве казахов Российской империи таможня находилась на линии российских крепостей. Соответственно, и торговля с казахами фиксировалась по разряду внешней торговли Российской империи со странами Азии. Причём казахские степи в азиатской внешней торговле России занимали довольно значительное место наряду со Средней Азией, Турцией, Ираном и Китаем.

Перенос таможенной границы был важным моментом в закреплении казахских территорий за Россией. Аналогичная ситуация была с пограничной линией. В 1850-х годах её нахождение в районе городов Оренбурга, Омска, Петропавловска, уже не имело никакого смысла, точно так же как с российской точки зрения не было оправданным и нахождение казахов в ведомстве министерства иностранных дел. Поэтому, в частности, «в 1859 году управление оренбургской степью передано в министерство внутренних дел, пограничная комиссия переименована в областное правление, киргизы же сырдарьинской линии остались по прежнему в ведении министерства иностранных дел»[502]. Последнее было вполне логично в связи с тем, что в тот момент завоевание Средней Азией ещё только планировалось. Соответственно, казахи Сыр-Дарьи с учётом их нахождения на границе с Хивой и Кокандом оставались фактором внешней политики.

После завоевания Средней Азии в этом больше не было необходимости. Перед Россией встал вопрос организации управления вновь приобретёнными территориями. Ещё в 1865 году был создана Туркестанская область с подчинением Оренбургу. Это было временное решение, связанное с нахождением области на линии противостояния со среднеазиатскими ханствами. В связи с этим центральным органом управления было назначено военное министерство. «Тенденция к милитаризации управления в Центральной Азии, естественным образом сложившаяся в период завоевания, сохранялась, а глава Туркестана, в отличие от «внутренних» губерний империи, сосредоточил в своих руках военное и гражданское управление»[503]. В июле 1867 года было объявлено об образовании Туркестанского генерал-губернаторства. В него вошли две области — Сыр-Дарьинская и Семиреченская, последнюю образовали из части Семипалатинской области, расположенной к югу от Тарбагатайских гор. При этом сохранилась специфика объединения в Туркестане военных и гражданских функций, на этот раз в руках российского генерал-губернатора.

На первом этапе своего существования новое Туркестанское генерал-губернаторство включало в себя земли, в основном населённые кочевниками казахами. По мере осуществления масштабных завоеваний в Средней Азии в его состав постепенно входили новые территории с местным оседлым и кочевым населением. В связи с этим для российской администрации возникла новая ситуация. Если южными казахами можно было управлять по тем моделям, которые уже были апробированы в остальной части Казахской степи, то в оседлых среднеазиатских оазисах необходимо было искать новые методы управления.

Вопрос здесь заключался в том, что в оседлых оазисах Средней Азии существовала давняя историческая государственная традиция. При этом её важной составляющей был ислам. Если в казахских степях присутствие ислама было менее значительным, то в государствах Средней Азии он был важной составной частью не только духовной жизни, но и системы управления. Ислам способствовал легализации политической власти в среднеазиатских обществах, как и в других традиционных мусульманских государствах. Естественно, что при создании новой системы управления России необходимо было определиться со своей политикой по отношению к исламу и его духовным представителям.

До петровских реформ Россия интегрировала элиту присоединённых к ней мусульманских территорий, вплоть до того, что сохраняла за ними право осуществлять управление на основе исламских законов. В XVIII веке отношение к исламу и религиозным деятелям со стороны российского государства также было весьма позитивным. Главное здесь заключалось в том, что они легализовали власть России над мусульманскими народами. Точно так же, как это происходило в любых других сообществах, которые оказались под властью внешней силы. Это имело отношение к христианам в Арабском халифате и Османской империи, мусульманам в христианских Испании и Сицилии. При Екатерине II даже стремились распространить более регулярную версию ислама среди казахов. Логика в то время заключалась в том, чтобы ислам помог сделать из свободолюбивых кочевников послушных подданных империи.

Но во второй половине XIX века ситуация изменилась. И дело не только в стремлении соответствовать общеевропейским подходам. По мнению, выраженному в современной российской работе «Новая имперская история северной Евразии», «новый российский империализм эпохи Великих реформ для воспроизведения «европейского» ориенталистского отношения к «Востоку» (подчёркивающего непреодолимое цивилизационное превосходство метрополии) вынужден был принять прямо противоположную политику. Для этого пришлось «забыть» о столетнем опыте взаимодействия с мусульманским духовенством, полутысячелетнюю традицию интеграции мусульманских элит, и вопреки практической целесообразности вступить в конфронтацию с давними соседями — всё для того, чтобы лучше вжиться в образ заморских завоевателей, непременного атрибута новой европейской современности»[504].

Скорее можно говорить о том, что Россия, на пике своих военно-политических успехов во второй половине XIX века на Кавказе и в Средней Азии, не считала необходимым искать поддержки у исламского «духовенства» (улемов) для легализации своей власти над мусульманскими территориями. Соответственно, она не считала их полезными в обеспечении процесса управления. Но в таком случае мусульманские улемы становились конкурентами царской власти. Здесь стоит отметить, что сравнительная лёгкость завоевания Средней Азии во многом была связана с тем, что воевать приходилось с военным сословием, которое к тому же было в значительной степени ослаблено междоусобными войнами. Улемы в целом были нейтральными.

Для улемов Российская империя была ещё одним претендентом на власть над податным сословием мусульманского общества. Тот факт, что она была христианской империей, наверняка не был слишком желателен для улемов, но он не был и чем-то особенным. Заметим, что российские войска заняли крупные города Средней Азии без какого-то особого сопротивления со стороны местного оседлого населения. Более того, известно, что в Чимкенте и Ташкенте происходила борьба между сторонниками достижения договорённостей с Россией (сартская партия) и её противниками (кипчакская партия). Торговая элита оседлого населения в этих городах, а значит, и тесно с ней связанные улемы, в определённой степени, возможно, даже были не против смены политической власти кочевников ферганских кипчаков на российскую власть.

В целом новое Туркестанское генерал-губернаторство заняло особое место в составе Российской империи. Здесь было введено военное управление, что диктовалось её пограничным положением, но также и составом населения. Это была не первая населённая мусульманами территория, оказавшаяся в составе России. Но она была первой территорией, которая не только обладала давними традициями оседлой государственности, но была завоёвана во второй половине XIX века. В это время Россия стремилась оказаться в ряду прочих европейских держав. Поэтому прежние методы управления и интеграции завоёванных территорий, к примеру, времён Казани XVI века или Крымского ханства XVIII века, здесь уже не подходили. В Средней Азии Россия установила внешнее управление при одновременном сохранении местных традиций. В результате территория Средней Азии фактически стала первой бесспорной российской колонией.

Очевидно, что это имело отношение и к населённым преимущественно казахами Сыр-Дарьинской и Семиреченской областям Туркестанского генерал-губернаторства. Хотя в данном случае может возникнуть дискуссия о том, насколько можно говорить о колониальном характере управления казахскими территориями? Это очень интересный момент. Если казахские земли до середины XIX века считались внешней для Российской империи территорией, за исключением Букеевского ханства. По крайней мере, пограничная и таможенная черта находились на условной линии Оренбург — Омск — Семипалатинск. Тогда присоединение всей Казахской степи к России означало несомненное изменение статуса всех казахских территорий, не только тех, которые вошли в состав Туркестанской области.

Анатолий Ремнев писал, что «степной край постепенно превращался в своего рода «внутреннюю окраину», а казахи уже не числятся среди «уважаемых врагов» империи. Всё это неизбежно должно было внести коррективы в имперский сценарий власти, в котором казахи превращались из актёров в статистов. Степная угроза, казалось, стала достоянием истории, о которой лишь вскользь вспоминали в новых имперских и национальных интерпретациях и презентациях»[505]. Он приводит также точку зрения участника событий с российской стороны. «И.Ф. Бабков, свидетель и участник разработки административно-пограничных комбинаций того времени, справедливо заметил: «С учреждением Туркестанского генерал-губернаторства вся Киргизская степь, как Оренбургского, так и Сибирского ведомства, сделалась внутреннюю областью империи» (Бабков И.Ф. Воспоминания о моей службе в Западной Сибири. 1859–1875. Спб. 1912.). Казахи были взяты, по его словам, в кольцо, выход из которого теперь труден, что делало излишним компромиссы в отношениях с казахской элитой»[506]. Переход в статус внутренней территории империи сделал из казахов статистов, по образному выражению Ремнева, но не изменил ситуацию в целом.

Потому что казахи потеряли ценность для империи в политическом смысле и стали очередным её субъектом, как и Средняя Азия. Но в то же время, подобно среднеазиатским территориям, казахи сохранили свою специфику, которая предопределила их отличие от остального российского общества. Если для оазисов Средней Азии спецификой были традиция организации оседлого мусульманского общества с давними государственными традициями и соседством с внешним исламским миром, то для казахов это был кочевой образ жизни.

На это можно в принципе возразить, что в России на середину XIX века проживало много других кочевников. Но все они были с одной стороны, сравнительно малочисленны, с другой — проживали среди русского населения. В то время как казахи занимали огромную территорию, были соседями со Средней Азией и при этом имели государственную традицию. Кроме того, казахи сохраняли в своей общественной системе чингизидскую элиту, пусть даже в заметно ослабленном варианте, которая была напрямую с ней связана.

В обоих случаях — и в ситуации со Средней Азией и с Казахской степью, — российская администрация предпочла сохранить внешнее, преимущественно военное управление, что означало всё же изоляцию этих двух территорий от основной России. Кочевой образ жизни в одном случае и традиции оседлой мусульманской государственности в другом были другими факторами, работавшими на поддержание такой изоляции. Кроме того, в составе империи казахи в итоге оказались в составе нескольких структурных образований. Это были бывшее Букеевское ханство в составе Астраханской губернии, Туркестанское генерал-губернаторство и образованный в 1868 году Степной край. Очевидно, что это было связано с явным нежеланием создавать одно большое территориальное образование с преобладающим казахским кочевым населением. Для России во второй половине XIX века это было бы неприемлемо, потому что фактически привело бы к созданию отдельной территории по этническому признаку. Напомним, что после восстания 1863 года Польша в составе России стала называться привисленскими губерниями. Собственно, и казахи в итоге оказались в составе трёх административных образований. Хотя, в случае с казахами может быть и другая причина. «Соединение всей Сибирской степи в одну область по громадности пространства поставит администрацию ея в невозможность действовать с успехом»[507].

В 1865–1867 годах над вопросом об организации управления в казахских степях работала Степная комиссия под руководством Ф. Гирса. По итогам работы этой комиссии, собственно, и было подготовлено Временное положение об управлении в Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областях. В связи с этим весьма интересна объяснительная записка по поводу оценки ситуации в степи, подготовленная комиссией Гирса. В записке довольно критически оценивали ситуацию. Особенно серьёзной критике подверглась судебная практика. В частности, речь шла о излишнем бюрократизме, который появился у подчинённых сибирскому губернатору казахов согласно требованиям Устава 1822 года. «Бюрократизм, сложность обрядов производства дел, теория улик на основании XV тома Свода законов уголовных, явно находящаяся в противоречии с бытом народа и местностью, сделали прежний суд наш, как гражданский, так и уголовный, орудием упадка нравственного нашего упадка. Киргизы вполне убеждены, что суд этот ведёт скорее к сокрытию, нежели к наказанию виновных»[508].

Напомним, что Сперанский хотел распространить российскую бюрократическую систему во всех её подробностях на Казахскую степь. Но в степных условиях было заведомо невозможно организовать бюрократические процедуры с соответствующим документооборотом. Поэтому комиссия рекомендовала восстановить народный казахский суд, подчинить общему суду всех обитателей степи, за исключением казахов и одновременно предоставить им возможность обращаться в русский суд[509]. Данное предложение было очень интересным. Потому что продолжение линии Сперанского на бюрократизацию суда в Казахской степи согласно общим имперским требованиям означало, что российские власти в первую очередь должны были создать казахскую бюрократию. Причём не только в суде, но и в целом в системе управления.

То есть им пришлось бы обучить достаточное количество казахов для службы в качестве бюрократов и создать самоподдерживающую систему их подготовки. Во-первых, это потребовало бы от России серьёзных затрат на обучение и подготовку. Во-вторых, перед российской администрацией встал бы вопрос о том месте, которое такая казахская бюрократия занимала бы в общей имперской системе.

К примеру, в случае с британскими колониями такой проблемы не возникало. Та же Индия была для Англии далёкой колонией и создание индийской бюрократии было связано с прагматическими задачами организации управления местным населением. Соответственно, англичане создавали всю систему подготовки кадров для местного населения — от школ до университетов, выпускники которых направлялись для прохождения службы в индийскую администрацию, созданную по образцу английской. Это касалось и судебной системы. Расходы на всю образовательную подготовку осуществлялись из бюджета Британской Индии.

Однако комиссия Гирса признала, что после Устава Сперанского не было сделано, собственно, ничего для подготовки кадров и для создания администрации по российскому образцу. Согласно тому же Уставу по мере организации приказов предусматривалось открытие при них школ, на которые выделялось 500 руб. Но в итоге к 1867 году ни одна школа в приказах открыта не была, за исключением одной центральной казахской школы в Омске, где могли учиться только 20 учеников[510]. Затем за двадцать лет, с 1846 по 1865 годы, в Омской военной гимназии прошло обучение только 13 учеников — казахов[511]. Среди них был Чокан Валиханов. Понятно, что это была капля в море и никакой самоподдерживающей системы на этой основе создать было нельзя.

В то же время комиссия Гирса отметила, что в Казахской степи было довольно значительное количество мусульманских школ. Например, в Каркаралинском округе было 23 такие школы с общим числом в 412 учеников. В городе Семипалатинске 8 школ, где училось 420 мальчиков и 280 девочек. «Не надо долго ездить по степи, чтобы убедиться не только в сознании киргизами необходимости учения, но даже в существовании у них уже довольно обширного, по своей распространённости народного татарского обучения»[512]. Очевидно, что отсутствие европейских школ в той части Казахской степи, которая в период с 1822 по 1867 годы находилась под российским управлением, означало, что нельзя говорить ни о какой системе подготовки для появления казахской администрации по российскому образцу.

Соответственно, комиссия Гирса предложила вполне логичное с её точки зрения и наименее затратное решение — вернуть народный казахский суд, а русский суд оставить для русского же населения и тех преступлений, которые затрагивают интересы империи. Цена вопроса имела для российских властей большое значение. Поэтому для них главное преимущество местного самоуправления и судопроизводства заключалось в их полной самоокупаемости.

Казбек Жиренчин уже после реализации предложений комиссии Гирса писал, что «царское правительство получило неоплачиваемую из центра низовую администрацию, беспрекословно выполняющую все указания своего начальства и при помощи которой царская администрация, почти без участия своих чиновников удовлетворяла потребности царской казны по сбору податей и налогов»[513]. Аналогичным образом Екатерина Правилова указывала в отношении управления Туркестаном, «как в отношении кибиточного сбора с кочевого населения, так и в отношении танапа и хараджа правительство «благоразумно устранило себя от сбора податей»[514]. Объективно стремление российских властей снизить затраты на содержание низовой администрации отвечало общей логике организации империи.

В частности, после освобождения крестьян в 1861 году, функции низовой администрации перешли к крестьянской общине. Она отвечала за сбор налогов, призыв новобранцев на службу, выполнение повинностей. Естественно, что затраты государства здесь были минимальными. В противном случае государству пришлось бы существенно увеличить размер административного аппарата. При размерах Российской империи и очевидном недостатке средств в государственном бюджете это могло бы стать слишком разорительным мероприятием.

Но по большому счёту именно это обстоятельство и заложило основы различий в организации управления между колониями России и Британии. Так, в Британской Индии англичане создали всю систему управления целиком — от образовательных учреждений по подготовке кадров до администрации и судов, куда эти кадры потом шли работать. Со временем все эти учреждения приобрели автономный индийский характер. В то время как в Казахской степи Россия пошла на консервацию местных общественных отношений, не имея ни желания, ни возможностей для организации новой системы управления. С одной стороны, это можно считать учётом культурных традиций местного населения, в данном случае казахского. С другой — это, собственно, и было отказом от модернизации по европейской или даже по российской модели. Несомненно, что и во второй половине XIX века между двумя данными моделями была довольно существенная разница, которая отражалась и на разнице подходов к управлению зависимыми территориями.

В частности, британцы исходили из субъектности зависимых территорий, будь-то они населены европейскими переселенцами, как в Австралии или Канаде, или местным азиатским населением, как в Индии. Для управления субъектом необходимы были соответствующие институты, обеспечивающие его самоуправление и желательно самофинансирование. Британцы старались избегать брать на себя лишние расходы на управление колониями. В Российской империи по сути логика была примерно такой же, здесь также не хотели много тратить на зависимые территории.

Но разница заключалась в том, что британцы ради снижения затрат повышали степень субъектности колоний с тем, чтобы полностью передать им ответственность за финансирование их текущей деятельности. В то время как Российская империя, напротив, сохраняла полный контроль над зависимыми территориями, а снижение затрат было связано с консервацией их положения. Даже введение выборов в казахских волостях было вызвано исключительно желанием снизить затраты на управление без повышения субъектности.

Естественно, что это находилось в русле общей российской практики, которая применялась в том числе и в российских губерниях. Просто практика была связана с вертикалью власти и любые попытки введения самоуправления были встроены в такую вертикаль. Но вследствие разницы в образе жизни и традициях ведения хозяйства казахи, как и остальное мусульманское население Средней Азии, несмотря на декларируемое сближение с сословием сельских обывателей России тем не менее оказывались в отдельной системе управления. Очевидно, что отсутствие в этой системе изменений со временем закрепляло различия между казахами и среднеазиатскими мусульманами с остальным населением империи. В то же время те изменения, которые периодически происходили в сословии сельских обывателей России в процессе реформирования российского общества в конечном итоге оказывали прямое влияние на ситуацию в том же традиционном казахском обществе. Потому что они находились в одном географическом и политическом пространстве. При этом интересы собственно российских сельских обывателей имели безусловный приоритет.

Фактически изоляция, консервация, отсутствие изменений, в том числе институциональных, отказ от субъектности традиционных обществ казахов и среднеазиатских мусульман превращали их в нечто вроде лишнего элемента конструкции российской государственности. Этого бы не происходило в ситуации, если бы они были обычными внешними колониями, как та же Индия. При этом они были слишком значительной величиной, чтобы рассчитывать на возможность, если не поглощения, то хотя бы игнорирования. К примеру, если говорить о кочевых народах Сибири, Поволжья и Северного Кавказа (калмыки, туркмены Ставрополя, буряты, алтайцы), они были весьма немногочисленны и проживали чересполосно с русским населением. В то же время многие оседлые мусульмане, например, татары, давно находились в составе России и также не составляли большой компактной группы. К тому же их историческая память о самостоятельности была очень давней, к середине XIX века прошло уже 400 лет с момента падения Казанского ханства.

В то время как мусульмане Средней Азии и в меньшей степени казахи были сравнительно недавно присоединены к России. Они всё ещё фактически сохраняли статус внешней для Российской империи территории, не были полностью интегрированы в её состав. Очевидно, что столь значительная группа компактно проживающего населения, к тому же, занимающего большую территорию, создавала для российских властей серьёзный вызов. Во многом поэтому решения относительно тех же казахов являлись реакцией на произошедшие изменения, связанные с переходом Казахской степи в статус внутренней провинции империи и носили промежуточный характер.

В октябре 1868 года было принято Временное положение об управлении в Уральской, Тургайской, Акмолинской и Семипалатинской областях. Эти четыре области были составлены из прежних областей сибирских и оренбургских казахов, Семипалатинской области и части земель Уральского и Сибирского казачьих войск. Таким образом, была произведена унификация управления населением внутренних степных районов. Прежние округа и дистанции были ликвидированы. Вместо них создана единообразная система, в основе которой находились аулы (от 100 до 200 кибиток), которые объединялись в волости (от 1000 до 2000 кибиток). Аульные старшины и волостные управители избирались выборщиками и в то же время могли быть отставлены представителями российских властей.

Собственно, старшины и волостные представляли собой низовую казахскую администрацию. При этом их содержание осуществлялось за счёт средств, собираемых с населения вместе с основным налогом кибиточным сбором (параграф 79)[515]. Последнее было важно, потому что подчёркивало, что за волостными стоит вся мощь российского государства. Волостные управители согласно параграфу 84 объединяли полицейскую и распорядительную власть и отвечали за сбор налогов, обеспечение порядка и т. д. Формально это может считаться введением в жизнь казахского общества выборного начала. В то же время в следующем параграф 85 указывалось, что волостные управители находятся в непосредственном подчинении уездного начальника и выполняют все его распоряжения[516]. Очевидно, что здесь речь не идёт о самоуправлении. Волостные управители фактически являются составной частью централизованного российского бюрократического аппарата. При этом их содержание не требует от последнего никаких особых затрат. И снова мы видим внешнее управление, на этот раз на низовом административном уровне.

В то же время вводился единый налог. В материалах комиссии Гирса указывалось, что в области оренбургских казахов кибиточный сбор в 1865 году составил 285 тыс. 240 руб. В то же время в области сибирских казахов в том же году собрали ясака на 121 тыс. 782 руб. Это без территорий двух округов — Копальского и части Сергиопольского, вошедших в Семиреченскую область[517]. Временное положение 1868 года унифицировало налог, введя кибиточную подать в размере 3 руб. Это означало двукратное увеличение по сравнению с прежней кибиточной податью в бывшей области оренбургских казахов. Однако для области сибирских казахов увеличение было более существенным. Ясачный сбор собирался с количества скота и более богатые платили больше. Но в целом сумма собираемого ясака была здесь меньше, чем у оренбургских казахов. Потому что ясак было сложнее учитывать особенно в дальних районах и при отсутствии эффективного контроля со стороны российских властей.

Переход к кибиточному сбору вёл к ухудшению положения населения, потому что не учитывал имущественного расслоения в казахском обществе. Он взимался с одной кибитки (юрты) безотносительно количества скота, которое находилось в этом хозяйстве. Ещё в 1847 году председатель Оренбургской пограничной комиссии писал в министерство иностранных дел. «Если согласиться, что сбор с киргизов должен иметь вид народной дани за свободное кочевание по нашей степи, а не поголовной подати, то усмотрим, что обложение каждой кибитки как бы пошлиною — есть сущая несправедливость. Обложить платою следует землю, которую зажиточный киргиз, заплативши 1.5 руб. серебром, волен за эту сумму занимать под свои тысячные табуны и стада, неопределённое количество степи, а не кибитку нищего, занимающую не более трёх квадратных сажен, которой владелец часто не имеет и одной скотины и всё-таки платит 1.5 руб. серебром»[518]. Но российские власти не могли пойти на налогообложение земли. Потому что это предполагало предварительное юридическое оформление её статуса. То есть, следовало сначала учесть землю, а затем определить права пользования ею. С одной стороны, это было крайне сложно сделать в условиях кочевого хозяйства. Кроме того, это потребовало бы соответствующей бюрократии. С другой стороны, это означало бы в той или иной форме, но всё же закрепить юридически права на землю казахского населения.

В связи с тем что это был путь весьма сложный и в смысле бюрократии, и с точки зрения юриспруденции, было принято более простое решение. Согласно параграфу 210 Временного положения 1868 года занимаемые казахами земли объявлялись государственной собственностью и предоставлялись им в общественное пользование[519]. С административной точки зрения это действительно было простое решение. Регулирование земельных отношений было передано на уровень низовой казахской администрации. Но с политической точки зрения объявление земли государственной собственностью Российской империи создавало возможность изымать землю у казахов без каких-либо юридических сложностей. То есть можно было делать это решениями российских властей. Соответственно, занимаемое казахами пространство с законсервированными и статичными общественно-экономическими отношениями просто сокращалось бы в своих размерах. Для казахского населения в будущем, когда в России оформилась потребность в земле для реализации переселенческой позиции, это имело весьма тяжёлые последствия.

В данном контексте весьма показательна разница в оценке реформ 1868 года между современными казахстанским и российским историками. Казбек Жиренчин таким образом оценивает основные направления реформ 1867–1868 годов. «1. изменение правового статуса Казахстана в Российской империи — постепенное превращение протекторатно-вассалитетных отношений в колониальные. 2. реорганизация управления — создание более эффективного по сравнению с дореформенным периодом административного аппарата и новой местной системы самоуправления, которая должна была сама себя содержать… 5. объявление земель Казахстана государственной собственностью — создание предпосылок для дальнейшей колонизации казахской степи»[520]. В то время как Дмитрий Васильев пишет, что «новый закон, безусловно, стал важной вехой на пути сближения Казахской степи с остальными частями Российской империи. Ликвидация специфических областных управлений казахами, унификация их администрации в рамках областей, близких уже к общероссийским губерниям, введение общегосударственных учреждений и институтов свидетельствуют о завершении в казахском субрегионе Центральной Азии функционирования системы прямого управления и форсировании превращения его в ординарную часть государства»[521].

Для историка из Казахстана важна потеря казахами самостоятельности, но при этом он отдаёт должное созданию административного аппарата и местной системы самоуправления. В то время как для российского историка более важно сближение Казахской степи с остальными частями России, которое он связывает с распространением среди казахов общегосударственных российских институтов. Понятно, что каждый историк смотрит на ситуацию со своей точки зрения. Для одного сближение с Россией это позитивный и прогрессивный шаг, для другого это потеря самостоятельности и последующей колонизации, связанной с изъятием земли. Но оба они отмечают значение институтов.

Для полноты картины можно добавить ещё оценку советского юриста и историка Савелия Фукса. «Ожесточённое сопротивление казахов территориальному разделению вызывалось тем, что территориальное разделение ломало основы родовой организации патриархально-феодального казахского общества и подрывало власть родоначальников… Родовая внетерриториальная организация была исконным принципом казахской государственности. Стремление царизма ввести последовательно проведённую до нижнего звена территориальную организацию было вызвано стремлением искоренить последние остатки казахской государственности»[522]. Ключевой момент здесь — это разрушение традиционной родоплеменной структуры, которая, по мнению Фукса, была основой государственности у казахов.

Несомненно, что нарушение прежней родоплеменной основы вследствие появления новой структуры казахского общества по территориальному принципу было серьёзным шагом, затронувшим основы его организации. Ещё в записке комиссии Гирса указывалось, что «разделение киргизов на волости и аулы и предоставление народу выборного права повело постепенно к ослаблению родового строя»[523]. Когда племена делились на новые территориальные подразделения, они теряли прежнюю систему организации. На первый план выходили взаимоотношения в рамках новых волостей.

Казбек Жиренчин писал, что «новое административно-территориальное деление, введённое по реформам 1867/1868 годов, в определённой мере не соответствовало старому родоплеменному делению казахского общества. Теперь мелкие рода были вынуждены объединяться в новые административные единицы, а крупные разъединяться. Таким образом, в составе волости оказывались не одно племя и не один род, а несколько родов. Поэтому перед выборами волостного управителя в каждой волости образовывались две, а иногда и больше родовых партий, в результате чего перед выборами всегда обострялась групповая партийная борьба за власть»[524]. Здесь важно, что вследствие введения новой системы организации, включая выборы, родоплеменная структура казахского общества никуда не делась. В результате внешнего воздействия она просто переформатировалась под требования новой территориальной организации, разделилась на более мелкие подразделения. Вследствие этого из Казахской степи исчезли крупные племена, которые обладали субъектностью и теоретически могли координировать действия большого количества людей.

Собственно, для российской администрации это и было одной из важных задач в процессе реформ в Казахской степи. Она стремилась понизить уровень организации казахского общества от более крупных объединений к более мелким. В связи с этим очень показательно мнение Александра Эткинда. «Подчиняя себе крупные этнические сообщества, империя разделяла их на меньшие по размеру коллективные единицы непрямого правления, которые становились посредниками между сувереном и отдельными семьями. В своих важнейших делах, таких как налогообложение, призыв на воинскую службу или судопроизводство, суверен имел дело с общиной, а не с отдельными личностями»[525]. Понятно, что это был общий имперский подход, точно также управлялись и русское крестьянское население. На общину перекладывались функции низовой администрации. В этом смысле действительно происходило сближение казахов с принципами организации Российской империи. Но здесь надо отметить, что в обоих случаях речь шла о консервации достаточно архаичных отношений. Это касалось и родоплеменной структуры казахского общества, и российского централизованного бюрократического государства второй половины XIX века, которое после освобождения крестьян опиралось на крестьянскую общину.

В данном случае стоит отметить ещё и то обстоятельство, что введение выборов в казахское общество также было ориентировано на реализацию управленческих задач. Борьба на выборах родовых партий в небольших по размеру территориальных объединениях способствовала разделению казахского населения, которое находилось в состоянии постоянной конкуренции друг с другом. «Выборные кампании у местного населения выродились в непрекращающуюся борьбу «партий» и сопровождались беспорядками, интригами, подкупами, ложными доносами и жалобами начальству. Искусственно возникшие противоречия между родовыми группами население стало регулировать с использованием «новых правил игры», предложенных российскими законодателями»[526]. При отсутствии реального самоуправления и наличии уездного начальника с максимальными полномочиями такое разделение делало данного представителя российской администрации главным арбитром внутриказахских отношений. От его поддержки напрямую зависело положение того или иного родового объединения. Потому что поражение на выборах автоматически ставило проигравшее объединение в весьма тяжёлую ситуацию.

Очень показателен пример из истории Букеевского ханства. «В прошении от 18 декабря 1899 г. в земской отдел министерства внутренних дел от бедного и малочисленного Бибитова отделения старшинства № 5 Камыш-Самарской части Букеевского ханства (20 кибитковладельцев) жаловались на притеснение своими одноаульцами из богатого и многочисленного Тулекового отделения, состоявшего из 70 кибитковладельцев. Доверенный бедняков писал: «Несмотря на равное право моих доверителей, однообщественники мои Тулекова отделения — в числе 70 домохозяев с поверенными Арыкбаем Чамаковым и др. во главе, опираясь на своё подавляющее большинство, а равно и богатство, давшее им полную возможность влияния на местное наше сообщество, со второй половины 1880-х годов стали добиваться права исключительного пользования общинными пастбищами и угодьями всего нашего общества № 5 старшинства. Наши однообщественники в своё время неоднократно бывали преследуемы местными властями, начиная с временного совета по управлению ордою и кончая сменяющимися правителями участкового управления… действие это не должно относиться к разряду функций схода выборных. Тулековцы, как отделение многочисленное, богатое и влиятельное таким способом и хотели добиться своей заветной цели, веря вполне, что сход выборных не пойдёт против них»[527]. Заметим, что в качестве субъектов выступали именно родовые группы.

Поэтому, собственно, выборы нельзя считать шагом к самоуправлению, скорее это был способ внешнего управления родоплеменным сообществом. При этом противостоящие друг другу родоплеменные объединения были настолько небольшими, что находились в полной зависимости от российской власти. Причём последняя могла обходиться минимальным присутствием своей бюрократии в степных условиях. Собственно, и в сельской России присутствие государства было также минимальным. В этом смысле такая система была удобной, потому что не требовала больших затрат на содержание аппарата управления. Но это не отменяло того факта, что в условиях второй половины XIX века это была крайне архаичная система.

В определённой степени одним из признаков внешнего управления и отделения от остального населения империи можно считать также и освобождение от рекрутской повинности. Хотя, для казахского населения, также, как и для других мусульман, которых не призывали на военную службу, это выглядело как несомненная льгота. Но в то же время это было признаком внешнего управления мусульманами. В случае с казахами и мусульманами Средней Азии это ещё раз подчёркивало их отдалённость от остальной империи. Собственно, среди прочих обстоятельств это и делало их настоящей колонией. В целом после присоединения Средней Азии и превращения Казахстана во внутреннюю провинцию Российской империи вопрос потенциальной нелояльности их населения приобрёл большое значение. Отказ от призыва в армию его представителей вполне отражал эти опасения. Но в то же время это было признаком дистанции между мусульманским населением и государством.

Другой момент был связан с духовными делами. По Временному положению 1868 года согласно параграфу 251 казахи перестали находиться в ведении Оренбургского мусульманского духовного собрания. Характерно, что, исходя из параграфа 254, муллы могли быть выбраны исключительно из казахов, русских подданных, с подчинением их «общему гражданскому управлению, а через него министерству внутренних дел»[528]. Это должно было исключить влияние на казахов татарских и среднеазиатских религиозных деятелей. Причём в тексте была сделана весьма показательная поправка, что «муллой может быть всякий, способный к тому по понятиям киргизов»[529]. То есть в данном случае исключались все формальные требования, вроде получения специальных знаний в духовных учреждениях.

В результате наиболее влиятельные рода могли выдвигать мулл из своей среды, рассматривая их как часть их системы власти и влияния. Естественно, это вело к снижению уровня их религиозности. В то же время право утверждать мулл и увольнять их, согласно 256 параграфу, находилось в руках военного губернатора[530]. Кроме того, для устройства при мечетях школ и вообще для преподавания грамоты муллам надо было получать разрешение уездного начальника. Очевидно, что это было дополнительным препятствием на пути распространения образования на мусульманской основе.

Весьма характерен был также запрет вакфов. В оседлом мусульманском обществе вакфы были важной частью экономического самообеспечения исламского духовенства. Для примера, в Бухарском эмирате 24 % всей обрабатываемой земли принадлежала вакфам[531]. Хотя в кочевом казахском обществе исторически вакфов не существовало, за исключением оседлых территорий вокруг присырдарьинских городов, пункт об их запрете тем не менее имел важное значение. Российские власти таким образом закрывали теоретическую возможность появления вакфов в Казахской степи.

Логика здесь заключалась в том, что если на казахских территориях появится земледелие, а это было вполне вероятное развитие событий, то рано или поздно встанет вопрос о статусе обрабатываемой земли. Соответственно возможно и появление желания у кого-то из казахов в религиозных целях передать землю в вакф. По крайней мере, это было естественно для оседлого мусульманского общества. Поэтому запрет вакфов являлся превентивной мерой против распространения исламских традиций. Без вакфов обеспечение мулл, мечетей и школ при мечетях должно было стать лишним обременением для мусульманского населения, соответственно и для казахского населения тоже. В то же время, в случае невысокой степени религиозности населения среди кочевников казахов это означало, что расходы на эти позиции будут не слишком значительными. Следовательно, не будет расти влияние ислама.

Характерно, что в одной из записок Степной комиссии Гирса «о магометанстве в Киргизской степи и об управлении духовными делами киргизов» указывалось, что необходимо остановить распространение ислама. «Это тем более необходимо, что киргизский народ, по своему положению между массами мусульман внутренних наших губерний и массами их в середине Азии, может или соединить все эти части в сплошную единоверную территорию, или, напротив, при ослаблении или уничтожении в нём исламизма, разъединить их навсегда. Следовательно вопрос о магометанстве в Киргизской степи имеет для России особую политическую важность»[532].

Более того, во Временном положении 1868 года изменялась и практика перехода казахов в христианство. Согласно параграфу 247 тем казахам, которые приняли христианство, разрешалось «или оставаться в своих обществах или прикочёвывать к русским селениям в степи, с сохранением предоставленных киргизам прав»[533]. Это было важное дополнение к существовавшим ранее правилам. До принятия Временных правил те казахи, которые приняли христианство, должны были покинуть степи, они входили в состав русских обывателей с распространением на них всех положенных повинностей. Естественно, это существенно ограничивало распространение христианства.

В этой связи характерно мнение очевидца событий российского офицера С. Броневского. Он писал, что казахи принимали христианство во многом вынужденно. «Бедный класс киргизов с охотою отдаётся в услужение за малую плату казакам… проживая таким образом некоторое время, работники и подёнщики привыкают к обычаям россиян, и удобно принимают крещение, записываясь по своей воле в казаки, мещане или крестьяне… Бедные киргизы трудолюбивую жизнь сносят, как необходимость, доставшуюся им в удел несчастием и бедностью. Я полагаю, если бы они получили малейшую возможность кочевать, то есть приобрели лошадей и скот, то ни один не остался бы в работе»[534]. Теперь же после принятия Временного положения 1868 года они могли оставаться в своих сообществах и, кроме того, сохраняли освобождение от военного призыва.

Расчёт российских властей основывался на том, что это стимулирует казахов переходить в христианство не только на границе, но и внутри степи. Возможно, что власти таким образом стремились изменить социальный состав тех казахов, которые могли бы принять христианство, чтобы среди них не были только представители бедных, маргинальных слоёв населения. В частности, в России наверняка хорошо помнили опыт с калмыками во второй половины XVIII века, тогда внутри их общества возникли кочевые общины крещённых калмыков. Причём христианство принимали и представители калмыцкой элиты, например, князья Дундуковы. Но в казахском обществе этот опыт не удался, количество крещённых казахов было немногочисленно и не касалось родовых общин, только отдельных личностей, которые к тому же находились на периферии социальной структуры.

Кроме того, на ослабление роли ислама в казахском обществе должно было повлиять усиление значения народного суда. Это означало отдать приоритет обычному праву адату перед шариатом. Согласно параграфу 135 Временного положения 1868 года в каждой волости выбиралось от 4 до 8 биев[535]. Характерно, что это соответствовало рекомендациям Чокана Валиханова, которые он давал в своей известной статье о судебной реформе, весьма критической по отношению к роли ислама в жизни казахов. «Суд биев, действующий у киргиз теперь, при господствующем у них родовом быте и родовых отношениях, вполне удовлетворяет развитию народа, как продукт, непосредственно выработанный самим народом из прошедшей его жизни, из продуктов его развития и под влиянием особенностей их страны»[536]. Валиханов был российским офицером, он видел в исламе препятствие для развития казахского общества.

Интересно, что Валиханов был выходцем из чингизидской аристократии. В то время как многие видные её представители, например, хан Джангир в Букеевском ханстве, многие другие, напротив, традиционно выступали за укрепление значения шариата в жизни казахского общества. Для них шариат означал усиление роли центральной ханской власти, в то время как адат вёл к укреплению влияния родоплеменной структуры казахского общества. Для российских властей адат был более удобен, потому что они больше не нуждались в посреднике в лице чингизидской аристократии в своих отношениях с казахами. Кроме того, территориальное разделение казахского общества разделило его родоплеменную структуру на много мелких сегментов. Это позволяло безболезненно передать разбирательство по внутренним казахским делам в суд биев. Тем более что это не требовало от российских властей каких-либо расходов.

В этой связи интересно мнение Савелия Фукса о том, что во второй половине XIX века «царизм изгонял шариат, во-первых, потому, что видел в нём почву для проникновения в Казахстан враждебной иностранной агентуры, действовавшей всегда под флагом панисламизма, во-вторых, потому, что не хотел усиливать позиции казахской знати. Вытеснить шариат было тем легче, что защиту основных интересов байства, которая раньше осуществлялась при помощи острой шариатской репрессии, теперь взяло на себя уголовное право империи в царских судах»[537]. Фукс здесь несколько путает интересы чингизидской аристократии и родоплеменной элиты.

Если говорить об элите родов и племён, то ей шариат не был особенно необходим, ей как раз был более выгоден адат. Её влияние в традиционном казахском обществе опиралось на традиционные родоплеменные связи. В то время как шариат был нужен чингизидской элите в тот момент, когда она претендовала на власть в степи. В связи с этим можно вспомнить, что на Северном Кавказе имам Шамиль и его предшественники в рамках своего государства — имамата, противопоставляли шариат адату. Соответственно, власть религиозных деятелей, в данном случае суфийских авторитетов, власти традиционной элиты. Чингизидская элита у казахов, конечно, была далека от суфийских лидеров. Последние были ближе к среднеазиатским и восточнотуркестанским ходжам. Точно также, как общины горцев Северного Кавказа не соответствовали кочевым племенам казахов. Но объединяло чингизидскую элиту, до завершения присоединения к России, с северокавказскими имамами отношение к власти. В этом смысле шариат был ориентирован на власть, будь-то Букеевское ханство или имамат Шамиля, а адат на регулирование обычных родоплеменных отношений.

По крайней мере, подобной логике во второй половине XIX века следовала и российская администрация. Если шариат не рассматривался в качестве союзника российской власти, а скорее ассоциировался с её противником, то адат выглядел для неё лучшим выбором. «Почти одновременно колониальная администрация в обоих регионах (Северном Кавказе и Казахской степи. — Прим. авт.) начинает проводить политику разграничения и даже противопоставления адата и шариата как источников местного обычного права»[538]. Хотя Паоло Сартори и Павел Шаблей полагали, что в случае с казахами противопоставление адата и шариата носит искусственный характер. По их словам, «указание на то, что бий наряду с «народными обычаями» руководствуется правилами шариата, контрастировало с господствующим представлением о существовании некоей традиционной модели судопроизводства, игнорировавшей шариат»[539]. Вполне возможно, что в обычном праве казахов использовались элементы шариата и, наоборот, шариат не игнорировал местные традиции, пусть даже они не были кодифицированы. Но на самом деле это не слишком принципиально.

Более важно, что адат в отличие от шариата не вёл к консолидации общества на политической или религиозной платформе, он не создавал условий для принуждения к ней. Российские власти увидели именно это обстоятельство. Они отдавали себе отчёт, что шариат теоретически способен к мобилизации, он включает в себя элементы принуждения. В то время как адат ориентирован на урегулирование отношений на местном уровне. Здесь главным элементом организации выступает род, племя, община, с которыми России будет легче справиться. В этой связи можно вспомнить историю с многолетним противостоянием российской армии с имаматом Шамиля на Восточном Кавказе и сравнительное быстрое завоевание Западного Кавказа. В первом случае российские войска имели дело с мобилизующей силой шариата, который способствовал объединению многих общин Чечни и Дагестана. Во втором случае России противостояли отдельные общины шапсугов, убыхов, абадзехов, которые были разбиты по отдельности.

Характерно, что Валиханов, который критиковал шариат и распространение исламских обычаев среди казахов, полагал, что с позиции родоплеменных отношений будет проще двигаться к большей степени модернизации казахского общества. Если исходить из такой логики, то выступление Валиханова против исламских традиций было направлено против консервации казахского общества на том уровне, на котором находился мусульманский мир во второй половине XIX века.

Но парадокс ситуации заключался в том, что Временное положение 1868 года также вело к консервации на уровне родоплеменных отношений. Российские власти в целом не стремились к модернизации традиционного казахского общества, скорее всего, они не видели в этом особенного смысла. В связи с этим очень показательны разделы Временного положения, посвящённые образованию у казахов. Выше указывалось, что Положение ограничивало мусульманское образование. Соответственно, если бы шла речь о модернизации, то логично было бы поставить вопрос об образовании, альтернативном исламскому. Однако этот вопрос обсуждается в данном документе крайне скупо. В параграфе 262 написано, что «при уездном управлении полагается иметь общую школу для всех без различия народностей». В параграфе 265 говорилось, что казахские дети могут поступать в школу, расположенные в русских станицах и селениях, по распоряжению местных обществ[540]. В этой связи можно вспомнить упомянутую выше записку Гирса.

В ней указывалось, что «открытие вакансий для киргизов в местных русских низших и средних учебных заведениях есть простейшая и лучшая мера для усиления средств просвещения этого народа. Не ставя народ этот в исключительное положение, она открывает его детям те же источники образования, что и для русских детей, даёт им возможность пожинать те же плоды, поступая на службу на общих основаниях»[541]. Текст данной записки исходил из довольно идеалистических представлений и Временное Положение 1868 года это подтвердило.

Хотя предусмотренное им открытие вакансий в русских школах, возможно, и способствовало бы увеличению образованных людей среди казахов. Однако оно было поставлено в зависимость от доброй воли сельских и станичных обществ, что без сомнения, было сдерживающим фактором. Кроме того, заявленное открытие общих школ при уездных управлениях не было обеспечено соответствующими финансовыми источниками. В параграфе 263 есть только нечёткие указания на «особые суммы», которые должны отпускаться согласно местным потребностям. Конечно, утверждение властями образовательных программ или выдача ими же разрешений учителям принимать к себе на дом казахских детей было фактором достаточно мелочного бюрократического контроля, но более значимое влияние оказывало отсутствие определённого финансирования[542]. В целом такой подход мог означать только некоторое увеличение числа образованных казахов, которые прошли бы преимущественно русские учебные заведения. Но во всём этом не было системы, тем более такой, которая была бы ориентирована на модернизацию. Скорее речь шла о подготовке отдельных лояльных российским властям казахов, которые могли бы выступать посредниками между ними и традиционным казахским обществом. При этом последнее сохраняло свою неизменность и, соответственно, архаичность.

Наверное, сложно было ожидать другого подхода к управлению своими окраинами от централизованной бюрократической империи. Тем более когда в самой России в 1860-х годах проходили масштабные реформы. Гораздо более логичным было законсервировать ситуацию на зависимых территориях, решив при этом тактические вопросы, связанные с их текущим управлением. В то же время в данном контексте сложно было говорить о модернизации традиционных обществ Средней Азии и Казахстана. Для российского государства в это время более логичным путём выглядела консервация.

Характерно, что примерно в это самое время в Британской Индии реализовывалась концепция модернизации для местного традиционного населения. И это также происходило с целью решения вопросов управления зависимыми территориями. Очевидно, что все изменения в колониях Британской империи происходили согласно модели, принятой в Великобритании, точно так же как в Российской империи система управления зависимыми территориями строилась, исходя из российского образца. Разница между двумя имперскими моделями заключалась в том, что британская основывалась на самоуправлении, где важную роль играл представительный орган. В то время как российская опиралась на централизованную бюрократию, которая, в свою очередь, являлась основой для деспотической власти.

В связи с этим очень показательно мнение российского автора И. Филиппова, который в 1910 году выпустил в Ташкенте книгу о местном самоуправлении в Британской Индии. Он как раз сравнивал российский и британский подходы к управлению зависимыми территориями. «Где же истина в отношении способности туземного населения к самоуправлению — на стороне ли наших публицистов, боящихся, что в Средней Азии, где на 1 европейца приходится 14 туземцев, азиатские народы задавят русских, или на стороне британцев в стране, где на 1 европейца приходится 1000 туземцев, причём британцам подобные страхи и в голову не приходят. Истина, несомненно, находится на стороне англичан. Разномыслие же происходит оттого, что наши публицисты применяют к нашему туземному населению свои несовершенные и малоприспособленные к жизни формы самоуправления, англичане же руководствуются в этом отношении своими формами, во многом отличными от наших, во многом своеобразными и в значительной степени практичными и во всяком случае заслуживающими внимательного изучения не только со стороны руководителей судеб русских окраин, в том числе и Средней Азии, но и русского местного самоуправления вообще»[543]. Хотя Филиппов был острожен, тем не менее в его оценке ситуации чётко прослеживается мысль, что каждая страна отражает в своих колониях или зависимых территориях собственную модель государственной и общественной организации.

К примеру, в области финансов в Британской империи стремились к финансовой самостоятельности колоний, а степень такой самостоятельности зависела от наличия в колонии представительных институтов. В то время как в континентальных империях, как России, применялся консолидированный бюджет[544]. К этому можно добавить, что финансовая самостоятельность предполагала и наличие судов, способных регулировать имущественные и финансовые отношения на современном для того времени уровне.

Если возвратиться к системе образования, то в той же Британской Индии образование находилось в ведении самоуправляющихся территорий. В частности, «индийский муниципальный совет обязан, насколько, конечно, позволяют средства, создать необходимые условия для обучения всех детей школьного возраста, проживающих в пределах муниципалитета. Это может он делать путём: 1) ассигнований на содержание муниципальных школ целиком, 2) выдачи пособий частным школам, согласно с правилами, утверждёнными губернатором, 3) участия в расходах на правительственные школы и другими способами»[545]. Понятно, что это охватывало не всю территорию Индии и не все её провинции. Например, это не касалось зависимых от Британской Индии местных монархий, вроде Хайдарабада.

Но в целом курс на широкое образование, как на основу для появления образованного индийского класса был вполне очевиден. В свою очередь образованные индийцы составили основу сначала местной системы самоуправления в рамках Британской Индии, а затем, уже в середине XX века, перешли в независимое государство. Так что в различиях в организации двух государств — России и Британии собственно и заключалась разница в системе управления колониями и зависимыми территориями. Соответственно, в этом заключались и различия в модернизации между, с одной стороны, российской Средней Азией и Казахстаном, а с другой — Британской Индией.

В то же время, Временное положение 1868 года, как и аналогичный документ 1867 года относительно управления Туркестанской областью, являлся только начальным этапом политики Российской империи в отношении устройства этих территорий. Сама Россия в это время вступала в полосу серьёзных изменений, которые неизбежно затронули также и казахов, и население Средней Азии.

Глава 8. Россия и казахи в конце XIX — начале XX веков

Россия после отмены крепостного права и возникновение земельного вопроса

Поражение в Крымской войне настоятельно поставило вопрос о необходимости изменений в Российской империи. Причём само по себе поражение, при всей его чувствительности для общественного сознания, являлось пусть неприятным, но всё-таки эпизодом. В конце концов, на военном поприще можно было со временем добиться если не реванша, то восстановления репутации, что затем и произошло сначала в Средней Азии, а потом во время очередной русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Более сложной проблемой выглядела ставшая очевидной общая отсталость страны. Она была связана не только с институтом крепостного права, но и с существующей в России моделью аграрной империи с её деспотической властью, опиравшейся на централизованную бюрократию. С этим были связаны неэффективность в экономике, политике и в целом в организации общества. На фоне происходившего в XIX веке роста экономик европейских стран, особенно Великобритании, это становилось опасным. В первую очередь потому, что под вопросом оказывались возможности экономики России поддерживать ту же военную мощь страны. Поэтому вопрос о необходимости проведения реформ встал перед российскими властями сразу после завершения проигранной Крымской войны.

Показательно, что одним из первых решений после войны стало подписание торгового соглашения России с Великобританией в 1858 году. Таким образом, Россия изменила экономическую политику с преобладавшего ранее протекционизма на свободную торговлю. Но это в основном касалось двусторонних англо-русских отношений. Во многом потому, что Великобритания в середине XIX века была важнейшим рынком сбыта для российских товаров, в частности зерновых. В связи с тем что России были необходимы средства, в том числе для проведения реформ, торговля с Великобританией имела особое значение.

Однако, без всякого сомнения, наиболее сложной проблемой был вопрос об отмене крепостного права. Причём ситуация усугублялась тем, что по сути именно крепостное право находилось в основе всей модели государственного и общественного устройства Российской империи. Крестьяне были главными плательщиками налогов в стране, в основе которых была земельная рента. Одновременно крестьяне обеспечивали доходами привилегированное дворянское сословие, которое, в свою очередь, выполняло функции управления крестьянами на местах, фактически выступая в роли низовой администрации. Данное обстоятельство во многом освобождало государство от необходимости содержать бюрократический аппарат на местах. Кроме того, в связи с тем что для пополнения армии использовался рекрутский набор, осуществлявшийся среди подневольных крестьян, затраты государства на армию также не были особенно большими. В такой ситуации отмена крепостного права была связана с необходимостью решить довольно много сложных вопросов.

Для второй половины XIX века такая система в целом была довольно архаичной. Она выглядела более логичной в условиях XVIII века, когда деспотический и очень концентрированный государственный контроль над обществом обеспечивал военную мощь Российской империи, а также давал возможность привлекать из Европы любых необходимых специалистов. В XIX веке этого было уже недостаточно, в отношениях с европейскими странами нужно было быть конкурентоспособным. «Если во второй половине XVIII века кризис в экономике проявлялся прежде всего во всё большем отставании от других европейских стран, то и столетие спустя ни строительство новых заводов и появление новых отраслей, ни рост объёмов торговли и торговых капиталов не могли принципиально изменить ситуацию, ибо в основе развития экономики по-прежнему лежал малоэффективный труд крепостных. Огромное же государство, озабоченное поиском средств для поддержания своей жизнеспособности, в состоянии было поддерживать лишь отрасли, работавшие на войну»[546]. Но даже этого уже было недостаточно для обеспечения государственной мощи Российской империи.

Для экономики России большой проблемой было также то обстоятельство, что из-за крепостного права внутренний рынок России не был способен обеспечить спрос для российской промышленности. Это ставило последнюю в невыгодное положение по сравнению с европейскими конкурентами, которые опирались в своём становлении на сбыт продукции на внутренних рынках. Кроме того, ввиду недостаточной развитости внутреннего спроса, государство не могло использовать косвенные налоги для финансирования государственного бюджета и продолжало зависеть от земельной ренты. Финансовый рынок также не развивался, в частности, потому, что не было ликвидного рынка земли. «Выплачивая дворянству огромные займы под залог крепостных, правительство отказывало в кредите торговцам и промышленникам. Большую часть своей истории империя ограничивала индустриальное развитие в пользу непроизводительного крепостного сельского хозяйства»[547].

Кроме того, крепостное право было причиной весьма невысокой мобильности населения, крестьяне не имели возможности покинуть место своего проживания. В частности, в связи с этим российская экономика сталкивалась с недостатком предложения рабочей силы для интересов промышленности. Одновременно низкая мобильность крестьянства была одной из причин того, что Россия с большим трудом осваивала новые земельные пространства, включая степи к востоку от Волги. Хотя, к примеру, для казахского населения это было довольно позитивным моментом, потому что фактически сдерживало масштабное крестьянское переселение. В этом смысле длительное сохранение крепостного права в России привело к тому, что для казахского населения империи земельный вопрос возник гораздо позднее, чем мог бы.

Очевидно, что в России необходимость отмены крепостного права не вызывала никаких сомнений. Вопрос заключался в минимизации возможных негативных последствий для государства, в том числе и для привилегированных сословий. Причём в последнем случае речь шла не только о вполне естественной солидарности монархии и дворянства. Вопрос стоял об изменениях всей конструкции государственного механизма и одновременно общественного устройства, в котором дворянство играло важную роль. Но в первую очередь государство беспокоилось о доходах казны. Оно не могло допустить какого-либо существенного выпадения таких доходов. В условиях, когда не было возможности профинансировать текущие расходы государства за счёт привлечения средств на финансовых рынках, как внутренних, так и внешних, снижение поступления доходов самым негативным образом сказалось бы на поддержании государственной мощи.

В результате вопрос с поддержанием уровня доходов был решён с помощью целого ряда мер. В частности, были введены выкупные платежи за получаемую крестьянами землю на срок 49 лет. Причём государство выплачивало помещикам 75 % от суммы выкупных платежей, крестьяне же должны были возместить эти деньги государству. Но при этом помещики не получали всю сумму сразу. Государство помещало деньги в банк под 6 % годовых и помещикам выплачивали только проценты. По сути, государство в данном случае выступило гарантом осуществления крестьянами выплат. В данной схеме вообще можно было обойтись без прямых государственных расходов, с учётом того, что все основные банки были государственными.

В то же время перед государством вставала задача организации управления крестьянским населением. Это касалось в основном контролирующих функций, с одной стороны, в плане обеспечения порядка, с другой — в вопросе обеспечения выплат в пользу казны. Фактически необходимо было наладить работу низовой администрации в ситуации, когда помещики теряли этот статус. Для того чтобы обеспечить доходы бюджета и не нести при этом лишних расходов на создание администрации, «прямые налоги частично заменялись косвенными, что позволяло обойтись без создания колоссального фискального аппарата после освобождения крестьян: ведь прежде финансовыми агентами выступали помещики, а заменить их штатом государственных чиновников в короткое время было нереально и слишком дорого»[548]. В то же время функции низовой администрации фактически были переданы крестьянской общине.

После реформы именно она отвечала за выплаты налогов, призыв рекрутов, обеспечение порядка на своей территории. «Помещики и чиновники были заинтересованы в общине как механизме непрямого правления крестьянами»[549]. Для гарантии выплат вводился принцип круговой поруки. В целом всё «организованное самоуправление крестьян позволяло лишить помещиков статуса частных агентов государства, не раздувая при этом штат чиновников и не перегружая бюджет»[550]. Кроме того, «можно упомянуть и более простую причину, мешавшую отказаться от общины: нежелание правительства иметь с миллионами крестьянских хозяйств. К тому же надо увеличивать расходы на полицию»[551]. Фактически община заменила собой и полицию, и местную администрацию, что позволило государству избежать роста расходов и одновременно не допустить сокращения доходов.

Однако, по сути, решение государством своих проблем привело к консервации ситуации. «Начиная с 1860-х годов правительство ввело в действие целую систему законоположений, созданных специально для того, чтобы снабдить крестьян гарантиями экономической безопасности, а государственной казне обеспечить устойчивый приток доходов. Но данный процесс привёл к юридической неплатёжеспособности большинства крестьян. Во-первых, все надельные земли, полученные крестьянами после Освобождения, подлежали выкупу посредством уплаты в казну выкупных платежей в течение около 50 лет. Невыкупленная земля никоим образом не могла быть отчуждена или заложена. Во-вторых, большинство надельных крестьянских земель юридически были переданы в распоряжение общины»[552].

В связи с тем что земля оказалась в общинной собственности, она не могла быть задействована в рыночных процессах. В свою очередь крестьяне оказались фактически прикреплены к общине, которая регламентировала их личную экономику и их социальное поведение. Для империи это, безусловно, было выгодно с точки зрения минимизации затрат в обеспечении социального порядка и налоговой дисциплины. В связи с этим «выход из общины был затруднён множеством препятствий. Почти до конца империя боролась против развития земельного рынка, особенно в отношении сельскохозяйственных земель. Империя не хотела иметь дело с индивидуальными агентами, только с дворянами, чиновниками или старейшинами, каждый из которых управлял сотнями крестьян. Общины не сообщались между собой; вне торговли все транзакции были вертикальными, от каждой отдельной общины вверх по иерархической лестнице к монарху и обратно»[553].

Опасения российской бюрократии были вполне понятны. Развитие рыночных отношений на селе теоретически могло привести к расслоению сельского общества и всем связанным с этим рискам — потере земли мелкими собственниками, миграции вследствие этого больших масс населения в города, социальным протестам и прочему. Поэтому в России предпочли законсервировать социальную, а значит, и экономическую систему на селе. С точки зрения властей «община и сословная система — это гарантия стабильности в деревне и надёжная защита от дифференциации, стратификации и обнищания. Отсюда, между прочим, и шло усиление законоположений, запрещавших крестьянам закладывать или вообще как-либо отчуждать свои земельные наделы»[554].

Без развития рыночных отношений русская деревня превращалась в замкнутое сообщество. Характерно, что, несмотря на ожидание властями стабильности внутри крестьянской общины с её относительно социально однородной средой, тем не менее в деревне постоянно росло напряжение. Причём оно было связано не только с общим недовольством характером распределения земли в ходе реформы 1861 года и выкупными платежами. В значительной степени напряжение было вызвано также постоянным ростом населения на селе и усугублением в связи с этим земельного вопроса.

Так, среднегодовой прирост в 1850–1860 годах составлял 11.5 % на 1000 жителей, а в 1901–1910 гг. — 16.8 %[555]. В основном это происходило за счёт села. «В России же быстро росло именно сельское население: 71.7 млн. в 1885 г., 81.4 млн. в 1897 г., и 103.2 млн. в 1914 г. Свыше половины прироста сельского населения не поглощалось промышленностью и оставалось в деревне… Ни о каком бурном росте не было и речи. Промышленный город стал анклавом капитализма, окружённым морем беднеющего крестьянства»[556]. Кроме того, община с её переделами земли не способствовала повышению уровня агрокультуры. В этой ситуации дефицит земли становился главной проблемой. Например, сразу после реформы 1861 года на двор приходилось 14.4 десятины в 1877-м — 13.2 десятины, в 1905 году — 11.1 десятины[557]. Среднедушевые наделы в европейской России уменьшились с 1860 по 1900-е годы по 50 губерниям с 3.5 дес. до 2.6 дес., по юго-востоку — с 4.1 до 2.2 дес., а по юго-западу — с 3 до 1.7 дес.[558]. Другой проблемой был низкий уровень качества обработки земли. Александр Кауфман писал в начале XX века: «земли эти потеряли значительную часть своей ценности от вековой дурной обработки и очень недостаточного удобрения. Постепенным введением улучшенной системы хозяйства или хотя бы усиленным удобрением плодородие их могло бы быть восстановлено, но крестьяне для этого средств не имеют»[559].

На фоне нарастающих проблем в сельском хозяйстве, а также в связи с невозможностью изменить ситуацию без радикальных реформ российские власти в итоге увидели возможный выход из ситуации в миграции. Они пришли к выводу, что обеспечить сброс напряжения в крестьянской среде можно с помощью переселения лишнего населения на формально свободные земли на востоке империи. Здесь надо отметить, что такая идея появилась не сразу. В первые десятилетия после отмены крепостного права, напротив, власти Российской империи стремились сохранять статус-кво. То есть они предпочитали, чтобы крестьяне оставались на своих местах. Это было связано с тем, что государство по-прежнему видело в них в первую очередь налогоплательщиков. «Земля, мол, дана крестьянам не для того, чтобы обеспечить их проживание, а чтобы сохранить их как крестьян в интересах государства… Крестьяне продолжали платить подушную подать, от которой были освобождены прочие сословия»[560]. Отсюда, между прочим, и первоначально существовавшие запреты на самостоятельное переселение на восток. Потому что это означало лишиться налогоплательщика на месте его проживания. Крестьянин после освобождения «всё ещё не мог покидать свою деревню без специального разрешения, был обязан выплачивать ряд налогов, которые часто делали его должником»[561]. Государство хотело контролировать этот процесс. Активная переселенческая политика начинается, когда государство осознает масштаб стоящей перед ним аграрной проблемы и связанные с этим вызовы.

По сути, все связанные с освобождением крестьян обстоятельства не сильно изменили общую ситуацию с организацией российского государства и общества. Власти смогли решить целый ряд тактических задач — сохранили контроль за крестьянами, не допустили снижения поступления налоговых платежей, избежали необходимости тратить средства на создание бюрократии на местном уровне и ещё многое другое. Однако в стратегическом плане в ситуации на селе принципиальных перемен не произошло.

Хотя после отмены крепостного права российская бюрократия фактически приобрела себе вынужденного союзника в лице общины. Как и власти, община не была заинтересована в индивидуальной активности своих членов, она была мотивирована не допускать такого. Потому что над ней постоянно стояла проблема, связанная с круговой порукой по выплатам государству. На этом основывалась общинная солидарность. Александр Эткинд очень образно сформулировал проблему. «Более всего чуждая либерализма, империя опиралась на союз монархической власти сверху и практического коммунитаризма снизу: оба они препятствовали индивидуальной ответственности и капиталистическому развитию»[562]. Естественно, что это очень сильно отличалось от самоуправляющихся общин в Западной Европе, где в основе как раз находилась индивидуальная ответственность.

В связи с этим к весьма любопытному выводу пришёл Леонид Алаев. По его мнению, русская крестьянская община весьма напоминала крестьянские общины на Востоке. «Хозяин двора должен был, во-первых, уплачивать государственные подати и сбора на функционирование мiра, а во-вторых, обрабатывать свой надел. Mip должен был следить за тем, чтобы земля не запускалась, и наказывать нерадивых хозяев. Это принималось как преследование государственных целей. Обращаю внимание на эту черту крестьянского права на землю в России. Мы встретимся с подобными условиями землевладения общинников во многих странах Востока»[563]. Таким образом, перемены в России не привели к модернизации общественно-экономических отношений. Скорее они закрепили архаику, которая своими корнями больше уходила в восточную деспотическую государственность, гораздо больше, чем, например, в европейский абсолютизм XVII века. Но в любом случае оно не соответствовало условиям Европы второй половины XIX века.

Казахи и политика России в конце XIX века

В 1870-х и 1880-х годах Россия продолжала активную наступательную политику на южном направлении, которая привела к территориальному расширению Туркестанского генерал-губернаторства и созданию новых административных единиц. В 1884 году был подписан договор, определивший южную границу империи с Ираном. В 1885-м были достигнуты договорённости с Великобританией по линии границы России с Афганистаном севернее Герата. На востоке после вывода в 1883 году российских войск из Илийского края (район Кульджи) была определена граница империи с Китаем. В 1886-м подписано соглашение с Бухарским эмиратом. В 1895 году ещё один договор с Великобританией был заключен о разграничении на Памире.

На фоне завершения периода активной наступательной политики в регионе Россия проводила окончательное оформление административного устройства присоединённых территорий. В 1882 году на большей части Казахской степи было образовано Степное генерал-губернаторство. В 1886 году был выпущен указ императора Александра III об управлении Туркестанским краем, в него вошли Сыр-Дарьинская, Ферганская и Самаркандская области. В 1897 году из Степного генерал-губернаторства в Туркестанское генерал-губернаторство была снова передана Семиреченская область. Ранее в 1882 году в момент образования Степного губернаторства в него передали эту область из Туркестанского края. Инициатором этого решения был семиреченский генерал-губернатор Герасим Колпаковский[564]. В принципе возвращение области в Туркестанский край было логично, потому что в Семиреченской области помимо казахского населения проживало также киргизское, а в другой преимущественно казахской Сыр-Дарьинской области Туркестанского края наряду с кочевыми казахами имелось ещё и местное оседлое население. В то время как в Степном генерал-губернаторстве из числа местных жителей проживали исключительно казахи.

По итогам проведённых в 1870–1880-х годах преобразований населённые казахами территории вошли в целый ряд административных образований. Бывшее Букеевское ханство стало составной частью Астраханской губернии. Мангышлак в итоге вошёл в состав Закаспийской области. В Степное генерал-губернаторство входили Акмолинская, Семипалатинская, Уральская и Тургайская области. И, наконец, как упоминалось выше, Семиреченская и Сыр-Дарьинская области оказались в Туркестанском генерал-губернаторстве. Кроме того, казахи кочевали также на некоторых сопредельных со Степным краем районах Сибири и Алтая, в частности, в Кулундинской и Барабинской степях.

На этом фоне казахское население постепенно адаптировалось к новым условиям существования в качестве внутренней провинции Российской империи. В этот период казахи всё ещё занимали значительную часть земель, удобных для ведения кочевого хозяйства. При этом российское присутствие было ещё не слишком заметным и осуществлялось в основном посредством контроля опорных пунктов в степи. Кроме того, по периметру большой Казахской степи располагались казачьи войска.

На северо-западе находились Уральское и Оренбургское войска, на севере и северо-востоке — Сибирское, а на юго-востоке — с 1867 года Семиреченское. Линии казачьих станиц Уральского, Оренбургского и Сибирского войск главным образом обозначали старую границу с Казахской степью. Семиреченское войско контролировало границу с Китаем. По мере установления контроля над степью казачьи станицы располагались всё глубже в степных районах для обеспечения здесь российского присутствия. «Устройство русских поселений имело первоначально целью не столько экономическое развитие страны, сколько установление в крае тишины и порядка. Этим видам послужили преимущественно поселения казачьих войск, с водворением которых прекратились между кочевниками прежние волнения и смуты. Почему большая часть территории, изъятой из пользования киргизов, состоит во владении казачьих войск»[565]. После того как Казахская степь стала внутренней провинцией Российской империи, естественно изменились задачи казачьих войск. Прежде они в основном представляли собой пограничную стражу, теперь у них также появились и полицейские функции. Например, в городе Кокпекты до появления полицейского пристава соответствующие функции исполнял станичный атаман пригородной станицы[566].

Обеспечение казачьих войск осуществлялось по весьма архаичной для условий XIX века, но зато не слишком затратной для российского государства схеме предоставления земли в обмен за службу. В процессе завоевания степных территорий российские власти могли предоставить казакам довольно много земли. Кроме того, в силу занимаемого ими доминирующего положения казачьи войска могли также приобретать ещё и дополнительные объёмы земли. К примеру, имели место случаи, когда «огромное количество удобных земель, отводилось под видом «неудобных». Так на 387 душ станицы Сергиопольской всего отрезано 117.618 десятин вместо положенных по норме 17.415, причём 102.940 десятин были показаны «неудобными»»[567].

Ещё один показательный случай был связан с так называемой десятивёрстной полосой по обе стороны реки Иртыш, которая находилась в пользовании Сибирского казачьего войска. «По существу же казахским аулам было запрещено кочевать по обеим сторонам Иртыша ближе 20–30 и даже более вёрст. Что было выявлено специальной комиссией, образованной степным генерал-губернатором в 1885 году»[568]. При этом десятивёрстная полоса юридически была оформлена в собственность Сибирского войска решением Государственного совета только 31 мая 1904 года[569]. В результате все четыре войска располагали в степных районах весьма внушительными земельными ресурсами. Сибирское — 5 млн. десятин, Уральское войско — 6.5 млн. десятин земли[570], Оренбургское — 7.4 млн. десятин[571], Семиреченское — в 1884 году 570 тыс. десятин[572]. В 1900 году Семиреченское войско располагало уже 5 млн. десятин земли[573]. Естественно, что это было довольно обременительно для казахского населения. Казачьи войска заметно стесняли казахов, тем более что они располагались в наиболее удобных местах, в частности, в ряде случаев перекрывали свободный доступ к водным источникам и наиболее богатым пастбищам.

Однако специфика казачьего землепользования заключалась в том, что казаки редко имели возможность обрабатывать все предоставленные им земли, в основном вследствие несения военной службы, но также в связи с явными излишками земельных площадей. Считается, что казаки использовали только 5 из каждых 100 десятин земли, которыми они владели[574]. Поэтому казаки часто сдавали землю в аренду тем же казахам. К примеру, на юге-востоке Казахской степи «стеснённые в пастбищах казахи-скотоводы были вынуждены пользоваться пастбищами на казачьих землях. Во многих случаях казачьи земли лежали на путях перекочевок. За пользование пастбищами и за любой прогон скота через казачьи земли в пользу казачьих общин взималась высокая плата. Начальник Верненского уезда в 1885 году сообщал, что «казаки Малоалматинской станицы взимают за право кочевания на казачьих землях с юрты 50 копеек, с головы крупного рогатого скота — по 10 копеек, с мелкого — по 5 копеек в год, вернее за 4 зимних месяца»»[575]. Аналогичным образом на западе «уральское войско во второй половине XIX века оттягало у киргизов всю левую сторону Урала с массою хороших заливных лугов, ныне по нужде арендуемых теми же киргизами»[576].

Передача земель в аренду предоставляла казакам дополнительный доход. Но так как земли у казаков было много, то это означало весьма значительное предложение на рынке, соответственно, цены на аренду были относительно невысокими, что всё-таки делало их относительно приемлемыми для казахского населения. Поэтому казахские арендаторы довольно активно вели хозяйство на землях казачьих войск.

Характерно, что в конце XIX века, когда в России высказывались мнения, что у тех, кто живёт в степи слишком много земли, то в это число наряду с казахскими кочевниками включали и казачьи войска. К примеру, Александр Васильчиков писал в конце XIX века, что «покуда обилие земель таково, что хозяин со своими стадами может беспрепятственно перекочёвывать с одних пастбищ на другие или хлебопашец распахивать новые степи и расчищать лесные нивы, переходя с одних угодий на другие, до тех пор можно считать, что такие местности открыты для переселений. Поэтому киргизские и калмыцкие степи, где на одну кибитку приходится по 200, 300, 400 десятин, казачьи земли, где на одного служилого казака оказывается от 174 десятин (в Донском войске) до 464 десятин (в Уральском), могут в средней сложности рассматриваемы как территории колониальные, свободные»[577]. Для российской общественной мысли в конце XIX века поиск решения земельного вопроса имел особо важное значение. Поэтому проявлялся большой интерес к тем землям, которые считались относительно свободными и могли быть использованы для русских крестьян-переселенцев. Как мы видим, это могло иметь отношение и к тем землям, которые находились в распоряжении казачьих войск.

В то же время казачье землепользование имело свои определённые лимиты по своему расширению. Оно было частью системы военно-политического контроля над границами и зависимым населением. Соответственно, его развитие исходило из поставленных перед ним задач, например, необходимости обеспечения присутствия в стратегически важных районах. Но у государства не было задачи расширения казачьих войск сверх необходимого размера. Тем более что это было частью решения вопроса по развитию вооружённых сил Российской империи. После военной реформы 1874 года и перехода к массовой призывной армии роль казачьих формирований в русской армии несколько сократилась.

В целом возможности роста казачьих войск ограничивались их собственной демографией и не предполагали какого-то заметного увеличения их числа за счёт миграции. Соответственно, со стороны казачьих войск в Казахской степи не стоило ожидать появления какого-то нового спроса на казахские земли, им в принципе должно было надолго хватить уже имевшихся у них весьма значительных земельных владений.

Однако того же нельзя было утверждать об интересе к степным территориям на востоке со стороны русского крестьянства. После отмены крепостного права в России этот растущий интерес сдерживался только политикой государства, которое беспокоилось о налогах (податная система) и в связи с этим жёстко контролировало перемещения крестьянского населения. Александр Васильчиков писал, что «в настоящее время одно из препятствий к правильной организации переселений устранено — это крепостное право; другое, податная система, подлежит неминуемой и близкой реформе. Мы полагаем, что пришло время обсудить и вводить правильную колонизацию и что эта мера является неизбежным последствием тех начал, которые приняты в основание крестьянской реформы»[578]. Уход крестьян на восток означал для государства потерю налогоплательщиков, пусть даже только временную, что угрожало снижением доходов бюджета. Пока российскому государству было более выгодно нахождение крестьян на своих местах, в своих общинах, поэтому оно определённое время препятствовало переселению. Фактически податная система и круговая порука при её выполнении создавали условия для прикрепления крестьян к их месту жительства.

Но такая ситуация не могла продолжаться долго, только до тех пор, пока размер проблем в земледельческих районах европейской России не стал угрожать стабильности всей системы. Джордж Демко указывал, что «относительная ценность земли в Северном Казахстане увеличивается к концу XIX века с ухудшением экономического положения в сельском хозяйстве европейской России»[579]. Аграрное перенаселение, растущий дефицит земли, сокращение участков в распоряжении отдельных крестьянских хозяйств постепенно меняют ситуацию. Для России становится актуальным вопрос о переходе к политике поощрения переселения лишнего крестьянского населения на новые земли. Тем более что процесс и так постепенно приобретал неконтролируемый характер. Например, в 1887–1889 годах 100 тыс. человек переселилось в Азиатскую Россию, только 25 % из них с разрешением. Из всех мигрантов в Тургайскую, Акмолинскую и Семипалатинскую области 66 % прибыли без разрешения[580].

Но государство всё же некоторое время стремится удержать переселение под контролем. Так, в 1881 году были учреждены Временные правила о переселении крестьян на свободные казённые земли. Однако при этом «массовое переселение, которое правительство не могло бы контролировать, считалось нежелательным»[581]. В 1883 году процесс переселения вообще был приостановлен. В 1889-м был принят новый переселенческий закон. «Главная задача нового закона заключалась в том, чтобы переселения не носили неконтролируемый самовольный характер, а были подчинены администрации. Переселенец, не получивший разрешения в соответствующих инстанциях, считался самовольцем и подлежал, по правилам, возвращению обратно»[582]. Такие бюрократические меры были связаны не только с общим стремлением контролировать процесс, но и с желанием удержать крестьян от самовольного переселения. В целом власти воспринимали неконтролируемый процесс переселения как побег из общины со всеми её многочисленными обязательствами перед государством. Кроме того, для самой общины самовольный уход крестьян на восток означал, что в условиях круговой поруки повинности мигрантов перейдут на тех её членов, кто остался на месте.

Однако постепенно ситуация начинает меняться. В том числе потому, что с конца 1880-х и начала 1890-х годов у российского бюджета начинают появляться новые источники доходов, в том числе от косвенного налогообложения. Кроме того, в 1894 году была введена винная монополия. Важной статьёй доходов также становятся поступления от казённых железных дорог. Постепенно это в корне меняет всю структуру доходной части бюджета. В итоге в 1913 году винная монополия обеспечивала 26.4 % всех доходов бюджета, косвенные налоги — 20.9 %, а доходы от железных дорог — 24 %[583]. В целом три этих источника составляли 71.3 % государственных доходов. В результате развития этих тенденций постепенно начинает снижаться зависимость бюджета от налогов с крестьян. Соответственно, у государства становится меньше оснований удерживать крестьян на своих местах. Правда, остаётся ещё вопрос выкупных платежей, который не будет решён до самого начала XX века. Но в целом именно переход к косвенному налогообложению и винной монополии в целом создаёт для государства экономическую ситуацию, когда оно ради решения земельного вопроса может допустить переселения крестьян на новые земли.

Для казахского общества новые тенденции в России означали, что теперь ему предстоит столкнуться с появлением большого количества претендентов на его земли. Причём новая переселенческая волна из крестьян должна была значительно превзойти по своему количеству прежнее русское население степных территорий. Напомним, что первоначально оно состояло главным образом из казаков и военных. С учётом уровня проблемы с аграрным перенаселением в европейской России приток новых переселенцев должен был принять беспрецедентные масштабы.

Естественно, что в казахском обществе не имели представления о предстоящих событиях. Здесь вопрос был не только в том, что казахи потеряли самостоятельную субъектность, находились под внешним управлением и не могли влиять на те действия властей Российской империи, которые предпринимались в их отношении. Вопрос был также в том, что казахи оставались традиционным обществом, причём их традиционность поддерживалась русской администрацией. Соответственно, у казахов во второй половине XIX века практически не было представителей образованной по-европейски части общества, способных к взаимодействию с руководством империи хотя бы в рамках российских имперских структур. Пример Чокана Валиханова остался частным случаем, в том числе потому, что российские власти в ходе реформ 1860-х годов отказали казахской чингизидской аристократии в политической преемственности. В результате последняя потеряла своё положение в казахском обществе и это сказалось и на возможностях её представителей получения соответствующего образования и дальнейшей карьеры.

Хотя как раз в рассматриваемый в данной главе исторический момент имел место один из последних примеров активного участия представителя казахской аристократии в политических вопросах на общегосударственном уровне. Им был генерал Губайдулла Чингисхан, который работал в российском министерстве внутренних дел и курировал казахские дела. В 1887 и 1888 годах генерал Герасим Колпаковский написал отчёт по Степному краю. Среди прочих моментов он призывал к христианизации казахского населения. «В ряду мер к ассимилированию наших азиатских владений с Империею на первом плане должна, по моему убеждению, стоять мера, направленная к достижению духовного единства»[584].

Однако данное мнение встретило критику со стороны генерала Чингисхана. Он писал, что «если только туземцы почувствуют малейшую реформу, клонящуюся к стеснению их религиозной и бытовой сторон жизни — дело проиграно, и десятки тысяч штыков не восстановят спокойствия, и Правительство потеряет внутреннее расположение туземцев»[585]. В данном случае мнение генерала Чингисхана имело большее значение, чем позиция генерала Колпаковского. Причём не только в силу занимаемой им позиции, но также потому, что центральные российские власти стремились избегать чрезмерного вмешательства, которое могло бы привести к каким-либо значительным издержкам. Очевидно, что предложение генерала Колпаковского могло создать значительные трудности.

Но в любом случае участие генерала Чингисхана в бюрократических процедурах было частным случаем, отголоском той эпохи, когда казахская чингизидская аристократия, как и элита других народов империи, ещё интегрировалась в состав российской имперской элиты. Переход к условному «народному самоуправлению» в Казахской степи в конце XIX века стал средством консервации традиционного образа жизни. Причём традиционный образ жизни был законсервирован на уровне мелких организационных единиц — волостей, что означало также прекращение существования крупных племён.

Родоплеменная элита наряду с чингизидской аристократией была выразителем самостоятельности и субъектности казахского общества. Именно родоплеменная элита прежних крупных казахских племён — Срым-батыр, Жанхожа Нурмухамедов и другие, — играла большую роль в процессе присоединения к Российской империи. Её постепенный уход от активной политики вслед за чингизидской элитой способствовал изменению ситуации. В степи больше не было ни крупных племён с их родоплеменной элитой, ни чингизидской аристократии. Как следствие, в казахском обществе произошло резкое снижение горизонта восприятия тех событий, которые имели место вокруг него, как, собственно, и возможностей какой-либо на них реакции. Основная активность в казахском обществе происходила теперь на уровне волостей и аулов с их преимущественно локальными хозяйственными интересами. Соответственно, казахское население в состоянии зависимого объекта осуществления российской политики должно было просто ожидать развития событий.

Заметим, выше указывалось, что в это самое время в Британской Индии активно развивались процессы модернизации традиционного образа жизни местного населения. При этом речь шла не только об оседлом населении зависимых от британцев районов, но и о кочевниках пуштунах в Северо-Западной Пограничной провинции. Процесс модернизации сопровождался созданием новой образованной элиты, которая со временем заняла место традиционной аристократии. В то же время образованная элита в Британской Индии была связана с традиционной элитой, она во многом происходила из её рядов. Её положение в обществе колониальной Индии опиралось не только на происхождение и общественный статус, но и на экономическую базу. Потому что в процессе модернизации британцы создавали и укрепляли институты, регулирующие частную собственность, включая собственность на землю. Именно такая образованная элита активно взаимодействовала с британской администрацией.

Хотя, конечно, были и обратные примеры, которые происходили в Северной Америке. Здесь шёл процесс изъятия земель у местного индейского населения и оттеснения его в изолированные анклавы — резервации. «Британские колонисты применяли английские законы к любой земле, которую они считали лишённой правовых установлений. Это принцип империализма назывался tеrrа nullius «ничейной землёй». Хотя по факту люди на земле жили, но по закону она считалась необитаемой. Принцип ничейной земли позволял игнорировать все существующие там обычаи, права собственности и порядок наследования… Физиократы XVIII века расширили применение tеrrа nullius и сузили понятие население, связав его с обязанностью возделывать земли»[586]. В Северной Америке XIX века этот принцип ещё вполне действовал, как и в Африке. В то время как в британских колониях в Азии проводилась модернизация традиционного образа жизни, с тем чтобы распространить на них принципы европейской, (британской) организации, включая правовую составляющую.

В конечном итоге всё зависит от конкретных условий в стране пребывания. Обширные пространства в Северной Америке с редким населением создавали условия для изъятия земель в пользу земледельцев, действовавших на основании европейской организации и права, с последующим оттеснением местного населения в неудобные для занятия земледелием земли. В конкретной североамериканской ситуации это было предпочтительнее, чем проводить модернизацию индейского населения.

В то время как в колониальной Азии модернизация традиционного образа жизни местных сообществ с существовавшей ранее развитой государственной традицией была более удобным вариантом управления зависимыми территориями. Причём это опять же было справедливо не только для оседлого населения, но и для кочевников-пуштунов, которые были частью государственной традиции не только во времена империи дуррани Ахмед-шаха XVIII — начала XIX веков, но также и в истории Индии (династия Суров в XV — начале XVI веков) и Ирана (правление гильзаев при Мир Вайсе в начале XVIII века). При этом характерно, что при осуществляемой британцами модернизации в Британской Индии продолжала сохраняться политическая субъектность крупных племён у пуштунов.

В любом случае практическое отсутствие политики модернизации традиционного образа жизни казахского населения при одновременном снижении уровня его политической организации за счёт отказа от услуг чингизидской аристократии и фактической ликвидации крупных племён создал крайне неоднозначную ситуацию накануне появления в Казахской степи масс крестьян-переселенцев из европейской России. Между прочим, в российской администрации к началу 1890-х годов также не было особого понимания относительно дальнейшего развития событий. Поэтому, например, в Степном положении 1891 года в параграфе 126 указывалось, что «впредь до приведения в известность количества земель, подлежащих отводу кочевников, обществам сих кочевников разрешается сдавать земли, находящиеся в пределах их зимовых стойбищ, в наём на срок не свыше 30 лет лицам русского происхождения для земледелия и устройства фабрик, заводов, мельниц. Сдача сия производится по приговорам волостных съездов»[587]. В данном случае формулировка «приведение в известность» означала — до того момента, пока правительство не сформулирует свои приоритеты.

Вообще принятие в 1891 году Степного положения, которое заменило Временное положение 1868 года, было весьма показательным. Оно должно на постоянной основе регулировать как отношения в казахском обществе, так и его взаимодействие с российским государством. Данный документ весьма любопытен с той точки зрения, что он появился в тот момент, когда Российская империя находилась на пороге больших перемен в своей внутренней политике. С одной стороны, он ещё отражал прежние взгляды властей на регулирование зависимыми территориями. С другой стороны, положение уже ориентировалось на новые задачи, самой важной из которых был вопрос о земле.

К 1891 году уже стали очевидны первые результаты российской административной политики в Казахской степи. Наиболее важным из них было очевидное ослабление родоплеменной организации казахского общества. Крупные племена распались на более мелкие группы, с тем чтобы соответствовать требованиям организации по волостям. Соответственно, мелкие племена вынуждены были объединяться для составления волостей, куда должно было входить до 2000 кибиток. Это создавало условия для роста конкуренции внутри волостей, где в период периодически проходивших выборов происходила довольно жёсткая борьба за власть.

В пояснении к Степному положению указывалось, что «во время выборов в должности происходила борьба партий, проявлявшаяся в подкупах выборных, интригах, ложных доносах и т. д. Каждая из разделяющих общество партий употребляла все средства, чтобы провести своих кандидатов на должности, в особенности волостного управления, с тем чтобы иметь перевес во всех делах общественных. Люди добросовестные уклонялись от службы, а должностные лица достигшие избрания неблаговидными средствами, производили незаконные поборы, преследуя вообще только свои личные цели или интересы своих партий»[588]. В виду того, что родоплеменное устройство никуда не делось, то указанные выше партии были напрямую связаны с конкуренцией между родами. «Существующее неустройство общественного управления кочевников и борьба избирательных партий обусловлена именно тем, что большинство волостей соединяют в себе группы, принадлежащие к разным родовым делениям, и каждая родовая группа стремится провести в общественные должности своих кандидатов»[589].

Интересно, что при обсуждении Степного положения высказывалось предложение отказаться от существующей практики и перейти к организации казахского общества по родовому принципу, с тем чтобы избежать внутриказахского противостояния. Однако от этого предложения было решено отказаться. «Но если бы и было возможно восстановить распадающиеся под влиянием новых начал и условий жизни родовые отношения, то закрепление в формах общественного управления не соответствовало бы государственным пользам и выгодам самого народа. Разъединение сильных родов, невыгодное родоправителям, оказалось несомненно полезно массе населения, получившей более обеспеченную защиту своих интересов в выборной власти»[590]. Здесь, безусловно, первичен тезис о «государственной пользе».

Потому что российской администрации было проще иметь дело с более мелкими родовыми единицами, которые к тому же находятся в состоянии перманентной борьбы друг с другом, чем с крупными родами. Последние могли бы иметь консолидированную позицию по тем или иным вопросам. В то время как мелкие родовые объединения, тем более раздираемые противоречиями, вынуждены были всё время апеллировать к российским властям. Что же касается вопроса о пользе для казахского населения, которое при выборной системе могло получить лучшую защиту своих интересов, то здесь российские чиновники явно выдавали желаемое за действительное. В данном конкретном случае выборная система не соответствовала европейской модели самоуправления и вовсе не отменяла родоплеменную систему. Вместо крупных племён субъектами становились мелкие родовые группы. При этом участие в выборах, которые де-факто происходили между отдельными родами, истощало ресурсы населения.

Характерно, что волости и аулы в Казахской степи российские власти рассматривали в контексте организации крестьянских общин в России, где самоуправление было подчинено одной цели — выполнению государственных повинностей. В связи с этим очень показательно, как Степное положение регулировало переходы из одного аула в другой. Согласно параграфу 59 переход из одного аульного сообщества в другое мог происходить только по разрешению уездного начальника и с согласия аульного сообщества, которое выражалось в письменном виде. «Подати и повинности за перечисляемых остаются на ответственности увольняющего сообщества до новой податной переписи»[591]. Для государства был важен контроль над населением и обеспечение его обязательств перед ним. В степи при кочевом образе жизни это было трудно сделать, но возможно.

Согласно 61-му параграфу при перекочёвке волостные правители или аульные старшины должны были получать от уездного начальника свидетельство с указанием числа кибиток. По прибытии на место за пределами своего уезда или области они должны были явиться к местному начальству[592]. Понятно, что оседлая крестьянская община не была похожа на кочевую казахскую родоплеменную общину, но подходы к ним государства по вопросам управления были примерно одинаковыми. В этом смысле они как раз и походили друг на друга. Но также очевидно, что ни в том, ни в другом случаях их нельзя было сравнивать с европейским самоуправлением.

Но главным пунктом Степного положения 1891 года стал вопрос о земле. В комментарии к статьям ст. 119–130 было написано «в основание постановлений, определяющих земельное устройство кочевого населения степных областей положено то общее начало, что все земли, занимаемые кочевьями, признаются государственною собственностью и предоставляются кочевникам лишь в бессрочное общественное пользование, причём могущий оказаться для них излишек поступает в ведение министерства государственных имуществ. Этим путём ограждаются в будущем права государства на всю обширную территорию степных областей, без стеснения в то же время кочующих инородцев»[593]. С формальной точки зрения отсутствие у казахов зафиксированной тем или иным образом собственности на землю служило достаточным основанием для объявления всей земли государственной. Для представителей российской администрации это было гораздо проще, чем разбираться в особенностях землепользования в Казахской степи и, к примеру, заниматься оформлением тем или иным образом прав на землю.

Если у кочевников нет соответствующих документов на землю, например, таких, какие были в Средней Азии, то тогда можно оставить всё как есть. То есть не вмешиваться в земельные отношения за пределами земель под российскими опорными пунктами, а также тех, которые находились в собственности казачьих войск. В этом случае предусмотренная в Степном положении 1891 года передача казахам земли в «бессрочное пользование» фактически фиксировала статус-кво в земельном вопросе в степи. Понятно, что на тот момент это устраивало большую часть общества и не могло спровоцировать протестов со стороны казахского населения. Тем более что российские власти не вмешивались в традиционное землепользование.

Однако тонкость ситуации заключалась в словах об «излишках» земли, которые должны были поступать в ведение министерства государственного имущества. Определение «излишков» находилось в ведении российского государства, которое теперь являлось собственником земли в Казахской степи, что позволяло ему изымать её по мере возникновения у него такой потребности. Соответственно, по мере изъятия земли территория, на которой действовало традиционное казахское землепользование, должна была постепенно сокращаться. Земля переходила в другую юридическую плоскость. В данном случае традиционное землепользование у казахов, не предусматривавшее юридического оформления прав на землю, фактически обеспечивало российской администрации необходимые условия для её изъятия.

Объективно речь шла о двух системах землепользования — одной традиционной кочевой казахской и другой, основанной на общинном землепользовании русского оседлого населения. Формально и там и там были общины, отношения которых с государством регулировались по похожим правилам. При этом земля в обоих случаях принадлежала российскому государству. Но в то же время обе системы землепользования кардинально отличались друг от друга при том, что существовали в одном пространстве. Более того, одна из них — казахская кочевая, постепенно теряла земли в пользу другой. То есть развитие русского оседлого населения происходило за счёт казахского кочевого общества.

Конечно, стоит обратить внимание на тезис «без стеснения в то же время кочующих инородцев». Далее по тексту Степного положения при обсуждении вопроса о переселении снова появляется такая оговорка. «Обсуждая вопрос о заселении областей оседлым населением, комиссия сенатора Плеве находила целесообразным применить к этому краю общий закон, регулирующий передвижение переселенцев с тем, чтобы допускать устройство новых земледельческих поселений в областях, по мере приведения в известность свободных земель, по соглашению министерств внутренних дел и государственных имуществ, под непременным условием не стеснять местное население»[594]. Вполне возможно, что у разработчиков данного положения могли быть вполне благие намерения стараться не задевать земельных интересов кочевого населения.

В определённой степени это было связано с характером внешнего управления казахским населением. Отсюда в какой-то мере возникали патронажные отношения государства в России с казахами-кочевниками, которые могли быть в том числе связаны и с цивилизационной миссией. Однако возникал вопрос о понимании российской администрацией интересов зависимого населения. Например, если последняя полагала, что у тех или иных казахов-кочевников есть излишки земли, то закон позволял ей использовать их по своему разумению.

Таким образом, появившийся в Степном положении тезис о необходимости «не стеснять местное население» в конечном итоге стал формальной, ни к чему не обязывающей оговоркой. В то время как объявление всех степных земель государственными и положение о поступлении «излишков» в министерство государственного имущества являлось юридической реальностью. Кроме того, государственные чиновники, которые готовили Степное положение, не могли представить себе той огромной потребности в земле, которая возникнет в недалёком будущем у большого количества крестьян-переселенцев из европейской России.

Хотя здесь надо отметить, что даже закрепление тем или иным образом земельной собственности за казахским населением всё равно не помогло бы в случае возникновения у российского государства серьёзных потребностей в земле. Например, весьма показательна была ситуация у башкир, которые раньше казахов столкнулись с государственной политикой в отношении принадлежащих им земель. «Большая часть пермских и уральских казённых заводов устроена на землях, забранных у башкирцев или купленных у них за бесценок. Таких заводских дач считается около 1 млн. десятин; одна из них Кыштымская, в 150 тыс. десятин была куплена у башкирцев в 1756 году за 150 рублей. Такими же способами, правдой или неправдой, приобретены в конце прошлого столетия и владельческие земли, по ценам баснословно дешёвым. Вследствие безграмотности продавцов и предумышленной неопределённости купчих крепостей»[595]. Подобная ситуация в целом была характерна для европейской политики на территориях с отсутствием традиции юридической практики оформления прав землепользования, например, в Северной Америке, Африке. Даже если права местного населения признавались, всегда была возможность выкупить земли за бесценок.

В любом случае в рамках внешнего управления казахскими территориями в Российской империи именно её государственные институты определяли правила игры. В Степном положении 1891 года их представители заложили возможность изъятия земли у казахского населения в случае возникновения такой необходимости. Условно говоря, земли в степи были зарезервированы под вероятные будущие потребности российского государства. В связи с тем, что характер этих потребностей был вполне понятен, он был связан с очевидной приоритетностью решения земельного вопроса для России, то вопрос о государственном статусе земли был ключевым в Степном положении. Все остальные моменты носили вспомогательный характер.

Кроме того, в целом данный документ де-факто способствовал консервации состояния традиционного казахского общества. Он не предполагал какой-либо его модернизации или каких-либо изменений. Собственно, это в том числе и отражало общую линию государственной политики империи на консервацию ситуации на казахских территориях. Все перемены, которые можно назвать в том числе и модернизацией, по большому счёту происходили на периферии традиционного казахского общества. Они определялись тем косвенным влиянием, которое происходило в связи с постепенным расширением российского присутствия в Казахской степи. Естественно, что ярмарки, населённые пункты, дороги, включая железнодорожное строительство, отдельные учебные заведения не могли не оказывать системного влияния на казахское общество, они косвенным образом вовлекали его в новые процессы. Однако это не являлось процессом модернизации традиционного образа жизни. И этим ситуация на зависимых территориях Российской империи кардинально отличалась от положения дел в соседней с российской Средней Азией Британской Индии.

В целом британцы создавали институциональную базу для модернизации в среде местного населения. В то время как в Российской империи консервировали ситуацию. Если согласиться с таким предположением, тогда вполне логичным является итоговое утверждение военного управления в Степном крае, которое было принято согласно Временному положению 1868 года и утверждено по Степному положению 1891 года. Областями здесь управляли военные губернаторы. Это имело значение, в том числе в контексте предстоящего массового крестьянского переселения из европейской России. Но военное правление казахским населением по своей сути являлось характерной чертой внешнего управления. Хотя казахские земли и стали внутренней провинцией Российской империи, они всё ещё управлялись как внешняя территория.

При всей внешней привлекательности идеи невмешательства в традиционный образ жизни кочевого казахского общества, обычно именно в таком русле этот вопрос рассматривается сторонниками традиционалистского подхода, тем не менее потенциально это представляло большую проблему. Потому что в конце XIX века вопрос о земле на ближайшую перспективу мог поставить казахское общество в сложную ситуацию. При консервации традиционного образа жизни и общем отказе от модернизации земля в Казахской степи становилась легкодоступной для её изъятия в интересах русских крестьян-переселенцев. Естественно, что в случае модернизации и создания институтов, в том числе системы землепользования, подобным тем, которые возникали в Британской Индии, это стало бы значительно более сложной задачей.

В целом очевидно, что задача модернизации традиционных обществ и тем более создания институтов, которые могли бы помешать решению главного — земельного вопроса, в Российской империи в конце XIX — начале XX веков не ставилась. Например, военный министр А. Ридигер в 1906 году подчёркивал, что «русская колонизация всегда была одним из важнейших вопросов «окраинной политики» и если бы не соображения «общего гуманитарного свойства» этот вопрос был решён давно и просто»[596]. Собственно, консервация общей ситуации и позволяла империи сохранить свободу манёвра в вопросе изъятия земли. В этом смысле сохранение традиционного образа жизни кочевого казахского населения как раз и обеспечивало условия для более простого решения этого вопроса.

Характерно, что в «Новой имперской истории Северной Евразии» проводилась параллель между земельной политикой в Российской империи и США. В начале XIX века правительство США признавало земли индейцев объектом «туземного права собственности», частные лица не имели права приобретать земли и селиться на них. В 1871 году конгресс принял «Акт индейского ассигнования», согласно которому все индейцы признавались частными лицами, а земельные сделки переходили из области международного права между США и индейскими племенами в частноправовую плоскость. В марте 1889 года президент Говер Кливленд подписал акт об открытии индейских земель для колонизации[597].

Авторы указанной работы вполне отдавали себе отчёт в разнице между индейцами Северной Америки и населением российской части Азии. «Разумеется, оседлое и кочевое население Туркестана и Степного края мало походило на коренных американцев по своему юридическому статусу и социальной организации. Вероятно, не было прямой связи между законом, подписанным президентом Кливлендом в марте 1889 года, и российским «переселенческим законом» июля 1889 года. Однако пример США позволяет понять, что подобно отказу признавать «индейские нации» актом 1871 года, Положение об управлении Туркестанским краем 1886 года не просто распространяло на «туземцев» общее законодательство. Переставая воспринимать коренное население как явные «колонии», отделённые от метрополии глубокой цивилизационной пропастью, режим Александра III в то же время отказывался признавать их особую юрисдикцию, в том числе — территориальную. Земля объявлялась собственностью государства, а территории «туземцев», «могущие оказаться излишними» для них, воспринимались как «неприписанные» (unassigned lands) — открытые для колонизации»[598].

При всех отличиях ситуации в США и Российской империи оба этих государства объединял общий интерес к земле, занятой, с одной стороны, индейскими охотниками, с другой — казахскими кочевниками-скотоводами. Оба этих типа хозяйствования воспринимались сторонниками колонизации как весьма непродуктивные, а количество земель, имевшихся в их распоряжении, оценивалось как явно чрезмерное. Стивен Сэйбл писал в связи с этим в отношении политики США против индейцев и России против кочевников казахов: «колонизаторы хотели, чтобы колонизуемые перестали быть номадами»[599].

Интересно, что в 1907 году во время совещания в министерстве внутренних дел «о землеустройстве киргиз» директор департамента земледелия Н. Крюков «вообще считал, что киргиз надо согнать с земель, пригодных для земледелия, как это сделали американцы с индейцами, так как кочевое скотоводство анахронизм, с которым государство должно покончить. С этим совещание не согласилось. Оно считает правильным отводить киргизам, переходящим к оседлости, столько же земли, сколько переселенцам»[600]. Конечно, такое радикальное предложение не могло быть принято не только потому, что оно было высказано в начале XX века. Очевидно, что в этот исторический момент уже нельзя было действовать в стиле войн с причерноморскими кочевниками конца XVIII века или горцами Западного Кавказа в середине XIX века. Важно также, что реализация такого предложения потребовала бы слишком значительных усилий со стороны государства и привела бы к большим потрясениям.

Характерно, что на этом же совещании высказывались мнения против переселения. К примеру, власти Уральской и Тургайской областей «считали переселение злом, которое приведёт к разорению местного населения, и высказывались за то, чтобы сначала провести прочное земельное устройство самих киргиз, оно и выяснит действительные излишки их земель»[601]. Местная российская администрация исходила из практических задач управления, поэтому обязана была оценивать риски. Потому что именно ей пришлось бы иметь дело с последствиями принятых решений. Поэтому чиновники на местах не хотели заниматься вопросами, которые могут только ухудшить их положение. В то время как чиновники из центрального аппарата, ответственные за решение земельного вопроса в масштабах всей империи, напротив, были максимально заинтересованы ускорить процесс переселения. Именно это было критерием их работы. В данном случае каждый слой бюрократии Российской империи преследовал собственные интересы.

По сути, во время данного совещания нашли отражения два ключевых момента относительно казахского землепользования в Российской империи. Первый из них исходил из того, что раз кочевой образ жизни является препятствием для крестьянской колонизации, то это препятствие надо преодолеть, не обращая внимание на все возможные издержки. В связи с этим Анатолий Ремнев писал, что «в российской имперский политике господствовал стереотип, что только та земля может считаться истинно русской, где прошёл плуг русского пахаря. Крестьянская колонизация становилась важным компонентом имперской политики, а крестьянин эффективным её проводником»[602]. В другой своей работе «Россия Дальнего Востока. Имперская география власти» Ремнев развивал эту мысль. «Для укрепления империи необходимо было создать критическую массу русского населения, которая и станет этнографической основой государственной целостности»[603].

Второй момент был связан с распространённым мнением, что более правильным было бы сначала перевести казахов на оседлость с соответствующим наделением их землёй. С этой точки зрения в любом случае первоначально необходимо было урегулировать землепользование у казахов, прежде чем начинать переселение на их земли. Очень показательна в связи с этим была позиция сенатора Константина Палена. Он написал в 1910 году по итогам ревизии Туркестанского края. «Приведённые соображения свидетельствуют о том, что туземное население Семиреченской области пользовалось землями на всём пространстве своих кочевий в силу закона и, что по закону же, земельные участки, к которым оно прилагает свой труд, предназначались к закреплению за ним на правах собственности с попутным переходом всех остальных земель в единственное владение казны. В соответствии с этим и примечание к ст. 12 °Cтепного положения, постановляющее о том, что земли, могущие оказаться излишними для кочевников, поступают в введение министерства земледелия и государственных имуществ, — не давало основание этому министерству, не проведя вопрос о землеустройстве киргизов через законодательные учреждения, самовластно приступить к изъятию каких-бы то ни было, а тем более обрабатываемых земель из бессрочного пользования кочевников, игнорируя общегосударственный интерес, заключающийся прежде всего в поддержании достоинства русской власти путём сохранения неприкосновенными дарованных мирному и законопослушному населению прав»[604].

Именно вокруг этих двух точек зрения в российской администрации происходили дискуссии вплоть до самого падения Российской империи. Но всё же главный вопрос здесь был связан с приоритетами. С этой точки зрения крестьянская колонизация имела для российских властей несомненный приоритет. В связи с этим вопрос об оформлении казахского землепользования так никогда и не переходил в практическую плоскость. В основном потому, что это могло создать препятствия крестьянской колонизации. К примеру, на том же совещании в министерстве внутренних дел под председательством Лыкошина указывалось, что «если начинать с землеустройства киргиз, то им достанутся лучшие земли, а «предпочтение интересов киргиз обидно для русского крестьянина и не может быть оправдано». В прошениях крестьян мотив — они проливают кровь за русскую землю, а киргизы нет»[605].

Сенатор Пален исходил из общегосударственного подхода и апеллировал к закону, в данном случае Степному положению. Для этого чиновника было характерно следование процедуре. Поэтому для него было важно, что если и принимается решение об изъятии земли, то оно должно происходить согласно предусмотренным процедурным моментам. С этой позиции империя гарантировала всем подданным их права, даже если они не соответствуют тем или иным параметрам, например, были кочевниками, а не оседлыми жителями, или мусульманами, а не православными. Но в конце XIX — начале XX веков в Российской империи уже преобладал другой подход, где преобладали национальные приоритеты.

Показательно, что для общественного мнения России в конце XIX — начале XX веков была характерна точка зрения о преимущественных правах на вновь присоединённые земли. В связи с этим очень характерно мнение Александра Кауфмана, выраженное им в изданной в 1905 году работе «Переселение и колонизация». По его словам, «миграции в Западной Европе принимают форму выселения из страны, которая под влиянием известной совокупности причин, становится тесна для своего населения. Русское переселение — последний акт того процесса колонизации русской государственной территории, который составляет такую существенную черту всей внутренней истории нашего отечества»[606]. Восприятие земель, оказавшихся в составе Российской империи как «русской государственной территории» очевидно связано с реализацией права на них, полученного в ходе завоеваний. При этом Кауфман характеризует государство в первую очередь по национальному признаку, а не имперскому.

Отсюда логично вытекает первоочередное право России и русского крестьянства на заселение данных территорий. Причём эта идея была широко распространена и среди самих переселенцев из европейской России. Тот же сенатор Пален писал, что «пока в указанных районах (в данном случае Семиреченская область. — Прим. авт.) не будет произведено земельное устройство киргиз с прочными гранями, до тех пор в постоянно скапливающейся здесь массе жаждущих земли (крестьян-переселенцев. — Прим. авт.) будет корениться твёрдое сознание, что вся земля должна принадлежать им, как русским, и самовольный захват киргизской земли неизбежен, что повлечёт за собой печальные последствия, как для киргиз, переселенцев и для всего колонизационного дела в киргизской степи»[607].

В данном случае оправдано мнение о том, что прежний имперский подход постепенно сменяется подходом, который носит более национально-государственный характер. В связи с этим интересно мнение, высказанное в работе «Новая имперская история Северной Евразии». «Менее имперская по своим внешним проявлениям, новая политика национального поселенческого колониализма была, по сути, не менее репрессивной. Прежнее открытое и символическое насилие колониальной власти замещалось скрытым и структурным насилием национального государства. В имперской логике, даже дискриминируемые группы населения жили на своей земле. С точки зрения национальной, вся земля принадлежит политической нации (представленной государством), а дискриминируемые группы населения пользуются урезанными правами на землю»[608]. Авторы данной работы в данном случае обращают на перемены, которые произошли в политике Российской империи в конце XIX века.

От прежней империи, где все народы, включая, в том числе и русский, были зависимы от правящей династии, Россия перешла к более чётко выраженному национальному формату. Собственно, политика переселения рассматривалась именно в этом контексте, она должна была быть ориентирована на обеспечение преобладания русского населения на присоединённых территориях. «Территориально протяжённые империи, к которым относилась Россия, не имели чётких внутренних границ внутри государственного пространства, что создавало условия для расширения этнического ареала расселения русских»[609].

Но при этом сторонники такой идеи во времена Российской империи старались сделать акцент на том, что для России процесс переселения на зависимые территории был вполне естественным, что он не был связан с завоеванием колоний, как это происходило у европейских стран. К примеру, по мнению одного из активных деятелей переселенческого движения начала XX века Геннадия Чиркина «распространение и распределение населения следуют общим законам природы, и здесь законы давления и уровня жидкости в двух сообщающихся сосудах вполне применимы, а потому заселение малонаселённых местностей является неизбежным и не может быть остановлено. А. Кауфман в своём труде «Переселение и колонизация» отмечает то отличие России от других стран, что у нас не приходится искать и завоёвывать колонии, у нас есть собственный земельный фонд, который и должен принять избыток населения Европейской России»[610].

Аналогичное мнение в конце XIX века высказывал Александр Васильчиков: «Колонизация в Европе имеет более характер эмиграции, то есть выхода, которому соответствует в Америке и Австралии иммиграция, то есть водворение, поселение, а в России переселения были издревле и остаются до сих пор явлением внутреннего народного быта, имеющим значение простого перехода из одних мест жительства в другие, и притом в края, не представляющие большой разницы с климатом и почвой коренных областей»[611]. Мы можем наблюдать очевидную убеждённость данных авторов в неоспоримом праве на занятые территории, несмотря на имевшееся здесь местное население. Они рассматривают это как внутренний процесс Российской империи, на этом основании делается вывод, что это вовсе не напоминает политику европейцев в их колониях. Хотя есть и другое мнение: «то, что появлялось в американских и российских экспансионистских концепциях в XIX веке основывалось на аргументах морали или противостоянии цивилизации против дикости»[612].

В этой связи интересно мнение современного российского историка. Анатолий Ремнев писал, что «российский имперский проект предусматривал постепенное поглощение государственным ядром (прежде всего в результате крестьянской колонизации) Сибири, Дальнего Востока, а также части Степного края. Это был сложный и длительный процесс, в котором сочетались тенденции империостроительства и нациестроительства, что должно было обеспечить империи большую стабильность, придать российскому имперскому строительству важный внутренний импульс и обеспечить национальную перспективу»[613]. В данном тексте мы снова можем наблюдать смешение терминов империя и национальное государство. О последнем даёт основание говорить упоминание Ремневым «нациестроительства» и «национальной перспективы». То есть империя в данном случае понимается фактически как национальное государство.

Собственно, это вполне отражает ситуацию, которая сложилась в Российской империи в конце XIX — начале XX веков. В истории России, изданной в 2017 году под редакцией Андрея Зубова, указывалось, что «период 1885–1905 годов может быть наименован временем русификации. В эти два десятилетия в России делаются попытки изъять повсюду из употребления местные языки и дискриминировать нерусское и неправославное население. Школа целиком переводится на государственный язык, запрещаются разного рода национальные просветительские организации, резко ограничивается книгопечатание на местных языках»[614]. От сословной империи, где к отдельным народам относились как к сословиям, в указанное время в России наметилась тенденция постепенного трансформирования в национальное государство с соответствующими приоритетами.

Но при этом форма организации оставалась имперской. Соответственно, все ресурсы имперского государства могли быть направлены на решение задач национального государства. Вопрос о земле относился к числу таких задач. «Крестьянская колонизация становилась важным компонентом имперской политики, а крестьянин её эффективным проводником. С XIX века крестьянское и казачье переселение на свободные земли почти целиком попадает под контроль государства, которое стремится подчинить его задачам имперского закрепления новых территорий»[615].

В 1891–1892 годах в европейской России произошёл неурожай, что привело к голоду. В результате значительное количество «самовольных» переселенцев направилось на восток. В частности, в Семиреченскую область прибыло без разрешения министерства внутренних дел 1769 семей. Согласно закону от 1889 года, они должны были быть выселены обратно. Однако местные власти не стали его применять и поселили их в основном в Пишпекском уезде[616]. Характерно, что это был период низких цен на мировых рынках на продовольственное зерно, главный для России экспортный продукт. Мировые цены на зерно остаются низкими примерно до 1894 года, после чего начинается их рост[617]. В это время России приходится конкурировать с США. К 1898–1902 годам Россия поставляет на мировой рынок в 3–4 раза меньше зерна, чем США[618]. Последние активно расширяют площади под сельскохозяйственное производство, при этом важным фактором становится освоение новых земель, которые, в свою очередь, были изъяты у индейских племён. В связи с чувствительностью экспортных рынков зерна для российской экономики вопрос интенсификации его производства становился весьма актуальным. Понятно, что в старых земледельческих районах было невозможно интенсифицировать производство сельскохозяйственной продукции. Для этого у крестьян не было ни средств, ни соответствующих агрокультурных знаний. В этой ситуации вполне логично было обратить внимание на обширные степные территории в азиатской России. Их заселение обеспечивало возможность значительного расширения посевных площадей, причём в основном за счёт их экстенсивного роста. На этом фоне начинают происходить изменения в переселенческой политике.

В 1893 году было легализовано переселение в степные районы. В 1895 году Николай II поддержал переселение. В том же году в степь была направлена экспедиция Фёдора Щербины с целью определения излишков земли у казахов. По результатам её работы «в 8 уездах из 45.9 млн. десятин земли, находившихся в пользовании у киргиз, подлежит оставлению у киргиз по нормам экспедиции 23.3 млн. десятин, зачислено излишками для переселения — 22.6 млн. десятин»[619]. Естественно, что появление информации о наличии в восточных степях свободных 22 млн. десятин земли, причём только в восьми уездах Степного края, не могло не привлечь внимания страдавших от безземелья крестьян в европейской части России.

В 1896 году было создано Переселенческое управление при министерстве внутренних дел. Его деятельность способствует активизации переселенческой политики. Появление в центральном аппарате отдельного бюрократического ведомства с самостоятельным бюджетом и мотивированного на решение единственной поставленной перед ним задачи стало важным шагом в увеличении количества переселенцев.

Переселение получило новый импульс после завершения строительства западной части Транссибирской магистрали в 1894 году. Помимо удобства передвижения по сравнению с традиционными видами транспорта, было важно также, что государство дотировало перевозку мигрантов. Например, для переселенцев вводился специальный тариф на покупку билетов. Семье из пяти человек поездка на поезде на расстояние в 1100 вёрст обходилась всего в 15 рублей, при том, что регулярный тариф стоил 57 рублей[620]. Наряду с другими льготами это обеспечило более удобный доступ к земельным ресурсам Сибири и северных районов Казахстана. В целом после строительства железной дороги поток переселенцев из европейской России начинает заметно увеличиваться.

В то же время в европейской России всё ещё сохраняется целый ряд ограничений, которые сдерживали масштабы переселения. Главные из них по-прежнему связаны с выполнением обязательств перед государством. В основном это касается выкупных платежей и круговой поруки в сельской общине по вопросу обеспечения выплат в пользу государства. Их отмена произойдёт в самом начале XX века и будет связана с новым этапом перемен в Российской империи. После этого переселение в азиатскую Россию приобретёт большие масштабы.

Казахи после первой русской революции, Столыпинская аграрная реформа, усиление переселенческой политики России

В самом конце XIX века в Российской империи были проведены значительные реформы, которые повлияли на экономику страны. Среди наиболее важных были уже упомянутое выше введение в 1895 году винной монополии, а также проведение в 1897 году денежной реформы. В рамках последней был осуществлён переход к золотому стандарту, что существенно укрепило российский рубль. В результате были созданы условия для привлечения иностранных инвестиций. «Россия времён Витте притягивала капитал высокой, немыслимой в Европе нормой прибыли и казёнными заказами»[621]. Вследствие этого в России начинается экономический подъём, который финансируется в основном за счёт иностранных капиталов. В частности, это ведёт к буму железнодорожного строительства. В совокупности именно поступления от винной монополии и железных дорог до 1914 года составляли внушительную часть доходов бюджета Российской империи.

Однако важным побочным эффектом перехода к золотому стандарту стало значительное снижение денежной массы. «По подсчётам начала XX века в 1899 году на одного жителя России приходилось в шесть раз меньше находящихся в обращении денег, чем до отмены крепостного права. В то же время в Германии и США денежная масса была в 4.5 раза больше в пересчёте на одного жителя, в Англии в 5.5 раз, во Франции почти в 9 раз»[622]. Снижение денежной массы означало недостаток денег в обращении и повышало степень зависимости экономики от иностранных капиталов в развитии промышленности, а также займов для исполнения расходной части бюджета. «При общей сумме государственных доходов России в 2006 году 2.03 млрд. рублей государственный долг составил 7.68 млрд. рублей, причём на ¾ это был внешний долг. Дефицит госбюджета в России составлял почти ¼ доходов и покрывался займами. Финансовое положение государства было крайне неустойчивым»[623].

Кроме того, крепкий рубль на фоне инфляции вёл к падению уровня жизни населения. Покупательная способность рубля вследствие продолжающейся инфляции всё время снижалась. Важно также, что крепкий рубль сказывался на российском экспорте, который в основном состоял из сельскохозяйственной продукции. Тем более что российским производителям приходилось конкурировать с более эффективным сельским хозяйством стран-конкурентов. В частности, средний урожай пшеницы до Первой мировой войны в России составлял 55 пудов (8.8 центнеров) с десятины, в Австрии — 89 пудов (14.2 центнера), в Германии — 157 (25.1 центнеров), в Бельгии — 168 (26.8 центнеров)[624]. Положение усугублялось необходимостью конкурировать с производителями зерна из США. «Удержать свои позиции на мировом рынке русский производитель мог, лишь снижая цены»[625].

Хотя крестьянские хозяйства были меньше связаны с экспортными рынками продовольствия, но их экономическое положение в любом случае постоянно ухудшалось. Сказывались малоземелье, тяжесть обязательных платежей государству, круговая порука при выполнении последних, отсутствие возможностей привлекать кредит для улучшения агрокультуры. На фоне сильного рубля и одновременно имевшей место инфляции тяжесть всех крестьянских обязательств становилась более тяжёлой. В случае продолжения политики слабого рубля по крайней мере обязательства по выкупным платежам могли бы несколько обесцениться, что облегчило бы положение крестьян. В худшем положении оказывалась община, которая была ответственна за выполнение всех обязательств. И именно в крестьянской общине главным образом концентрировалось недовольство сложившейся ситуацией, что наглядно проявилось в годы революции 1905–1907 годов.

Первая русская революция 1905–1907 годов, несомненно, стала большим вызовом для Российской империи. А тот факт, что она произошла практически сразу после поражения России в русско-японской войне говорил о том, что общественно-политическая ситуация в империи заметно изменилась после предыдущего подобного потрясения, вызванного поражением в Крымской войне. Если в середине XIX века имперское государство абсолютно доминировало над обществом и могло выбирать модели развития, то в начале XX века оно должно было уже реагировать на возникшие вызовы под большим давлением со стороны общества. Именно с этим было связано появление манифеста Николая II от 17 октября 1905 года, в котором было заявлено о предоставлении обществу основных свобод, появилась законодательная власть и были внесены соответствующие изменения в законы Российской империи, что привело к появлению первой конституции.

Крестьянский вопрос был одним из наиболее острых. И хотя государство отменило для крестьян в 1903 году круговую поруку при оплате налогов, это не предотвратило прорыва всех накопившихся противоречий. Во многих сельских районах потребовалось применение военной силы. Октябрьский манифест 1905 года с его свободами в первую очередь был адресован не крестьянству, а городским слоям. В то же время крестьянские волнения продемонстрировали, что община может выступать не только в роли правительственного агента по сбору налогов. Она в состоянии ещё и катализировать крестьянский протест. В этом случае общинная крестьянская организация становилась для государства проблемой, потому что обеспечивала консолидацию крестьян и координацию их действий. В такой ситуации вполне естественным стало проведение осенью 1906 года реформ, ставших известными по имени её инициатора премьер-министра Петра Столыпина.

Столыпинская реформа была ориентирована на кардинальное изменение ситуации на селе. Поэтому главной целью реформы стала именно крестьянская община и связанные с ней отношения. Реформа предоставила крестьянам право выхода из общины, а также право отчуждения земельной собственности. Таким образом планировалось положить начало социальному расслоению крестьянства с помощью выделения наиболее его активной части. Кроме того, создавались условия для появления рынка земли и тесно связанного с ним сельскохозяйственного кредита. В результате на селе должны были возникнуть конкурентные хозяйства, способные к товарному производству и располагавшие ресурсами для инвестиций в повышение агрокультуры. В политическом плане раскол общины снижал уровень общественной консолидации, вёл к появлению разных интересов внутри деревни, что создавало условия для возникновения здесь внутренних противоречий. Соответственно, крестьянство уже не должно было выступать против государства с общей консолидированной позицией, как это было в 1905–1907 годах. «Аграрная реформа явно имела задачу разрушить организационную структуру массовых беспорядков в деревне — крестьянскую общину с её принципом круговой поруки. Частные собственники не должны были собираться в толпы бунтовщиков и громить помещичьи усадьбы»[626].

Важно также, что столыпинская реформа должна была не только привести к выходу активной части крестьян из общины, но и в конечном итоге и к её разрушению. Это привело бы к появлению большого количества безземельных крестьян, которые могли либо пополнить ряды наёмной рабочей силы на селе, либо отправиться в города. В обоих случаях и на селе, и в городе заметно выросло бы предложение рабочей силы, что привело бы к снижению её стоимости. Данный процесс в той или иной степени имел место на начальном этапе развития капитализма в европейских странах. Капитализация сельского хозяйства выталкивает потерявших землю крестьян в города, где их дешёвый труд обеспечивает рост промышленного производства.

Естественно, что это очень рискованно для государства с точки зрения общей стабильности. Поэтому до тех пор, пока община оставалась основной формой крестьянской организации, государство должно было считаться с возможностью его реакции на реформу. В этой связи переселение на восток казалось для правительства Столыпина удобным вариантом, для того чтобы снизить напряжённость в крестьянской среде, которая неизбежно должна было возникнуть в связи с проводимой аграрной реформой.

Поэтому, собственно, именно с 1906 года начинается значительный рост количества переселенцев из европейской в азиатскую часть Российской империи. Этому способствует активизация деятельности государственного аппарата, в частности, увеличиваются бюджетные расходы на переселение. Так, в 1906 году государство потратило на переселение в азиатскую Россию 4.9 млн. рублей, в 1908-м — 19.1 млн., в 1914-м — 29.3 млн. рублей. Даже после начала первой мировой войны в 1915 году государство всё равно расходовало на переселенческую политику 27.3 млн. рублей в год[627].

Показательно, что после 1905 года переселенческое управление открывает свои представительства в тех регионах, где планировалось размещать переселенцев. Таким представительствам предоставляются полномочия по определению излишков и изъятию земли у местного населения. В результате на местном уровне российской администрации фактически создаются две конкурирующие друг с другом структуры управления по земельному вопросу.

В итоге между ними возникают противоречия, связанные с разным характером стоявших перед ними задач. Чиновники переселенческих управлений настроены более решительно в вопросе изъятия земли у местного населения. Очень показательна история, как «заведующий Сыр-Дарьинским переселенческим районом Понятовский писал в директиве местным переселенческим управлениям: «В интересах государства необходимо оставить в пользовании чистых кочевников только те площади земель, которые для земледелия непригодны»»[628].

Однако местная российская администрация относилась довольно критически к жёсткой политике чиновников переселенческой администрации. Пётр Галузо писал в связи с этим, что «туркестанская администрация с 1906 года начала и практически резко возражать против расхищения казахских и киргизских земель в пользу переселенцев. В 1906 году были образованы переселенческие партии в Семиречье — Семиреченская и в Туркестане — Сыр-Дарьинская. С образованием партий, ставивших своей целью широкую экспроприацию казахских земель в пользу переселенцев, между туркестанской администрацией и переселенческими чиновниками возник конфликт. Военный губернатор Семиреченской области генерал Ионов в 1906 году заявил, что «благополучие одних русских подданных нельзя основывать на насильственном захвате земель у других подданных»»[629]. Конечно, местных чиновников беспокоило вмешательство чинов переселенческого управления в сфере их компетенции.

Но помимо этого они должны были понимать, что простое изъятие земли у местного кочевого населения загоняет ситуацию в тупик. Потому что в результате сокращается занимаемая им территория без какого-либо решения их земельного вопроса. Очевидно, что в таком случае рано или поздно возникнут проблемы с местным населением, решение которых входит в зону ответственности местных российских чиновников. Поэтому чиновники разного уровня периодически предлагали всё-таки решить вопрос землеустройства казахов и киргизов до того момента, пока он не перерос в проблему. «По мнению едва ли не всех чинов администрации, обработанные трудом киргизов земли не подлежали изъятию под переселенческие участки и для образования таковых надо прежде устроить в земельном отношении коренное население, а затем приступить к орошению земельных пространств, ныне впусте лежащих по отсутствию воды. Со своей стороны Переселенческое управление, утверждая без достаточного основания, что в области имеется значительное количество земель вполне пригодных для оседлого хозяйства и ненужных для обеспечения хозяйственного быта местного населения настаивало на сохранении и впредь принятого ею способа образования участков с обеспечением киргизов по нормам и с отводом под участки обработанных киргизских земель»[630].

Здесь стоит отметить ещё и одну интересную тенденцию. После столыпинской реформы у крестьян-переселенцев была возможность выбирать форму организации своих поселений между общиной и самостоятельным хозяйством. Но преобладающей формой организации переселенческих хозяйств тем не менее была община. Константин Пален писал в связи с этим «согласно правилам переселения казённые земли предоставляются переселенцам в общинное или подворное пользование. Теоретически это зависит от переселенцев, но де-факто в основном преобладает общинное землепользование»[631]. Хотя, казалось бы, для переселенцев из России после проведения в 1906 году реформы более логичным было стремиться к образованию индивидуальных хозяйств. Можно предположить, что стремление к общине было связано с тем, что переселенцы поселялись в чуждой им среде, притом на земле, изъятой у местного населения. В такой ситуации жизнь в общине выглядела для них более безопасной.

Однако в 1910 году «правительство выдвинуло «новый курс» в переселенческой политике. Отныне задача состояла в заселении окраин «крепким элементом», в распространении единоличных и хуторских хозяйств (в противовес общинному земледелию) для того, чтобы иметь в виде крепких кулацких хозяйств «оплот русской государственности»»[632]. Несомненно, что появлению данного «нового курса» как раз и способствовала ревизия, проводимая сенатором Паленом с 1908 года. Но это не привело к каким-либо серьёзным результатам. «К 1916 году 12 процентов земли в Казахстане относилась к хуторам и отрубам»[633]. Русская переселенческая деревня всё ещё продолжала жить общиной.

В своём отчёте Пален весьма критически относился к составу переселенцев. В частности, он указывал, что «в Семиреченской области «постепенно образовывалась значительная категория поселенцев — около 40 % общего числа — которые явились сюда, забросив полученные ими в Западной Сибири казённые наделы. Помимо привычки к бродяжничеству, их тянула в благодатное Семиречье уверенность, что им удастся получить здесь даровые наделы лучшего качества и устроится при помощи новых казённых ссуд… не обращая никакого внимания на заявления администрации об отсутствии свободных земель, такие новосёлы с течением времени обустраиваются поблизости от старожилых селений, вызывают из место своего выхода знакомых и родственников, захватывают киргизские земли и настойчиво требуют от властей укрепления за ними этих земель»[634]. Это мнение также отражало позицию местной администрации в её конкуренции с переселенческим управлением.

Для последнего переселение было важно само по себе, без учёта других вопросов, включая состав переселенцев. В то время как местные чиновники использовали критику относительно качества переселенцев для частичного ограничения данного процесса, что означало и сокращение возможностей чиновников из переселенческого ведомства. Это нашло отражение в отчёте Палена: «В настоящее время регистрация сибирских выходцев по распоряжению генерал-губернатора прекращена. Такая крайняя и при этом неоснованная на действующем законе мера объяснена желанием местных властей предохранить край от заселения его отбросами сибирского переселения»[635].

Здесь стоит отметить, что позиция Палена отражала точку зрения сторонников модернизации в российской власти, частью которой было развитие на селе капиталистических отношений. Ревизия Палена происходила во время премьерства Столыпина. В своём отчёте он выражал свою позицию по вопросу развития окраин. «Свобода всякого рода промыслов, частная собственность на землю, упрощённые и удешевлённые способы перекрепления недвижимостей, льготный ипотечный кредит, пути сообщения — вот те основные условия, которые не замедлят оживить экономическую жизнь области и привлечь в неё людей предприимчивых и энергичных»[636]. Конечно, эти идеи были ориентированы в первую очередь на русских крестьян-переселенцев. Но теоретически их можно было бы также отнести и к местному населению, если речь бы шла о модернизации его образа жизни.

Понятно, что постепенное оседание казахов на землю могло бы теоретически приблизить их по статусу к русским крестьянам-переселенцам, способствовать их интеграции в новую капиталистическую реальность, которую хотели создать на азиатской окраине прогрессивные российские чиновники вроде графа Палена. Однако российская администрация изымала у местного населения в том числе уже обработанные и орошенные земель. Пален писал в связи с этим, что «земли действительно свободные могут быть обращены для нужд лишь после более или менее значительных затрат на орошение, для чего требуются время, труд и деньги. Между тем, гораздо проще и дешевле образовывать участки на землях, обработанных туземцами»[637].

Фактически изъятие уже обработанных земель препятствовало переходу местного кочевого населения к оседлости, что противоречило заявленной политике российского государства. Так, в 1908 году в Семиреченской области «чинами переселенческой партии предложено было разрушить 5100 очагов оседлости с населением более 30 тыс. человек. Такое смещение было намечено в целях получения около 250 тыс. десятин удобной земли, достаточной для обеспечения приблизительно 6.5 тыс. переселенческих хозяйств по расчёту 40 десятин на хозяйство»[638]. В данном контексте снова встаёт вопрос о приоритетах политики Российской империи в земельном вопросе. Хотя переход кочевого населения на оседлость означал изменение его статуса, что теоретически отвечало интересам российского государства, тем не менее, размещение русских крестьян-переселенцев имело для него несомненный приоритет. Ради этого государство готово было пойти на разрушение уже существующих «очагов оседлости». А это уже был вопрос иерархии отдельных групп населения в приоритетах российской политики.

По сути, в основе проблемы с крестьянским переселением в Казахстан было то обстоятельство, что к моменту начала столыпинской реформы в 1906 году казахи находились в процессе перехода к оседлому образу жизни. Они активно вели строительство постоянных домов на зимовках, а также осуществляли посевы зерновых культур. Этот процесс охватывал все большие слои казахского общества. О том, как именно происходил этот процесс хорошо описано в книге Сидельникова «Борьба за землю в Киргизской степи».

Александр Кауфман в своей работе «Переселение и колонизация», изданной в 1905 году указывал. «Главное — при поисках земель, пригодных для водворения переселенцев приходится считаться с правами и интересами туземного, киргизского населения. Рассуждая чисто-арифметически население это чрезвычайно редко, и изъятие из его пользования даже очень значительной части территорий не могло бы причинить ему заметного ущерба. Но фактически киргизы уже в большей или меньшей степени отошли уже от чисто кочевого быта; их зимовки, сенокосы и нарождающиеся запашки располагаются наиболее густо именно в самых лучших, по качеству угодий и водоснабжению местностях»[639]. Алихан Букейханов писал в 1910 году: «Киргизы осели на землю. Привычное, старое представление о них, как о вечно кочующем народе, является простым анахронизмом и свидетельствует лишь о невежестве нашей бюрократии»[640]. Уже в «в 1901 году казахи держали 13 % всех посевных земель. Оседлая сельскохозяйственная жизнь была одобрена как минимум частью общества»[641].

Процесс оседания казахов на землю был распространён неравномерно по территории степи. Например, «в Актюбинском уезде 94.4 % хозяйств засевают в среднем 6.16 десятин посевов, в Кустанайском 77 % хозяйств (3.6 десятины в среднем), в Усть-Каменогорском 61 % хозяйств (2.3 десятины в среднем). В то время, как в Каркаралинском сеют только 11.7 % (0.8 десятины). Всего земледелием занимается 63 % казахских хозяйств, на каждое приходится 2.25 десятин посевов. Но при этом 73.7 % доходов казахские хозяйства извлекали из скотоводства»[642]. Доходы от земледелия в большинстве случаев служили дополнением к доходам от скотоводства. Вместе они составляли основу капитализации экономики казахского общества, повышали степень его товарности.

Но такая активность казахского населения по освоению новых хозяйственных навыков происходила на очень шатких юридических основаниях. Государство могло в любой момент изъять любые земли, включая уже обработанные, для передачи крестьянам-переселенцам. Этого следовало ожидать с учётом вполне очевидных приоритетов государственной политики по земельному вопросу.

Государство не хотело определять юридические права казахского населения на землю, даже в том количестве, которое было необходимо для оседлого образа жизни, потому что стремилось сохранить за собой возможность изъять её в любой необходимый для этого момент. Александр Сидельников писал в связи с этим, что «таким авторитетным «исследователям» и «знатокам» степи, как Ф.А. Щербина и А.А. Кауфман, работавшим по организации совершенно незаконного отобрания киргизских земель под переселенческие участки, весьма удобно и выгодно было отыгрываться на признании «своеобразных условий кочевого быта» в тех случаях, когда они лицом к лицу сталкиваются с нуждами и потребностями самих киргизов, как оседлых земледельцев, иначе им пришлось бы, остановивши казённую колонизацию степи, выгодную с недавних пор «истинно-русским землевладельцам», заняться сложным и трудным делом поземельного устройства самих киргизов»[643].

Собственно, речь шла о бесправном положении казахского населения. Его права нарушались даже исходя из самих российских законов. Константин Пален указывал на противоречие со Степным положением 1891 года. «Из содержания 126 и 130 статей Степного положения со всей очевидностью вытекает, что изменения в землепользовании туземного населения предполагалось допускать не иначе, как при поземельном его устройстве. С этой точки зрения, лишённая на первый взгляд определённости редакция примечания I ст. 12 °Cтепного положения имеет единственно правильное толкование только в том смысле, что при поземельном устройстве кочевников могут оказаться свободные земли, которые и поступают в введение главного управления, как органа, вообще ведающего государственным имуществом»[644]. То есть изначально речь шла о том, что сначала надо решить вопрос об оседании кочевников, о разрешении их земельного вопроса, после чего государство могло распоряжаться оставшимися массивами свободных земель, в том числе в интересах переселенцев из европейской России. В таком случае власти могли рассчитывать решить сразу две проблемы — перевести кочевников в статус оседлого населения и располагать свободными объёмами земли для размещения крестьян-переселенцев.

В декабре 1907 года на заседании комиссии Государственной Думы о переселенческом деле князь Васильчиков выступил с речью. «245 миллионов десятин казённой земли, в значительной своей части удобных и плодородных, находится в пользовании 4 млн. кочующих инородцев — киргизов. Соприкасаясь с местностями, где проявился уже культурный прогресс, эти необъятные степные пространства должны, несомненно, рано или поздно подпасть под влияние этой культуры, с которой кочевой народ, оставаясь таковым, ужиться не может. Предвидя неминуемость постепенного сокращения земельных пространств, предоставляемых кочевникам, правительство сознает, однакож, обязанность государства, елико возможно, ослабить невыгодныя экономические последствия неизбежной эволюции и, приступая к поземельному устройству киргизского населения, обеспечить им возможность, при постепенном переходе от кочевого быта к оседлому, сохранить за собою накопленное поколениями достояние»[645].

Это было не первое подобное заявление официальных лиц и не последнее. Так, 13 мая 1908 года в докладе главного управления землеустройства и земледелия было написано, что «переход в оседлое положение сопровождается для киргизов уравнением с крестьянским сословием в правах, а также в порядке управления, и каждому кочевнику, пожелавшему обрабатывать землю, предоставляется отводить, на одинаковых с крестьянами основаниями, по 15 дес. на душу. Такое поземельное устройство киргиз, как сопутствующее землеотводным работам, естественно возложит на переселенческих чинов, производящих изъятие из землепользования соответствующей общины. Тогда у киргиз не будет уже повода жаловаться на игнорирование их интересов, на невозможность получить хотя бы клочок земли, не подлежащий отобранию»[646]. Но никто так никогда и не предпринял практических шагов для земельного устройства казахского населения. Потому что это означало бы затронуть основы переселенческого движения, которое имело для российского государства несомненный приоритет.

Сложность ситуации для казахов заключалась ещё и в том, что в России было явно преувеличенное представление о потенциале земель в Казахской степи для нужд крестьян-переселенцев. Далеко не все земли в степи подходили для ведения земледельческого хозяйства. Для тех, кто вплотную занимался земельным вопросом это было вполне очевидно. Тот же Александр Кауфман писал, что «в настоящее время не может подлежать уже никакому сомнению, что колонизационная ёмкость киргизских степей не стоит ни в каком отношении с их необъятными пространствами, что многие десятки миллионов десятин навсегда останутся негодными для оседлого земледелия»[647]. Но магия информации о гипотетическом наличии в Казахской степи десятков миллионов десятин свободной земли не могло не оказывать влияния на миллионы крестьян в европейской России, страдающих от недостатка земли. Они направлялись в степи, затем российская администрация для их обустройства изымала наиболее удобные земли у казахского населения.

В итоге получался своего рода заколдованный круг, который всё время раскручивал механизм переселения крестьянского населения в степные районы и последующего изъятия всё новых земель у казахского населения. В своих петициях в органы управления казахи писали, что «при отдаче наших земель казакам нам поместиться негде, разве на воздухе, но… ни сами, ни скот наш не имеет крьшьев, на воздухе нет и травы, так что скоту питаться там нечем, как и в песках Прибалхашских, которые ими (казаками. — Прим. Б.С.) одни оставлены»[648]. Причём не было речи о создании какой-либо альтернативы для казахского населения, например, в форме оседания на землю и предоставления для этого земельных прав хотя бы по нормам, принятым для русских крестьян-переселенцев. Соответственно, в Российской империи, по сути, не было никакой стратегии развития для азиатской окраины, каковой являлась Казахская степь, как не было и концепции модернизации традиционного образа жизни местного населения.

При этом и сам процесс крестьянского переселения далеко не был связан с привнесением новых методов ведения сельского хозяйства. Переселение носило экстенсивный характер, когда на новые земли переносили практики, принятые в европейской России. Здесь у крестьян не было средств для агрокультуры, постоянные переделы общинной земли способствовали её истощению. Сам принцип общинного земледелия в европейской России не способствовал индивидуальным навыкам фермерского типа. Тем более что на азиатской окраине даже после столыпинской реформы среди крестьян-переселенцев всё равно преобладала общинная форма организации.

В то же время лёгкая доступность земли, которая обеспечивалась государственной политикой, часто способствовала закреплению неэффективных практик. Александр Кауфман писал, что ««киргизская степь» с ея лёгкою и дешёвою арендою создаёт слишком благоприятную почву для азартного, спекулятивного хозяйства. На почве лёгкой и — опять таки при удаче — выгодной эксплуатации киргиз и их земли создаётся особый тип переселенца, который вовсе и не думает о прочной оседлости, следовательно не имеет надобности заботится о земле. Когда истощится надел, он будет арендовать киргизскую землю, когда истощаться в округе и киргизские земли — он переселится ещё куда-нибудь»[649].

По его же мнению, «о хищническом характере хозяйства тургайских переселенцев свидетельствовали обширные пространства, заросшие бурьяном и совершенно ушедшие из-под культуры, которые широким кольцом окружают город Кустанай»[650]. Причём, характерно, что «крестьяне, в виде правила, не только не расширили культурной площади в границах отведённых им наделов, но, наоборот, — запустили немало таких площадей, которые раньше обрабатывались туземцами. Так, в посёлке Георгиевском заброшена и превратилась в почти бесплодный каменистый выгон довольно значительная часть прежних киргизских пашен»[651]. По мнению Джорджа Демко «чрезмерная доступность земли не стимулировала интенсивных методов её обработки, если не делала её вообще невозможной»[652].

В целом сложность ситуации и для Российской империи и для казахского населения заключалась в том, что процесс переселения до революции 1917 года так и не смог способствовать решению земельного вопроса в европейской России. «В азиатскую Россию с 1893 по 1917 год переселилось более 5 млн. человек. Но поскольку переселилось меньше, чем был прирост крестьянского населения в эти годы, то можно говорить лишь о том, что миграция замедлила рост малоземелья, но не уменьшила его, т. к. размеры душевых владений продолжали сокращаться»[653]. Это означало, что процесс переселения должен был продолжаться, если бы не произошло революции в России. Причём, скорее всего, это происходило бы во всё возрастающих объёмах со всеми вытекающими негативными последствиями для казахского населения Степного края, а также казахского и киргизского населения Семиреченской области Туркестанского края.

С учётом военно-политического могущества Российской империи практически не было альтернативы негативному сценарию развития событий. По этому поводу очень образно выразился Тимофей Седельников: «Как бы там ни было, не может подлежать сомнению, что правительство сначала де-факто, а потом и де-юре являлось полным хозяином киргизских земель, предоставленных пожизненному пользованию кочевников по обычаю, а потому и спорить против этого теперь и поздно, и бесполезно»[654]. Собственно, Российская империя в начале XX века решала свои проблемы, а земельный вопрос был для неё среди наиболее важных. Естественно, что проблемы населения окраин в данном контексте имели гораздо меньшее значение.

Сложность здесь заключалась в том, что освоение окраин проходило в России параллельно с попытками модернизации своего собственного общества. Причём продвижение на окраины должно было способствовать Российской империи провести модернизацию, а не наоборот. В этой связи модернизация окраин, включая Казахскую степь, вообще не стояла на повестке дня. Для этого у властей Российской империи не было ни какой-либо понятной стратегии, ни особого желания предпринимать какие-либо усилия. Дело здесь не только в том, что традиционный образ жизни кочевников казахов и киргизов в этом случае был обречён. Вопрос был в том, что они не могли рассчитывать также и на его трансформацию и модернизацию. Следовательно, они становились лишним элементом всей устаревшей конструкции общественно-политического устройства Российской империи.

В изданной в 2017 году истории России так характеризовали политику Столыпина. «Опасаясь расшатывания единства Российского государства, Столыпин избрал ошибочный курс в национальной политике. Он главным образом пытался подавлять национальные движения административным способом, запрещать к употреблению национальные языки и расселять русское население на инородческих окраинах, предоставляя русским меньшинствам особые привилегии в сравнении с живущими бок о бок с ними народами. Эти меры нигде не притушили национализм, но напротив ещё сильнее разожгли его и придали ему антирусский характер»[655]. Но подобная оценка выглядит более естественной с современных позиций. В то время как для условий начала XX века и доминирующего в то время общественного мнения, сформулированные Столыпиным приоритеты были вполне логичны с точки зрения решения внутренних проблем русского крестьянства, а значит, и всего российского общества. Показательно, что в той же указанной выше истории России 2017 года относительно крестьян-переселенцев было написано: «Большинство переселенцев освоилось на новом месте и стали жить лучше, чем прежде. Заселяя пустующие и малонаселённые земли, они прочно закрепляли их за Россией»[656].

В целом даже попытки политической модернизации в Российской империи, которые стали частью политики частичной либерализации в ходе революции 1905 года, не способствовали появлению каких-либо шансов на изменение ситуации, в частности, для казахского населения. Напротив, изменения в России только ухудшали положение дел на окраинах. Если столыпинская реформа стала причиной резкого увеличения масштабов миграции и изъятия земель у кочевников-казахов, то частичная политическая либерализация привела к активизации в России дискуссий по национальному и земельному вопросу и итоговому ухудшению положения казахского населения в составе Российской империи.

Первоначально, при обсуждении процедурных моментов проведения выборов в первую Государственную думу часть категорий российского населения, включая кочевников казахов, хотели вообще исключить из списков избирателей. Так, планировалось лишить избирательных прав «кочевых и бродячих инородцев», евреев и жителей Финляндии, имевших свой сейм[657]. Затем предоставили права всем, кроме «бродячих инородцев» Сибири. Другой вопрос заключался в нормах представительства для отдельных групп населения, в отношении кочевников казахов обсуждался вопрос организации совместного для казахского и русского населения голосования или предоставления национальных квот.

Это было частью общей проблемы представительства национальных групп в российском парламенте. Так, в октябре 1905 года, до появления указа Николая II, была подготовлена записка «К преобразованию Государственного совета». В ней было написано, что «в Думе может слагаться по вопросам, касающимся инородческих интересов, сильное и неудобное для правительства большинство»[658].

В том числе, для того чтобы снизить национальное представительство в первой Государственной думе, в Казахской степи было введено квотирование для казахского и русского населения. Причём русское население получало больше мест, чем казахское. «Вариант полного лишения населения Средней Азии представительства по причине его «неготовности» к законодательной работе, был признан «в политическом отношении небезопасным», совместные выборы, по мнению большинства членов Совещания, привели бы к фактически полному устранению русского элемента в крае от избрания в Государственную думу», поскольку ни один «инородец», избранный от Туркестана, не будет содействовать там проведению русской государственной (колониальной) политики. Решено было «для охраны русских интересов в Средней Азии и тесного единения края с империей» предоставить из общего числа 13 мест 6 городскому оседлому русскому населению (5 % населения), одно место семиреченским казакам (0.6 % населения) и 6 инородцам, составлявшим 94.4 % населения этих областей»[659].

В ходе выборов в первую Государственную Думу попали несколько депутатов-казахов, самым известным из которых был Алихан Букейханов. Хотя сама Дума провела одну сессию, проработала всего 72 дня в 1906 году, тем не менее это было первой попыткой для представителей казахского общества попытаться вынести земельный вопрос в Казахской степи на общее обсуждение. Вторая Государственная дума также провела одну сессию, проработала 102 дня, и была распущена 3 июня 1907 года. Впоследствии это назвали третьеиюньским переворотом.

Между прочим, «в императорском манифесте 1907 года причина конфликта между ветвями власти связывалась с тем, что Дума не была «русской по духу» и «иные народности» оказались «вершителями вопросов чисто русских», «переча исторической власти русского царя»»[660]. Польша по новому законодательству имела 12 депутатских мест вместо 36, двое депутатов избирались от русского населения, Кавказ получил 10 мест вместо 29[661]. Земельный вопрос на окраинах также был среди таких тонких моментов, напрямую задевавших имперские интересы. Его широкое обсуждение в рамках процесса либерализации в двух первых думах, ставило под вопрос, в том числе и реализацию Столыпинской аграрной реформы. Характерно, что русское население получало завышенные квоты на национальных окраинах. В то же время в русских губерниях сохранялся сословный принцип. 1 голос дворянина был равен 7 голосам горожан, 30 голосам крестьян и 60 голосам рабочих[662].

После разгона второй Государственной Думы население окраин было вообще лишено избирательных прав, это касалось в том числе и жителей Средней Азии и Казахстана. Причём характерно, что одновременно с местным населением избирательных прав было лишено и русское население окраин — крестьяне-переселенцы и казаки Сибирского казачьего войска. Таким образом, власти приняли соломоново решение- вообще лишить населения окраин представительства в законодательном органе власти, с тем чтобы не вычислять процентного соотношения представителей разных национальностей. Фактически это было признание государства, что такие окраины, как Казахская степь и Средняя Азия, не могут являться частью общегосударственного пространства. По сути, они оставались для Российской империи управляемыми извне внешними территориями.

Таким образом, в период с 1907 по 1917 годы казахское население не было представлено в законодательном органе власти Российской империи. Соответственно, у него не было возможности влиять на ситуацию вокруг изъятия земель. Причём в связи с важностью для земельной политики России в последующих Государственных думах этот вопрос поднимался довольно часто. В основном это делали депутаты правого толка. Так во время заседания четвёртой Государственной Думы «херсонский помещик С. Келеповский подсчитал, что каждая семья киргизов якобы имеет во владении около 500 десятин земли и заявил на заседании Думы: «Мы вовсе не покривим душою и не нарушим законов, если скажем этим киргизам: настало время уступить эту землю, которою вы временно пользовались русскому народу»»[663]. Депутат Марков 2-й в том же созыве говорил, что «нужно исключить из числа лиц, имеющих право заселять эти орошенные земли представителей местных национальностей — киргиз и сартов»[664].

В данной ситуации имел значение самый важный вопрос — можно ли было ожидать, что дальнейшая либерализация в Российской империи может привести в том числе к более равномерному представлению в законодательном органе не только казахов, но и других народов империи. Большая степень либерализации могла бы также в теории усилить значение партий левого и либерального толка, которые могли бы способствовать смягчению имперской политики в отношении окраин. Теоретически это означало бы не только решение вопроса о земле, но и внесение изменений в государственную политику, в том числе в отношении модернизации жизни населения империи в целом.

Но здесь стоит отметить, что либерализация ведёт к обострению противоречий внутри общества и естественному ослаблению центральной власти. В таком сложносоставном государстве, как Российская империя до 1917 года, любое ослабление центральной вертикали имперской власти означало усиление стремления отдельных национальностей к самостоятельности вплоть до государственной. А это означало распад империи, потерю ею территорий. Поэтому власти империи не могли пойти на широкую либерализацию. Они пытались использовать её в крайне ограниченных пределах с целью формальной легализации своего правления, стремясь при этом опереться на русскую национальную идентичность. Отсюда идеи расширения на востоке территорий с преобладанием русского крестьянского населения. Это было не только решение земельного вопроса, но и укрепление государства, закрепления за ним новых территорий.

Поэтому борьба за сохранение империи подразумевала в первую очередь сохранение центральной имперской вертикали власти, которая стремилась обеспечить свою легитимность уже не за счёт сословной политики, когда её опорой были дворянство и крестьянская община. Имперские власти после первой русской революции в том числе искали легитимность в национальной идентичности. Ограниченная либерализация должна была способствовать активизации последней, противопоставив её либеральным и социалистическим идеям.

Но важно, что либерализация в Российской империи проводилась сверху. Её ключевым отличием от западноевропейского общества было отсутствие самоуправления на местном уровне. Даже земское самоуправление в его крайне ограниченном формате применялось в империи только в трети всех губерний, всего в 34 губерниях из 100. При этом земства формировались по сословному принципу, поэтому их не было, к примеру, в Сибири, где вообще не было дворян. И главная функция земств заключалась в обеспечении не общественного самоуправления, а управления городским сообществом в рамках вертикали власти. Государство таким образом снимало с себя ответственность за содержание низового административного аппарата управления.

Конечно, даже ограниченная либерализация после 1905 года привела к росту самосознания среди национальных меньшинств Российской империи. Казахи не были исключением. В Казахской степи появились первые печатные издания, в частности, газета «Қазақ» и журнал «Айқап». Здесь стали проговариваться основные вопросы, которые беспокоили казахское население, появились первые публицисты. После 1905 года заметно увеличилось количество казахской молодёжи, получавшей образование в российских вузах. И это, несомненно, было одним из результатов влияния, которое оказали процессы либерализации в России. Но влияние это было косвенным. Оно не носило системного характера, не было следствием политики государства.

Европейское образование охватывало только незначительную часть казахской молодёжи. К примеру, считается, что к 1917 году высшее европейское образование получили около 120 казахов, среднее образование — порядка 700[665]. Для 4 млн. человек населения только Степного края, без казахов Семиреченской, Сыр-Дарьинской областей, Мангышлака Закаспийской области и бывшего Букеевского ханства, это было очень мало. Они получили образование не благодаря целенаправленной политике российских властей, а скорее вопреки ей. Молодые казахи получали высшее образование в Москве и Санкт-Петербурге, Казани, Тарту. Это в значительной степени было результатом индивидуальных усилий, а не признаком системной политики.

В этой связи очень показательна оценка современного российского историка Андрея Грозина. Он указывает, что «интеллигентов, подлинной элиты в Казахстане было катастрофически мало. По подсчётам казахстанских историков А. Сембаева и А. Елагина, в 1914–1915 годах насчитывалось двадцать казахов, имевших высшее образование. Казахская элита начала века — это буквально несколько десятков выпускников высших учебных заведений и несколько сотен средних»[666]. Грозин приводит здесь оценку из работы историков советского периода, книга Сембаева и Елагина вышла в 1966 году. Для этого времени было естественным занижать количество людей с высшим образованием в связи с тем, что большая часть из них во время гражданской войны выступали против Советской власти.

Однако можно согласиться с Грозиным, что и 20 человек, и даже 120 человек с высшим образованием это всё равно очень мало. Но если посмотреть на данную проблему с точки зрения политики модернизации, то очевидно, что в период нахождения казахских территорий в составе Российской империи до 1917 года, такая политика могла проводиться только российскими имперскими властями. Незначительное количество людей с европейским высшим образованием среди казахов к 1917 году говорит о том, что российские власти в целом не проводили политики модернизации, в том числе это имело отношение и к системе образования. Особенно заметно это было на фоне процессов модернизации в Британской Индии.

Вообще, если говорить о модернизации по европейскому образцу, то в казахских областях в составе Российской империи, во-первых, не было единой системы начального образования. Начальное образование было представлено мусульманскими школами мектебами при медресе, немногими русско-казахскими школами и отдельными новометодными школами, которые в Российской империи создавали джадиды. «В 1914 году в пределах пяти степных областей было всего 2011 школ всех типов, в них училось 105.200 школьников. 4300 из них учились в средней школе. Среди всех школьников казахов было 7.5 %, которые учились или в аульных, или в начальных русских школах»[667]. Очень немногие в дальнейшем получали среднее образование и совсем единицы высшее. Большее число казахской молодёжи получало образование в мусульманских учреждениях, как традиционных, так и новометодных. Для примера «в Сыр-Дарьинской области в 1908 году из 132.6 тыс. детей местных национальностей в мусульманских школах обучалось 32.1 тыс. ученика, или 24 %»[668]. Конечно, часть из них относилась к местному оседлому населению — в основном узбекам. Но и среди местных казахов было больше тех, кто предпочитал мусульманские школы.

По мнению Ричарда Пирса, «местные жители имели равные права доступа в русские школы, сеть начальных школ была создана и в Туркестане, и в степных районах, чтобы дать им возможность воспользоваться этим правом. Но успех этих усилий был незначительным. Образование нескольких сотен переводчиков, младших чиновников и торговцев не было похоже на революцию, которую замыслил Ильминский с целью трансформировать казахов»[669]. Направление детей в русские школы скорее было частью жизненной стратегии отдельных семей с целью занять место в местной администрации. Но это не могло стать массовым явлением, потому что предполагало риск потери идентичности в преимущественно русском окружении. Поэтому большая часть местного населения, включая казахское, предпочитала традиционные мектебы.

В то время как в Британской Индии каждый «индийский муниципальный совет обязан, насколько, конечно, позволяют средства, создать необходимые условия для обучения всех детей школьного возраста, проживающих в пределах муниципалитета. Это может делаться путём 1) ассигнований на содержание муниципальных школ целиком, 2) выдачи пособий частным школам, 3) участия в расходах на правительственные школы»[670]. Во-вторых, не было системы высшего образования. Первый университет был создан в регионе только при Советской власти. В то время как даже в пуштунских районах Северо-Западной Пограничной провинции с 1913 года действовал Пешаварский университет.

И, наконец, в-третьих, в казахских областях не было системы организации современного для начала XX века общества со всеми сопутствующими институтами, которая со второй половины XIX века уже существовала в Британской Индии. Для примера, Халел Досмухамедов, который окончил в 1908 году Санкт-Петербургскую военно-медицинскую академию, получил назначение в Уральский казачий полк. В то время как выпускники Бомбейского, Мадрасского, Калькуттского и Пешаварского университетов в Британской Индии шли на службу в местную администрацию, учреждения образования, судебные органы, военные и полицейские формирования, муниципальные органы самоуправления.

Но одна из причин фактического отсутствия политики модернизации на азиатских окраинах во времена Российской империи являлось то, что она сама находилась в сложном процессе общественно-политической трансформации. В России не существовало собственных основ европейского самоуправления, поэтому она не могла транслировать этот опыт своим азиатским окраинам, как это делали британцы в Британской Индии. Даже земское самоуправление ограничивалось только отдельными губерниями европейской России, его нельзя было использовать на многих зависимых территориях из-за возможных проблем с лояльностью. В то же время, недостаток бюджетных доходов ограничивал российские власти в вопросе использования централизованной бюрократической системы управления. В государстве не было достаточно чиновников для управления и финансов для организации той же системы всеобщего образования среди собственного населения.

Так, генерал Алексей Куропаткин сравнивал количество учебных заведений в пользующейся автономией Финляндии с примерно равной ей по численности населения и территорией Пермской губернией. В Финляндии были 1 университет, 1 политехникум, 51 гимназия, 23 реальных училища, 8 учительских семинарий, 7 морских училищ, 9 коммерческих училищ, 10 технических училищ, 24 земледельческих. В то время как в Пермской губернии было две гимназии, два реальных училища и одна семинария[671]. Автономия в Финляндии была главной причиной значительных инвестиций в систему общественного образования.

С учётом того что финны пользовались автономией с момента присоединения к России в начале XIX века при Александре I, очевидно, что это было прямое наследие европейской системы самоуправления. В рамках своей автономии финны могли финансировать систему образования. Поэтому в Финляндии согласно переписи 1897 года было 98 % грамотного населения. В то время как среди поляков 41.8 %, среди русских 29.3 %, а среди казахов только 4 % грамотных[672].

Но пример финской автономии не был показательным для Российской империи. Скорее это было исключение из правил. Как и Польша до восстания 1863 года, Финляндия была своего рода образцом европейской организации в России, чем-то вроде демонстрационной витрины, обращённой к странам Европы. В остальной Российской империи система управления была бюрократической, даже в тех 34 губерниях, где присутствовало земство. Но такая система всё время испытывала недостаток средств, при размерах Российской империи и потребностях в содержании большой армии, собираемых доходов было недостаточно, к примеру, для всеобщего образования для населения.

Поэтому российские власти не могли распространить тот опыт европейского самоуправления, который был в Финляндии, на свои зависимые территории в Азии. В то время как британцы были вполне в состоянии создать в своих азиатских колониях институциональную базу для современного общества. Собственно, это и была модернизация традиционного образа жизни. В то время как в Российской империи модернизация имела косвенный характер, в основном за счёт частичного включения в среду, но без какого-либо системного подхода.

Отсюда несколько сотен представителей Казахстана и Средней Азии, получивших высшее образование в российских вузах. Отсюда типографии, газеты, журналы, отдельные русско-казахские школы, все те новые для Азии элементы организации. К примеру, «в Туркестане у мусульман в 1880 году было 7–8 книг, одна типография, 12 человек с высшим образованием, в том числе 1, кто учился в Западной Европе. В 1910 году они имели свыше 1000 печатных книг, 14 типографий, 16 периодических изданий, 200 человек, получивших высшее образование в России, и 20 в Западной Европе»[673]. С учётом того, что в Туркестан входили и Семиреченская и Сыр-Дарьинская области, это отчасти имело отношение и к казахскому населению. Но все эти элементы не вели к институциональным изменениям, они не способствовали формированию самоподдерживающейся среды, такой, какая была в Британской Индии.

В результате к Первой мировой войне казахское общество не имело представительства в законодательном органе Российской империи. В степи использовалось прямое военное управление. Местное самоуправление на уровне волостей не имело реальных полномочий. Его главная функция была связана с выполнением обязательств перед государством. В этом смысле оно являлось аналогом русской крестьянской общины. Модернизация традиционного образа жизни практически не проводилась, её влияние имело косвенный характер и было связано в основном с частичным включением казахского общества в среду Российской империи. Количество людей с европейским образованием было незначительно, институциональных изменений не проводилось. Но самой главной проблемой была нарастающая тенденция к изъятию земли и нежелание российской администрации провести урегулирование земельных прав казахов до прибытия основного потока переселенцев.

В результате занимаемое казахами пространство в Казахской степи постепенно сокращалось, ситуация становилась все более сложной. Соответственно, что никакого очевидного выхода из сложившейся ситуации не было. Перед Российской империей самой стояла проблема модернизации, у неё не было готовых решений, что делать с собственной весьма архаичной моделью государственного и общественного устройства. В этой ситуации модернизация ещё и азиатских окраин не стояла на повестке дня. Интерес к Азии был связан главным образом с землёй. То есть российская Азия и её земельные ресурсы рассматривались в первую очередь, как способ решения социально-экономических проблем внутренней России. В начале XX века это имело абсолютный приоритет для властей Российской империи.

Глава 9. Восстание 1916 года

Против империи

Первая мировая война оказалась чрезвычайно тяжёлым испытанием для всех участников этого первого в истории конфликта глобального масштаба. Перед её началом никто не ожидал, что она займёт столько времени и потребует такого напряжения сил противоборствующих сторон. Российская империя не была исключением, её издержки были не просто очень большими, в определённом смысле они оказались для неё чрезмерными. Свою роль сыграли как военные потери, вследствие поражений русской армии на германском фронте, так и трудности в экономике, по уровню развития которой Россия уступала ведущим европейским державам.

Для нашего исследования в первую очередь имеет значение то обстоятельство, что в первые два года войны Российская империя понесла большие потери в людях. Именно они привели к ситуации, когда ей потребовалось организовать мобилизацию на трудовые работы той части населения империи, которая ранее была освобождена от военного призыва.

В Российской империи не призывали на военную службу весьма значительную часть населения. Первоначально это было связано с тем, что в России до военной реформы 1874 года существовала рекрутская повинность, которая распространялась в основном на крестьянское сословие. При этом распространение рекрутского набора за пределы русского крестьянства не имело особого смысла. Потому что в России и так была большая постоянная армия, её увеличение потребовало бы дополнительных затрат. Генерал Ростислав Фадеев писал, что «с 1812 года наша армия разрослась, но не собственно армия, понимая под этим названием силы, действительно противопоставляемые врагу, а недействующая, мёртвая часть армии, относящаяся к его живой части, как зарытый в земле фундамент дома относится к его жилым комнатам»[674]. Такая эмоциональная оценка связана с тем, что в ходе рекрутского набора приходилось набирать много лишних солдат, с тем чтобы иметь большую постоянную армию. Многие из них состояли в многочисленных гарнизонах и тыловых службах по всей империи. Соответственно, в случае начала войны при большом списочном составе в боевых действиях могла принять участие только определённая часть армии.

Это было наглядно продемонстрировано во время Крымской войны. «На второй год войны у нас состояло 2 млн. 230 тыс. человек на казённом пайке, а под Севастополем, где решалась участь гигантской борьбы, едва ли было налицо в рядах более ста тысяч штыков»[675]. После реформы 1874 года в России перешли к службе по призыву. Главным преимуществом призыва перед рекрутским набором была возможность получить подготовленный резерв. Но призыв также распространялся в основном на русское население и главным образом из числа крестьян. С одной стороны, этого ресурса было вполне достаточно для комплектования самой большой армии в Европе. С другой — российские власти беспокоились о сохранении однородности состава армии. Это имело значение в связи с вопросом лояльности отдельных групп населения империи, в первую очередь мусульман.

После завоевания Средней Азии в 1860-х годах и превращения Казахстана во внутреннюю провинцию их количество в империи значительно увеличилось. Российские власти относились к этому факту с определённым недоверием. Во многом поэтому при создании системы управления в 1867–1868 годах население Казахстана и Средней Азии было освобождено от рекрутского набора. После военной реформы 1874 года оно точно так же было освобождено от воинской повинности. Хотя вопрос об их призыве периодически вставал на повестке дня, но власти неизменно выступали против этого.

Так, в 1909 году в отчёте Туркестанского генерал-губернатора указывалось, что «в целом привлечение к воинской повинности киргиз-казахов на общих основаниях преждевременно по той причине, что изъятие из их пользования земель для нужд русских переселенцев и вообще неустройство их земельных отношений порождает в их среде заметное неудовольствие и подрывают доверие к русской власти»[676]. Двумя годами позже, «в 1911 году особая комиссия при Туркестанском губернаторе решительно высказывалась против привлечения коренного населения к воинской повинности ввиду его «неблагонадёжности»»[677]. В качестве промежуточного решения предлагалось вводить дополнительный военный налог на тех, кто не подлежал призыву в армию. «Вопрос о введении денежного налога вместо воинской повинности уже возникал ранее, но снимался «ввиду недостаточного умиротворения края. В последний раз был разработан проект в 1903 году, когда определялся предельный бюджет Военного министерства на 1904–1908 гг. Но в связи с русско-японской войной Государственный совет 29.04.1904 года решил отложить введение налога до более благоприятных обстоятельств и одновременно поручил министерству финансов рассмотреть вопрос о привлечении к налогу и населения Степного края»»[678].

Причём это касалось не только мусульманского населения. К примеру, в 1901 году в Российской империи была ликвидирована самостоятельная финская армия, ранее она существовала в рамках автономии Финляндии. За освобождение населения от воинской повинности обсуждалось введение налога в 2 млн. финских марок[679]. В 1912 году соответствующий закон был проведён через Государственную Думу[680]. В целом, в России ««по соображениям политическим и бытовым», то есть из-за подозрений в потенциальной нелояльности и цивилизованном «несоответствии» не призывали население Туркестанского края, мусульман Северного Кавказа и аборигенные народы Сибири, Урала и Астраханской губернии»[681]. В данном случае сложность ситуации для России как раз и заключалась в континентальном характере её империи.

Дело в том, что между собственно российскими территориями и зависимыми окраинами формально не было чёткой границы, может быть, за исключением автономной Финляндии. Но в то же время такая граница существовала, по крайней мере, на востоке империи, но она была связана не с территориями, а с населением. Если же говорить о населении, то для властей империи ключевое значение имел вопрос его лояльности. Соответственно, самым лояльным и в то же время понятным для государства населением были православные русские, украинцы и белорусы. Лояльность остальных могла подвергаться сомнению. В частности, поляки поднимали восстания в 1831 и 1863 годах, Казахская степь и Туркестан стали территорией империи сравнительно недавно, к лояльности её населения у российской администрации были свои вопросы.

Поэтому накануне Первой мировой войны весьма существенная часть населения империи не призывались в армию. Но при этом на территории Казахской степи и в Туркестане уже было довольно большое русское население, которое призывали в армию на общих основаниях. По сути, такая разница в обязанностях как раз и была одним из признаков того, что граница внутри континентальной Российской империи была связана не с территорией, а с населением, которое делилось на лояльных и не совсем лояльных. Причём обе части населения проживали в одном географическом пространстве. В то время как у европейских государств граница с их заморскими колониями была вполне чётко обозначена. В том числе поэтому они могли себе позволить иметь формирования из местного населения, впоследствии они даже использовались в ходе Первой мировой войны на европейском театре военных действий.

В то же время до Первой мировой войны с военной точки зрения власти Российской империи не видели особых проблем в том, что часть её населения не призывалась в армию. Имеющихся людских ресурсов и так должно было оказаться вполне достаточно для любой вероятной войны в Европе. Россия в принципе располагала большими резервами в людях, чем любая другая европейская страна. Важно также, что российская армия обладала относительно однородным составом, что являлось преимуществом по сравнению, к примеру, с армией одного из её потенциальных противников — Австро-Венгерской империи.

Венгерский публицист Оскар Яси так писал о проблемах её армии. «Неразрешимые конституционные и национальные проблемы монархии тяжким бременем легли на плечи самых молодых солдат и офицеров. Сыновья народов, ведущих отчаянную борьбу друг против друга в парламенте, законодательных собраниях стран и в органах местного управления, не могли сотрудничать и в рамках наднациональной габсбургской армии, удушливую тепличную атмосферу которой династия поддерживала искусственно»[682]. В ходе Первой мировой войны многонациональный характер австро-венгерской армии на фоне межнациональных противоречий в государстве стал одним из факторов её неустойчивости. По сравнению с армией Габсбургов русская армия выглядела более однородной и это воспринималось, как очевидное преимущество, хотя в ней служили поляки, евреи, татары и другие. Генерал Куропаткин писал, что «при слишком большой примеси инородческих элементов русское войско потеряет и главный свой устой: оно перестанет быть православным»[683].

Однако никто не ожидал, что Первая мировая война будет такой долгой и настолько кровопролитной и что это приведёт к дефициту людей для пополнения армии. Два года войны оказались особенно сложными для Российской империи. К весне 1916 года её армия подошла с неоднозначными результатами. Она периодически одерживала победы на австро-венгерском фронте, но в то же время терпела тяжёлые поражения на германском фронте. В частности, в 1915 году были потеряны Польша, часть Прибалтики. Все эти поражения были связаны с тяжёлыми потерями в людях. Понятно, что для всех участников Первой мировой войны понесённые ими огромные потери оказались весьма неожиданными. Но даже на этом фоне потери России отличались особенно значительными размерами.

По подсчётам генерала Николая Головина всего в Российской империи за Первую мировую войну в армию было призвано 15.5 млн. человек. При этом в ходе боёв погиб 1 млн. 300 тыс. человек, 4 млн. 200 тыс. было ранено, из них 350 тыс. умерло, а 2 млн. 417 тыс. попало в плен. Всего российская армия потеряла в ходе войны 7 млн. 917 тыс. человек[684]. Хотя, большая часть раненых могла вернуться в строй, всё равно потери оказались очень большими. Причём наиболее тяжёлые потери русская армия понесла в ходе боёв в 1914, 1915 и первой половине 1916 годов. В частности, из 2 млн. 417 тыс. всех российских пленных около 2 млн. попали в плен именно в этот период времени[685]. В результате Россия к началу 1916 года столкнулась с очевидными трудностями в пополнении своих войск.

В начале 1916 года на имя императора Николая II был направлен доклад особого совещания «О приближающемся исчерпании людского запаса». В данном документе указывалось, что людские резервы в России близки к исчерпанию, что на бумаге есть ещё 11.5 млн. человек в возрасте от 18 до 43 лет, однако из них два миллиона находятся на оккупированных Германией территориях, а также эмигранты, 5 млн. не годны к несению службы по здоровью, 3 млн. составляет минимально необходимое количество рабочих для военной промышленности и железнодорожного транспорта[686]. Можно добавить, что за 1915–1916 годы число дезертиров в русской армии могло достигнуть 1.5 млн. человек[687]. В такой ситуации государство не имело возможности предоставить армии необходимые ей пополнения в размере примерно 300 тыс. человек в месяц.

Характерно, что в докладе особого совещания говорилось о необходимости использовать внутренние ресурсы. В частности, речь шла о неэффективности организации армейской структуры. «Ни одна из армий воющих держав не имеет столь громадных тылов, как наша. Так, во Франции численный состав тыла, не считая запасных батальонов, относится к численности фронта как один к двум, у нас как два с четвертью к одному, то есть в четыре с лишком раза больше… уменьшение тыловых частей хотя бы на одну четверть даст новый контингент бойцов в миллион с лишком людей»[688]. Кроме того, в докладе делался акцент на излишне расточительном отношении военного командования к имеющимся ресурсам. «В армии прочно привился иной взгляд, а именно, что при слабости наших технических сил мы должны пробивать себе путь к победе преимущественно ценой человеческой крови. В результате, в то время, как у наших союзников размеры ежемесячных потерь их армий, постепенно и неуклонно сокращаются, уменьшившись во Франции по сравнению с начальными месяцами войны почти вдвое, у нас они остаются неизменными и даже обнаруживается склонность к их увеличению. Настоятельно необходимо внушить всем начальствующим лицам, что лёгкое расходование людской жизни, независимо от чисто гуманитарных соображений, недопустимо, потому что человеческий запас у нас далеко не неистощим»[689].

Так или иначе, но к весне 1916 года дефицит источников пополнения армии стал очевиден. Тем не менее, несмотря на тяжёлую ситуацию с резервами, вопрос о призыве в действующую армию всех тех, кто был ранее освобождён от призыва, ещё не был в числе приоритетных. В частности, в 1916 году в совете министров обсуждался вопрос о привлечении финнов к воинской повинности и принудительным работам для нужд обороны. Рассматривался вопрос о 200 тыс. новобранцев[690]. Но никакого конкретного решения принято не было.

Такая же ситуация была и с той частью мусульманского населения, которое не подлежало призыву. Во многом это было связано с тем, что российские власти не хотели его вооружать, их по-прежнему беспокоила проблема лояльности. Тем более что среди противников России находилась Османская империя. К тому же опыт Австро-Венгрии в ходе той войны наглядно продемонстрировал, что неоднородность армии стала для неё проблемой. В частности, её славянские формирования не были слишком лояльны своему государству. Солдаты и офицеры из славян, в частности чехи, часто переходили на сторону родственной им России. Российские власти опасались проявлений такой же нелояльности и среди собственных мусульман. Поэтому их и не собирались призывать в действующую армию. В армию разрешалось включать только добровольцев вроде туркмен-текинцев воевавших в составе Текинского полка или жителей Северного Кавказа, служивших в Дикой дивизии. На этом фоне возникла идея мобилизовать тех, кто был освобождён от призыва, на тыловые работы. Позиционный характер ведения войны предполагал необходимость масштабного строительства оборонительных сооружений в ближайшем тылу фронта. В том числе на случай прорывов войск противника, что в 1915 году привело к отступлению русской армии из Польши. Для такого строительства требовалось большое количество рабочих рук.

В 1917 году генерал Андрей Шуваев, который был министром обороны в 1916 году, давал показания чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства об обстоятельствах принятия решения о призыве «инородцев» на оборонительные работы. Шуваев отметил, что был назначен на пост министра 15 марта 1916 года. После этого он получил требование ставки доставить в армию 300 тыс. человек пополнения в месяц и ещё миллион рабочих для тыловых работ. При том, что, по его словам, в это время в России было не больше двух миллионов человек, которые могли пойти на комплектование армии. В связи с этим встал вопрос о том, где взять людей.

Но для привлечения к исполнению работ людей, которые были освобождены от призыва, таких как жители Средней Азии, Казахстана, Сибири и Кавказа, требовалось законное основание. Потому что фактически речь шла о введении воинской повинности для целых категорий населения. Шуваев же посчитал, что в данном случае новый закон не требуется, а можно было следовать уже существующему закону о реквизициях, которые позволяли привлекать местных жителей для проведения оборонительных работ. На вопрос председателя комиссии, «каким образом, по этому закону вы находили возможным жителей, скажем, Туркестанского края, брать и везти на театр военных действий?», Шуваев ответил, что «если нельзя местных жителей везти дальше своей деревни, то этот закон теряет всякое значение». При этом он отметил, что сам он выступал за то, что нужно ввести воинскую повинность и что как раз этот вопрос прорабатывался до его назначения. Председатель комиссии уточнил, «нужно было издать закон о том, что инородцы перестают быть свободными от несения воинской повинности?». С этим Шуваев согласился с некоторыми отступлениями[691]. В итоге военный министр Шуваев обратился к Николаю II за документом, который был оформлен в виде повеления, согласно которому и было принято решение призвать так называемых «инородцев» на тыловые работы.

Таким образом, с тем чтобы не направлять на трудовые работы призывников, было решено использовать для этого людей из азиатских районов. Это позволяло получить бесплатную рабочую силу и одновременно освободить призывников для пополнения действующей армии. Однако здесь возникал важный момент. Российские власти в 1916 году не решились пойти по пути принятия нового закона о призыве, что подразумевало бы распространение на мусульманское население империи воинской повинности. Потому что это означало в итоге прийти к вооружению той части населения, которое считалось не совсем лояльным.

В отличие от своих союзников британцев и французов, которые активно использовали на европейском театре военных действий войска из своих колоний, власти Российской империи не могли пойти на такой шаг. И это как раз и была очевидная ловушка территориально интегрированной империи, где условно лояльное и также условно нелояльное население географически находились в одном пространстве, но в разных системах координат с различными правами и обязанностями.

В итоге 25 июня 1916 года появился документ за подписью Николая II «О привлечении мужского инородческого населения империи для работ по устройству оборонительных сооружений и военных сообщений в районе действующей армии, а равно для всяких иных необходимых для государственной обороны работ». Использование формата «повеление» позволяло обойти юридические формальности.

Позднее 13 декабря 1916 года Александр Керенский во время выступления в Государственной Думе заявлял: «Я утверждаю, что само Высочайшее повеление (документ от имени Николая II о призыве «инородцев» на тыловые работы. — Прим. авт.) нарушило основной закон Российской империи, 71-ю статью, говорящую о том, что «русские подданные обязаны отбывать повинность» только «согласно постановлению закона». В этом указе сделана ссылка на закон о реквизиции, прошедшей по 87-й статье, но эта ссылка совершенно не верна. И действительно, если вы возьмёте ст. 137, 138, 139 и следующие статьи Закона о реквизиции по приказу 1914 года по военному ведомству. То вы увидите, что правила о реквизиции не предусматривают того случая, который предусмотрен указом от 25 июня»[692]. Для всех заинтересованных сторон само по себе появление этого документа было неожиданным и произвело довольно шокирующее впечатление. Естественно, это в первую очередь напрямую задевало тех, кто подлежал мобилизации. Но и представители российской администрации на местах вполне осознавали все трудности организации такого массового призыва большей части мужского населения в отдельном районе и возможные негативные последствия такого решения.

Согласно указу мобилизации подлежали все мужчины в возрасте от 19 до 43 лет. Это было беспрецедентно много для любого общества. Тем более, что в самой России в ходе войны призыв осуществлялся постепенно, по определённым возрастным категориям. К тому же значительная часть населения освобождалась от призыва в связи с болезнями, занятостью в оборонной промышленности и т. д. Естественно, что не могло быть речи ни о какой промышленности оборонного значения в Казахстане и Средней Азии. Точно так же в этих районах империи не было возможности провести врачебную проверку такого большого числа людей, чтобы определить их пригодность к мобилизации. В целом в виду отсутствия системы учёта населения у властей не было необходимой информации, которая позволила бы учесть, к примеру, потребности экономики. Получается, должны были брать практически всех.

В связи с этим весьма показательно мнение помощника военного министра Фролова по Главному штабу, высказанное 26 июля 1916 года в докладе о мерах по проведению мобилизации в Туркестанском крае, принятых новых генерал-губернатором А.Н. Куропаткиным. «В России привлечение мужского населения к участию в войне в возрасте от 19 до 43 лет ещё не завершено и производилось в течение двух лет. Население постепенно теряло часть своих рабочих сил и приспособлялось. В Туркестане одновременное и быстрое привлечение всего мужского населения в возрасте от 19 до 43 лет было бы страшным ударом для населения прежде всего в экономическом отношении… Кочевое население — скотоводы лишились бы в значительной степени своих стад, ибо утратили бы способность к перекочёвке (остались бы дети, старики и женщины). Потери государству от крутого проведения проектированной меры были бы громадны, одного хлопка было бы потеряно на сотню миллионов рублей. Потери скота, так нужного армии, тоже составили бы непоправимый ущерб интересам армии. Вместо спокойной окраины получилась бы окраина возбуждённая, способная при близости Афганистана, под влиянием фанатизма части населения создать России в тыловом, азиатском её районе тяжкие затруднения»[693]. Это мнение было высказано в докладе, написанном уже после начала волнений в Самаркандской области Туркестанского генерал-губернаторства, но ещё до начала выступлений в Семиреченской области и Степном крае.

В целом не совсем понятно, почему был выбран именно такой максимально жёсткий вариант. В этом не было практического смысла, особенно если учитывать, что местным органам государственного управления необходимо было организовать сбор сотен тысяч человек на весьма значительной территории и отправить их в прифронтовые районы в европейскую часть Российской империи. Сама по себе это была очень сложная логистическая задача, даже если полагать, что выполнение повеления Николая II не должно было столкнуться с какими-либо сложностями при её выполнении.

Александр Керенский в том же выступлении в Государственной Думе в декабре 1916 года говорил, «если бы в Тамбовской или Московской губернии внезапно была бы издана новая мера, которая требовала бы немедленного, во время разгара полевых работ увода куда-то в неизвестные пространства всего мужского трудоспособного населения, я спрашиваю вас, господа члены Государственной Думы, что в этой Тамбовской или Тульской губернии такая нелепая или сумасшедшая мера могла ли быть выполнена, а если бы она начала применяться, то какие последствия были бы в этой Тамбовской губернии. Я утверждаю, что те же самые последствия или может быть, гораздо в большем размере, чем они были в Туркестане и Степных областях»[694].

Для населения Средней Азии и Казахстана распоряжение российских властей создавало чрезвычайную ситуацию. Речь шла об одномоментной потере большей части трудоспособного мужского населения. Это был серьёзный удар по экономической жизни одновременно и земледельцев, и кочевников. Кроме того, население Средней Азии и Казахстана воспринимало освобождение от воинской повинности как результат договорённостей с Россией об условиях присоединения к ней. В связи с тем, что окончательное присоединение произошло относительно недавно, это всё ещё было актуально. Помимо этого, местное население в связи с войной платило специальные налоги. В частности, «с 1 января 1915 года особый военный налог. Согласно закону военный налог надлежало взимать в течение трёх лет с 1915 по 1917 годы во всех областях Туркестанского края в размере 21 %, как дополнительный сбор с нижеследующих обложений: кибиточной подати, государственного поземельного налога, поземельной и государственной оброчной подати, государственных налогов с городских недвижимых имуществ и промыслового»[695].

Ещё ряд обстоятельств носили больше эмоциональный характер. Например, тот факт, что мусульман призывали на войну против Османской империи. Кроме того, с либеральной точки зрения, всё-таки в России имела место либерализация после первой русской революции 1905–1907 годов, население региона не было представлено в российском парламенте. В данном случае мог быть актуален известный либеральный тезис — без представительства нет налогов и, соответственно, обязанностей перед государством. Конечно, такие идеи могли быть распространены только среди небольшой группы людей, получивших высшее образование в России. Однако население в целом не только не ощущало себя частью Российской империи, оно воспринимало её политику весьма негативно.

Если говорить об оседлом населении Средней Азии, то его отношение во многом определялось религиозными авторитетами. Политика же российского государства по отношению к ним была не столько сдержанной, сколько довольно враждебной. По крайней мере, после завоевания Средней Азии российские власти в деле управления регионом фактически отказались опираться на авторитет религиозных деятелей. Более того, военные губернаторы Туркестаном стремились ограничивать влияние исламских улемов. Собственно, это и стало причиной Андижанского восстания 1898 года.

В то же время, для кочевого населения региона, казахов и киргизов, ситуация к 1916 году была чрезвычайно тяжёлой. Изъятие земель в пользу русских переселенцев приобрело особенно большие масштабы после 1910 года. Это ставило казахов и киргизов в исключительно сложное положение, из которого не было очевидного выхода. Российские власти довольно последовательно отказывались от землеустройства кочевников, потому что это легитимизировало бы их владение землёй. К примеру, весной 1912 года представители семи аулов Чимкентского уезда написали письмо министру земледелия и государственных имуществ. В письме они указывали на изъятие поливной, неполивной и пастбищной земли в пользу русских переселенцев, которое поставило их в критическое положение. В связи с этим они просили выделить им земли достаточной для оседлого существования.

Ответ на это письмо поступил от переселенческого управления главного управления землеустройства и земледелия и был очень показателен. «Устройство киргиз на оседлом положении не может быть выполнено одновременно во всех волостях, так как требует значительных затрат денежных средств, времени и межевых сил, поэтому такое устройство может выполняться лишь постепенно, в порядке поступления о том заявлений от киргизского населения и в соответствии с интересами населения края русскими людьми»[696]. В принципе это формальная отписка, в ней важно указание о приоритете для поселения русских крестьян.

Казалось бы, вполне логично было бы в сложившейся ситуации наделить казахов землёй, например, из того же расчёта, что и русских поселенцев. Или, как минимум, до появления поселенцев урегулировать тем или иным способом статус земли для местного населения, пусть даже это коснулось бы только части их владений. В частности, такое решение предлагало российское военное министерство. «Вполне соглашаясь с необходимостью увеличить русское население в Семиречье и вообще в Туркестане, военное ведомство считало, что нельзя ради этого создавать «острый окраинный «киргизский» вопрос» и необходимо, временно закрыв край для переселения, сначала минимально урегулировать земельные права местного населения»[697]. Дело здесь было в том, что передача местному населению земли, даже при условии перехода к оседлому проживанию осложнило бы дальнейший процесс изъятия земель для нужд русских переселенцев. В то время как обустройство последних имело для российской администрации несомненный приоритет. «На совещании высших чинов МВД в 1907 году откровенно заявило, что если сначала землеустраивать казахов, то лучшие земли достанутся им, а это «обидно для русского крестьянина и не может быть оправдано». При этом речь шла только о землеустройстве казахов, переходящих к земледелию»[698].

Более подробно мы рассматривали земельный вопрос в Казахстане в предыдущей главе. В контексте же событий 1916 года имеет значение, что территории проживания казахов и киргизов оказались в значительной степени стеснены землями, занятыми русскими поселенцами. Причём, процесс переселения крестьян из России продолжал развиваться, в связи с чем сохранялась тенденция продолжения потери земель казахским и киргизским населением. В то же время ситуация усугублялась с отказом российских властей в принципе решать вопрос с земельным обустройством местного населения.

Естественно, что всё это в общем создавало крайне негативное отношение среди местного населения Казахстана и Средней Азии к политике Российской империи в регионе. Естественно, что тезис «нет налогов и обязанностей без представительства» не был известен в широких массах населения. Но очевидно, что в целом оно воспринимало Россию как чуждую их интересам внешнюю власть, действия которой создают им проблемы. Постоянные изъятия земли и перспектива в любой момент потерять оставшуюся ставили их в отчаянное положение. Но при этом российская власть обладала военно-политической мощью, с которой очевидно необходимо было считаться.

Весной 1916 года Российская империя была без сомнения весьма могущественным государством. Никто не мог представить, что через год империя рухнет. Собственно, власти империи также так думали, поэтому не учли всех возможных рисков своего решения о призыве «инородцев». Естественно, что вообще они не предполагали какой-либо возможности выступления. Соответственно, не учитывали степени накопившегося напряжения и связанного с этим недовольства у местного населения имперской политикой. Тут вполне логично встаёт вопрос о том, что было причиной, а что поводом в указанных событиях. Решение о призыве, несомненно, было поводом, а причины были связаны с накопившимися противоречиями, главным образом вокруг земельной политики империи.

Характерно, что сами власти полагали, что в регионе у них нет особых проблем и не ожидали встретить сопротивления. В частности, когда в первый год войны российская армия столкнулась с дефицитом вооружений, не только тяжёлой артиллерии и снарядов, но и стрелкового оружия, было принято решение собрать оружие у населения. В том числе винтовки были изъяты у русских поселенцев и отправлены в армию. С декабря 1914 по 1 январь 1916 года было сдано 7.5 тыс. винтовок[699]. При этом ранее русские поселения рассматривались как опорные пункты российской власти. «Местная администрация имела в виду водворением в степи русского населения обеспечить пути сообщения, развить в крае сельскохозяйственную промышленность, повлиять на нравы кочевников, приучить их к оседлости, а также довести русское население до такой численности, чтобы возможно было из его среды укомплектовывать расположенные в крае части войск»[700].

Татьяна Котюкова высказала соответствующее мнение: «мы полагаем, что взгляд на русские посёлки как на боевые единицы имел место в переселенческой политике. Безусловно, кроме внутреннего фактора — недоверия к коренному населению — существовал и внешний фактор — приграничное положение Туркестана, и сложнее сказать, какой был важнее»[701]. Собственно, в этом не было ничего необычного для европейских поселенческих колоний, размещённых в среде местного населения. Особенно там, где у последнего изымали землю в интересах европейских поселенцев. Так поступали немцы в Юго-Западной Африке, французы в Алжире, англичане в Центральной и Южной Африке. Фермы и посёлки выступали как маленькие крепости в заведомо недружественном окружении. Но это и не удивительно с учётом масштабов изъятия земель у местного населения.

В связи с этим вполне логично, что крестьянские посёлки и казачьи станицы также воспринимались как своего рода опорные пункты Российской империи в регионе, который находился в процессе активного освоения российскими властями и населением. Вряд ли можно согласиться с мнением Татьяны Котюковой о равной значимости внешнего фактора по сравнению с внутренним вследствие того, что Туркестан находился в приграничном регионе империи. Маловероятно, что России была настолько необходима поддержка ополчений из местного русского населения в её отношениях с весьма слабыми азиатскими соседями. Китай всю вторую половину XIX и начало XX веков осуществлял попытки догоняющего развития. В это время Китай терял территории, которые отходили европейским странам под концессии, включая в этот ряд и Россию. Бухарский эмират находился в зависимости от России. Иран и Афганистан пытались осуществить модернизацию, но были также весьма слабы в военном и экономическом отношениях. С Великобританией, единственным европейским противником в этой части Азии, Россия в 1907 году заключила договор. Так что если поселенцы из России и рассматривались в качестве опоры российского присутствия в регионе, то это было связано именно с внутренними задачами.

Но при этом характерно, что российские власти осуществляли призыв в армию среди русских поселенцев в тех же пропорциях, что и в остальной империи. Например, из Акмолинской области было призвано в армию 60.6 % от всех трудоспособных мужчин (имеется в виду русское крестьянское население и казачье одновременно), в то время как из Пермской губернии только 36.8 %, из Петроградской 39.7 %[702]. К тому же на фронт ушли кадровые части местного военного округа. При том, в 1916 году во всём Туркестане находилось 89.949 военнопленных, из них 2249 офицеров и 87.700 солдат[703]. Все эти моменты демонстрировали полную уверенность властей в устойчивости ситуации в Туркестане и Степном крае. Как стало ясно позднее, уверенность была явно чрезмерной.

Хотя это имело отношение далеко не ко всем представителям центрального управленческого аппарата. В этом смысле показательна телеграмма, которую 16 июля 1916 года высокопоставленный чиновник российского министерства иностранных дел В. фон Клемм отправил политическому агенту России в Бухарском эмирате А. Беляеву. В ней говорилось, «для вашего личного сведения, призыв туземцев Туркестана и других окраин на рабочую повинность состоялся без участия и даже без ведома министерства иностранных дел, главного штаба и туркестанского генерал-губернатора. Однако изменить теперь принятое решение невозможно»[704]. Для бюрократической практики такая формулировка является высшей возможной степенью проявления несогласия с принятым решением. Тем более что фон Клемм говорит от имени не только своего ведомства, но и других управленческих структур.

В то же время местные власти в целом всегда имели более объективный взгляд на ситуацию в Туркестане. Например, назначенный в 1908 году генерал-губернатором Туркестана генерал П. Мищенко отмечал ««искусственное развитие» переселения, приближающего «грозный призрак» земельного голода в Туркестане» и рассматриваемого местным населением, как насилие, редкое «даже во времена наиболее непопулярных ханов»[705]. Граф К. Пален, который был направлен в Туркестан с задачей проведения ревизии в 1909 году предупреждал, что «продолжение прежней политики скоро будет возможно только под охраной военной силы»[706]. Военный министр В. Сухомлинов в том же году писал, «раз мы вступили на путь, который может потребовать применения силы, то необходимо, чтобы таковая была в наличности»[707]. Но Первая мировая война привела к изменению ситуации, российское военное присутствие в регионе заметно снизилось.

Кроме того, Россия потерпела ряд тяжёлых поражений, оставила противнику часть своей территории. Причём некоторые беженцы с занятых Германией земель, всего около 70 тыс. прибыло в Туркестан. «Появление беженцев не только осложнило продовольственное положение, но и заставило население говорить о том, что русская армия терпит поражение и русская власть не такая сильная, как раньше»[708]. Среди той части обычного населения в Средней Азии и Казахстане, которая негативно относилась к российской политике в регионе, это вызывало сомнения в прежней силе Российской империи.

Хотя конкретно на турецком и австро-венгерском фронтах Россия одерживала победы, но для многих обывателей в российской Азии более важно было то, что терпит поражения от коалиции, в которую к тому же входила ещё и Османская империя. В результате возникали иллюзии, что империя постепенно слабеет. «Внешние доказательства слабости самодержавия были для коренного населения Туркестана более значимыми, чем панисламистская и протурецкая пропаганда. Они оказали существенное влияние на изменение настроений коренного населения, вселяя в него уверенность в возможность неповиновения власти «белого царя»»[709]. И это всё происходило на фоне того отчаянного положения, в котором находилась существенная часть населения региона, в том числе из-за постоянно существующей угрозы потери земли и возникавшей в связи с этим проблемы выживания. Во многом именно поэтому распоряжение о призыве на тыловые работы от 25 июня 1916 года стало своего рода последней каплей, которая спровоцировала прорыв всех накопившихся в регионе противоречий.

В начале июня в ставке российской армии обсуждался вопрос о строительстве оборонительных сооружений в прифронтовой зоне. Потребность в рабочих для данного строительства была определена в 1 млн. человек. 6 июня Управление воинской повинности МВД отправило в Туркестан секретную депешу. В депеше ставился вопрос о том, следует ли ожидать проблем в случае призыва «инородцев»[710]. Очевидно, что такое масштабное строительство, для которого потребовалось 1 млн. рабочих, было спровоцировано синдромом тяжёлых поражений российской армии в 1915 году. Руководство империи не хотело больше допускать повторения таких ситуаций и стремилось перестраховаться. Поэтому появилась цифра в 1 млн. человек, несмотря на то что она явно выглядела чрезмерной, особенно в плане напряжения в логистике и снабжении такого количества дополнительных людей в прифронтовой зоне.

Собственно, здесь налицо была бюрократическая логика. Если есть проблема — военное превосходство Германии, то надо поставить задачу построить оборонительные сооружения и определить источники для её выполнения. В данном случае, раз речь шла о миллионе человек, то без набора рабочих из Туркестана и Степного края уже было не обойтись. Поэтому власти не стали даже ждать ответа из Туркестана от местной русской администрации и выпустили указ в форме императорского повеления. Хотя целесообразность такого строительства в ситуации, когда оборона имела явное преимущество над нападением, в принципе вызывала большое сомнение.

2–3 июля 1916 года в Ташкенте по вопросу организации мобилизации рабочих состоялось совещание руководства Туркестана под председательством исполняющего обязанности губернатора М. Ерофеева. Сложность ситуации заключалась в том, что сам по себе указ не содержал рекомендаций относительно порядка проведения мобилизации Туркестана и Степного края, всё оставалось на усмотрение местных властей. Характерно, что у последних не было объективной информации о населении региона. Здесь не проводились переписи, не было метрик с указанием возраста и прочих моментов, связанных с учётом населения.

Суть проблемы заключалась в том, что к 1916 году у России в принципе не было в данном регионе развитой бюрократической системы управления. Русские чиновники были немногочисленны и ограничивались внешним контролем за ситуацией. Например, в Ферганской области с населением в 1.5 млн. человек, количество российских чиновников, включая уездных начальников, их помощников и полицейских инспекторов, составляло всего 17 человек. Для сравнения в Елизаветпольской губернии с населением в 800 тыс. человек их было 43[711]. В то же время в регионе не было и местной бюрократии условно европейского типа, которую, к примеру, англичане создали в Индии. В российской Азии сохраняли самоуправление на основе местных традиций, что не требовало от государства расходов на создание и содержание местной бюрократии. Это было следствием политики Российской империи по консервации ситуации в регионе. Модернизация, по сути, была связана исключительно с русскими анклавами на территории Туркестана и Степного края. Она затрагивала традиционное общество только косвенно, когда втягивала его в орбиту своих интересов.

В обычной ситуации этого было вполне достаточно. Военная мощь Российской империи гарантировала лояльность местного населения, даже, несмотря на постоянное давление на его интересы. При этом фактическое управление местным населением осуществлялось местными властями и финансировалось за счёт местных ресурсов. Для российской администрации это была наименее затратная ситуация, ей не нужно особенно было заниматься делами коренного населения. Но это привело её к обратной зависимости от низового управленческого звена. Особенно ярко это проявилось в неординарной ситуации, как раз такой, какой стал призыв на работы согласно указу от 25 июня. В частности, отсутствие объективной информации об обществе элементарно не давало русской администрации возможности получить данные, к примеру, о возрасте населения. Соответственно, невозможно было понять, кто именно подлежит призыву, а кто нет. В результате всё было поставлено в зависимость от местной администрации, на которую чиновники в Ташкенте и возложили ответственность за проведение призыва.

Хотя губернатор Ферганы А. Гиппиус возражал против набора людей силами местной администрации. Он полагал, что тяжесть набора в итоге упадёт на беднейшие слои населения. По его мнению, можно было ввести денежную повинность для зажиточных слоёв населения и рабочую для остальных, а также практику денежного выкупа, когда подлежащие мобилизации богатые люди нанимают себе заместителей[712]. Но совещание с этим не согласилось. Скорее всего, потому, что не хотело связываться с организацией процесса. Проще всего было передать всё на местный уровень. Возможно, если бы объём призыва не был таким большим, такая тактика бы сработала. Но в этот раз в Степном крае и в Туркестане требовалось мобилизовать слишком значительную долю населения, это затрагивало практически каждую семью, что не могло не сказаться на их экономическом положении.

Естественно, что возникло напряжение в связи с составляемыми местными властями списками мобилизованных. Кроме того, большое внимание привлекали также исключения из списков, которые делали местные власти. Здесь открывалось обширное поле для злоупотреблений. Важно и то, что не было предусмотрено никаких исключений, к примеру, для мусульманских религиозных деятелей. В то время как для оседлых районов Туркестана их позиция имела большое значение. В результате такой спешки и непродуманности сразу возникла довольно нервная обстановка, в которой, к тому же, распускались самые разные слухи.

К примеру, относительно ситуации в кочевых районах показательна телеграмма от 9 августа 1916 года, которую военный губернатор Семиреченской области генерал Фольбаум направил генерал-губернатору Куропаткину. «Обязываюсь доложить, что по приходящим со всех сторон сведениям, восстание киргизов Верненского уезда вызвано провокацией. Началось дело с неуместных шуток русских мещан и крестьян, что киргизов пошлют резать проволоку, что их посылают на войну с целью «поубивать», что заставят копать окопы, в которые потом будут становиться войска…. С провокациею со стороны русских борьба невозможна и потому виновных не оказывается. Имею, однако, сведения, к великому прискорбию, что были и злостные провокаторы, полагавшие, что бунт киргизов принесёт выгоды русским, как при подавлении мятежа, так и после возможной конфискации земель»[713]. В оседлых районах распространялись слухи, что на самом деле речь идёт о мобилизации не на тыловые работы, а на войну. Прокурор Ташкентской судебной палаты в рапорте министру юстиции сообщал, что наблюдалось «довольно прохладное отношение российских чиновников к своим обязанностям. В некоторых случаях они приказывали собирать местное население для разъяснения указа, а сами на эти собрания не прибывали… В итоге стали распространяться сведения о том, что это не набор на тыловые работы, а скрытый призыв на фронт, необходимый для того, чтобы истребить населения Туркестана, а на его место переселить русских»[714]. В целом жёсткость повеления от 25 июня 1916 года, возникновение в связи с этим напряжения в обществе, а также распространение различных слухов создали крайне нервную обстановку, которая и спровоцировала начало выступлений.

Первые волнения произошли в Ферганской долине. В городе Ходженте 3–4 июля произошли нападения на местных служащих, 7 июля волнения начались в Ташкенте, 13 июля перекинулись в Джизак. В этом городе был убит уездный начальник полковник Рукин, это был уже прямой мятеж против российской власти. 18 июля Туркестан был объявлен на военном положении, началось активное использование войск против восставших. 22 июля губернатором был назначен генерал Алексей Куропаткин. 30 июля в связи с волнениями было принято решение об отсрочке призыва до 15 сентября 1916 года.

После 30 июля можно было ожидать, что волнения прекратятся. Российские власти предприняли все соответствующие сложившейся ситуации меры. С одной стороны, были проведены акции устрашения. В частности, была устроена карательная операция в Джизаке в ответ на убийство уездного начальника Рукина. На упомянутом выше заседании Государственной Думы 13 декабря 1916 года депутат Александр Керенский говорил, что население из Джизака было изгнано, а сам город был планомерно уничтожен. «Я, господа, будучи на двух фронтах. Западном и Кавказском, нигде не видал столь идеально уничтоженного вражеского города, как этот Джизак, находящийся в России. Но этим не ограничились, господин туркестанский генерал-губернатор издал приказ о конфискации всех земель всех туземных жителей города Джизака — площадь самого города и его окрестностей»[715]. С другой стороны, набор рабочих отсрочили на полтора месяца с тем, чтобы несколько успокоить население и получить возможность внести изменения в процесс мобилизации. В частности, от призыва были освобождены религиозные деятели. Но уже в начале августа волнения перекинулись на районы с кочевым населением, а это сразу придало им принципиально другой характер.

Оседлое земледельческое население меньше, чем кочевое сталкивалось с изъятием земель в пользу русских поселенцев. В частности, это было связано с тем, что оседлые районы Туркестана были главными производителями хлопка для российской промышленности. При этом русские крестьяне не имели соответствующих навыков для работы на поливных землях, где в основном производился хлопок. Кроме того, оседлое население традиционно являлось податным в различных восточных государствах и для него было привычно находиться под весьма жёстким государственным давлением. Проявление жёсткости со стороны российских войск в июле 1916 года, в частности, в Джизаке, привело к тому, что волнения в оседлых районах сравнительно быстро, в течение июля 1916 года, завершились.

В то же время в кочевых районах из-за земельного вопроса ситуация была крайне напряжённой. Земля здесь всё ещё весьма активно передавалась в пользу русских переселенцев, количество которых в предвоенные годы постоянно росло. При этом никто из кочевников не мог быть застрахован от того, что завтра его земли не попадут под процедуру изъятия. В частности, даже переход к земледелию не гарантировал казахам и киргизам сохранности их земель, у них изымали в том числе и поливные сельскохозяйственные земли. Кроме того, отказ российских властей в принципе каким-то образом решать вопрос с земельным обустройством местного населения не мог не вызывать самые серьёзные опасения. В свою очередь, они провоцировали появление страхов в один момент вообще потерять землю в пользу все увеличивающегося потока крестьян-переселенцев из европейской России. Так что неопределённость с будущим, связанная с постоянным, причём всё возрастающим давлением со стороны внешней силы — Российской империи, создавали высокую степень напряжённости среди кочевников казахов и киргизов.

Ещё одно обстоятельство было связано с племенной организацией кочевого общества. Хотя прежние крупные племена уже не имели такого значения как до присоединения к России, тем не менее племенная структура продолжала оставаться в основе организации казахского и киргизского обществ. Это означало высокую степень внутриплеменной солидарности, а значит, и организованности. Кроме того, в отличие от оседлого населения Средней Азии кочевники не имели длительного опыта нахождения под серьёзным государственным давлением. И, наконец, в отличие от оседлых жителей за счёт кочевого образа жизни у них всё ещё сохранялось больше пространства для манёвра. Таким образом, племенная организация могла обеспечить быструю и согласованную реакцию на внешнее воздействие. В то время как кочевой образ жизни содействовал мобильности, а наличие пространства создавало возможности для маневрирования. В том числе для того, чтобы попытаться уйти от карательных отрядов, откочевав за пределы Российской империи.

Первые столкновения в степных районах произошли в конце июля — начале августа 1916 года. Согласно докладной записке исполняющего делами военного губернатора Семиреченской области генерала Алексеева туркестанскому генерал-губернатору Куропаткину «первым значительным столкновением можно считать нападение киргизов Емельской и Барлыкской волостей Лепсинского уезда 24 июля — 1 августа на Тахтинский таможенный пост и сел. Пограничное в Алакульской долине, вызванное желанием киргизов прорваться в Китай. 3 августа беспорядки произошли в урочище Ассы. 10 августа можно считать началом мятежа в Пржевальском и Нарынкольско-Чарынском участке Джаркентского уезда»[716]. Сам Куропаткин 22 февраля 1917 года написал уже на имя Николая II, что первые волнения в кочевых районах произошли 6 августа, когда две волости в долине реки Ассы оказали сопротивление призыву. К 9 августа были разгромлены все почтовые станции от Курдая до Верного[717]. Туркестанский и ташкентский епископ Иннокентий в своём отчёте синоду написал, что «в начале августа восстание с особой силой вспыхнуло около Верного. Здесь было сожжено пять почтовых станций, испорчен телеграф, уведён скот и разграблено несколько селений. Самый город Верный был поставлен в осадное положение»[718]. Указанные сообщения, за исключением Пржевальска, в основном касаются северной части Семиреченской области, где в восстании участвует в основном казахское население.

В населённых киргизами южных районах волнения также начинаются примерно с 6–7 августа. Восставшие нападают на русские селения от Пишпека и Токмака до Пржевальска. Тот же епископ Иннокентий описывает ситуацию в одном таком селении. «8 августа киргизы подвергли нападению станицу Самсоновскую. Всех убитых насчитывается 33 человека, из коих 11 станичных жителей, 14 пасечников и 8 из Васильевской партии. Уведённых в плен и без вести пропавших около 17 человек, из этого числа большая половина женщины и дети. Также было раненых человек 60, из которых 32 тяжелораненых»[719]. В селе Кольцовка из 650 жителей осталось в живых 35[720].

Заметно, что события практически сразу приобретают весьма жёсткий характер. 28 ноября 1916 года в рапорте начальника Пишпекского уезда Рымшевича указывается, что «10 августа вспыхнули беспорядки в районе Беловодского участка, которые выразились в убийстве крестьянина села Беловодского Босова с сыном, уводе женщин и детей в плен, последние отпущены без причинения им каких-либо издевательств. 13 августа в Беловодское к беловодскому участковому приставу явились джамансартовский волостной старшина с почётными лицами и старостами и пристав их послал к беловодскому волостному старшине, где в помещение волостного правления были задержаны ещё 12 августа дружинниками в горах несколько сот пленных киргизов. Прибывшие явились в волостное правление, чтобы беловодский волостной старшина составил список как задержанных, так и явившихся. Во время переписи волостным старшиной всех киргизов к волостном управления собралась толпа крестьян и крестьянок… (услышали что бегут киргизы) толпа ещё хуже разъярилась и бросилась, кто что имея в руках — колья, вилы, топоры, на киргизов, получилась общая свалка и 517 киргизов оказались убитыми. Того же числа беловодским участковым приставом были отправлены в Пишпек под конвоем дружинников попутных селений 138 киргизов Тлеубердинской волости для заключения в Пишпекскую тюрьму. В пути часть арестантов за попытку к побегу была дружинниками убита, остальные доставлены в Пишпек в 1 часов вечера, где попытка бежать ими была повторена, и потому, они были все переколоты»[721].

Наиболее ожесточённый характер противостояние между местным населением и русскими поселенцами приобретает в Пржевальском уезде. В том же докладе генерала Алексеева указывалось, что «жертвой мятежа явилось преимущественно русское население Пржевальского уезда, в других же уездах пострадавших сравнительно мало»[722]. Епископ Иннокентий пишет, что «самый ужасный день для населения Пржевальского уезда был 10 августа. В этот день киргизы напали на селения Преображенское, Бобриково, Михайловское, Валериановку, Лизогубовку, Паленовку, Лепсинское, Иваницкое, Богатырское и другие»[723]. Ввиду удалённости данного уезда от основных центров Семиреченской области и отсутствия воинских отрядов восстание здесь фактически сразу же превратилось в столкновение двух групп населения — киргизского и русских поселенцев.

Причём в этом уезде в противостояние между местным киргизским и русским населением оказались вовлечены и представители других азиатских народов. К примеру, 20 сентября 1916 года начальник сыскного отделения города Верного Петров передал следующую информацию военному губернатору Фольбауму: «С Каркары капитаном Кравченко были выведены в село Аксу кашгарские торговцы. Жители этого селении убили из числа приведённых около 500 человек, взяли себе их деньги, а трупы побросали в речку. Из Сазановки были спасены и доставлены в Пржевальское 106 кашгарских туземцев, принимавших участие в защите села Сазановского от напавших киргизов. При следовании этих сартов в Пржевальск на них напали крестьяне села Пржевальского во главе со старшиной и убили 88 человек, забрав себе их деньги и лошадей»[724].

Другой пример относился к трагической судьбе пржевальских дунган. 14 ноября 1916 года тот же начальник Верненского сыскного отделения Петров составил протокол допроса мариинского волостного управителя дунганина Маджина Марафу. «Когда русские отогнали киргизов, китайцев, дунган китайско-подданных, сарт-калмыков и кашгарлыков и когда уже русские расправились с мариинскими дунганами за измену, побоище перешло на улицы Пржевальска, где озверевшая толпа, бывшая хорошо осведомлённой о зверствах дунган, направляемых против русских, стала беспощадно избивать всех дунган Пржевальска. Здесь погибло по приблизительному расчёту около 140 дворов, или около 1500 человек. Осталось в живых всего восемь человек дунган»[725].

Взаимная ожесточённость противоборствующих сторон наглядно демонстрирует глубину накопившихся противоречий. Характерно, что наиболее жестокий характер борьбы между двумя группами населения принял именно в населённых киргизами районах. Скорее всего, это связано с тем, что в горных районах земельный вопрос стоял острее, чем в степных. В горной местности вообще было не так много удобной земли. В степных районах земли было в принципе больше и далеко не вся она подходила для сельскохозяйственного производства. Поэтому хотя казахи оказались в сложной ситуации, но у них ещё было некоторое пространство. В то время как в киргизских районах русские поселения размещались только на наиболее подходящих землях, в частности, в Чуйской долине и вдоль озера Иссык-Куль, в итоге киргизы таким образом теряли самые лучшие территория. Де-факто русские поселения оттесняли их в горы и этот процесс активно развивался. У киргизов действительно было критическое положение. Их атака на русские поселения была отчаянной, но во многом инстинктивной попыткой избавиться от проблемы.

В свою очередь, у проживавшего севернее гор Алатау казахского населения положение с землёй было достаточно тяжёлым, но пока ещё не настолько критичным. Если в киргизской части Семиреченской области вопрос стоял о выживании в горных условиях, то в казахской части этой области Туркестанского губернаторства проблема была связана с постепенным вытеснением с наиболее удобных земель, в основном в предгорьях, в более пустынные районы. Причём вытеснение шло с земель, удобных как для пастбищного животноводства, так и земледелия. В первом случае речь шла о сохранении кочевого образа жизни, но в худших условиях. Во втором случае это закрывало возможность для перехода кочевников к земледелию.

В этой связи характерно, что в Семиреченской области наибольшее ожесточение имело место в горных районах современной Киргизии — Пишпек, озеро Иссык-Куль, Пржевальский уезд, а также в казахской части Джаркентского уезда. Кроме того, активные выступления происходили вдоль дороги от Пишпека до Верного, а также в горных районах северной казахской части гор Алатау.

В Степном крае волнения против указа о мобилизации происходили повсеместно. 8 июля был убит волостной управитель в Уральском уезде, после чего последовали столкновения казахов с казаками в Лбищенском уезде. Затем начались волнения в Тургайском и Петропавловском уездах[726]. 14–16 июля волнения произошли в Усть-Каменогорском и Зайсанском уездах, здесь также убивали волостных управителей. Аналогичная ситуация имела место в Каркаралинском уезде[727]. В середине июля волнения произошли в Акмолинской области. Нападения в основном происходили на местных казахских представителей, ответственных за мобилизацию. При этом сжигались списки тех, кто подлежал призыву. В августе неповиновение русским властям стало охватывать всё большее количество казахского населения. Например, в Кургальджино собралось до 15 тыс. человек. Но в основном это было связано именно с сопротивлением властям, здесь не было нападений на русские сёла.

Заметим, что волнения в Степном крае в целом не привели к таким ожесточённым столкновениям между двумя группами населения, как это произошло в Семиреченской области. Эдвард Сокол полагал, что это связано с тем, что степные казахи в отличие от горных киргизов имели большую историю взаимоотношений с русским населением. За долгое время они адаптировались к ситуации, к тому же многие из них активно практиковали земледелие. По его мнению «Казахи сражались «Как джентльмены» в отличие от киргизов и других»[728]. Хотя такое определение выглядит излишне эмоциональным, когда речь идёт о восстании трудно определить, кто был джентльменом. Но данное высказывание американского историка показывает, что в степных областях восставшие противостояли представителям государства, а не населению, как в киргизской части Семиречья.

Кроме того, Сокол выделял несколько других причин, почему восстание в степных областях не приняло такого ожесточённого характера, чем в Семиречье. Так, он полагал, что большую роль сыграла дистанция, отделявшая степных казахов от границ Российской империи. Казахское население западных и центральных районов Степного края не имело возможности откочевать за границу, такая была у казахов и киргизов Семиреченской области и туркмен на границе с Персией. У степных казахов был также явный недостаток оружия, его было меньше, чем у пограничных туркмен и даже киргиз[729]. Отсутствие доступа местного населения к современному оружию в принципе значительно повлияло на ход восстания в Туркестане и Степном крае в 1916 году.

Это стало важной причиной, почему российским войскам удалось сравнительно малыми силами и в довольно короткие сроки справиться с выступлениями на огромной территории. Например, против пограничного туркменского племени иомудов, которое также отказалось выставлять рабочих по указу от 25 июня, был направлен Гюргенский отряд генерала Мадритова в составе 8 батальонов, 15 сотен, 18 орудий и 17 пулемётов[730]. Такой внушительный отряд против одного племени был выделен не только потому, что иомуды проживали на самой границе с Ираном, это имело стратегическое значение, но также и в связи с тем, что они были вооружены современным огнестрельным оружием. Например, доверенный Русско-азиатского банка в Новом Ургенче Кисляков в начале 1916 года писал, что «туркмены почти поголовно перевооружились на наши русские трёхлинейки нового образца. Не редкость встретить у них и десятизарядные винчестеры и прочее вооружение германского изделия»[731].

Но всё же более важной причиной сравнительно быстрого подавления волнений во многих районах степных областей было то, что они располагались между многочисленных русских селений. Напомним, что среди них были казачьи станицы, которые изначально рассматривались, как укреплённые пункты обеспечения российского присутствия в степи. Даже с учётом отправки части казаков на фронт, всё равно в станицах оставалось достаточное количество людей с опытом военной службы и с оружием, что позволяло сразу выставить военные отряды для подавления восстания. При их подавляющем превосходстве в огнестрельном оружии у восставших не было особых шансов. Кроме того, широкое распространение земледельческой практики снижало степень мобильности части казахского населения и, соответственно, повышало уровень его уязвимости.

Единственным, но важным исключением стал район Тургая, где был больше распространён кочевой образ жизни, в то же время практически не было русских крестьянских поселений и казачьих станиц. Соответственно, местные казахи обладали большими возможностями организации и при этом обладали пространством для манёвра и ведения классической степной войны. В результате здесь образовался наиболее значительный центр восстания в Степном крае под руководством Амангельды Иманова и Абдугаппара Жанбосынова. 22 октября 1916 года восставшие осадили город Тургай. Для снятия осады потребовалась отправка довольно внушительного экспедиционного отряда генерал-лейтенанта Лаврентьева в составе 17 рот пехоты, 19 казачьих сотен и эскадронов кавалерии, 14 орудий и 17 пулемётов. 16 ноября 1916 года осада была снята. Тот факт, что для снятия осады потребовалось столько времени и такое количество войск наглядно демонстрировало сложности ведения войны в степных условиях.

Для понимания общей ситуации в Тургае весьма показательно мнение генерала Лаврентьева, высказанное им 26 ноября 1916 года в телеграмме командующему войсками Казанского военного округа Сандецкому: «Огромные расстояния, отсутствие жилищ, карт местности, продовольствия, топлива, необходимость всегда иметь проводников среди озёр, барханов, камышей, лишают наши войска подвижности. При общем числе кочевого населения Тургайской области в 450 тыс. человек число мятежников, по примерному подсчёту мятежных волостей, достигает в Тургайском и Иргизском уездах до 50 тыс. аскеров. Пока они разбросаны по волостям, но уже стремятся соединиться в огромном скопище, действуя против городов Тургая и Иргиза, Карабутака и линии железных дорог. Не подлежит сомнению, что на умиротворение края потребуется не менее 1–2 годов»[732]. Характерно, что военные действия в Тургае продолжались до февральской революции в России, после которой войска получили приказ свернуть операцию.

В то время как в Тургае шли боевые действия, в Туркестане власти изучали последствия произошедших событий. 4 января 1917 года Куропаткин в докладе военному министру Шуваеву писал, что «в Ферганской области ранен 1 офицер и 6 нижних чинов. В Сыр-Дарьинской области убит один нижний чин и ранен 1. В Семиреченской области убито 3 офицера, 52 нижних чина, без вести пропало 75»[733]. В то же время среди гражданского населения в Семиреченской области было убито 2025 русских и 1088 пропало без вести. В Сыр-Дарьинской области убито 45 русских[734]. В феврале 1917 года Куропаткин говорил о 2325 погибших и 1384 пропавших без вести в Семиречье. Позднее он отметил, что в итоге оказалось, что убитых 1905 человек и 1105 пропало без вести. В Джизаке 83 человека убито, 70 пропало без вести[735].

Потери населения Туркестана и Степного края оценить гораздо сложнее ввиду отсутствия какого-либо учёта. Но они были очень масштабными. Андреас Каппелер считал, что только в Семиречье погибло более 100 тыс. казахов и киргизов, свыше 200 тыс. бежали в Китай[736]. В то же время Марко Бутино оценивает потери казахского и киргизского населения в этом регионе между 150 тыс. и 270 тыс. человек. Большая цифра, возможно, включает беженцев в Китай. Многие районы обезлюдели[737]. Если говорить о территории Казахстана в целом, то есть мнение Наили Бекмахановой, которая писала, что в течение 1915–1917 годов в Казахстане было отмечено сокращение численности казахов с 4 млн. 753 тыс. человек до 4 млн. 61 тыс. Особенно сильно число казахов сократилось в Семипалатинской, Семиреченской и Сыр-Дарьинской областях. Значительная часть из них бежала за пределы Казахстана[738].

Конечно, любые оценки потерь местного азиатского населения в такой ситуации носят условный характер, но они в любом случае были весьма значительными и существенно превышали известные потери русского населения. Всё-таки у правительственных войск, а в Семиречье также и местного крестьянского и казачьего населения, было подавляющее военное превосходство. К тому же нападения восставших на русские посёлки в Семиречье на первом этапе восстания создало негативный фон для действий карательных отрядов. Их действия были весьма жёсткими. Киргизские и казахские аулы подверглись настоящему разгрому. В частности, в Семиреченской области хозяйственные потери казахского и киргизского населения оценивались в 75 % всех овец, 90 % лошадей, всех голов крупного рогатого скота, половины верблюдов[739].

Здесь стоит отметить, что такие тяжёлые последствия восстания 1916 года для местного населения с самого начала были очевидны для немногочисленных представителей казахской интеллектуальной среды. К Первой мировой войне у казахов уже была пусть малочисленная, но довольно активная в политическом плане интеллектуальная элита. Казахи были представлены в первой и второй государственных думах России, имели средства массовой информации. Они стремились использовать эти возможности для защиты своих интересов в рамках российского государства, вполне отдавая себе отчёт в уязвимости положения кочевых народов империи в условиях разворачивающегося переселенческого движения. Приглашение в августе 1916 года в регион депутации Государственной думы, в которую вошёл Керенский, в том числе выглядела, как попытка использовать парламент для привлечения внимания к сложившейся ситуации и политике властей.

Сразу после появления указа Николая II казахские интеллектуалы выразили свою позицию. 8 июля 1916 года в передовице газеты «Казах» было написано, что «ныне объявленный приказ о мобилизации на тыловую работу загнал нас в тупик. Следовало бы выйти на защиту государства с оружием в руках наравне с другими. Навязанную нам чёрную работу считаем унижением. Но приказ царя — истина, и ему возражений быть не может… Легкомысленно уклоняться. Это будет разорение для населения»[740]. Это был достаточно трезвый взгляд на ситуацию, особенно в контексте возможного разорения.

7 августа в Тургае с разрешения местного губернатора прошло собрание казахских представителей из ряда областей Степного края, председателем был избран Алихан Букейханов. В ходе встречи участники предложили ряд мер для разрешения ситуации. В частности, предлагалось отложить призыв рабочих до 1 января 1917 года, а в южных уездах до 15 марта 1917 года, сформировать новые списки вместо старых, которые были составлены неправильно. Кроме того, предлагалось оставить в каждой семье одного работника, дать разрешение предоставлять мобилизованным право на замену, не призывать мулл и учителей из расчёта один мулла на один аул и один учитель на 50 кибиток, предоставить мобилизованным право на формирование артелей и ряд других мер[741]. Но данные предложения не были приняты властями.

Позднее 30 октября 1916 года, уже после завершения восстания в Туркестанском генерал-губернаторстве, и в ситуации его продолжения в Степном крае, было опубликовано письмо А. Байтурсынова, М. Тунганчина, М. Дулатова и С. Кадирбаева, в котором говорилось: «если казахи будут сопротивляться по-настоящему, в степь выйдут войска — народ лишится покоя, одинаково пострадают и люди и скот, нарушатся основы уклада жизни»[742].

В исторической работе, изданной уже в независимом Казахстане в 1993 году Н. Кенжебаев высказывал мнение, что «главным мотивом того, что значительная часть интеллигенции отрицательно отнеслась к противодействию выполнения указа о мобилизации казахов на тыловые работы, явилось стремление не допустить вооружённого выступления против карательных царских отрядов, направленных на физическое истребление непокорного и безоружного народа. Лидеры казахской интеллигенции вполне справедливо полагали невозможным сопротивление практически безоружного народа современной, технически оснащённой царской армии»[743]. Безусловно, что образованные казахи лучше, чем их более традиционные соплеменники, представляли себе последствия восстания и возможных жёстких мер по его подавлению. Для них было очевидно, что восстание против российских властей в первую очередь сможет ухудшить ситуацию с землёй на казахских территориях.

По сути, восстание 1916 года как раз и могло предоставить властям повод к окончательному решению земельного вопроса. Проявление нелояльности мусульманского населения Туркестана и Степного края было достаточным основанием для этого. Очевидно, что именно так данные события расценивались с имперской точки зрения. К примеру, первые попытки рассматривать проблему именно в таком контексте следуют из доклада генерала Куропаткина.

«В Семиреченской области восстание киргиз охватило местности преимущественно Пишпекского, Джаркентского и, особенно, Пржевальского уездов. Теснимые нашим войсками бунтовщики покинули значительною частью с семьями, скотом и имуществом земли в этих уездах, и частью укрылись в Нарынском горном районе Пржевальского уезда, пустынном от русского населения, частично же скрылись в пределы Китая. Весь Пржевальский узед в проектированных ныне границах был очищен самим киргизским населением, но следы их неистовств остались в виде совершенно разрушенных и сожжённых селений, разрушенных храмов, школ, сожжённых мостов. Озлобление русских поселенцев, понёсших тяжёлые жертвы или лично потерявших членов семей или видевших следы чрезвычайных зверств киргизского населения, очень велико. Приходится принимать строгие меры, чтобы охранить безоружных киргизов, уже проявивших покорность и даже не принимавших участие в восстании, появляющихся среди русских поселенцев. Были случаи, что киргиз, не имеющих охраны, безжалостно убивали уже после их возвращения. При такой обстановке возвращение киргиз, изъявивших покорность, в места их прежнего жительства совместно и вперемежку с русскими, совершенно невозможно. Поэтому с целью охранения государственного порядка, на очищенные самими бунтовщиками-киргизами земли, особенно в Пржевальском уезде, мною приказано не допускать возвращения киргиз, а отводить им новые земли, где нет русских поселений. В целях проведения этой меры в возможном порядке из территории Пржевальского уезда выделен весь Нарынский край с образованием нового Нарынского узеда с киргизским населением. С прибавлением к Пржевальскому уезду части Джаркентского уезда образован уезд с исключительно русским населением»[744].

Далее из доклада следует, что «восставших киргиз части Джаркентского уезда, прирезываемой ныне к Пржевальскому уезду, тоже бежавших большей частью под напором наших войск в пределы Китая, не допускать на земли, которые находились в их пользовании, а поселить их, если они возвратятся из пределов Китая, во вновь образуемый Нарынский уезд и частью в Джаркентский уезд»[745]. Фактически речь шла о создании своего рода изолированных анклавов для местного населения, чтобы исключить их проживание совместно с русским населением.

Естественно, что такая политика была напрямую связана с решением земельного вопроса в интересах переселенческой политики. Например, в этой связи весьма характерно мнение председателя Папенгута. «Большинство в заседании 8-го августа членов комиссии при определении районов, куда туземное население возвращению не подлежит и земли коих и имущества подлежат конфискации с передачею их Министерству земледелия и государственных имуществ под заселение, определило территории целых волостей отнести к разряду таковых земель, без определения очагов восстания в каждой волости и исследования, годны ли все земли под колонизацию и поселение русских людей Почему полагал бы соответственным в районах общего восстания к категории земель, куда население возвращено быть не может, относить только земли, достаточно орошенные и годные под русские поселения»[746]. Очевидно, что мобильность кочевников в данном случае сыграла против их интересов. Например, тех, кто участвовал в восстании и бежал со своих земель, власти могли просто не допустить к возвращению на прежнее место жительства. При этом земли могли быть изъяты под предлогом общей нелояльности.

В оседлых районах Средней Азии наказание восставших ограничивалось достаточно узким кругом виновных, в основном наиболее активных из них. Одно исключение было связано с конфискацией земель в Джизаке. В кочевых районах всё выглядело так, что наказание фактически носило коллективный характер. Конечно, проявленная в ходе восстания взаимная ожесточённость противоборствующих сторон служила в глазах чиновников достаточным аргументом против их совместного проживания. Но в то же время это самым серьёзным образом облегчало для них процесс поиска свободных земель для русских переселенцев. Причём, это касалось не только территорий для пастбищ, но также и земель, которые уже имели оросительную систему, созданную местным населением.

Поэтому, собственно, казахские интеллектуалы в своё время и призывали не идти на вооружённое сопротивление. Потому что это предоставляло для российской администрации лишний повод ускорить процесс изъятия земель в пользу русского переселенческого движения. Но интеллектуалы не имели влияния на традиционное казахское общество. В том числе потому, что за всё время российского правления в казахском обществе так и не было создано новых институтов, в которых они могли бы быть задействованы. Например, таких какие были образованы в Британской Индии.

В связи с этим у вновь появившихся интеллектуалов было крайне мало возможностей влиять на казахское население. Здесь преобладала традиционная организация. Поэтому и реакция на возникший вызов в связи с мобилизацией была во многом инстинктивной, она исходила из местного понимания ситуации и была далека от учёта возможных рисков. Именно понимание всех рисков и вынуждало казахские интеллектуальные круги пытаться нейтрализовать негативные последствия. Собственно, если бы в 1916 году в Государственной Думе сохранилось бы казахское представительство, как это было в первом и втором российских парламентах, то это уже было бы институциональным участием в делах империи.

Теоретически это дало бы возможность казахским представителям попытаться обсудить способы решения земельного вопроса в Степном крае и Туркестане, а также переселенческую политику российского правительства. В том числе это имело отношение и к попыткам сгладить последствия восстания 1916 года. Но без представительства в российских институтах власти, даже весьма ограниченного, это было в принципе невозможно. Ещё до восстания 1916 года «в русской управленческой и бюрократической среде прочно укоренился тезис о неготовности коренного мусульманского населения к восприятию «норм и начал русской государственности», из которого плавно вытекала мысль об отказе от введении в крае ряда институтов (земства, выборное городское самоуправление, представительство в Государственной думе) и повинностей (в первую очередь воинской)»[747]. Естественно, что после его поражения создание таких институтов, связанных с модернизацией, включая в это число и представительство в выборных органах Российской империи, в принципе уже не могло обсуждаться.

По сути, после поражения восстания речь шла о том, что события будут развиваться в направлении возникновения изолированных анклавов для местного казахского и киргизского населения без каких-либо других вариантов. В данных анклавах отношения оставались бы и дальше законсервированными на традиционном уровне. Соответственно, не было бы вариантов на проведение какой-либо модернизации, что было несомненным приоритетом представителей казахской интеллектуальной среды, получившей образование в российских учебных заведениях. Что же касается изолированных анклавов, вроде того, который планировался к созданию в киргизском Нарыне, то такие прецеденты в истории, несомненно, имели место.

Восстание 1916 года было эмоциональной, во многом инстинктивной реакцией местного населения в Средней Азии и Казахстане на политику Российской империи. Оно не было продуманным восстанием, его участники не оценивали последствий. Они среагировали на очевидную несправедливость политики российского государства в решении земельного вопроса. В Семиречье, особенно в его горной части, действия восставших были весьма жестокими. Не менее жестокой была ответная реакция российских властей и местных поселенцев. Но при очевидном военном превосходстве и подавляющем преимуществе в оружии понятно, что последствия для проигравшей стороны были весьма трагическими.

Несомненно, что восстание не имело никаких шансов на успех. Российская империя была в состоянии справиться с любым выступлением плохо вооружённых повстанцев на своих азиатских окраинах. Но в то же время оно предоставило повод широко представленным в российской администрации сторонникам жёсткого варианта решения земельного вопроса в пользу крестьян-переселенцев из европейской России. Судя по указанным выше документам, такие настроения широко распространены среди некоторых представителей российских властей.

Мы не можем представить, как именно развивались бы события в случае, если бы в 1917 году не произошло февральская революции, в результате которой пала Российская империя. Точно также мы не знаем, что было бы, если бы не случилось второй революции, которая завершила в России недолгий демократический эксперимент. Каждая из них имела свои последствия, которые сказались и на России, и на казахах.

Но одно не вызывает никаких сомнений. Две революции 1917 года кардинально изменили тот вектор развития отношений между Российской империей и её подданными в Азии, который, собственно, и привёл к событиям 1916 года. Революционный 1917 год привёл к созданию принципиально новой реальности, в которой и Россия и казахи начали выстраивать новую систему взаимоотношений. Но это уже другая история.

Идеология вопроса

Восстание 1916 года, пожалуй, один из самых острых и наиболее болезненных моментов в истории отношений России и народов её бывшей азиатской окраины. Казалось бы, с момента восстания прошло больше ста лет. В обычной ситуации этого могло быть вполне достаточно, чтобы просто передать этот вопрос историкам. Кроме того, в истории взаимодействия России и народов Средней Азии и Казахстана было много самых разных, в том числе спорных моментов. Но именно восстание 1916 года продолжает оставаться самым трудным для восприятия и до сих пор вызывает споры даже на межгосударственном уровне.

Очень показательна была ситуация, когда в 2008 году министерство иностранных дел России опубликовало заявление в связи с решением Кыргызстана ввести «День памяти жертв национального восстания киргизского народа в 1916 году». По мнению российского МИДа «парламент Киргизской Республики принял решение об установлении ежегодного «Дня памяти жертв национального восстания киргизского народа в 1916 году». Речь идёт о жертвах силового подавления массовых выступлений против царского режима на территории нынешней Киргизии, в ходе которых, заметим, погибли и тысячи русских поселенцев. Никоим образом не пытаясь вмешиваться во внутренние дела независимого и суверенного Киргизстана, хотели бы отметить, что, по нашему мнению, придание широкого общественного звучания болезненно чувствительной теме 1916 года контрпродуктивно для нынешних дружественных отношений между нашими странами и народами. История у всех была неоднозначной, далеко не всегда окрашенной только в светлые тона. Полагаем, было бы правильно, чтобы проблемами почти векового прошлого занимались учёные-историки, без ненужной политизации под предлогом «восстановления исторической справедливости»»[748]. Конечно, с тем, что было бы лучше, если бы этим вопросом занимались историки, вряд ли можно спорить. Но даже сам факт обращения МИД одной страны к исторической теме, которая касается другой страны, автоматически превращает вопрос в политический.

Понятно, что такая реакция российского МИДа связана с тем, что чувствительность проблемы остаётся весьма значительной. Более того, это говорит о том, что совместное историческое прошлое до сих пор влияет на политическое настоящее. Недавняя история по-прежнему занимает большое место в современных межгосударственных отношениях и оказывает самое непосредственное влияние на общественное мнение, что автоматически делает её фактором идеологии. Поэтому в настоящий момент государствам достаточно сложно передать данную тему историкам.

Потому что в данном случае недостаточно просто констатации фактов, любые известные документы требуют обобщений и интерпретации, а значит, и оценки ситуации. В то время как любая оценка ситуации рассматривается через призму отношений России и её бывших зависимых территорий. Собственно, имевшая место в 2008 году негативная реакция официальной Москвы на введение в Кыргызстане дня памяти по поводу 1916 года связана с тем, что в России хотели бы избежать каких-либо оценок совместной истории со стороны одной из таких бывших территорий. Потому что любые такие сторонние оценки воспринимаются как направленные именно против России.

Если говорить о событиях 1916 года, то их особая чувствительность в политическом плане связана не только с тем, что они привели фактически к межнациональным столкновениям, как минимум, в Семиреченской области, и даже не с тем, что подавление волнений происходило весьма жёстко. В конце концов, в истории это происходило довольно часто. К примеру, восстание сипаев в Индии в 1857 году было связано с жестокостью восставших против англичан и их ответными жёсткими мерами при его подавлении. Очень похожая ситуация была в принадлежавшей Германии до Первой мировой войны Юго-Западной Африке. Восстание местных племён гереро и готтентотов в 1904–1907 годах произошло после изъятия их земель в пользу немецких поселенцев и было жестоко подавлено. Можно вспомнить много подобных историй, но все они уже перешли в ведение историков и потеряли своё значение для политики.

Однако с восстанием 1916 года всё не так. Сложность сложившейся ситуации, вполне возможно, заключается в том, что в России часто можно встретить мнение, что характер её исторической имперской государственности отличается от того, который был у европейских стран в колониальный период. Соответственно, отсюда следует, что история расширения России не носила колониального характера, она была связана с государственным патернализмом в отношении присоединяемых народов и их модернизацией. Поэтому её нельзя сравнивать с политикой европейцев в Южной и Северной Америках, в Австралии, Африке и отчасти Азии, которая носила разрушительный характер для традиционных обществ.

В данном контексте произошедшее в последней трети XIX века завоевание Средней Азии в большей степени и Казахской степи в меньшей степени несколько выбивается из общего ряда. Оно слишком напоминает европейскую колониальную политику. Процесс изъятия земли у кочевников очень похож на подобные процессы в Северной Америке, а также в Северной и Юго-Западной Африке. Внешнее управление оседлыми районами Средней Азии находится в одном ряду с подобными процессами в Индии, мусульманскими районами Северной Африки и Юго-Восточной Азии.

Очень может быть, что проблема здесь в том, что Россия расширялась как единый территориальный массив, она распространяла себя на каждой новой присоединённой территории, она стремилась включить в свой состав все встреченные на пути народы. Поэтому в современной России не могут признать колониальный характер прежней имперской политики. Потому что в отличие от европейских держав в постколониальную эпоху Россия до сих пор ориентируется на концепцию единого территориального массива с общей историей и общей судьбой. В этой связи, восстание 1916 года и те обстоятельства российской политики, которые сделали его возможным, слишком сильно не вписываются в эту концепцию.

Очень показательна в связи с этим оценка современного российского автора Виталия Хлюпина, сказанная им в дискуссии с другим российским автором Аркадием Дубновым. «1916 год — это никакое не Национально-освободительное восстание, а: 1. с точки зрения факта и юридической оценки — антиправительственный мятеж с отягчающим обстоятельством (военное время), что вполне можно квалифицировать, как государственную измену со всеми вытекающими последствиями. 2. с точки зрения морали — гордиться и чествовать героями, резавших и грабивших представителей других национальностей — аморально»[749]. В данной цитате характерно, что автор рассматривает участников восстания как мятежников против законной власти, как изменников. Но если власть была для них внешней, если она не рассматривала их полноценными гражданами (в частности, можно обратить внимание на отсутствие представительства в выборных органах власти), если её политика вела к более тяжёлым условиям жизни, связанным с изъятием земли в пользу более привилегированной группы граждан, то можно ли считать их именно мятежниками.

Понятно, что всё зависит от точки зрения. Например, в апреле того же 1916 года в Ирландии произошло восстание против английской власти. Оно во многом было спровоцировано стремлением Лондона распространить на территорию Ирландии призыв в британскую армию. Естественно, с английской точки зрения времён Первой мировой войны это был произошедший во время войны мятеж против законного правительства. В то время как для ирландцев это было восстание за независимость Ирландской республики. Если провести аналогию с нашим случаем, то и получается, что для Хлюпина это был мятеж, а для казахского и киргизского общества это восстание в защиту своих интересов. Соответственно, подавление восстания в первом случае выглядело как наведение порядка в условиях войны, которое оправдывало все жертвы и вообще всё остальное. В то время как во втором случае это было чрезмерно жестоким применением силы, в результате чего произошло усиление процесса изъятия земли у местного населения за участие в восстании.

Собственно, отличительной особенностью восстания 1916 года было то, что оно очень резко противопоставило российское государство и население зависимых от него территорий. Более того, противопоставленными друг другу оказались две группы населения империи, одна из которых при этом имела явные преференции и в том числе выглядела главным бенефициаром от подавления восстания. В данном случае были слишком прямые параллели с политикой европейских держав в своих колониях. В этом-то и заключается самая большая историко-идеологическая проблема относительно событий 1916 года в Средней Азии и Казахской степи. Эти события чересчур явно подрывают идею единого территориального массива и связанной с его образованием концепцией общей судьбы для всех народов империи. В самом общем смысле действия Российской империи в Туркестане и Степном крае до 1916 года и во время восстания были точно такими же, как и у европейских государств в своих колониях. Для того времени это не было проблемой, это было естественной моделью поведения для многих государств Европы.

Но с современной точки зрения это уже выглядит проблематично. Поэтому, безусловно, можно согласиться с российским МИДом, что надо передать эту проблему историкам. При этом было бы гораздо лучше, если бы им не пришлось этого делать под давлением со стороны исторической идеологии или исторической политики. Причём, что характерно, последнее обстоятельство тесно связано с государственным строительством, как в самой России, так и новых независимых государствах. Каждому такому строительству необходима своя идеология, что находит выражение в разных взглядах на общую историю. Собственно, демарш российского МИДа в 2008 году был отчасти проявлением идеологического противостояния вокруг общего исторического прошлого.

В этой связи очень показательно, как этот вопрос решали в бывшем СССР. В связи с тем что государство в данном случае было одно, то государственная идеология основывалась на построении компромиссной версии восстания 1916 года. Например, в предисловии к изданному в Казахской ССР в 1960 году сборнику документов по восстанию 1916 года было написано. «Причины этого восстания коренились в общих социально-экономических и политических условиях страны. В годы столыпинской реакции ещё больше усилился колониальный нажим российского военно-феодального империализма на народы окраин, в том числе на народы Средней Азии и Казахстана. Особенно ускорился в это время захват земель на юге Семиреченской, в северо-восточной части Сыр-Дарьинской областей и в других районах Казахстана и Киргизии. На этих землях создавались новые переселенческие посёлки и хутора кулаков. Имения царских чиновников и генералов, расширялись владения киргизских манапов и казахских феодалов. Киргизские и казахские народные массы вытеснялись в бесплодные горы и пустыни, где они были обречены на медленное вымирание»[750]. В данном случае хорошо заметно, что согласно советской идеологии авторы делали акцент на социальном противостоянии.

Отсюда появление термина «хутора кулаков» в контексте переселенческих посёлков, а также тезис про «киргизских манапов и казахских феодалов». То есть на роль главных бенефициаров российской политики в регионе выводились зажиточные слои населения с обеих сторон. Одновременно ставился вопрос о колониальной политике Российской империи и вытеснении местного населения на неудобные земли. Это тоже было объяснимо, потому что для этого периода в СССР было характерно негативное отношение к Российской империи. В Советском Союзе её в целом воспринимали в качестве прямого конкурента и относились соответственно, особенно в вопросах идеологии.

В то же время здесь имело место очевидное противоречие, когда одновременно ставился вопрос о прогрессивности присоединения Средней Азии и Казахстана к Российской империи. Например, в изданной в 1966 году книге Х. Турсунова и посвящённой событиям 1916 года, указывалось, что «восстание 1916 года — одно из важных проявлений прогрессивных последствий присоединения Средней Азии и Казахстана к России. Присоединение к России, несмотря на колониальную политику царизма и вопреки ей, всем ходом объективного социально-экономического, политического развития страны, имело огромные прогрессивные последствия для исторических судеб народов края»[751]. В данном случае для советской идеологии была важна легитимность формирования основной территории СССР. В этом смысле она была преемником Российской империи. Поэтому присоединение рассматривалось как исторически прогрессивное событие. Но при этом делалась оговорка про «колониальную политику царизма».

Здесь стоит отметить, что для СССР была важна именно преемственность имперской государственности от прежней Российской империи. В то же время национальная составляющая в политике той империи не представляла интереса. В советском понимании государство стояло над всеми народами, включая русский. Это была условно государственно-имперская модель, где империя должна была носить наднациональный характер. В то время как в Российской империи, в основном в последний период её существования, модель также условно можно назвать национально-имперской. Потому что здесь в первую очередь после отмены крепостного права у государства появилась национальная составляющая.

Показательно мнение, выраженное в книге Г. Сапаргалиева «Карательная политика царизма в Казахстане», изданной в том же 1966 году в Алма-Ате. «В осуществлении своей карательной политики, опираясь на верхушку переселенческого населения, вооружая его и противопоставляя угнетённым народам, царизм развращал националистическим духом отсталую часть русского населения. В условиях искусственно создаваемого межнационального трения царизм пытался укрепить колониальные порядки с помощью значительной массы русских трудящихся, что в определённой степени ему удавалось осуществить»[752]. Такое мнение выглядело весьма жёстким, но для СССР в этот период времени допустимым. Как раз потому, что Советский Союз противопоставлял себя Российской империи и её политике.

Позднее, в 1977 году в советском Казахстане появилась другая работа «Восстание 1916 года в Казахстане», написанная Б. Сулейменовым и В. Басиным. В ней указывалось, что среди причин восстания были «усиление колониального гнёта, изъятие земель, увеличение налогов и поборов, рост эксплуатации трудящихся феодально-байской верхушкой, царская политика беспощадной русификации, разжигание национальной розни, всяческое культивирование среди русского населения великодержавного шовинизма»[753]. И опять мы видим вполне себе имперскую позицию, которая исходит из наднационального характера советского государства. Отсюда следует достаточно критичное отношение к политике Российской империи, в том числе и в национальном вопросе.

Но в то же время данные авторы стремятся несколько выправить баланс в межнациональных отношениях. «У казахов были изъяты огромные площади высококачественной, плодородной земли. Эти и им подобные насильственные акты колониальной администрации вызывали у населения казахских степей справедливое возмущение. Но это не было возмущение против русских вообще»[754]. Следующий тезис дополнял вышесказанное. «Что же касается нападения на русские сёла, то, как правило, их совершала манапско-клерикальная верхушка с участием религиозно-фанатического, зависимого от них населения»[755].

Общая логика здесь связана с тем, что, с одной стороны, зажиточные слои как из русского, так и из местного населения, оказывали на него негативное влияние. На фоне же политики имперской администрации это создавало напряжение, которое вело к конфликту между ними. Отсюда можно было сделать вывод, что после образования СССР его политика привела к устранению из уравнения, с одной стороны, колониальной администрации, а с другой — зажиточных слоёв населения. Таким образом, исчезла почва для конфликтов, в том числе на межнациональной основе. Кроме того, так как причиной конфликтов было изъятие земли, то в связи с тем, что вся земля и вообще вся собственность в СССР принадлежали государству, то, соответственно, не стало и предмета для выяснения отношений.

В целом демонстрацией советского компромиссного варианта относительно восстания 1916 года может служить следующий текст из монографии Турсунова. «Национально-освободительное восстание 1916 года не было направлено на отделение Туркестана и Казахстана от России. Оно было национально-освободительным потому, что было направлено против национально-колониального гнёта царизма. Это была стихийная борьба колониальных народов одной из восточных окраин России за свою свободу, за элементарные политические и человеческие права, часть общей борьбы народов России против войны и царского самодержавия»[756]. Однако очевидно, что после распада СССР такая позиция уже не могла быть основной для компромисса.

Главным образом потому, что для новой России в отличие от СССР не могло быть и не имело смысла противопоставление с Российской империей. Скорее, наоборот, данная империя наряду с СССР становилась ещё одной исторической опорой государственного строительства. В результате советские оценки вроде тех, что были приведены выше в отношении событий 1916 года, уже не соответствовали новым идеологическим задачам. Собственно, советские подходы не могли быть популярными и в новых независимых государствах.

Например, в 1993 году в изданном в Алма-Ате сборнике «Казахстан в начале XX века» по поводу восстания 1916 года было сказано, что «политика геноцида, начатая царским правительством по подавлению восстания, привела к гибели сотен тысяч людей и вызвала первую волну массовой эмиграции»[757]. Естественно, что появление таких текстов создавало новую ситуацию для той же России. При том, что использование термина геноцид должно было подчеркнуть крайне отрицательное отношение авторов данного сборника к политике Российской империи при подавлении восстания 1916 года. Геноцид вообще очень спорный термин и к нему надо относится с предельной аккуратностью, потому что он придаёт любым оценкам слишком радикальный политический оттенок. Скорее появление такого термина в казахстанской работе в этот период времени отражало эмоциональную реакцию на возникновение новой идеологической ситуации.

Хотя и в самой России имели место довольно жёсткие оценки по поводу восстания 1916 года. К примеру, российский автор Дякин писал в изданной в 1998 году книге «Национальный вопрос во внутренней политике царизма»: «Пренебрежение национальными и вероисповедными интересами местного населения, дикое самоуправство административной власти и массовая конфискация земель в интересах колонизации превратили Казахстан и Среднюю Азию во взрывоопасный для царизма регион, подготовив почву для восстания 1916 года»[758]. Автор придерживается критической оценки политики российских властей, употребляя непопулярный в современной России термин «колонизация». В данном случае имеет значение, что автор в принципе отрицательно относился к территориальному расширению Российской империи. Он полагал, что негативно сказывалось на развитии собственно русских земель, потому что все ресурсы тратились на колонизацию.

Конечно, подобная оценка была не совсем типичной. Более показательной была версия Татьяны Котюковой, которая в вопросе оценки событий 1916 года была ориентирована на сохранение компромисса в советском стиле. «Советская историческая наука при всех её проблемах и несовершенствах была ориентирована на поиск и доказательство фактов, свидетельствовавших о вековых корнях и братских или просто неконфликтных отношениях между народами СССР. Сегодня ситуация выглядит с точностью наоборот — все силы брошены на поиски «виноватых», забывая о том, что изучение любого события, унёсшего тысячи человеческих жизней, требует взвешенности и корректности в оценках, а не конструирования столетие спустя новых исторических мифов. В таких условиях история выступает не фундаментом для построения будущего, а инструментом для создания «образа врага» в информационной войне. Изучение самого восстания всё сильнее отклоняется от дискурса научного в сторону дискурса политического»[759].

Однако такой подход выглядит довольно идеалистичным. И это не только потому, что и в России, и в Кыргызстане, и в Казахстане происходит государственное строительство с формированием собственной исторической идеологии. Сегодня они уже не входят в одно государство и советский компромиссный вариант относительно восстания 1916 года больше не соответствует текущему моменту. Проблема здесь в другом. Новым независимым государствам в любом случае нужно проанализировать обстоятельства своего прошлого в составе Российской империи и сформулировать свою позицию по этому поводу. Безусловно, что было бы лучше, чтобы это был объективный научный анализ, без лишних эмоций.

Но вопрос в том, что любой анализ с их стороны в той или иной мере подразумевает оценку политики Российской империи. В то время как в современной России, выше по тексту на это обращалось внимание, имперское прошлое является частью идеологии, одной из основ современного государственного строительства. Поэтому призыв Котюковой фактически подразумевает нежелательность появления каких-либо других оценок со стороны новых независимых государств относительно политики России в её исторической ретроспективе. Причём её указание на «конструирование новых исторических мифов» исходит в том числе из часто появляющихся в странах нашего региона радикальных оценок. Например, вроде той, которая появилась в указанном выше сборнике от 1993 года.

Вообще акцент на исторических мифах, которых на самом деле очень много, типичен для российской научной оценки процессов в интеллектуальном пространстве новых независимых государств. Однако подтекст здесь почти всегда связан со стремлением подчеркнуть, что не стоит проводить такого анализа, который в принципе в состоянии привести к пересмотру уже разработанных концепций. Причём речь, безусловно, в первую очередь идёт о советском периоде, это хорошо заметно по цитате Котюковой. С этой точки зрения идеи, разработанные в СССР, в целом исчерпывают всю историческую повестку дня. В то же время сегодня они охватывают, в том числе уже и период существования Российской империи, поскольку сегодня это тоже часть современной идеологии России.

В целом обращение к советским версиям истории для многих историков в России и на постсоветском пространстве служит своего рода защитной реакцией от любых изменений в исторической науке, от которых они не ждут ничего хорошего. С одной стороны, это связано с более высокими стандартами качества работы с научными текстами в советское время. С другой — советская версия всё-таки была ориентирована на относительный идеологический компромисс, что является более комфортным выбором. Это хорошо заметно по тезисам Котюковой.

Но в то же время апеллирование к советской истории позволяет заслонить собой ещё и историю Российской империи. Таким образом последняя добавляется к общей схеме, которую не стоит лишний раз обсуждать. Империя наряду с СССР оказывается под чем-то вроде единого историко-идеологического зонтика. Несмотря на отдельные эксцессы, вроде жёсткого подавления восстания 1916 года, такой зонтик в целом должен объединять в одном формате истории Россию и её бывшие зависимые территории, что, в свою очередь, обусловлено их общей судьбой. То есть единое в виде общей истории в данном случае противопоставляется частному в форме исторической идеологии отдельных государств и их научной деятельности. Тем не менее в отдельных государствах, которые всё равно отошли от единого формата, уже либо существует, либо будет развиваться собственная точка зрения на историю, в том числе недавнюю. Понятно, что она может и наверняка должна иметь собственную позицию.

Вообще очень важно иметь свою позицию по важным историческим моментам, которая должна учитывать и другие мнения. Например, существует западная оценка событий 1916 года. Марко Бутино писал, что «по сути, организовывалась полномасштабная война всего русского населения против мусульманского и этническая очистка основного региона от кочевников. Наступательная акция, с одной стороны, была призвана отвечать решениям высшего русского командования, а с другой — оставляла колонистам возможность свободных манёвров»[760]. В данном случае западный автор, который не связан идеологическими вопросами, доминирующими на постсоветском пространстве, указывает на самый сложный момент в истории событий 1916 года. Причём имеет значение даже не то, что фактически Бутино говорит о межнациональном конфликте. Скорее, из его текста следует, что русские переселенцы оказывались главными бенефициарами от разгрома восстания. То есть они освобождались от конкурентов на земельные ресурсы.

В то время как у Татьяны Котюковой выражена другая точка зрения относительно переселенцев из России. По её словам, «подход к внедрению в крае так называемого «русского элемента» со стороны правительства был, во-первых, однобоким, во-вторых, очень кратким по времени. Он не мог оказаться прочным в политическом плане — привести к желаемой интеграции региона в общеимперскую систему, и в экономическом плане не принёс значительных дивидендов. Проводясь организованно всего десятилетие, переселение явилось мощнейшим раздражителем. Переселенцы оказались своеобразными заложниками, на которых сфокусировалась большая часть недовольства коренного населения в 1916 году и безопасность которых не смогло обеспечить государство, ратовавшее за перемещение этих людей с исконных мест проживания в далёкий Туркестан. Переселение было драматической страницей истории не только для коренных жителей края, но и в не меньшей степени для русских и украинских крестьян»[761]. Здесь мы опять же видим стремление предложить компромиссный вариант. Хотя с этим мнением вряд ли можно согласиться. Всё-таки переселенцы были заинтересованной стороной при осуществлении политики Российской империи на зависимых от неё территориях.

Скорее можно полагать, что позиция Котюковой является отражением современной ситуации. Сегодня очевидно, что в конечном итоге вся история переселения в данном случае в Туркестан закончилась неудачей. Однако вплоть до 1917 года ситуация с переселением вовсе не выглядела таковой. Напротив, хорошо была заметна тенденция к расширению переселенческого движения и постепенному его укреплению на новых территориях.

Но что характерно в указанном выше тексте Котюковой, так это то, что она определила государство внешним виновником причин неудачи истории с переселенцами, которое не смогло организовать процесс без конфликтов. В результате переселенцы также пострадали от переселения, как и местное население. Это очень интересная позиция, она основана на поиске компромисса в настоящий момент. Возможно, это связано с тем, что Котюкова является уроженцем Средней Азии, выходцем из Узбекистана. Поэтому понятно её сожаление о судьбе русских переселенцев в бывшей российской Азии.

Однако такой всё же больше гражданский подход Татьяны Котюковой не может соответствовать государственной идеологии современной России. Потому что из него следует критическое отношение к государственной политике Российской империи в Средней Азии и сожаление о сложной ситуации, в которой оказались русские переселенцы. В то время для государственной идеологии всегда первична политика государства. Соответственно, в интересах такого государства лучше вообще избегать обсуждения слишком сложных ситуаций. А восстание 1916 года, несомненно, относится к числу таковых. Отсюда и заявление российского МИДа в 2008 году. Поэтому вопрос о 1916 годе не находится в центре исторической дискуссии в государствах Центральной Азии, которые являются соседями такой значительной централизованной бюрократической государственности. В частности, в 2016 году столетие восстания в целом прошло здесь практически незаметно.

Так что вопрос о той роли, которую идеология играет в истории на постсоветском пространстве имеет большое значение, возможно, даже чрезмерно большое. Это имеет отношение к самым разным эпизодам истории России, в том числе в контексте её отношений с бывшими зависимыми территориями в Азии. Но восстание 1916 года занимает этом списке особое место.

Данное событие, сто лет назад потрясшее Среднюю Азию и Казахстан, сегодня не выглядит очень удобным для активного рассмотрения. Оно несёт в себе слишком большой конфликтный потенциал в области исторической идеологии, который довольно легко может перейти в политическую плоскость. Именно поэтому многие в России, и на официальном, и на научном уровнях, призывают не пересматривать уже сделанных оценок, что фактически означает не рассматривать их вовсе.

Между прочим в этой ситуации очень показательным выглядит один момент из истории событий 1916 года, связанный с вопросом о возможном иностранном участии в организации волнений. Например, на конференции в Алматы летом 2016 года, во время презентации сборника о восстании 1916 года, в том числе говорили о роли иностранных разведок в его организации. В казахстанских СМИ тогда писали: «доцент Института истории Санкт-Петербургского государственного университета Дмитрий Овсянников раскрыл факты иностранного влияния на восставших — из тщательно собранных источников становится ясным, что в деле были замешены агенты разведок Османской империи и Германии»[762]. В определённом смысле именно на иностранном влиянии и делался основной акцент в СМИ по итогам данного мероприятия.

Здесь стоит заметить, что в 1916 году российские чиновники в своих рапортах с мест событий много писали об иностранном вмешательстве. Так, 7 августа 1916 года Куропаткин направил телеграмму военному министру Шуваеву, что согласно донесениям из Лепсинска китайцы снабжают джаркентских и лепсинских киргизов оружием[763]. 18 августа 1916 года он же снова писал Шуваеву «во время великой войны киргизское население подготовлялось к восстанию германскими офицерами, проникшими в Афганистан и Кашгар»[764]. 19 сентября 1916 года начальник штаба Туркестанского военного округа генерал Сиверс писал в телеграмме: «по словам захваченных бунтовщиков, мятежом якобы руководили турецкий генерал и 2 европейца»[765]. Ещё в одном документе было написано, что найдены указания на причастность к беспорядкам в Семиречье китайских анархистов партии «Геляо», имевших связь с немецкими агентами[766].

Здесь очевидно, что в 1916 году российские чиновники ссылками на деятельность вражеской агентуры фактически оправдывали сам факт восстания. В любых странах и в любые времена среди бюрократии широко распространена практика по возможности постараться снять с себя ответственность. Российские чиновники из 1916 года не были исключением из правил. Проще всего было объяснить волнения происками внешних врагов, чем признавать существование проблемы.

Но в определённых случаях поиск иностранных агентов мог приобретать характер паранойи. Так, 8 декабря 1916 года советник министра внутренних дел В. Кондоиди писал министру внутренних дел Протопопову. «В степном генерал-губернаторстве не обошлось без слухов об участии в киргизских волнениях немецких подстрекательств. Убеждённым сторонником такого мнения является бывший акмолинский губернатор Масальский-Кошуро. Не имея вполне подтверждённых фактов, тем не менее 26 августа названным лицом арестованы им уличённые немцы Кобер и Шпильман, а также мукомолы немец Юстус и еврей Ривкин, доставлявшие муку киргизам и державшие у себя без разрешения и документов германского подданного Река, разъезжавшего по уезду. Атаман Сибирского уральского казачьего войска и начальник его штаба склонны также усмотреть в киргизском движении участие немецкого и турецкого (на почве ислама) элемента, однако произведённое по сему поводу расследование помощником начальника Омского жандармского управления ротмистром Демушкиным категорически опровергло все возводимые на указанных лиц обвинения»[767].

Характерно, что когда депутат Александр Керенский выступал в декабре 1916 года в Государственной Думе, он высказался и по этому поводу. «Представитель министерства внутренних дел в Думе имел смелость рассказать о том, что по слухам во главе киргизских войск стоит «турецкий генерал». Но, господа, уже это известие настолько анекдотично, что опровергать его совершенно не стоит»[768]. В советское время в работе Х. Турсунова, посвящённой восстанию 1916 года был сделан вполне адекватный ситуации вывод. «Восстание 1916 года было подготовлено не иностранными державами: его основные причины коренились не во внешнем влиянии, а во внутренних социально-экономических и политических условиях»[769].

Если российские чиновники в самый разгар событий явно пытались переложить с себя ответственность за произошедшее, отсюда немецкие шпионы, китайские анархисты и турецкие генералы, то с точки зрения современной исторической идеологии такая аргументация даёт возможность попытаться уйти от дискуссии о причинах произошедшего. Потому что если согласиться, что восстание было организовано внешними силами, тем более если это произошло в условиях войны, тогда, собственно, вовсе нет предмета для обсуждения. Соответственно, нет необходимости обсуждать причины, которые привели к восстанию, а значит, и предшествующую ему политику Российской империи на её азиатских окраинах. Кроме того, утверждение о внешних силах, которые якобы организовали восстание в тылу российской армии во время войны, автоматически выводит такое восстание в статус государственного преступления. Это даёт основание для рассуждений о том самом «ударе в спину» и одновременно позволяет оправдать все действия правительства и проправительственных формирований против восставших.

Хотя в 1916 году поиски внешних врагов и объективный анализ вполне могли соседствовать друг с другом. В том же документе, где говорилось о китайских анархистах, был дан очень интересный анализ причин произошедшего. «Главнейшими причинами недовольства киргизов приведшими к открытому возмущения надо считать 1) изъятие за последние 10 лет в государственный фонд более 200 тыс. десятин земли и, как следствие отсюда — земельное стеснение киргизов и сокращение перекочевок, особенно с изъятием в казну огромных лесных площадей, куда киргизы стали допускать только на особые площади по билетам. Форсированное водворение и устройство до 40 тыс. самовольцев-крестьян, поселившихся на лучших землях Пишпека и Пржевальска в первые годы деятельности Семиреченской партии, что повлекло значительный экономический ущерб для многих хозяйств киргизов и вызвало неприязненное отношение к крестьянам»[770]. Это лишний раз подтверждает, что в местной администрации вполне отдавали себе отчёт в сути проблемы.

Но в то же время это не отменяло главной для них задачи — уйти от ответственности по линии бюрократии. Поэтому во вполне адекватном по своему содержанию документе появляется пункт о причастности китайских анархистов. Данный документ отражает упомянутые выше противоречия между местными чиновниками и представителями Переселенческого управления. Поэтому автор документа возлагает основную ответственность на деятельность так называемой «Семиреченской партии», подчинявшейся Переселенческому управлению в Петербурге. Тем более что это был закрытый документ, который не был предназначен для широкой аудитории. В то время как в наши дни тезис об иностранном влиянии уже рассматривается как один из основных в объяснении причин восстания 1916 года безотносительно оценок политики российской администрации.

Собственно, с идеологической точки зрения суть вопроса относительно событий 1916 года заключается в том, как именно следует перевернуть эту страницу в истории, где и какие расставить акценты. И здесь всё ещё далеко не так однозначно. Потому что сами события были следствием политики Российской империи на азиатских окраинах и не могут рассматриваться вне этого контекста. Однако в современной России существует вполне определённое мнение по данному поводу, очень близкое к официальному. В этой связи характерно мнение, высказанное в современном интернет-проекте «События в Семиречье 1916 года по документам российских архивов» председателем Государственной думы Российской Федерации Сергеем Нарышкиным. «Между Россией и регионами Центральной Азии существовали давние связи, которые в середине позапрошлого века обрели единый цивилизационный фундамент после вхождения Туркестана в состав нашей страны. Путь интеграции был непрост, но очевидно её огромное влияние на исторические судьбы народов Казахстана, Киргизии, Таджикистана, Туркменистана, Узбекистана и, разумеется, самой России. Туркестанское восстание 1916 года, как и Революция 1917 года, неразрывно связаны с общеевропейской трагедией Первой мировой войны. Естественно, что регион был активно вовлечён в эти сложные исторические процессы»[771]. При всей нейтральности текста, здесь можно выделить два ключевых тезиса. Первый о том, что Нарышкин определяет присоединение региона к Российской империи, как «вхождение в состав нашей страны». То есть фактически проводит ассоциацию между современной Россией и империей до 1917 года. И второй тезис про «единый цивилизационный фундамент», что выглядит прямым указанием на цивилизаторскую миссию прежней имперской политики.

Но такая прямая ассоциация с прежней империей ставит очень большие сложности для отношений на уровне государственных идеологий. Напротив, было бы логичнее разделить современную государственную идеологию и имперскую политику прошлого. Потому что в противном случае российской идеологии всё время придётся защищать прежнюю политику Российской империи на её зависимых территориях, призывая все заинтересованные стороны не обсуждать её и не давать ей оценок. Или, по крайней мере, не выходить за пределы уже сделанных или согласованных оценок.

Однако рассмотрение истории всё же предполагает оценку ситуации, в том числе опирающуюся на весь тот массив документов, которые введены в научный оборот. Для истории любого народа или государства, для их идентичности, необходима собственная точки зрения на те события, которые имеют к ним прямое и непосредственное отношение, как это было с историей взаимоотношения казахов и России.

Заключение

Эта книга завершается на главе, посвящённой восстанию 1916 года. Затем в России была революция 1917-го, которая изменила ход истории для всех народов империи, включая и казахов и русских. Многие прежние противоречия потеряли свою актуальность. Например, это имело отношение к земельному вопросу в России. Земля в итоге стала государственной, как и работавшие на ней люди. Государство стало контролировать все аспекты жизни общества и перешло к директивному управлению. Соответственно, управление обществом перестало носить раздельный характер для групп населения, ранее имевших разный статус. Потеряли значение прежние религиозные различия, которые ранее служили маркером, отделявшим одни группы населения от других. В итоге общество стало более однородным.

В целом в СССР радикально изменили систему организации государства и общества по сравнению со временами Российской империи. Началась комплексная модернизация жизни всего общества, включая систему всеобщего образования. Управление стало носить директивный силовой характер, что позволило государству провести радикальный слом прежней организации. Для казахов это означало насильственную седентеризацию (оседание кочевников на землю). Это сопровождалось гибелью значительной части населения от голода. Для русских политика СССР привела к уничтожению одновременно и прежней крестьянской общинной организации и мелкобуржуазной сельской среды. Индустриализация в СССР во многом осуществлялась за счёт деревни.

Потом СССР рухнул, но после своего падения он стал восприниматься в современной России как ещё одна форма организации исторической российской государственности. Данное обстоятельство вполне объяснимо, потому что в СССР была сильная центральная власть. К тому же советская государственность выглядела как вполне себе империя. Это в определённой степени сближало Советский Союз с Российской империей. В результате Российская империя и СССР стали рассматриваться в одном ряду исторического процесса развития российской государственности.

Однако здесь возник парадоксальный эффект. При всей возможной критике к СССР, тем не менее несомненно, что Советский Союз реализовывал масштабный модернизационный проект. Несмотря на огромные жертвы и чрезвычайно высокую цену проводимой в СССР политики, она была связана с модернизацией. Кроме того, Советский Союз декларировал приверженность интернациональной политике. С современной точки зрения этим он выгодно отличался от Российской империи до 1917 года. При этом характерно, что в СССР была большая однородность общества, чем это было в Российской империи. Причём она основывалась на всеобщей распространённости русского языка, чего не было до 1917 года. Кроме того, в имперском смысле СССР играл более важную роль на мировой арене, в его сфере влияния находилось много стран. Так что СССР в определённом смысле мог казаться лучшей формой реализации Российской империи.

Если добавить к этому общественную ностальгию по уравнительной социальной системе советского времени, то очевидно, что СССР выглядит более популярным в общественном мнении постсоветстких стран, чем Российская империя. При этом Советский Союз в определённом смысле практически совершенно скрыл за своими обломками прежнюю Российскую империю. Теперь в современной России история этих двух государств с официальной точки зрения рассматривается в общем контексте как некоторая последовательность исторических российских государств. Например, сегодня, когда говорят о модернизации окраин, то имеют в виду главным образом СССР. Российская империя и её политика на окраинах фактически остаются за кадром событий.

Но преемственность двух этих государств не позволяет передать историкам историю Российской империи и входивших в её состав народов. Например, так, как это произошло в истории европейских держав и их бывших колоний. Сегодня существуют исторические работы про все аспекты прежней колониальной политики. В частности, по поводу Британской Индии можно найти работы, посвящённые обстоятельствам её завоевания, которые включают в себя как истории военных достижений британской армии, так и рассказы о жестокостях британских солдат и многим другим моментам этого сложного процесса. Много работ посвящено модернизации Индии и разрушению традиционного образа жизни.

В любом случае всё это никак не сказывается на политических отношениях между Индией и Великобританией. В нашем же случае всё далеко не так. Чувствительность современной России к истории СССР и Российской империи по большому счёту не даёт возможности просто отдать всё историкам, несмотря на периодически возникающие по этому поводу призывы.

В этой книге была сделана попытка рассмотреть историю взаимоотношений Российской империи и казахов в период их присоединения к ней и последующего за этим периода зависимости. Это было непростое время, насыщенное разными событиями. В книге рассматривается большая часть из них.

В первую очередь, конечно, стоит сказать, что у казахов, как и других кочевых народов степной Евразии, примерно с начала XVII века не было особых шансов сохранить свою государственность. К этому времени Московское государство на западе и маньчжурская империя Цин на востоке стали постепенно занимать территории внутри степей. Никогда ранее аграрным государствам не удавалось устанавливать плотный контроль над внутренними степными территориями. Московское государство с середины XVI века взяло под свой контроль всё течение Волги (Итиля). Цинская империя с первой половины XVII века продвигалась в степи Монголии и в итоге к концу этого века заняла основную её территорию за пустыней Гоби.

Московское государство и империя Цин были сильными централизованными государствами со значительными ресурсами, которые обеспечивало многочисленное податное население. Оказавшись внутри степных территорий, они не только стеснили расположенные здесь кочевые государства, но и получили возможность оказывать непосредственное влияние на их внутреннюю политику. Это вело к ослаблению степных государственных объединений, потому что у отдельных племён появилась возможность напрямую ориентироваться на аграрные империи. Отсюда борьба между промосковской и прокрымско-татарской группами в Ногайской Орде. Отсюда и выступление восточных монголов против западных (джунгар) на стороне империи Цин и многие другие примеры.

Ещё одно обстоятельство, которое привело к ослаблению степной государственности и в то же время сделало возможным продвижение аграрных государств внутрь степи, было связано с постепенным прекращением трансконтинентальной торговли по бывшему Великому Шёлковому пути между Азией и Европой. С начала XVII века эта торговля окончательно уступает место контролируемой европейцами морской торговле. В результате исчезает один из важных механизмов обеспечения существования кочевых империй Евразии. Они теряют экономическую базу для своего существования.

Одновременно на западе Московское государство, особенно после заимствования принципов централизованной политической организации из улуса Джучи, становится доминирующей силой на границах степной Евразии. Многочисленные кочевые объединения, образовавшиеся на месте улуса Джучи, не могли конкурировать с Москвой по степени концентрации политической власти и наличию ресурсов. Последнее обстоятельство обеспечивает Москву возможностью привлекать и содержать значительные военные силы, в том числе из тех же кочевников.

По мере усиления централизации власти в Московском государстве в кочевых государствах она, напротив, постепенно слабеет. Кочевники были не в состоянии в прежних масштабах принуждать московские власти к выплатам дани на регулярной основе. В связи с тем, что не стало ещё и прежних доходов от торговли, центральная власть становится все более слабой. Типичный пример Ногайская Орда. Относительно сильной остаётся власть в Крымском ханстве. Но этому способствует зависимость от Османской империи и функционирование причерноморской торговли, в том числе на невольничьих рынках.

В то же время мы видим, что и в Казахском ханстве центральная власть слабеет. Она ещё контролирует присырдарьинские города, включая Ташкент. Это во многом обеспечивает экономическую базу существования казахской государственности, но степень централизации власти заметно снижается. Именно это и стало одной из причин поражений от джунгар в 1720-х годах XVIII века. Джунгарское ханство, которое с середины XVII века фактически ведёт борьбу на двух фронтах, на востоке и на западе с империей Цин, обладает высокой степенью внутренней политической консолидации. В связи с этим центральная власть у джунгар могла быстро концентрировать свои мобильные войска на любом стратегическом направлении.

В то время как децентрализация власти в Казахском ханстве приводит к тому, что в борьбу с наступающими джунгарами вступают казахские племена или группы племён, каждое по отдельности. В донесении на имя российской императрицы Анны про казахов было написано, что «и могли бы тех калмыков одолеть, ежели б обще согласились, а у них один хан с войною идёт, а другой оставляет и так своё владение у калмык теряют»[772]. В этой ситуации тяжёлые поражения казахов, особенно в 1723 году, были вполне объяснимы. Только после того, как в результате появления общей угрозы происходит консолидация сил разных казахских племён, джунгар удаётся остановить и отбросить на восток.

Но войны джунгар на западном направлении и занятие ими большой территории осложняет их положение на востоке. Здесь они снова вступают в войну против империи Цин. При всей консолидации власти и концентрации сил джунгарам надо контролировать слишком большие территории, в частности на востоке Казахской степи и в Средней Азии.

Здесь важно, что Джунгарское ханство стремилось на западе компенсировать то, что оно теряло на востоке в войнах с Цин. Главным для него был контроль над оседлыми оазисами Средней Азии с их рынками и податным населением, а также местная торговля. «Прямой путь из Средней Азии в Сибирь был затруднён и торговые караваны шли из Бухары, Андижана и других городов окружным путём через Джунгарию»[773].

Кроме того, данное ханство, как и другие государства кочевников, стремились усилить свои силы за счёт привлечения ополчений зависимых кочевых племён. К примеру, ближайшие родственники джунгар волжские калмыки (торгоуты) с 1630-х годов включали в свой состав ногайские племена, проживавшие к востоку от Волги. Старший жуз казахов также короткое время признавал власть джунгар. Присырдарьинскими городами управляли признававшие власть джунгар казахские султаны. Аналогичным образом в Восточном Туркестане управление осуществляли местные религиозные деятели.

При всех тяжёлых последствиях для Казахской степи и Средней Азии джунгарское нашествие не было ориентировано на уничтожение территорий и населения, как это часто рассматривается в отношении завоевательных войн кочевников. Джунгары, как и другие кочевники, искали рынки оседлых территорий, податное оседлое население, чтобы получать прямые налоги, они стремились контролировать собственно торговлю ради косвенных налогов, им нужны были зависимые кочевые племена разного происхождения, чтобы усиливать свои войска. Джунгарское государство было кочевой империей, типичной для Евразии.

В 1727–1729 годах казахам удалось остановить джунгар. Затем у последних началась длительная десятилетняя война с Цин, которая поглотила все их ресурсы. Противостояние казахов с джунгарами было по сути последним аккордом войн между кочевыми государствами за территории, ресурсы и контроль над торговлей. Причём эта война происходила на весьма ограниченной территории и с ограниченным числом участников. К первой трети XVIII века на пространствах степной Евразии от Волги до Монголии из всех существовавших ранее самостоятельных кочевых тюркоязычных объединений остались только казахи. Их противниками были монголоязычные калмыки на западе и джунгары на востоке. Далее на востоке находились восточные монголы, которые уже оказались под властью империи Цин. С исторической сцены исчезли прежние влиятельные политические игроки — Ногайская Орда на западе, могольское государство на востоке в Восточном Туркестане.

Успехи в борьбе с джунгарами в 1727–1729 годах предоставили казахам временную передышку, активные боевые действия прекратились. В результате сказалась децентрализация власти в Казахском ханстве, которая только усилилась за время войны с джунгарами. Не только три казахских жуза, но и отдельные чингизиды, как и некоторые племена, стремились к самостоятельности. Они объединились в связи с общей джунгарской угрозой, но после побед в 1727–1729 годах разделение Казахской степи на зоны политического влияния снова стало актуальным.

В этой ситуации один из соперничающих казахских чингизидов хан Абулхаир обращается с письмом к российской императрице Анне Иоанновне. Это обращение важно не только потому, что оно считается символической датой вступления казахов в подданство России. Это также было первое обращение одного из субъектов внутренней казахской политики к иностранному государству с просьбой о помощи. Другой вопрос: для чего ему была необходима такая помощь? Существует известная версия, которая рассматривалась в данной книге, что хан Абулхаир планировал получить от Российской империи поддержку для продолжения борьбы с джунгарами и тем самым обеспечить стратегический тыл на западе для войны на востоке.

Но всё же более вероятно, что хан Абулхаир искал внешней поддержки не для столь масштабных проектов общегосударственного значения, а скорее для борьбы на внутриполитическом фронте. В конкретной ситуации начала 1730-х годов перед казахами не было задачи противостояния ни джунгарам, занятым войной с Цин, ни калмыкам, большая часть которых находилась на Северном Кавказе. По сути, обращение Абулхаира было первым признаком кризиса децентрализации, когда отдельные политики внутри Казахского ханства искали способ усилить свою власть за счёт помощи иностранных государств.

Стоит отметить, что обращение Абулхаира к России произошло в тот момент, когда после периода политической неопределённости при недолгом правлении Екатерины I и Петра II Российская империя получила возможность использовать тот колоссальный потенциал, который образовался после реформ Петра I. Мощь централизованного государства оказалась настолько значительной, что Российская империя смогла перейти к активной наступательной политике, в том числе на степных направлениях — на юге и востоке. У Московского государства в допетровскую эпоху не было таких возможностей и ресурсов. В этом смысле обращение Абулхаира поступило в исторически весьма удачный для России момент.

Хотя у Российской империи ещё примерно сто лет не было реальной возможности установить контроль над Казахской степью, тем не менее её влияние здесь заметно возросло. Но важно также отметить, что в этот исторический период, пока Россия ещё не укрепилась внутри степных территорий, среди казахов продолжались процессы децентрализации. На месте прежнего Казахского ханства, являвшегося наследником централизованной чингизидской государственности, сначала образовалась группа отдельных ханств, затем произошло усиление роли ряда чингизидов и родоплеменной элиты. Все попытки внутриполитической централизации, которые предпринимались отдельными ханами, например, ханом Аблаем, заканчивались неудачей. Причём хан Аблай пытался реализовать свою попытку вне пределов российского влияния в Казахской степи, на границах со Средней Азией.

В результате в казахском обществе на протяжении всего его взаимодействия с Российской империей, с момента обращения хана Абулхаира до примерно середины XIX века, всегда было много политических субъектов. От ханств и крупных племён до отдельных чингизидов и мелких родовых групп. Российские власти поддерживали отношения практически со всеми возможными партнёрами среди казахов. Некоторые получали разрешение переселиться за линии крепостей, которые долгое время фактически являлись границей России с Казахской степью. Другие имели доступ к российским рынкам. Кто-то получал назначения в формируемую Россией местную администрацию на границе. Взаимодействие с Россией в это время было довольно выгодным для казахского общества.

К этому обстоятельству можно относиться по-разному. Можно предполагать, что если бы у казахов была сильная централизованная государственность, подобная той, которая была у джунгар, то они могли бы играть более самостоятельную роль в отношениях с Российской империей. К примеру, не допускать продвижения линий крепостей вглубь казахских территорий, что приводило к потере земли. Всё-таки «степной барьер» сохранял своё значение вплоть до середины XIX века. Достаточно вспомнить неудачу Хивинского похода или стратегические маневры хана Кенесары.

В то же время, мы знаем судьбу, которая постигла кочевые государства с сильной центральной властью, которые вели длительные войны с аграрными империями. Джунгарское ханство в итоге исчезло с политической сцены Евразии, а джунгары, вернее ойраты, значительно сократились в численности. Сегодня их осталось очень мало. Калмыцкое ханство согласно воле хана Убаши и калмыцкой элиты попыталось вернуться в Джунгарию, но практически погибло во время перехода через казахские степи. Калмыки, те же ойраты, выполнили решение своего хана, и сегодня их осталось мало и на Волге и в Джунгарии. Крымское ханство вело длительные войны с Россией. Крымские ханы могли собирать под свои знамёна большое количество кочевников Причерноморья и Северного Кавказа. В результате их осталось крайне мало в Крыму, а в Причерноморье и на Северном Кавказе не осталось вовсе, кроме небольшой группы ногайцев в Дагестане.

К концу XVIII века казахи остались единственным крупным кочевым народом в степной Евразии, осколком бывших кочевых империй, которые ещё обладали пусть формальной, но всё же самостоятельностью.

В любом случае казахи не имели такой централизованной государственности, подобной той, которая была у джунгар, калмыков и крымских татар. Казахская государственность находилась в процессе децентрализации. Соседство с Россией и влияние последней ускорило этот процесс. В степи не было возможности вести борьбу за политическое объединение. Для этого не было соответствующей программы. Но может быть, более важно, что любой, даже незначительный субъект казахской внутренней политики в то время мог рассчитывать на поддержку России. У неё в этом случае появлялись возможности для политических манёвров внутри казахского общества.

Именно наличие среди казахов большого количества субъектов, с которыми взаимодействовала Россия, привело к тому, что Казахская степь оказалась множеством интересов связана с северным соседом. К середине XIX века многие казахи жили за линиями крепостей, включая целое Букеевское ханство между Волгой и Уралом. Пограничная торговля приобрела такой размах, что некоторые российские чиновники ставили вопрос о том, что нельзя разрешать казахам переходить к земледелию. Потому что в таком случае Россия потеряет важный рынок сбыта своей продукции и источник скота и продукции мясного скотоводства.

Несмотря на многие примеры восстаний против влияния России, некоторые из которых были очень значительными, в целом они никогда не могли достичь серьёзного масштаба. Так как восстания всегда были связаны с местной проблематикой, например, потерей земли вследствие строительства крепостей, или налоговой эксплуатацией, как в Букеевском ханстве. Восставшим редко удавалось сформулировать более масштабные цели и привлечь на свою сторону широкие слои населения. Практически единственным исключением для XIX века было движение хана Кенесары с его общегосударственным подходом.

Но парадокс заключается в том, что именно такая ситуация и стала причиной того, что казахи в итоге оказались не просто последним крупным кочевым народом Евразии, связанным с прежней кочевой государственностью. Казахи смогли со временем занять все те пригодные для занятия кочевым скотоводством территории, которые не смогли освоить ни Российская империя, ни империя Цин. Поэтому казахское население проживает сегодня в бывшей Джунгарии на территории Западной Монголии и Синьцзян-Уйгурского автономного округа. Казахи живут также по левобережью Волги, в других местах, ранее пригодных для ведения кочевого хозяйства.

Казахское ханство первой половины XVIII века не имело сильной централизованной государственности, как у ойратов или крымских татар. Но казахи в итоге не просто остались в истории, но и продолжают играть заметную роль в политических процессах в Евразии. Казахи не просто выжили, они заняли политическое поле. Возможно, что именно потому, что казахи не имели жёсткой политической структуры. В тот момент, когда им приходилось иметь дело с непреодолимой внешней силой, они оказались более адаптивны к новым условиям.

К XVIII веку время кочевых империй закончилось. Последними такими империями были Джунгарское и Крымское ханства. Они пали, потому что слишком велика была мощь противостоящих им аграрных империй — Российской империи и империи Цин. Данные империи хотели избавиться от своих исторических конкурентов, тем более что отношения между ними всегда были очень сложными.

В свою очередь казахи вплотную столкнулись с имперской политикой в принципиально другое время. Вторая половина XIX века, несомненно, отличается от середины XVIII века. Это справедливо про отношения и с Россией и с Китаем, только по-разному. В XIX веке Китай уже стал политически слаб. Он уже не мог играть активной роли на своих западных границах.

В то время как Россия, напротив, после поражения в Крымской войне перешла в наступление на восточном и юго-восточном направлениях. И это происходило в соответствии с политикой других европейских государств в Азии и Африке. По крайней мере, для современников этого процесса в России это было вполне очевидно.

Европейская колониальная экспансия в это время была объективной реальностью. Помимо военного и технологического превосходства важно было также, что государства Европы прошли через серьёзные изменения общественно-политической системы. На их фоне традиционные государства Азии и Африки выглядели все более архаичными. Военно-политические принципы организации, налоговая и экономическая политики столетиями оставалось неизменным. Именно архаичность стала главной причиной поражения восточных государств и племён и последующего их завоевания европейцами. На Востоке наступило время перемен. Кто имел возможность, тот пытался самостоятельно предпринимать попытки изменить ситуацию, как это делали в Турции, Иране или Афганистане. Они сохранили независимость, пусть в ряде случаев и формальную.

В то время как другие восточные общества оказались под прямым управлением европейских государств. И, соответственно, столкнулись с разными моделями проводимой ими модернизации традиционных обществ. Выбор модели естественным образом зависел от политики господствующей европейской державы. Но избежать внешнего управления для народов Азии и Африки в то время было совершенно невозможно. В частности, это характерно было даже для Китая, который ещё в XVIII веке был могущественной централизованной аграрной империей, который сокрушил Джунгарское ханство. В середине XIX века он уже вынужден был уступать свои территории в концессии европейским государствам и выглядел все более архаичным по принципам своей организации.

Российская империя, без сомнения, несмотря на все организационные отличия от стран Европы, была одной из ведущих европейских держав. В частности, её продвижение внутрь Азии было связано с конкуренцией с Великобританией в рамках «Большой игры». «Области на степной окраине и в предгорьях становились поселенческими колониями, в то время как Средняя Азия представляла собой классический пример колонии по образцу европейского господства над чужими территориями. Понятие «империализм» можно распространить на Россию окончательно в конце XIX века, когда она стала активно участвовать в соревновании с европейскими державами в борьбе за азиатские рынки»[774]. В российских политических кругах всегда наблюдали за политикой европейских держав в их колониях и в некоторых случаях учитывали их опыт в своих действиях. Например, после завоевания Ташкента российские власти на время создали в этом городе местный совет по образцу мехкеме, органа местного самоуправления, который использовался французами в Алжире.

Собственно, присоединение к Российской империи привело казахов, как и население Средней Азии, в европейскую зону влияния. Это имело значение в контексте вопросов модернизации. Потому что появление европейцев в Азии, очевидно, вело к модернизации традиционного образа жизни. И это предопределило направления развития многих стран Азии на длительную перспективу.

В книге рассматривается вопрос модернизации. И здесь наиболее важным являются два обстоятельства. Первое связано с той моделью, которую европейская метрополия пытается реализовать в своей колонии. Второе заключается в способности азиатских обществ использовать результаты модернизации в своих интересах и создать на их основе современную систему общественно-политической и экономической организации. И вот здесь ключевым является модель модернизации. Каждое из европейских государств-метрополий использует собственную модель.

В этом смысле британцы в Британской Индии и других своих колониях сделали акцент на их самоуправлении и создании необходимых для этого институтов. Данные институты легли в основу современных государств Индии, Пакистана, Малайзии и некоторых других. Общества этих стран смогли адаптировать данные институты.

В то время как Российская империя предпочитала консервацию имеющихся в зависимых обществах отношений. Здесь она скорее следовала логике традиционных аграрных империй. Согласно этой логике сначала создавались зависимые владения с сохранением всех местных законов. Например, Валашское и Молдавское владения в Османской империи или Калмыцкое ханство в Российской империи. Затем в случае возникновения необходимости происходило распространение на эту территорию организационных правил империи. Так у тех же Османов на ранее зависимые земли распространялась система тимаров, условного пожалования в обмен на службу.

В казахском обществе Российская империя следовала примерно той же логике. Сначала зависимые ханства, затем распространение административной системы, которая осуществляла внешнее управление, не вмешиваясь во внутренние процессы. Причём российская администрация сохранила за собой контроль над ключевым ресурсом в степи — землёй. В то же время местная система самоуправления была ориентирована на выполнение обязательств перед империей.

В такой схеме модернизация носила только косвенный характер. В основном она была связана со строительством железных дорог и появлением русских поселений с соответствующими рынками и школами, куда по экономическим соображениям имели ограниченный доступ казахские дети.

С учётом того, что Российская империя по своей организации отличалась от Европы именно отсутствием системы самоуправления, то неудивительно, что на собственных зависимых территориях она следовала более привычной модели централизованной аграрной бюрократической государственности. В отличие от тех же британцев Россия не создавала институтов, способных регулировать самоуправление европейского типа, рыночные отношения. Одним из ключевых институтов здесь была юридическая система, основанная на английском праве.

Та модель управления, которая была создана Российской империей в Казахской степи, привела в итоге к восстанию 1916 года. Это был наиболее критический момент в истории отношений казахов и Российской империи до революции 1917 года. По сути это был прорыв всех накопившихся противоречий, связанных в основном с политикой империи. У России самой было слишком много проблем и она должна была сконцентрироваться на их решении. Естественно, что вопросы развития зависимых окраин, как их ни называй, колониями или нет, заведомо отходили на второй план.

Фактически мы можем говорить о ловушке территориально интегрированной империи. С одной стороны, казахи были гражданами, с другой — они ими не являлись, и здесь не было решения. Можно говорить, что между кочевниками казахами и российским государством тогда стояла земля — главный ресурс аграрных империй.

Мы не можем знать, что было бы дальше. Конечно, мы знаем, что случилась революция и история пошла по другому сценарию. Но если бы её не случилось. Это очень важный вопрос, который имеет отношение к истории России и Казахстана. Время кочевых народов уходило. Конечно, занятия кочевым хозяйством были возможны, и мы знаем много примеров в истории, когда кочевники сохранились. Например, в Иране это племена луров, в Афганистане частично пуштуны-гильзаи, в Северной Африке некоторые берберские племена. Но кочевое хозяйство было непродуктивным. А в отсутствии политического поля или с его потерей эта непродуктивность только усиливалась. Кочевники оттеснялись на периферию.

В этом смысле образование СССР сыграло большую роль в новой истории казахов. При всех известных проблемах, включая насильственную седентеризацию, связанный с ней голод, репрессии против интеллигенции, важно, что казахам, как и другим народам бывшей Российской империи, было необходимо собственное политическое поле. Собственно, Советский Союз его и обеспечил.

В истории не бывает чёрно-белых картин. Нельзя оценивать историю из идеологических представлений. Надо всегда помнить, что в сложном историческом процессе определяющую роль играют интересы и имеющиеся возможности для их реализации. Интересное мнение высказал Анатолий Ремнев, что «было бы крайностью воспринимать империю как монолитного агента, воплощающего в жизнь злой умысел истории, а казахов представлять пассивной и страдающей стороной, не замечая того, что они сами тянулись к модерности, к её привлекательным техническим и гуманитарным ценностям»[775]. С этим можно согласиться, потому что позиция жертвы в принципе не очень выгодная для исторической самоидентификации. В конце концов, казахи являются наследниками кочевой имперской традиции, которая много столетий играла активную политическую роль в степях Евразии.

В этой связи можно привести пример из той же русской истории. С одной стороны, период зависимости от государства Джучидов (Золотой Орды) можно оценивать в категориях жертвенности — набеги, дань. С другой стороны, этот же период можно оценивать как новые возможности. Именно во время сложной системы взаимоотношений с государством Джучидов сформировалась государственная мощь России в последующие столетия. Россия не просто выжила в тяжёлой ситуации, но и нашла новые основания для своей государственности.

Наверное, и для казахов такая постановка вопроса очень актуальна. У них также была сложная система взаимоотношений с Российской империей, здесь было много трудных и даже критических моментов. Но вопрос адаптации, даже отчасти выживания и извлечения уроков для нового развития, здесь также актуален. Но самое главное, что у Казахстана и России на самом деле много общего, не только вследствие многовекового взаимодействия, но и в принципах организации. Наши предки оказались в составе одного государства ещё в XIII веке. Затем роли поменялись. Но мы вместе остаёмся наследниками имперского прошлого Евразии. А здесь самое важное — это всё же иметь сильное централизованное государство. Хотя для выживания, возможно, иногда стоит проявить гибкость, как это делали русские в XIII–XIV веках или казахи в XIX и большей части XX века.

Библиография

Абаза К.К. Завоевание Туркестана. М. 2008.

Абдиров М.Ж. История казачества Казахстана. Алматы. 1994.

Абдиров М.Ж. Завоевание Казахстана царской Россией и борьба казахского народа за независимость (из истории военно-казачьей колонизации края в конце XVI — начале XX вв.) Астана. 2000

Адамс Л. Применима ли постколониальная теория к Центральной Евразии? // Неприкосновенный запас. 2009. № 4. С. 25–36.

Азиатская Россия в геополитической и цивилизационной динамике. XVI–XX века. В.В. Алексеев. Е.В. Алексеева. К.И. Зубков. И.В. Побережников. М. 2004.

Азиатская Россия: люди и структуры империи. Омск. 2005.

Акманов И.Г. Башкирские восстания XVII–XVIII вв. — феномен в истории народов Евразии. Уфа. 2016.

Алаев Л. Сельская община: «Роман, вставленный в историю». Критический анализ теорий общины, исторических свидетельств её развития и роли в стратифицированном обществе. М. 2016.

Алаш-Орда. Сб. документов. Алма-Ата. 1992.

Аллворт Э. Россия: прорыв на Восток. Политические интересы в Средней Азии. Пер. с англ. Л.А. Игоревского. М. 2016.

Аманжолова Д.А. На изломе. Алаш во внешнеполитической истории Казахстана. Алматы. 2009.

Анисимов Е.В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого. Спб. 1997.

Анисимов Е.В. Императорская Россия. СПб. 2008.

Апполова Н.Г. Присоединение Казахстана к России в 30-х гг. XVIII в. Алма-Ата. 1948.

Апполова Н.Г. Экономические и политические связи Казахстана с Россией в XVIII — нач. XIX вв. М. 1960.

Асфендиаров С. Национально-освободительное восстание 1916 года в Казахстане. Алма-Ата. М. 1935.

Асфендиаров С. История Казахстана (с древнейших времён). Алматы. 1998.

Ахмеджанов Г. Российская империя в Центральной Азии. (История и историография). Ташкент. 1995.

Багалей Д.И. Колонизация Новороссийского края и первые шаги его по пути культуры. Вст. ст. С.И. Михальченко. М. 2015.

Барфилд Т. Опасная граница. Кочевые империи и Китай (221 г. до н. э. — 1757 r. н. э.). Пер. с англ. Научный редактор Д. Рухлядев. Спб. 2009.

Бахтурина А.Ю. Окраины Российской империи: государственная управлении и национальная политика в годы Первой мировой войны. М. 2004.

Безвиконная Е.В. Административно-правовая политика Российской империи в степных областях Западной Сибири в 20–60-х годах XIX в. Омск. 2005.

Безвиконная Е.В. Геополитическое пространство степного края: Омская область и проблемы границы в государственном строительстве Российской империи (20–30-е гг. XIX в.) // Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. Отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, А.П. Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017.

Беккер С. Россия между Западом и Востоком: Интеллигенция, русская национальная идентичность и азиатская пограничье // АЬ Imperio. 2002. № 1. С. 443–469.

Бекмаханов Е.Б. Социально-экономические отношения в Казахстане в период империализма (материалы к лекции). Алма-Ата. 1957.

Бекмаханов Е.Б. Казахстан в 20–40-е годы XIX века. Алматы. 1992.

Бекмаханов Е.Б. Присоединение Казахстана к России. М. 1957.

Бекмаханова Н.Е. Социально-экономические отношения в Казахстане в эпоху империализма. Алма-Ата. 1967.

Бекмаханова Н.Е. Формирование многонационального населения Казахстана и Северной Киргизии (последняя четверть XVIII в. — 60-е годы XIX в.). М. 1980.

Беляков С. Тень Мазепы. Украинская нация в эпоху Гоголя. М. 2016.

Бобровников В.О. Что вышло из проекта создания инородцев? (Ответ Джону Слокуму из мусульманских окраин империи) // Понятия о России: К исторической семантике имперского периода. Т. 2. М. 2012.

Бокщанин А.А., Непомнин О.Е., Степутина Т.В. История Китая: древность, средневековье, новое время. М. 2010.

Бонапарт Наполеон. Путь к империи. М. 2011.

Броневский С.Б. О казахах Средней Орды. Павлодар. 2005.

Брусина О.И. Славяне в Средней Азии. Этнические и социальные процессы. Конец XIX — конец XX века. М. 2001.

Брусина О.И. Труд Н.И. Гродекова «Киргизы и каракиргизы Сыр-Дарьинской области» и проблемы изучения обычного права кочевых народов Средней Азии // Гродеков Н.И. Киргизы и каракиргизы Сыр-Дарьинской области: юридический быт. М. 2011.

Быков А.Ю. Истоки модернизации Казахстана (проблема седентеризации в российской политике XVIII — начала XX века). Барнаул. 2003.

Буайе Роже. Викинги: История и цивилизация. Пер. с франц. М.Ю. Некрасов. СПб. 2015.

Буданова В.П., Горский А.А., Ермолова И.Е. Великое переселение народов: Этнополитические и социальные аспекты. СПб. 2011.

Будилович А.С. Может ли Россия отдать инородцам свои окраины? Спб. 1907.

Букейханов А. Киргизы // Формы национального движения в современных государствах. Австро-Венгрия, Россия, Германия. Под ред. А. Кастелянского. СПб. 1910.

Буниятов 3.М. Государство хорезмшахов-ануштегинидов. 1097–1231. М. 1986.

Бустанов А. Между нацией и артефактом: восточная археология в современном Казахстане // Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, А.П. Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 38–79.

Бутино М. Революция наоборот. Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР. Пер. с ит. Н. Охотина. М. 2007.

Валиханов Ч.Ч. Записка о судебной реформе // Валиханов Ч.Ч. Собр. соч. в 5 томах. Т. 4. 1985.

Васильев А.М. История Саудовской Аравии (1745–1973). М. 1982.

Васильев А. История Византии от основания Константинополя до эпохи первых крестовых походов. 324–1081 годы. М. 2016.

Васильев Д.В. Россия и Казахская степь: административная политика и статус окраины. XVIII — первая половина XIX века. М. 2014.

Васильев Д.В. Форпост империи. Административная политика России в Центральной Азии. Сер. XIX в. М. 2015.

Васильева Г.П. Актуальные вопросы дооктябрьской истории народов Средней Азии и Казахстана. 1954 (историческая библиотека)

Васильчиков А. Русское самоуправление. М. 2013.

Белецкий С.Н. Семиреченская область и ея колонизация. Итоги работы по колонизации Семиречья за 8 лет (1906–1913 гг.). Спб. 1916.

Владимирцов Б.Я. Общественный строй монголов // Работы по истории и этнографии монгольских народов. Ред. В.М. Алпатов. Сост. Г.И. Слесарчук. М. 2002.

Воронков В. По вопросу о поземельном устройстве туземного киргизского населения в Семиреченской области. Верный. 1908.

Воскресенский А.Д. Китай и Россия в Евразии. М. 2004.

Восстание 1916 года в Казахстане (документы и материалы) Алма-Ата. 1947.

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. (Сборник документов). М. 1960.

Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии. Сб. документов и материалов. МГУ им. М.В. Ломоносова. Институт всеобщей истории РАН. Сост., авт. предисл., вст. ст. и коммент. Т.В. Котюкова. М. 2016.

Востров В.В., Муканов М.С. Родоплеменной состав и расселение казахов. Алма-Ата. 1968.

Вяткин М.П. Очерки истории Казахской ССР. С древнейших времён до 1870 г. Т. 1. М. 1941.

Вяткин М.П. Батыр Срым. М.-Л. 1947.

Вяткин М.П. К истории распада Казакского союза // Материалы по истории Казахской ССР. Т. II. Ч. 2. Алма-Ата, 1948.

Галузо П.П. Туркестан — колония (очерки по истории Туркестана от завоевания русскими до революции 1917 года). М. 1929.

Галузо П.Г. Аграрные отношения на юге Казахстана в 1867–1914 гг. Алма-Ата. 1965.

Гинзбург А.И. Русское население в Туркестане. М. 1991.

Головин Н.Н. Россия в Первой мировой войне. М. 2014.

Гриффитс Д. Екатерина II и её мир. М. 2013.

Грозин А. Голод 1932–1933 годов и политика памяти в Казахстане. М. 2014.

Гулишамбаров С.И. Всемирная торговля в XIX веке и участие в ней России. Изд. 2-е. М. 2016.

Гуревич Б.П. Международные отношения в Центральной Азии в XVII — первой половине XIX вв. М. 1983.

Давыдов М.А. Очерки аграрной истории России в конце XIX — начале XX в. М. 2003.

Дальман Д. Сибирь. С XVI в. и до настоящего времени. Пер. с нем. Брун-Цехового. М. 2015.

Добросмыслов А.М. Материалы по истории России. Сборник указов и других документов, касающихся управления и устройства Оренбургского края. 1734. Т. I. Оренбург. 1900.

Довнар-Запольский М.В. Политические идеалы М. Сперанского. Изд. 2-е. М. 2016.

Дубровский С.М. Столыпинская земельная реформа. М. 1963.

Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — нач. XX). Спб. 1998.

Записка главноуправляющего землеустройством и земледелием о поездке в Туркестанский край в 1912 г. Приложение к всеподданнейшему докладу. СПб., 1912.

Елеуов Т. Народно-освободительное восстание 1916 года в Казахстане. 1955.

Еренов А. Очерки по истории феодальных земельных отношений казахов. Алма-Ата. 1960.

Ерофеева И.В. Присоединение Казахстана к России как историографическая проблема // Историческая наука Советского Казахстана (1917–1969 гг.). Очерки становления и развития. Алма-Ата. 1990. С. 154–172.

Ерофеева И.В. Русская имперская идея в истории (к проблеме западно-восточного культурно-идеологического синтеза) // Россия и Восток: проблемы взаимодействия. Т. 2. М. 1993.

Ерофеева И.В. Хан Абулхаир: полководец, правитель, политик. Алматы. 1999.

Жиренчин К.А. Политическое развитие Казахстана в XIX — начале XX вв. Алматы. 1996.

Журнал совещания о землеустройстве киргиз. Под председательством А.И. Лыкошина. С марта по ноябрь 1907 г. // Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — начало XX вв.). СПб. 1998.

Зайончковский П.А. Проведение в жизнь крестьянской реформы 1861 года. М. 1958.

Зиманов С.3. Общественный строй казахов первой половины XIX века. Алма-Ата. 1958.

Зиманов С.3. Политический строй Казахстана конца XVIII и первой половины XIX в. Алма-Ата. 1960.

Зиманов С.3. Россия и Букеевское ханство. Алма-Ата. 1982.

Златкин И.Я. История Джунгарского ханства. 1635–1758. изд. 2-е. М. 1983.

История Букеевского ханства. 1801–1852. Сб. документов и материалов. Алматы. 2002.

История Казахстана и России в документах. Прииртышье и Приобье в XVIII и начале XX века. Барнаул — Павлодар. 2013.

История Казахстана в русских источниках.

История Казахстана. От древнейших времён до наших дней. Т. 3. Алматы. 2000.

История Казахской ССР. Алма-Ата. 1957. Т. 1.

История Казахской ССР. С древнейших времён до наших дней. Изд. 3-е. Алматы. 2012.

История колонизации Казахстана в 1820-60-х годах XIX века / Под ред. В.3. Галиева, С.Ф. Мажитова. Алматы. 2009.

История России XX век. Как Россия шла к XX веку. О начала царствования Николая II до Гражданской войны (1894–1922). Т.1. Под. ред. А.Б. Зубова. М. 2017.

Кагарлицкий Б.Ю. Периферийная империя. Россия и миросистема. М. 2017.

Кадио Ж. Лаборатория империи: Россия / СССР, 1860–1940. М. 2010.

Казахстан в начале XX века: методология, историография, источниковедение. Алматы. 1994.

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961.

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964.

Каменский А. Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация. М. 1999.

Каппелер А. Россия многонациональная империя. М. 2000.

Каппелер А. Южный и восточный фронтир России в XVI–XVIII веках // Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. Отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, А.П. Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 213–231.

Кара-мурза С. Столыпин — отец русской революции. М. 2002.

Каспэ С. Империя и модернизация. Общая модель и российская специфика. М. 2001.

Кауфман А.А. Переселение и колонизация. Спб. 1905.

Кенжебаев Н.Т., Бисенбаев А.К., Асанова С.А. Казахский народ в начале XX в.: трагический опыт модернизации // Казахстан в начале XX в.: методология, историография, источниковедение. Ред. М. Козыбаев. Алматы. 1993. С. 16–41.

Киняпина Н.С., Блиев М.М., Дегоев В.В. Кавказ и Средняя Азия во внешней политике России второй половины XVIII — 80-е годы XIX вв. М. 1984.

Козыбаев И.М. Историческая наука Казахстана в 40–80-е гг. XX века. Алма-Ата. 1992.

Колесник В.И. Последнее великое кочевье. Переход калмыков из Восточной Азии в Центральную Европу и обратно в XVII и XVIII веках. М. 2003.

Коллинз Рэндалл. Макроистория: очерки социологии большой длительности. Пер. с англ. / Послесл. Н.С. Розова. М. 2015.

Костенко Л. Средняя Азия и водворение в ней русской гражданской администрации. Спб. 1870

Котюкова Т.В. Окраина на особом положении… Туркестан в преддверии драмы. М. 2016.

Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми. Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России. 1861–1914. М. 2016.

Кочекаев Б.-А.Б. Ногайско-русские отношения в XV–XVIII вв. Алма-Ата. 1988.

Крадин Н.Н. Кочевники Евразии. Алматы: Дайк-пресс. 2007.

Красовицкая Т.Ю. Модернизация российского образовательного пространства. От Столыпина к Сталину. Конец XIX века — 1920-е годы. М. 2011.

Кривошеев Ю.В. «Монгольский вопрос» в русском общественном сознании: прошлое и современность, наука и идеология // Монгольская империя и кочевой мир. Кн. 2. Сб. ст. Улан-Удэ. 2005.

Кундакбаева Ж.Б. «Знаком милости Е.И.В…». Россия и народы Северного Прикаспия в XVIII в. М. 2005.

Курбатов О.А. Военные реформы в России второй половины XVII века. Конница. М. 2017.

Куропаткин А.Н. Русская армия. СПб. 2003.

Лаврентьев В. Капитализм в Туркестане (Буржуазная колонизация Средней Азии).Л. 1950.

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей. Алматы. 1996.

Лобысевич Ф.И. Поступательное движение в Среднюю Азию в торговом и дипломатически-военном отношениях. СПб. 1900.

Лурье Г.В. Русские в Средней Азии: доминанты имперского сознания и способы их реализации // Цивилизации и культуры. Вып. 2.М. 1995.

Лурье Г.В. Историческая этнология. М. 1997.

Любавский М.К. Обзор истории русской колонизации с древнейших времён и до XX века. М. 1996.

Малтусынов С.М. Аграрный вопрос в Казахстане и Государственная дума России 1906–1917 гг. (социокультурный подход). Алматы. 2006.

Манштейн Х.Г. Записки о России генерала Манштейна. М. 1998.

Мартин В. Закон и обычаи в Степи: казахи Среднего жуза и российский колониализм в XIX в. / Пер. с англ. Д.М. Костина. Алматы. 2009.

Масанов Н.Э. Кочевая цивилизация казахов: основы жизнедеятельности номадного общества. Алматы — Москва. 1995.

Материалы к характеристике народного хозяйства в Туркестане. Ч. 1, отдел 1, СПб. 1911. (Пален К. Приложение к отчёту по ревизии Туркестанского края).

Материалы по истории казахских ханств XV–XVIII вв. (Извлечения из персидских и тюркских сочинений) / Отв. редактор Б. Сулейменов. Алма-Ата. 1969.

Материалы по истории России. Сб. указов и других документов, касающихся управления и устройства Оренбургского края. 1734. Т. 1. Оренбург. 1900.

Материалы по истории Средней и Центральной Азии X–XIX вв. / отв. ред. Б.А. Ахмедов. Ташкент. 1988.

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1.1960.

Международные отношения в Центральной Азии. XVII–XVIII вв. М. 1989.

Мир просвещения. Исторический словарь. Под ред. В. Ферроне и Д. Роша. Пер. с итальянского Н. Плавинской. М. 2003.

Моисеев В.А. Джунгарское ханство и казахи в XVII–XVIII вв. Алма-Ата. 1991.

Моисеев В.А. Россия — Казахстан: современные мифы и историческая реальность. Барнаул. 2001.

Мокир Дж. Просвещённая экономика. Великобритания и промышленная революция 1700–1850 гг. / Джоэль Мокир. Пер. с англ. Н. Эдельмана. М. 2017.

Муминов И. Из истории развития общественно-философской мысли в Узбекистане конца XIX и начала XX вв. Ташкент: Госиздат УзССР. 1957.

Мясников В.С. Империя Цин и русское государство в XVII веке. М. 1980.

Набиев Р.Н. Из истории Кокандского ханства. Феодальное хозяйство Худояр-хана. Ташкент. 1973.

Наливкин В.П. Краткая история Кокандского ханства. Изд. 2-е. М. 2017.

Национальные окраины Российской империи. Становление и развитие системы управления. М. 1997.

Новая имперская история постсоветского пространства. / Под ред. И. Герасимова, С. Глебова, А. Каплунского, М. Могильнер, А. Семёнова. Казань. 2004.

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 12. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017.

Новосельский А.А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII в. М. Л. 1948.

Нольде Б.Э. История формирования Российской империи. Спб. 2013.

Нурмагамбетова Р.К. Движение Алаш и Алаш-Орда. Историография проблемы 1920–1990-е годы XX века. Алматы. 2003.

Падение царского режима. Стенографические отчёты и показания, данные в 1917 году чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Т. VII. М.-Л. 1927.

Пален К. Отчёт по ревизии Туркестанского края. СПб. 1910.

Петрухинцев Н.Н. Внутренняя политика Анны Иоанновны (1730–1740). М. 2014.

Пищулина К.А. Юго-Восточный Казахстан в середине XIV — начале XVI веков (вопросы политической и социально-экономической истории). Алма-Ата. 1977.

Плоских В.М. Киргизы и Кокандское ханство. Фрунзе. 1977.

Покровский М.Н. Дипломатия и войны царской России в XIX в. М. 1991.

Почекаев Р.Ю. Губернаторы и ханы. Личностный фактор правовой политики Российской империи в Центральной Азии. XVIII — начало XX в. М. 2017.

Правилова Е. Финансы империи, деньги и власть в политике России на национальных окраинах. М. 2006.

Проблемы этнического сепаратизма и регионализма в Центральной Азии и Сибири: история и современность. Барнаул. 2004.

Прутченко С. Сибирские окраины. СПб. 1899.

Рабочее и аграрное движение в Казахстане в 1907–1914 гг. Сб. документов и материалов. Сост. Ф.Н. Киреевым и Н.И. Колодиным, под ред. И.С. Гороховского, П.М. Пахмутного и Б.С. Сулейменова. Алма-Ата, 1957.

Ремнев А. Российская империя и ислам в Казахской степи (60–80-е годы XIX в.) // Расы и народы: современные этнические и расовые проблемы. Вып. 32. М. 2006. С. 238–277.

Ремнев А. Суворова Н. «Русское дело» на азиатских окраинах // Изобретение империи: Языки и практики. М. 2011.

Ремнев А. Колониальность, постколониальность и «историческая политика» в современном Казахстане.// Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. Отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 171–212

Ремнев А., Сухих О. Казахские депутации в сценариях власти: от дипломатических миссий к имперским презентациям // Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. Отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, А.П. Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 256–295.

Решение объединённой научной сессии, посвящённой истории Средней Азии и Казахстана в дооктябрьский период. Ташкент. 1959.

Рожкова М.К. Экономическая политика царского правительства на Среднем Востоке во второй четверти XIX в. и русская буржуазия. М. Л. 1949.

Рожкова М.К. Экономические связи России со Средней Азии. 40–60-е годы XIX века. М. 1963.

«Россия, Запад и мусульманский Восток в колониальную эпоху». Сб. ст. Спб. 1996.

Румянцев П.П. Киргизский народ в прошлом и настоящем. Спб. 1909.

Сапаргалиев Г.С. Карательная политика царизма в Казахстане (1905–1917). Алма-Ата. Казахстан. 1966.

Сартори П., Шаблей П. Судьба имперских кодификационных проектов: адат и шариат в Казахской степи // Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. Отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, А.П. Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 296–338.

Сборник договоров России с Китаем (1689–1881). СПб. 1889.

Сембинов М. Становление национальной истории Казахстана // Национальные истории в советских и постсоветских государства. под ред. К. Аймермахера, Г. Бордюгова. М. 1999.

Семенюк Г.И. Проблемы истории кочевых племён и народов периода феодализма (на материалах Казахстана). Калинин, 1973.

Сергеев Е.Ю. Большая игра, 1856–1907: мифы и реалии российско-британских отношений в Центральной и Восточной Азии. М. 2012.

Сидельников Т. Борьба за землю в киргизской степи. СПб. 1907.

Сидорова С.Е. Индийский хлопок и британский интерес. Общественная политика в колониальную эпоху. М.-Спб. 2016.

Синха Н.К., Банерджи А.Ч. История Индии. М. 1954.

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов (пер. с англ. П. Клюкина). М. 2017.

Солонович И. Народная монархия. М. 2015.

Степное положение 25 марта 1891 года с объяснениями по официальным источникам. Изд. земского отдела министерства внутренних дел. Спб. 1891.

Степной край: зона взаимодействия русского и казахского народов. (XVIII–XX вв.). Омск. 2001.

Сулейменов Б.С. Аграрный вопрос в Казахстане в последней трети XIX — начале XX веков. Алма-Ата. 1963.

Сулейменов Б.С., Басин В.Я. Восстание 1916 года в Казахстане. Алма-Ата. 1977.

Сулейменов Б.С., Басин В.Я. Казахстан в составе России в XVIII — нач. XX в. Алма-Ата. 1981.

Султанов Т.И. О невольниках в Казахском ханстве в XV–XVII вв. // Рабство в странах Востока в средние века. М. 1986.

Султанов Т.И. Поднятые на белой кошме. Алматы. 2001.

Суни Р. Диалектика империи: Россия и Советский Союз // Новая имперская история постсоветского пространства. Казань. 2004.

Тевкелев А.И. Поколенная роспись Киргис-кайсацкой Меньшой орды ханам и султанам // Ерофеева И.В. Родословные казахских ханов и кожа. XVIII–XIX вв. (История, историография, источники). Алматы. 2003.

Темиргалиев Р. Ак-Орда: История казахского ханства. Алматы. 2012.

Темиргалиев Р. Казахи и Россия. М. 2013.

Темиргалиев Р. Казахские чингизиды на престоле Хивинского ханства // Казахи. Путь предков. Алматы. 2017.

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. В 3-х томах. СПб. 1903.

Тимченко С.В. Проблемы присоединения Казахстана к России в современной казахстанской историографии // Центральная Азия в составе Российской империи. М. 2008. С. 338 359.

Тойнби А. Дж. Исследование истории. Т. 1. Пер. с англ., вступ. статья и коммент. К.Я. Кожурина. СПб. 2006.

Толыбеков С.Е. Общественно-экономический строй казахов XVI–XIX вв. Алма-Ата. 1958.

Трепавлов В.В. История Ногайской Орды. М. 2001.

Трепавлов В.В. «Орда самовольная». Кочевая империя ногаев XV–XVI вв. М. 2013.

Трепавлов В.В. Степные империи Евразии: Монголы и татары. М. 2015.

Тынышпаев М. История казахского народа. Алматы. 1999.

Тулибаева Ж.М. Казахстан и Бухарское ханство в XVIII — первой половине XIX в. Алматы. 2001.

Туркестан в имперской политике России. Монография в документах. / Отв. ред. Котюкова Т.В. М. 2016.

Турсунбаев А.Б. Из истории крестьянского переселения в Казахстане. Алма-Ата. 1950.

Турсунов Х. Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. М. 1966.

Тюкавкин В.Г. Великорусское крестьянство и Столыпинская аграрная реформа. М. 2001.

Фадеев Р.А. Кавказская война. М. 2003.

Филлипов И.И. Местное самоуправление Британской Индии как материал для реформ городского и земского дела в России вообще и на восточных окраинах в частности. Ташкент. 1910.

Фомченко А.П. Русские поселения в Туркестанском крае в конце XIX- нач. XX века. Ташкент. 1983.

Фукс С.А. Обычное право казахов в XVIII — первой половине XIX в. Алма-Ата. 1981.

Фукс С.Л. Очерки истории государства и права казахов в XVIII и первой половине XIX в. Астана. 2008.

Хазанов А.М. Кочевники и внешний мир. Изд. 3-е, доп. Алматы. 2000.

Хазанов А.М. Социальная история скифов. Основные проблемы развития древних кочевников евразийских степей. М. 1975.

Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии. 1857–1868. М. 1960.

Хворостанский П. Киргизский вопрос в связи с колонизацией степи // Вопросы колонизации. Сб. статей. Под ред. О. Шкапского. Т. 1. СПб. 1907.

Хобсбаум Э. Век империи. 1875–1914. Ростов-н/Д. 1999.

Хоскинг Дж. Россия: народ и империя.

Центральная Азия в источниках и материалах XIX — нач. XX вв. М. 1983.

Центральная Азия в составе Российской империи. М. 2008.

Циунчук Р.А. Развитие политической жизни мусульманских народов Российской империи и деятельность мусульманской фракции в Государственной Думе России 1906–1917 гг. // Имперский строй России в региональном измерении (XIX — начало XX века). Сб. статей. М. 1997.

Циунчук Р.А. Думская модель парламентаризма в Российской империи: этноконфессиональное и региональное измерение. Казань. ФЭН. 2004.

Чимитдоржиев Ш.Б. Взаимоотношения Монголии и Средней Азии в XVII–XVIII вв. М. 1979.

Чиркин Г. Вопрос о землеустройстве киргиз на съезде чинов переселенческой организации Тургайско-Уральского района // Вопросы колонизации. Сб. статей. Под ред. Г. Чиркина и А. Успенского. Т. 3. СПб. 190.

Ш.-Андре Ж. История Северной Африки. Пер. с фр. Аничковой А.Е. ред. и пред. Иванова А.Н. М. 1961.

Шакарим Кудайберды-улы. Родословная тюрков, киргизов, казахов и ханских династий. Алма-Ата. 1990.

Шоинбаев Т.Ж. Добровольное вхождение казахских земель в состав России. Алма-Ата. 1982.

Эткинд Александр. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016.

Янушкевич А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы. (1558–1570). М. 2015.

Яси О. Распад Габсбургской монархии. Пер. с англ. Якименко О.А., Айрапетов А.Г. М. 2011.

Allworth Edward. CentralAsia: А Century ofRussianRule. New York. Columbia University Press. 1967.

Anderson J. The International Politics of Central Asia. Manchester; New York, 1997.

Bacon Elizabeth. Central Asia under soviet rule. lthaca: Cornell University Press. 1966.

British colonial govemment in India // Political, legal and military history of India. V. 8. ed. Ьу Н. S. Bratia. second ed. New Delhi. 1999.

Brower Daniel, Lazerini Edward. Russia's Orient. Imperial borderlands and peoples, 1700–1917. Bloomington, 1997.

Brower D. Turkestan and the fate of the Russian Empire. L., New York. Routledge. Curzon, 2003.

Chaliand G. Nomadic Empires: From Mongolia to the Danube. New Brunswick (N. J.); London, 2003.

Demko George. The Russian Colonization of Kazakhstan, 1896–1916. Bloomington, Ind.: Mouton, 1969. Берлин

D'Encausse Н.С. Islam and the Russian Empire. London. 1988.

Frank Allen. Islamic Transformation on the Kazakh Steppe, 1742–1917: Toward an Islamic history of Kazakhstan under Russian Rule // The construction and Deconstraction of National Histories in Slavic Eurasia / ed. Tadayuki Hayashi. Sapporo, 2003. Рр. 262-263

Khodarkovsky Michael. Where Two Worlds Met. The Russian State and the Kalmyk nomads, 1600–1771. lthaca, London, 1992.

Кhodarkovsky Michael. Russia's Steppe frontier. The Making of the Colonial empire, 1500–1800. Bloomington, Indianapolis, 2002.

Malikov Yuriy. Tsars, Cossacks, and Nomads: The formation of а Borderland Culture in Northern Kazakhstan in 18th and 19th Centuries. Berlin, 2011. Берлин

Malikov Yuriy. Disadvantaged neophytes of the privileged region: Why Qazaqs did not become Christians // Islam, Society and States across the Qazaq Steppe (18th — early 20th Centuries). Ed. Ьу Niccolo Pianciola and Paolo Sartori. Wien. 2013.

Martin V. Law and custom in the Steppe.The Kazakhs of the Middle Horde and Russian Colonization in the Nineteenth Century. Richmond. Surrey. 2001.

Mc Niell William Н. Europe's Steppe frontier 1500–1800. Chicago, London, 1964.

Noda Jin. The Kazakh Кhanates between theRussian and Qing Empires. Central Eurasian International relations during the Eighteenth and Nineteenth Centuries. Brill. 2016.

Olcott Martha. The Kazakhs. Stanford. 1987.

Pierce Richard. Russian Central Asia. 1867–1917. А study on colonial rule. Berkeley, LA. 1960.

Raeff M. Imperial Russia. 1682–1825. Тhе coming age of modem Russia. 1957

Raeff М. Michael Speransky: Statesman of Imperial Russia (1772 1839). New York. 1971.

Raeff Marc. The Well-Ordered Police State: Social and institutional change through law in the Germanies and Russia, 1600–1800. New Haven: Yale University Press. 1983.

Riwkin Michael. Russia in Central Asia. How Soviet colonial policy operates and what it portends. London. 1963.

Russian Colonial expansion to 1917. ed. Riwkin Michael. L., New York, 1988.

Sabol Steven. Russian Colonization and the Genesis of Kazak National Consciousness. London. Palgrave Macmillan, 2003. 233 рр.

Sabol S. «The touch of civilization». Comparing American and Russian Intemal Colonization. Boulder. Colorado. 2017.

Sartori Paolo. Islam, Society and States across the Qazaq Steppe (15th — early 20th Centuries). 2013.

Seton-Watson Н. Тhе Russian Empire, 1801–1917. Oxford. Oxford University Press. 1988.

Sokol Edward. The revolt of 1916 in Central Asia. Baltimore. Johns Hopkins University Press. 1953.

Soucek S. А history of Inner Asia. Cambridge, 2000.

Treadgold D. The Great Siberian Migration. Govemment and Peasant in Resettlement from Emancipation to the First World War. Princeton, New Jersey. 1957.

Султан Акимбеков — казахстанский историк и политолог, кандидат исторических наук, директор института азиатских исследований в Алматы. На протяжении долгого времени участвовал в научной и общественно-политической жизни Казахстана в качестве внештатного советника президента РК и как руководитель ведущих аналитических организаций. Был директором Института мировой экономики и политики при Фонде Первого Президента Республики Казахстан. Также работал главным редактором общественно-политических журналов «Континент» и «Центр Азии». Автор книг «Афганский узел и проблемы безопасности Центральной Азии» (1999, 2003), «История степей: феномен государства Чингисхана в истории Евразии» (2011, 2016), «История Афганистана» (2015). «The History of Afghanistan» (2016).

Примечания

1

Нольде Б.Э. История формирования Российской империи. СПб. 2013. С. 112.

2

Там же. С. 113.

3

Каппелер А. Россия — многонациональная империя: возникновение, история, распад./ Пер. с немецкого С. Червонной. М. 2000. С. 122.

4

Ремнев А. Колониальность, постколониальность и «историческая политика» в современном Казахстане // Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. Отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 210.

5

Эткинд Александр. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 105–106.

6

Каменский А. Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация. М. 1999. С. 305.

7

Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — нач. XX). СПб. 1998. С. 14.

8

Каппелер А. Россия — многонациональная империя: возникновение, история, распад. Пер. с немецкого С. Червонной. М. 2000. С. 35.

9

Эткинд Александр. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 176.

10

Эткинд Александр. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 151.

11

Центральная Азия в составе Российской империи. М. 2008. С. 5.

12

Каменский А. Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация. М. 1999. С. 305.

13

Ремнев А. Колониальность, постколониальность и «историческая политика» в современном Казахстане // Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. Отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 211.

14

http://kzinfoпn. com/ru/news/20140830/37584.html

15

Тойнби А. Дж. Исследование истории. Т. 1. Пер. с англ., вступ. статья и коммент. К.Я. Кожурина. СПб. 2006. С. 287.

16

Крадин Н.Н. Кочевники Евразии. Алматы. 2007. С. 26–27.

17

Хазанов А.М. Кочевники и внешний мир. Изд. 3-е, доп. Алматы. 2000. С. 277.

18

Крадин Н.Н. Кочевники Евразии. Алматы. 2007. С. 27.

19

Тойнби А. Дж. Исследование истории. Т. 1. Пер. с англ., вступ. статья и коммент. К.Я. Кожурина. СПб. 2006. С. 154.

20

Трепавлов В.В. Степные империи Евразии: Монголы и татары. М. Квадрига. 2015. С. 6.

21

Хазанов А.М. Социальная история скифов. Основные проблемы развития древних кочевников евразийских степей. М. 1975. С. 273.

22

Фукс С.Л. Очерки истории государства и права казахов в XVIII и первой половине XIX в. Астана, 2008. С. 230.

23

Шоинбаев Т.Ж. Добровольное вхождение казахских земель в состав России. Алма-Ата. 1982. С. 35.

24

Моисеев В.А. Россия — Казахстан: современные мифы и историческая реальность. Барнаул. 2001. С. 75.

25

Борис Владимирцов разработал концепцию кочевого феодализма согласно прямой аналогии с феодализмом в Европе. Это соответствовало господствовавшей в СССР идее о так называемом стадиальном характере развития человечества. Согласно этой теории каждое общество проходит определённые стадии в своём развитии, которые связаны с собственностью на средства производства. Всего их пять — первобытно-общинная, рабовладельческая, феодальная, капиталистическая и социалистическая. Следовательно, каждое общество должно соответствовать в своём развитии той или иной стадии. По Владимирцову кочевой феодализм имеет в основе феодальную собственность на пастбища, которая обеспечивалась правом на регулирование доступа к пастбищам и крепостной зависимостью рядовых кочевников, которые были обязаны выпасать скот феодалов и выполнять другие обязанности в натуральном виде. См. Владимирцов Б.Я. Общественный строй монголов // Работы по истории и этнографии монгольских народов. Ред. В.М. Алпатов, сост. Г.И. Слесарчук. М.: Вост. лит., 2002. При рассмотрении ситуации с кочевыми обществами было трудно объяснить прохождение ими всех стадий в силу относительной неизменности принципов общественного устройства и отношений собственности, в том числе и на землю. Кроме того, главной формой организации была община в разных её видах, от патриархальной семьи до рода, клана и племени. Вопрос в том, что община была относительно социально однородной, а формы зависимости не носили безусловного характера, как это имело место в оседлых обществах. Очень показательна в связи с этим оценка Нурболата Масанова. «Номадные общества выступают в целом как равноправные и недифференцированные социумы, а тенденция к поляризации общества приобретает самостоятельное значение и приводит к образованию государства лишь в случае организации внешней эксплуатации соседних оседло-земледельческих народов». См. Масанов Н.Э. Кочевая цивилизация казахов. Алматы. Алматы — Москва: Социнвест-Горизонт, 1995. С. 216.

26

Владимирцов Б.Я. Общественный строй монголов // Работы по истории и этнографии монгольских народов. Ред. В.М. Алпатов. Сост. Г.И. Слесарчук. М. 2002. С. 472.

27

Крадин Н.Н. Кочевники Евразии. Алматы. 2007. С. 28.

28

Масанов Н.Э. Кочевая цивилизация казахов. Алматы. Алматы — Москва. 1995. С. 193.

29

Барфильд Т. Опасная граница. Кочевые империи и Китай (221 г. до н. э. — 1757 г. н. э.). Пер. с англ. научи. ред. Д. Рухлядев. СПб. 2009. С. 198.

30

Хазанов А.М. Социальная история скифов. Основные проблемы развития древних кочевников евразийских степей. М. 1975. С. 262.

31

Ш.-Андре Ж. История Северной Африки. Пер. с фр. Аничковой А.Е., ред. и пред. Иванова А.Н. М. 1961. С. 87–89.

32

Буниятов З.М. Государство хорезмшахов-ануштегинидов. 1097–1231. М. 1986. С. 88.

33

Фукс С.Л. Очерки истории государства и права казахов в XVIII и первой половине XIX в. Астана. 2008. С. 231.

34

Барфильд Т. Опасная граница. Кочевые империи и Китай (221 г. до н. э. — 1757 г. н. э.). Пер. с англ., научн. ред. Д. Рухлядев. СПб. 2009. С. 42.

35

Васильев А.М. История Саудовской Аравии (1745–1973). М. 1982. С. 51.

36

Хворостанский П. Киргизский вопрос в связи с колонизацией степи // Вопросы колонизации. Сб. статей. Под ред. О. Шкапского. Т. 1. СПб. 1907. С. 60.

37

Тойнби А. Дж. Исследование истории. Т. 1. Пер. с англ., вступ. статья и коммент. К.Я. Кожурина. СПб. 2006. С. 288.

38

Фукс С.Л. Очерки истории государства и права казахов в XVIII и первой половине XIX в. Астана. 2008. С. 85.

39

Цит. по Васильев А. История Византии от основания Константинополя до эпохи первых крестовых походов. 324–1081 годы. М. 2016. С. 161.

40

Кривошеев Ю.В. «Монгольский вопрос» в русском общественном сознании: прошлое и современность, наука и идеология // Монгольская империя и кочевой мир. Кн. 2. Сб. ст. Улан-Удэ. 2005. С. 266.

41

Буданова В.П., Горский А.А., Ермолова И.Е. Великое переселение народов: Этнополитические и социальные аспекты. СПб. 2011. С. 190–191.

42

Буайе Роже. Викинги: История и цивилизация. Пер. с франц. М.Ю. Некрасов. СПб. 2015. С. 24–25.

43

Там же. С. 16.

44

Акимбеков С.М. История степей. Феномен государства Чингисхана в истории Евразии. Алматы. 2-е изд. 2016.

45

Тойнби А. Дж. Исследование истории. Т. 1. Пер. с англ., вступ. статья и коммент. К.Я. Кожурина. СПб. 2006. С. 289.

46

Солонович И. Народная монархия. М. 2015. С. 33–34.

47

Анисимов Е.В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. СПб. 1997. С. 19.

48

Курбатов О.А. Военные реформы в России второй половины XVII века. Конница. М. 2017. С. 62.

49

Там же. С. 83.

50

Там же. С. 90.

51

Янушкевич А.Н. Ливонская война. Вильно против Москвы (1558–1570). М. 2015. С. 274.

52

Эткинд Александр. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 125.

53

Там же. С. 125.

54

Анисимов Е.В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. СПб. 1997. С. 292.

55

Каменский А. Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация. М. 1999. С. 131–132.

56

Коллинз Рэндалл. Макроистория: очерки социологии большой длительности. Пер. с англ. / Послесл. Н.С. Розова. М. 2015. С. 335.

57

Там же. С. 336–337.

58

Анисимов Е.В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке. М. 1999. С. 32.

59

Каменский А. Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация. М. 1999. С. 127.

60

Анисимов Е.В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. СПб. 1997. С. 137.

61

Фадеев Р.А. Кавказская война. М. 2003. С. 320.

62

Эткинд Александр. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 200.

63

Коллинз Рэндалл. Макроистория: очерки социологии большой длительности. Пер. с англ. / Послесл. Н.С. Розова. М. 2015. С. 345.

64

Анисимов Е.В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII века. СПб. 1997. С. 20.

65

Каменский А. Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация. М. 1999. С. 303.

66

Рожкова М.К. Экономические связи России со Средней Азии. 40–60-е годы XIX века. М. 1963.

67

Хазанов А.М. Социальная история скифов. Основные проблемы развития древних кочевников евразийских степей. М. 1975. С. 255.

68

Пищулина К.А. Присырдарьинские города и их значение в истории Казахского ханства XIV XV веков // Очерки истории Казахского ханства. Алматы. 2016. С. 91.

69

Пищулина К.А. Присырдарьинские города и их значение в истории Казахского ханства XIV–XV веков // Очерки истории Казахского ханства. Алматы. 2016. С. 84–85.

70

Моисеев В.А. Джунгарское ханство и казахи в XVII–XVIII вв. Алма-Ата. 1991. С. 106.

71

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 36.

72

Тынышпаев М. История казахского народа. Алматы. 1999. С. 195.

73

Ерофеева И. Хан Абулхаир: полководец, правитель, политик. Алматы. 1999. С. 151–152.

74

Апполона Н.Г. Присоединение Казахстана к России. Алма-Ата. 1948. С. 184.

75

Цит. по Тушибаева Ж.М. Казахстан и Бухарское ханство. Алматы. 2001. С. 88.

76

Колесник В.И. Последнее великое кочевье: Переход калмыков из Центральной Азии в Восточную Европу и обратно в XVII и XVIII веках. М. 2003. С. 107.

77

Там же. С. 117.

78

Кундакбаева Ж.Б. «Знаком милости Е.И.В….». Россия и народы Северного Прикаспия в XVIII веке. М. 2005. С. 57.

79

Златкин И.Я. История Джунгарского ханства. 1635–1758. Изд. 2-е. М. 1983. С. 235.

80

Там же. С. 246.

81

История Казахстана. С древнейших времён до наших дней. Т. 3. Алматы. 2000. С. 157–158.

82

Златкин И.Я. История Джунгарского ханства. 1635–1758. Изд. 2-е. М. 1983. С. 244.

83

Вяткин М.П. Очерки по истории Казахской ССР // Казак улт-азаттык козгаласы. Т. 5. Алматы: Ел-шежире. 2007. С. 133.

84

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 8–9.

85

Колесник В.И. Последнее великое кочевье: Переход калмыков из Центральной Азии в Восточную Европу и обратно в XVII и XVIII веках. М. 2003. С. 62.

86

Барфильд Т. Опасная граница. Кочевые империи и Китай (221 г. до н. э. — 1757 г. н. э.). Пер. с англ., научн. ред. Д. Рухлядев. СПб. 2009. С. 438.

87

Каппелер А. Россия — многонациональная империя: возникновение, история, распад. / Пер. с немецкого С. Червонной. М. 2000. С. 36.

88

Вяткин М.П. Батыр Срым. М.-Л. 1947. С. 158.

89

Каппелер А. Россия — многонациональная империя: возникновение, история, распад. / Пер. с немецкого С. Червонной. М. 2000. С. 29.

90

Колесник В.И. Последнее великое кочевье: Переход калмыков из Центральной Азии в Восточную Европу и обратно в XVII и XVIII веках. М. 2003. С. 56.

91

Златкин И.Я. История Джунгарского ханства. 1635–1758. Изд. 2-е. М. 1983. С. 251.

92

Мясников В.С. Империя Цин и русское государство в XVII веке. М. 1980. С. 216.

93

Там же. С. 233.

94

Апполова Н.Г. Присоединение Казахстана к России. Алма-Ата. 1948. С. 157.

95

Там же. С. 157.

96

Эткинд Александр. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 121–122.

97

Казахско-русские отношения вXVI XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 37.

98

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или киргиз-кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 179.

99

Эткинд Александр. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 124.

100

Цит. по Моисеев В. Джунгарское ханство и казахи в XVII–XVIII вв. Алма-Ата. 1991. С. 82.

101

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 109.

102

Там же. С. 31.

103

Апполова Н.Г. Присоединение Казахстана к России. Алма-Ата. 1948. С. 249.

104

Там же. С. 251.

105

Noda Jin. The Kazakh Кhanates between the Russian and Qing Empires. Central Eurasian Intemational relations during the Eighteenth and Nineteenth Centuries. Brill. 2016. Р. 240.

106

Ibid. P. 235.

107

Быков А.Ю. Истоки модернизации Казахстана (проблемы седентеризации в российской политике XVIII — нач. XIX века). Барнаул. 2003. С. 61.

108

Noda Jin. The Kazakh Кhanates between the Russian and Qing Empires. Central Eurasian International relations during the Eighteenth and Nineteenth Centuries. Brill. 2016. Р. 4.

109

Моисеев В. Джунгарское ханство и казахи в XVII XVIII вв. Алма-Ата. 1991. С. 94–95.

110

История Казахской ССР. С древнейших времён до наших дней. Алматы. 2011. С. 229–231.

111

История Казахстана. С древнейших времён до наших дней. Алматы. 1993. С. 179.

112

Темиргалиев Р. Ак-Орда: История казахского ханства. Алматы. 2012. С. 251.

113

Ерофеева И. Хан Абулхаир: полководец, правитель, политик. Алматы. 1999. С. 189.

114

Россия, запад и мусульманский Восток в колониальную эпоху. СПб. 1996. С. 19.

115

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 108.

116

Вяткин М.П. Очерки по истории Казахской ССР // Казак улт-азаттык козгаласы. Т. 5. Алматы. 2007. С. 132.

117

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 188.

118

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 587.

119

Там же. С. 109.

120

Там же. С. 89.

121

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 190–191.

122

Петрухинцев Н.Н. Внутренняя политика Анны Иоанновны (1730–1740). М. 2014. С. 413–414.

123

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 187–188.

124

Там же. С. 187–188.

125

Петрухинцев Н.Н. Внутренняя политика Анны Иоанновны (1730–1740). М. 2014. С. 417.

126

Там же. С. 420.

127

Там же. С. 423.

128

Там же. С. 420.

129

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 192.

130

Апполова Н.Г. Хозяйственное освоение Прииртышья в конце XVI — первой половине XIX вв. М. 1976. С. 122.

131

Акманов И.Г. Башкирские восстания XVII–XVIII вв. — феномен в истории народов Евразии. Уфа. 2016. С. 238.

132

Каппелер А. Россия — многонациональная империя: возникновение, история, распад. / Пер. с немецкого С. Червонной. М. 2000. С. 30.

133

Ногайская, Сибирская дороги являлись традиционной формой организации башкир, были ещё Казанская и Осинская. При этом очевидно, что название дорога является русским эквивалентом монгольского термина «даруга».

134

Ерофеева И. Хан Абулхаир: полководец, правитель и политик. Алматы. 1999. С. 224–225.

135

Акманов И.Г. Башкирские восстания XVII–XVIII вв. — феномен в истории народов Евразии. Уфа. 2016. С. 313.

136

Там же. С. 312.

137

Колесник В.И. Последнее великое кочевье: Переход калмыков из Центральной Азии в Восточную Европу и обратно в XVII и XVIII веках. М. 2003. С. 122.

138

Кундакбаева Ж.Б. «Знаком милости Е.И.В.». Россия и народы Северного Прикапия в XVIII веке. М. 2005. С. 209–210.

139

Там же. С. 210.

140

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 199.

141

Там же. С. 199.

142

Ерофеева И. Хан Абулхаир: полководец, правитель и политик. Алматы. 1999. С. 167.

143

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 188.

144

Петрухинцев Н.Н. Внутренняя политика Анны Иоанновны (1730–1740). М. 2014. С. 485.

145

История Казахстана. С древнейших времён до наших дней. Т. 3. Алматы. 2000. С. 162–163.

146

Петрухинцев Н.Н. Внутренняя политика Анны Иоанновны (1730–1740). М. 2014. С. 593.

147

Ерофеева И. Хан Абулхаир: полководец, правитель и политик. Алматы. 1999. С. 240.

148

Златкин И.Я. История Джунгарского ханства. 1635–1758. Изд. 2-е. М. 1983. С. 247.

149

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 200.

150

Синха Н.К., Банерджи А.Ч. История Индии. М. 1954. С. 247.

151

Ерофеева И. Хан Абулхаир: полководец, правитель и политик. Алматы. 1999. С. 245.

152

Там же. С. 247–248.

153

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 201–202.

154

Ерофеева И. Хан Абулхаир: полководец, правитель и политик. Алматы. 1999. С. 242.

155

Там же. С. 248.

156

Моисеев В.А. Джунгарское ханство и казахи в XVII–XVIII вв. Алма-Ата. 1991. С. 161.

157

Там же. С. 158.

158

Ерофеева И. Хан Абулхаир: полководец, правитель и политик. Алматы. 1999. С. 249.

159

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 204.

160

Ерофеева И. Хан Абулхаир: полководец, правитель, политик. Алматы. 1999. С. 253.

161

История Казахстана и России в документах. Прииртышье и Приобье в XVIII и начале XX века. Барнаул-Павлодар. 2013. С. 160.

162

Ерофеева И. Хан Абулхаир: полководец, правитель, политик. Алматы. 1999. С. 266.

163

Моисеев В.А. Джунгарское ханство и казахи в XVII–XVIII вв. Алма-Ата. 1991. С. 165.

164

Там же. С. 136.

165

Там же. С. 163–164.

166

Там же. С. 139.

167

Кундакбаева Ж.Б. «Знаком милости Е.И.В.». Россия и народы Северного Прикапия в XVIII веке. М. 2005. С. 236.

168

Ерофеева И. Хан Абулхаир: полководец, правитель, политик. Алматы. 1999. С. 271–273.

169

Златкин И.Я. История Джунгарского ханства. 1635–1758. Изд. 2-е. М. 1983. С. 281–282.

170

Там же. С. 289.

171

Там же. С. 292.

172

Там же. С. 303.

173

Барфильд Т. Опасная граница. Кочевые империи и Китай (221 г. до н. э. — 1757 г. н. э.). Пер. с англ., научи. ред. Д. Рухлядев. СПб. 2009. С. 451.

174

Noda Jin. The Kazakh Кhanates between the Russian and Qing Empires. Central Eшasian lntemational relations during the Eighteenth and Nineteenth Centuries. Brill. 2016. Р. 101.

175

Барфильд Т. Опасная граница. Кочевые империи и Китай (221 г. до н. э. — 1757 г. н. э.). Пер. с англ., научи. ред. Д. Рухлядев. СПб. 2009. С. 443.

176

Ерофеева И. Хан Абулхаир: полководец, правитель, политик. Алматы. 1999. С. 279–280.

177

Там же. С. 282.

178

Там же. С. 297.

179

Там же. С. 302–303.

180

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 232.

181

Акманов И.Г. Башкирские восстания XVII–XVIII вв. — феномен в истории народов Евразии. Уфа. 2016. С. 359.

182

Там же. С. 360–361.

183

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 232.

184

Там же. С. 233.

185

Петрухинцев Н.Н. Внутренняя политика Анны Иоанновны (1730–1740). М. 2014. С. 594.

186

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 365.

187

Цит. по Златкин И.Я. История Джунгарского ханства. 1635–1758. Изд. 2-е. М. 1983. С. 295.

188

История Казахстана и России в документах. Прииртышье и Приобье в XVIII и начале XX века. Барнаул — Павлодар. 2013. С. 221.

189

Там же. С. 206.

190

Златкин И.Я. История Джунгарского ханства. 1635–1758. Изд. 2-е. М. 1983. С. 306.

191

Казахско-русские отношения в XVI XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 598.

192

Бокщанин А.А., Непомнин О.Е., Степутина Т.В. История Китая: древность, средневековье, новое время. М. 2010. С. 311.

193

Там же. С. 303.

194

Там же. С. 308.

195

Петрухинцев Н.Н. Внутренняя политика Анны Иоанновны (1730–1740). М. 2014. С. 648.

196

Там же. С. 657.

197

Манштейн Х.Г. Записки о России генерала Манштейна. М. 1998. С. 62.

198

Дальман Д. Сибирь. С XVI в. и до настоящего времени. Пер. с нем. Брун-Цехового. М. 2015. С. 218.

199

Апполона Н.Г. Хозяйственное освоение Прииртышья в конце XVI — первой половине XIX вв. М. 1976. С. 146–148.

200

Ремнев А.В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти XIX — начала XX веков. Омск. 2004. С. 16.

201

Петрухинцев Н.Н. Внутренняя политика Анны Иоанновны (1730–1740). М. 2014. С. 240.

202

Там же. С. 240.

203

Noda Jin. The Kazakh Кhanates between the Russian and Qing Empires. Central Eurasian International relations during the Eighteenth and Nineteenth Centuries. Brill. 2016. Р. 92.

204

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 594.

205

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 238.

206

Noda Jin. The Kazakh Кhanates between the Russian and Qing Empires. Central Eurasian International relations during the Eighteenth and Nineteenth Centuries. Brill. 2016. Р. 139.

207

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 87.

208

Там же. С. 87.

209

Там же. С. 88.

210

Там же. С. 90.

211

Там же. С. 90–91.

212

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 255.

213

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 99.

214

Там же. С. 100.

215

Там же. С. 88.

216

Васильев Д.В. Форпост империи. Административная политика России в Центральной Азии. Сер. XIX в. М. 2015. С. 8.

217

Noda Jin. The Kazakh Кhanates between the Russian and Qing Empires. Central Eurasian Intemational relations during the Eighteenth and Nineteenth Centuries. Brill. 2016. Р. 235.

218

lbid. Р. 240.

219

Апполова Н.Г. Присоединение Казахстана к России в 30-х гг. XVIII в. Алма-Ата. 1948. С. 249.

220

Там же. С. 251.

221

Быков А.Ю. Истоки модернизации Казахстана (проблемы седентеризации в российской политике XVIII — нач. XIX века). Барнаул. 2003. С. 61.

222

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 94.

223

Вяткин М.П. Очерки по истории Казахской ССР // Казак улт-азаттык козгаласы. Т. 5. Алматы. 2007. С. 178.

224

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 508.

225

Фукс С.Л. Очерки истории государства и права казахов в XVIII и первой половине XIX в. Астана, 2008. С. 319.

226

Ремнев А.В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти. XIX — начала XX веков. Омск. 2004. С. 20.

227

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 576.

228

Колесник В.И. Последнее великое кочевье: Переход калмыков из Центральной Азии в Восточную Европу и обратно в XVII и XVIII веках. М. 2003. С. 106.

229

Цит. Колесник В.И. Последнее великое кочевье: Переход калмыков из Центральной Азии в Восточную Европу и обратно в XVII и XVIII веках. м. 2003. с. 160.

230

Колесник В.И. Последнее великое кочевье: Переход калмыков из Центральной Азии в Восточную Европу и обратно в XVII и XVIII веках. М. 2003. С. 146.

231

Там же. С. 155–158.

232

Там же. С. 163–164.

233

Там же. С. 247.

234

Там же. С. 160–161.

235

Капеллер А. Россия многонациональная империя. М. 2000. С. 125.

236

Колесник В.И. Последнее великое кочевье: Переход калмыков из Центральной Азии в Восточную Европу и обратно в XVII и XVIII веках. М. 2003. С. 209.

237

Там же. С. 220.

238

Там же. С. 226.

239

Петрухинцев Н.Н. Внутренняя политика Анны Иоанновны (1730–1740). М. 2014. С. 621.

240

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 7.

241

Вяткин М.П. Батыр Срым. М.-Л. 1947. С. 164–165.

242

Там же. С. 174.

243

Там же. С. 177.

244

Там же. С. 175.

245

Казахско-русские отношения в XVI–XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 547–548.

246

История Казахстана и России в документах. Прииртышье и Приобье в XVIII и начале XX века. Барнаул — Павлодар. 2013. С. 75.

247

Темиргалиев Р. Казахские чингизиды на престоле Хивинского ханства // Казахи. Путь предков. Алматы. 2017. С. 207.

248

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 47.

249

Там же. С. 48.

250

Там же. С. 51.

251

Там же. С. 52.

252

Там же. С. 75.

253

Там же. С. 79.

254

Там же. С. 58.

255

Вяткин М.П. Батыр Срым. М. Л. 1947. С. 186.

256

Быков А.Ю. Истоки модернизации Казахстана (проблемы седентеризации в российской политике XVIII — нач. XIX века). Барнаул. 2003. С. 43–44.

257

Вяткин М.П. Батыр Срым. М.-Л. 1947. С. 186–187.

258

Казахско-русские отношения в XVIII XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 107.

259

Там же. С. 107.

260

Вяткин М.П. Батыр Срым. М.-Л. 1947. С. 197–198.

261

Там же. С. 189.

262

Там же. С. 202.

263

Там же. С. 111.

264

Там же. С. 110.

265

Там же. С. 109.

266

Анисимов Е.В. Императорская Россия. Спб. 2008. С. 334.

267

Среди них были рода шекты, торткара, каракесек, шомекей, кете, алаш, шеркеш, таз, адай, бериш, есентемир, маскар, кызьткурт, жаппас, бай-бакты, таи, жагалбайлы, таыбн, тама, кердери. См. Вяткин М.П. Батыр Срым. М. Л. 1947. С. 206–207.

268

Цит. по Вяткин М.П. Батыр Срым. М.-Л. 1947. С. 209.

269

Вяткин М.П. Батыр Срым. М.-Л. 1947. С. 211.

270

Там же. С. 225.

271

Там же. С. 235–236.

272

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 117.

273

Там же. С. 121.

274

Наполеон Бонапарт. Путь к империи. М. 2011. С. 444.

275

Казахско-русские отношения в XVIII XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 121–123.

276

Там же. С. 124.

277

Там же. С. 124.

278

Вяткин М.П. Батыр Срым. М. Л. 1947. С. 256.

279

Казахско-русские отношения в XVIII XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 127.

280

Вяткин М.П. Батыр Срым. М. Л. 1947. С. 271.

281

Почекаев Р.Ю. Губернаторы и ханы. Личностный фактор правовой политики Российской империи в Центральной Азии. XVIII — начало XX в. М. 2017. С. 104.

282

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 92.

283

Казахско-русские отношения в XVIII XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 137.

284

Вяткин М.П. Батыр Срым. М.-Л. 1947. С. 311–313.

285

Цит. по Вяткин М.П. Батыр Срым. М. Л. 1947. С. 317.

286

Вяткин М.П. Батыр Срым. М.-Л. 1947. С. 346–348.

287

Там же. С. 354.

288

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 141.

289

Тевкелев А.И. Поколенная роспись Киргис-кайсацкой Меньшой орды ханам и султанам // Ерофеева И.В. Родословные казахских ханов и кожа. XVIII–XIX вв. (История, историография, источники). Алматы. 2003. С. 75.

290

Казахско-русские отношения в XVIII XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 148.

291

Левшин А.И. Описание киргиз-казачьих или кайсацких орд и степей. Алматы. 1996. С. 278.

292

Станичные киргизы, в данном случае казахи, которые по разным причинам откочевали из Среднего жуза за линию российских крепостей и по «учреждению о сибирских губерниях» были приписаны к казачьим станицам. См. Броневский С.Б. С. 32–33.

293

Броневский С.Б. О казахах Средней Орды. Павлодар. 2005. С. 33.

294

История Букеевского ханства. 1801–1852 гг. Сб. док. и мат. Алматы. 2002. С. 28.

295

Там же. С. 30.

296

Васильев Д.В. Форпост империи. Административная политика России в Центральной Азии. Сер. XIX в. М. 2015. С. 87.

297

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 230.

298

История Казахстана. С древнейших времён до наших дней. Т. 3. Алматы. 2000. С. 279.

299

Темиргалиев Р.Д. Казахи и Россия. М. 2013. С. 188–189.

300

Сулейменов Б.С., Басин В.Я. Казахстан в составе России в XVIII — нач. XX в. Алма-Ата. 1981. С. 119.

301

История Казахстана. С древнейших времён до наших дней. Т. 3. Алматы. 2000. С. 274.

302

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 182.

303

Noda Jin. The Kazakh Кhanates between the Russian and Qing Empires. Central Eurasian International relations during the Eighteenth and Nineteenth Centuries. Brill. 2016. Р. 196.

304

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 215.

305

История Казахстана. С древнейших времён до наших дней. Т. 3. Алматы. 2000. с. 308.

306

Riwkin Central Asia. Р. 17.

307

Петрухинцев Н.Н. Внутренняя политика Анны Иоанновны (1730–1740). м. 2014. с. 597.

308

Там же. С. 598–599.

309

Беляков С. Тень Мазепы. Украинская нация в эпоху Гоголя. М. 2016. С. 167.

310

Гриффитс Д. Екатерина II и её мир. М. 2013. С. 25.

311

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 94.

312

Мир просвещения. Исторический словарь. Под ред. В. Ферроне и Д. Роша. Пер. с итальянского Н. Плавинской. М. 2003. С. 425.

313

Каррер д'Анкросс Э. Екатерина II. Золотой век в истории России. Пер. с фр. М. 2006. С. 223–224.

314

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 313.

315

Нольде Б.Э. История формирования Российской империи. Спб. 2013. С. 488.

316

Там же. С. 488–489.

317

Там же. С. 488, 505.

318

Цит. по Нольде Б.Э. История формирования Российской империи. Спб. 2013. С. 444.

319

Капеллер А. Россия — многонациональная империя: возникновение, история, распад. / Пер. с немецкого С. Червонной. М. 2000. С. 126.

320

Азиатская Россия в геополитической и цивилизационной динамике. XVI XX века. В.В. Алексеев. Е.В. Алексеева. К.И. Зубков. И.В. Побережников. М. 2004. С. 33.

321

Raeff M. Imperial Russia. 1682–1825. The Coming of Age of Modem Russia. NY. 1971. Р. 26.

322

Багалей Д.И. Колонизация Новороссийского края. Киев. 1889. С.73.

323

Коллинз Р. Макроистория. Очерки социологии большой длительности. Пер. с англ. / Послесловие Н. Розова. М. 2015. С. 301.

324

Нольде Б.Э. История формирования Российской империи. Спб. 2013. С. 610.

325

Россия и степной мир Евразии. Под ред. Ю.В. Кривошеева. Спб. 2006. С. 350.

326

Правилова Е. Финансы империи. Деньги и власть в политике России на национальных окраинах. 1801–1917. М. 1916. С. 9.

327

Багалей Д.И. Колонизация Новороссийского края. Киев. 1889. С. 128.

328

Там же. С. 138.

329

Там же. С. 142.

330

Там же. С. 143.

331

Нольде Б.Э. История формирования Российской империи. Спб. 2013. С. 573.

332

Багалей Д.И. Колонизация Новороссийского края. Киев. 1889. С. 146.

333

Там же. С. 118.

334

Капеллер А. Россия — многонациональная империя: возникновение, история, распад. / Пер. с немецкого С. Червонной. М. 2000. С. 220.

335

Суни Р. Диалектика империи: Россия и Советский Союз // Новая имперская история постсоветского пространства. Казань. 2004. С. 172.

336

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 193.

337

Цит. по Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С.193.

338

Там же. С. 193.

339

Довнар-Запольский М.В. Политические идеалы М. Сперанского. Изд. 2-е. М. 2016. С. 15–16.

340

Там же. С. 14.

341

Васильев Д.В. Форпост империи. Административная политика России в Центральной Азии. Сер. XIX в. М. 2015. С. 8.

342

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 302.

343

История Букеевского ханства. 1801–1852 гг. Сб. док. и мат. Алматы. 2002. С. 109–111.

344

Там же. С. 251.

345

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 186.

346

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960. С. 93.

347

Жиренчин К.А. Политическое развитие Казахстана в XIX — начале: XX вв. Алматы. 1996. С. 21.

348

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960. С. 95.

349

Капеллер А. Южный и восточный фронтир России в XVI–XVIII веках // Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. Отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, А.П. Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 229.

350

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960. С. 95.

351

Жиренчин К.А. Политическое развитие Казахстана в XIX — начале: XX вв. Алматы. 1996. С. 36.

352

Центральная Азия в составе Российской империи. М. 2008. С. 49.

353

Бекмаханов Е. Казахстан в 20-е — 40-е годы XIX века. Алма-Ата. 1992. С. 74.

354

Центральная Азия в составе Российской империи. М. 2008. С. 51.

355

Капеллер А. Южный и восточный фронтир России в XVI XVIII веках // Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. Отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, А.П. Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 227.

356

Центральная Азия в составе Российской империи. М. 2008. С. 48.

357

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 215.

358

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960. С. 102.

359

Там же. С. 102.

360

Там же. С. 102.

361

Валиханов Ч. Записка о судебной реформе. Соб. Соч. Т. 4. Алма-Ата, 1975. С. 80.

362

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960. С. 100.

363

Там же. С. 99.

364

Там же. С. 100.

365

Казахско-русские отношения в XVIII XIX веках (1771–1867 годы). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 262.

366

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960. С. 106.

367

Там же. С. 106.

368

Султанов Т.И. О невольниках в Казахском ханстве в XV–XVII вв. // Рабство в странах Востока в средние века. М. 1986. С. 350.

369

Там же. С. 350.

370

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960. С. 103.

371

Там же. С. 106.

372

Безвиконная Е. Геополитическое пространство степного края: Омская область и проблемы границы в государственном строительстве Российской империи (20–30-е гг. XIX в.) // Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. Отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, А.П. Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 235.

373

Там же. С. 236.

374

Азиатская Россия в геополитической и цивилизационной динамике. XVI–XX века. В.В. Алексеев. Е.В. Алексеева. К.И. Зубков. И.В. Побережников. М. 2004. С. 32.

375

Васильев Д.В. Форпост империи. Административная политика России в Центральной Азии. Сер. XIX в. М. 2015. С. 39–40.

376

Там же. С. 37.

377

Там же. С. 116.

378

Бекмаханов Е. Казахстан в 20-е — 40-е годы XIX века. Алма-Ата. 1992. С. 127.

379

Казахско-русские отношения в XVIII XIX веках (1771–1867 годы). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 241.

380

История Букеевского ханства. 1801–1852 гг. Сб. док. и мат. Алматы. 2002. С. 523–525.

381

Казахско-русские отношения в XVIII XIX веках (1771–1867 годы). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 312.

382

Там же. С. 274.

383

История Букеевского ханства. 1801–1852 гг. Сб. док. и мат. Алматы. 2002. С. 523.

384

Там же. С. 525.

385

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX веках (1771–1867 годы). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 253.

386

Бекмаханов Е. Казахстан в 20-е — 40-е годы XIX века. Алма-Ата. 1992. С. 205–206.

387

Там же. С. 127.

388

Бекмаханов Е. Присоединение Казахстана к России. Собр. соч. в 7-ми томах. Т. 3. Павлодар. 2005. С. 197.

389

Бекмаханов Е. Казахстан в 20-е — 40-е годы XIX века. Алма-Ата. 1992. С. 135.

390

Васильев Д.В. Форпост империи. Административная политика России в Центральной Азии. Сер. XIX в. М. 2015. С. 44.

391

Бекмаханов Е. Казахстан в 20-е — 40-е годы XIX века. Алма-Ата. 1992. С. 230.

392

Рожкова М.К. Экономическая политика царского правительства на Среднем Востоке во второй четверти XIX века и русская буржуазия. М. 1949. С. 192–193.

393

Бекмаханов Е. Казахстан в 20-е — 40-е годы XIX века. Алма-Ата. 1992. С. 237.

394

Там же. С. 283.

395

Там же. С. 285–290.

396

Там же. С. 291–193.

397

Цит. по Бекмаханов Е. Казахстан в 20-е — 40-е годы XIX века. Алма-Ата. 1992. С. 248.

398

Тереньтьев М.А. История завоевания Средней Азии. Спб. 1903. С. 200.

399

Бекмаханов Е. Казахстан в 20-е — 40-е годы XIX века. Алма-Ата. 1992. С. 254.

400

Тереньтьев М.А. История завоевания Средней Азии. Спб. 1903. С. 199.

401

Там же. С. 200.

402

Бекмаханов Е. Казахстан в 20-е — 40-е годы XIX века. Алма-Ата. 1992. С. 266.

403

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX веках. (1771–1867 годы). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 335.

404

Там же. С. 335.

405

Бекмаханов Е. Казахстан в 20-е — 40-е годы XIX века. Алма-Ата. 1992. С. 333–334.

406

Там же. С. 335–336.

407

Киняпина Н.С., Блиев М.М., Дегоев В.В. Казахстан и Средняя Азия во внешней политике России. Вторая половина XVIII — 80-е годы XIX в. м. 1984. С. 216.

408

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. СПб. 1903. С. 89.

409

Там же. С. 209.

410

Там же. С. 204.

411

Там же. С. 114.

412

Сергеев Е.Ю. Большая игра, 1856–1907: мифы и реалии российско-британских отношений в Центральной и Восточной Азии. М. 2012. С. 59.

413

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. СПб. 1903. С. 114.

414

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 250–251.

415

Цит. по Сергеев Е.Ю. Большая игра, 1856–1907: мифы и реалии российско-британских отношений в Центральнойи Восточной Азии. М. 2012. С. 35.

416

Сергеев Е.Ю. Большая игра, 1856–1907: мифы и реалии российско-британских отношений в Центральной и Восточной Азии. М. 2012. С. 76.

417

Правилова Е. Деньги и власть в политике России на национальных окраинах 1801–1917 годы. СПб. 2006. С. 155.

418

Сергеев Е.Ю. Большая игра, 1856–1907: мифы и реалии российско-британских отношений в Центральной и Восточной Азии. М. 2012. С. 68–69.

419

Цит. по Сергеев Е.Ю. Большая игра, 1856–1907: мифы и реалии российско-британских отношений в Центральной и Восточной Азии. М. 2012. С. 70.

420

Мокир Дж. Просвещённая экономика. Великобритания и промышленная революция 1700–1850. М. 2017. С. 135.

421

Там же. С. 58.

422

Там же. С. 58.

423

Там же. С. 115.

424

Яси О. Распад Габсбургской империи. М. 2011. С. 267.

425

Кагарлицкий Б.Ю. Периферийная империя. Россия и миросистема. М. 2017. С. 251.

426

Гулишамбаров С.И. Всемирная торговля в XIX веке и участие в ней России. Изд. 2-е. М. 2016. С. 47.

427

Там же. С. 45.

428

Там же. С. 48.

429

Мокир Дж. Просвещённая экономика. Великобритания и промышленная революция 1700–1850. М. 2017. С. 168.

430

Гулишамбаров С.И. Всемирная торговля в XIX веке и участие в ней России. Изд. 2-е. М. 2016. С. 44.

431

Там же. С. 31.

432

Там же. С. 42.

433

Рожкова Н.Г. Экономическая политика царского правительства на Среднем Востоке во второй четверти XIX века и русская буржуазия. М. 1949. С. 152.

434

Там же. С. 152.

435

Рожкова Н.Г. Экономические связи России со Средней Азией. 40–60-е годы XIX века. М. 1963. С. 17.

436

Рожкова Н.Г. Экономическая политика царского правительства на Среднем Востоке во второй четверти XIX века и русская буржуазия М. 1949. С. 36–37.

437

Там же. С. 38.

438

Киняпина Н.С., Блиев М.М., Дегоев В.В. Казахстан и Средняя Азия во внешней политике России. Вторая половина XVIII — 80-е годы XIX в. М. 1984. С. 213.

439

Халфин Н.А. Политика Россиив Средней Азии (1857–1868). М. 1960. С. 33.

440

Рожкова Н.Г. Экономическая политика царского правительства на Среднем Востоке во второй четверти XIX века и русская буржуазия. М. 1949. С. 66.

441

Там же. С. 164.

442

Там же. С. 195.

443

Киняпина Н.С., Блиев М.М., Дегоев В.В. Казахстан и Средняя Азия во внешней политике России. Вторая половина XVIII — 80-е годы XIX в. М. 1984. С. 226.

444

Рожкова Н.Г. Экономическая политика царского правительства на Среднем Востоке во второй четверти XIX века и русская буржуазия. М. 1949. С. 384.

445

Там же.

446

Рожкова Н.Г. Экономические связи России со Средней Азией. 40–60-е годы XIX века. М. 1963. С. 29.

447

Кагарлицкий Б.Ю. Периферийная империя. Россия и миросистема. М. 2017. С. 252.

448

Рожкова Н.Г. Экономическая политика царского правительства на Среднем Востоке во второй четверти XIX века и русская буржуазия. М. 1949. С. 383.

449

Рожкова Н.Г. Экономические связи России со Средней Азией. 40–60-е годы XIX века. М. 1963. С. 22.

450

Мокир Дж. Просвещённая экономика. Великобритания и промышленная революция 1700–1850. М. 2017. С. 250.

451

Там же. С. 233.

452

Рожкова Н.Г. Экономические связи России со Средней Азией. 40–60-е годы XIX века. М. 1963. С. 9–10.

453

Жиренчин К.А. Политическое развитие Казахстана в XIX — начале XX вв. Алматы. 1996. С. 93.

454

Смит А. Исследование о природе и причинах богатства народов (пер. с англ. П. Клюкина). М. 2017. С. 604.

455

Сидорова С.Е. Индийский хлопок и британский интерес. Общественная политика в колониальную эпоху. М.-Спб. 2016. С. 174.

456

Хворостанский П. Киргизский вопрос в связи с колонизацией степи // Вопросы колонизации. Сб. статей. Под ред. О. Шкапского. СПб. 1907. С. 61.

457

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Балансирование имперской ситуации. XVIII–XX вв. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 284.

458

Фадеев Р.А. Кавказская война. М. 2003. С. 187.

459

Там же. С. 195.

460

Там же. С. 196.

461

Там же. С. 142.

462

Россия и степной мир Евразии. Под ред. Ю. Кривошеева. СПб. 2006. С. 409.

463

Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). М. 1960. С. 156.

464

Фадеев Р.А. Кавказская война. М. 2003. С. 238.

465

Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). М. 1960. С. 157.

466

Казахско-русские отношения в XVIII–XIX вв. (1771–1867). Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1964. С. 520.

467

Там же. С. 521.

468

Правилова Е. Деньги и власть в политике России на национальных окраинах 1801–1917 годы. СПб. 2006. С. 275.

469

Там же. С. 275.

470

Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма. (XIX — начало XX вв.). СПб. С. 848.

471

Сборник договоров России с Китаем (1689–1881). СПб. 1889. С. 161.

472

Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). М. 1960. С. 180.

473

Воскресенский А.Д. Китай и Россия в Евразии. М. 2004. С. 141.

474

Киняпина Н.С., Блиев М.М., Дегоев В.В. Казахстан и Средняя Азия во внешней политике России. Вторая половина XVIII — 80-е годы XIX в. М. 1984. с. 251.

475

Плоских В.М. Киргизы и Кокандское ханство. Фрунзе. 1977. С. 113.

476

Наливкин В.П. Краткая история Кокандского ханства. Изд. 2-е. М. 2017. С. 37.

477

Плоских В.М. Киргизы и Кокандское ханство. Фрунзе. 1977. С. 138.

478

Там же. С. 138.

479

Набиев Р.Н. Из истории Кокандского ханства (феодальное хозяйство Худояр-хана). Ташкент. 1973. С. 262.

480

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. СПб. 1903. С. 213.

481

Там же. С. 229.

482

Набиев Р.Н. Из истории Кокандского ханства (феодальное хозяйство Худояр-хана). Ташкент. 1973. С. 52.

483

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. Спб. 1903. С. 252.

484

Там же. С. 253.

485

Набиев Р.Н. Из истории Кокандского ханства (феодальное хозяйство Худояр-хана). Ташкент. 1973. С. 128.

486

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. Спб. 1903. С. 229. С. 237.

487

Там же. С. 229. С. 237.

488

Там же. С. 229. С. 239.

489

Лобысевич Ф.И. Поступательное движение в Среднюю Азию в торговом и дипломатическо-военном отношениях. Дополнительный материал для истории Хивинского похода 1873 года (из официальных источников). СПб. 1900. С. 125.

490

Набиев Р.Н. Из истории Кокандского ханства (феодальное хозяйство Худояр-хана). Ташкент. 1973. С. 74.

491

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. Спб. 1903. С. 229, 274.

492

Набиев Р.Н. Из истории Кокандского ханства (феодальное хозяйство Худояр-хана). Ташкент. 1973. С. 69.

493

Терентьев М.А. История завоевания Средней Азии. Спб. 1903. С. 229, 313.

494

Лобысевич Ф.И. Поступательное движение в Среднюю Азию в торговом и дипломатическо-военном отношениях. Дополнительный материал для истории Хивинского поход 1873 года (из официальных источников). СПб. 1900. С. 184.

495

Васильев Д.В. Форпост империи. Административная политика России в Центральной Азии. Сер. XIX в. М. 2015. С. 175.

496

Халфин Н.А. Политика России в Средней Азии (1857–1868). М. 1960. С. 211.

497

Там же. С. 216.

498

Аллворт Э. Россия: прорыв на Восток. Политические интересы в Средней Азии. Пер. с англ. Л.А. Игоревского. М. 2016. С. 133.

499

Абаза К.К. Завоевание Туркестана. М. 2008. С. 225.

500

Фадеев Р.А. Кавказская война. М. 2003. С. 191.

501

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 284.

502

Лобысевич Ф.И. Поступательное движение в Среднюю Азию в торговом и дипломатическо-военном отношениях. Дополнительный материал для истории Хивинского похода 1873 года (из официальных источников). СПб. 1900. С. 125.

503

Центральная Азия в составе Российской империи. М. 2008. С. 88–89.

504

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 257.

505

Ремнев А., Сухих О. Казахские депутации в сценариях власти: от дипломатических миссий к имперским презентациям // Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. Отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, А.П. Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 282.

506

Там же. С. 281.

507

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960. С. 265.

508

Там же. С. 265.

509

Там же. С. 266.

510

Там же. С. 276.

511

Там же. С. 277.

512

Там же. С. 275.

513

Жиренчин К.А. Политическое развитие Казахстана в XIX — начале XX вв. Алматы. 1996. С. 129.

514

Правилова Е. Деньги и власть в политике России на национальных окраинах 1801–1917 годы. СПб. 2006. С. 280.

515

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960. С. 328.

516

Там же. С 328.

517

Там же. С. 267.

518

Там же. С. 240.

519

Там же. С. 337.

520

Жиренчин К.А. Политическое развитие Казахстана в XIX — начале XX вв. Алматы. 1996. С. 82.

521

Васильев Д.В. Форпост империи. Административная политика России в Центральной Азии. Сер. XIX в. М. 2015. С. 292.

522

Фукс С.Л. Очерки истории государства и права казахов в XVIII и первой половине XIX в. Астана. 2008. С. 235.

523

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т.1. Алма-Ата. 1960. С. 261.

524

Жиренчин К.А. Политическое развитие Казахстана в XIX — начале XX вв. Алматы. 1996. С. 126.

525

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 232.

526

Брусина О.И. Труд Н.И. Гродекова «Киргизы и каракиргизы Сыр-Дарьинской области» и проблемы изучения обычного права кочевых народов Средней Азии // Гродеков Н.И. Киргизы и каракиргизы Сыр-Дарьинской области: юридический быт. М. 2011. С. 504.

527

Цит. по Сулейменов Б.С. Аграрный вопрос в Казахстане в последней трети XIX — начале XX веков. Алма-Ата. 1963. С. 273.

528

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960. С. 339.

529

Там же. С 339.

530

Там же. С 339.

531

D'Encausse Н.С. Islam and the Russian Empire. London. 1988. С. 9.

532

Цит. по Ремнев А. Российская империя и ислам в Казахской степи (60–80-е годы XIX в.) // Расы и народы: современные этнические и расовые проблемы. Вып. 32. М. 2006. С. 258.

533

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т.1. Алма-Ата. 1960. С. 339.

534

Броневский С.Б. О казахах Средней Орды. Павлодар. 2005. С. 30–31.

535

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960. С. 332.

536

Валиханов Ч.Ч. Записка о судебной реформе // Валиханов Ч.Ч. Собр. соч. в 5-ти томах, Т. 4. 1985. С. 95.

537

Фукс С.Л. Очерки истории государства и права казахов в XVIII и первой половине XIX в. Астана, 2008. С. 144.

538

Сартори П., Шаблей П. Судьба имперских кодификационных проектов: адат и шариат в Казахской степи // Мусульмане в новой имперской истории. Сб. статей. Отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, А.П. Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 337.

539

Там же. С. 334.

540

Материалы по истории политического строя Казахстана. Т. 1. Алма-Ата. 1960. С. 340.

541

Там же. С. 277.

542

Там же. С. 340.

543

Филиппов И.И. Местное самоуправление Британской Индии, как материал для реформ городского и земскаго дела в России вообще и на восточных окраинах в частности. Ташкент. 1910. С. 16.

544

Правилова Е. Деньги и власть в политике России на национальных окраинах. 1801–1917 годы. СПб. 2006. С. 25–26.

545

Филиппов И.И. Местное самоуправление Британской Индии, как материал для реформ городского и земскаго дела в России вообще и на восточных окраинах в частности. Ташкент. 1910. С. 74.

546

Каменский А. Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация. М. 1999. С. 304.

547

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 197.

548

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 224.

549

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 226.

550

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 223.

551

Алаев Л.Б. Сельская община: «Роман, вставленный в историю». Критический анализ теорий общины, исторических свидетельств её развития и роли в стратифицированном обществе. М. 2016. С. 122.

552

Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми. Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России. 1861–1914. М. 2016. С. 39.

553

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 234.

554

Коцонис Я. Как крестьян делали отсталыми. Сельскохозяйственные кооперативы и аграрный вопрос в России. 1861–1914. М. 2016. С. 57.

555

Тюкавкин В.Г. Великорусское крестьянство и Столыпинская аграрная реформа. М. 2001. С. 34.

556

Кара-мурза С. Столыпин — отец русской революции. М. 2002. С. 178.

557

Тюкавкин В.Г. Великорусское крестьянство и Столыпинская аграрная реформа. М. 2001. С. 62.

558

Там же. С. 63.

559

Кауфман А.А. Община, переселение, статистика. М. 1915. С. 64.

560

Алаев Л.Б. Сельская община: «Роман, вставленный в историю». Критический анализ теорий общины, исторических свидетельств её развития и роли в стратифицированном обществе. М. 2016. С. 120.

561

Demko George. The Russian Colonization of Kazakhstan, 1896–1916. Bloomington, Ind.: Mouton, 1969. Р. 52.

562

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 225.

563

Алаев Л.Б. Сельская община: «Роман, вставленный в историю». Критический анализ теорий общины, исторических свидетельств её развития и роли в стратифицированном обществе. М. 2016. С. 123.

564

Пален К.К. Переселенческое дело в Туркестане. СПб. 1910. С. 9.

565

Степное положение 25 марта 1891 года с объяснениями по официальным источникам. Изд. земского отдела министерства внутренних дел. СПб. 1891. С. 104.

566

Там же. С. 63.

567

Цит. по Сулейменов Б.С. Аграрный вопрос в Казахстане в последней трети XIX — начале XX веков. Алма-Ата. 1963. С. 261.

568

Сулейменов Б.С. Аграрный вопрос в Казахстане в последней трети XIX — начале XX веков. Алма-Ата. 1963. С. 259.

569

Там же. С. 259.

570

Степное положение 25 марта 1891 года с объяснениями по официальным источникам. Изд. земского отдела министерства внутренних дел. СПб. 1891. С. 105.

571

Абдиров М.Ж. История казачества Казахстана. Алматы. 1994. С. 61.

572

Степное положение 25 марта 1891 года с объяснениями по официальным источникам. Изд. земского отдела министерства внутренних дел. СПб. 1891. с. 105.

573

Demko George. The Russian Colonization of Kazakhstan, 1896–1916. Bloomington, Ind.: Mouton, 1969. Р. 42.

574

Ibid. Р. 48.

575

Галузо П.Г. Аграрные отношения на юге Казахстана в 1867–1914 гг. Алма-Ата. 1965. С. 195–196.

576

Седельников Т. Борьба за землю в Киргизской степи (Киргизский земельный вопрос и колонизационная политика правительства). СПб. 1907. С. 12.

577

Васильчиков А. Русское самоуправление. М. 2013. С. 776.

578

Там же. С. 715.

579

Demko George. The Russian Colonization of Kazakhstan, 1896–1916. Bloomington, Ind.: Mouton, 1969. Р. 35.

580

Ibid. Р. 59.

581

Центральная Азия в составе Российской империи. М. 2008. С. 219.

582

Там же. С. 219.

583

Россия накануне великих потрясений. Социально-экономический атлас. 1906–1914. М. 2017. С. 285.

584

Цит. по Ремнев А. Российская империя и ислам в Казахской степи (60–80-е годы XIX в.) // Расы и народы: современные этнические и расовые проблемы. Вып. 32. М. 2006. С. 275.

585

Там же. С. 276.

586

Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. 2016. С. 144.

587

Степное положение 25 марта 1891 года с объяснениями по официальным источникам. Изд. земского отдела министерства внутренних дел. СПб. 1891. С. 99.

588

Там же. С. 66.

589

Там же. С. 67.

590

Там же. С. 67–68.

591

Там же. С. 69.

592

Там же. 1891. С. 69.

593

Там же. С. 93.

594

Там же. С. 107–108.

595

Васильчиков А. Русское самоуправление. М. 2013. С. 761.

596

Цит. по Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX- начало XX вв.) СПб. С. 56.

597

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 289–290.

598

Там же. С. 290.

599

Sabol Steven. «The touch of civilization». Comparing american and russian intemal colonization. Boulder. Colorado. 2017. Р. 100.

600

Журнал совещания о землеустройстве киргиз. Под председательством А.И. Лыкошина. С марта по ноябрь 1907 г. // Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — начало XX вв.) СПб. 1998. С. 844.

601

Там же. С. 843.

602

Ремнев А.А. Вдвинуть Россию в Сибирь. Империя и русская колонизация второй половины XIX — нач. XX века // Новая имперская история постсоветского пространства. Казань. 2004. С. 224.

603

Ремнев А.В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти. XIX — начало XX вв. Омск. 2004. С. 45.

604

Пален К.К. Переселенческое дело в Туркестане. СПб. 1910. С. 40–41.

605

Журнал совещания о землеустройстве киргиз. Под председательством А.И. Лыкошина. С марта по ноябрь 1907 г. // Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — начало XX вв.). СПб. 1998. С. 843.

606

Кауфман А.А. Переселение и колонизация. СПб. 1905. С. 5.

607

Чиркин К. Землеотводное дело в Киргизской степи и необходимость землеустройства киргиз // Вопросы колонизации. Сб. статей. Под ред. Г. Чиркина и А. Успенского. Т. 3. СПб. 190. С. 61.

608

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 291.

609

Ремнев А.В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти. XIX — начало XX вв. Омск. 2004. С. 44.

610

Чиркин Г. Вопрос о землеустройстве киргиз на съезде чинов переселенческой организации Тургайско-Уральского района // Вопросы колонизации. Сб. статей. Под ред. Г. Чиркина и А. Успенского. Т. 3. СПб. 190. С. 80.

611

Васильчиков А. Русское самоуправление. М. 2013. С. 714.

612

Sabol Steven. «The touch of civilization». Comparing American and Russian intemal colonization. Boulder. Colorado. 2017. Р. 90.

613

Ремнев А.В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти. XIX — начало XX вв. Омск. 2004. С. 45.

614

История России, XX век. Как Россия шла к XX веку. От начала царствования Николая II до конца Гражданской войны (1894–1922). Т. I. Под ред. А. Зубова. М. 2017. С. 163.

615

Ремнев А.В. Россия Дальнего Востока. Имперская география власти. XIX — начало XX вв. Омск. 2004. С. 39–40.

616

Пален К.К. Переселенческое дело в Туркестане. СПб. 1910. С. 9–10.

617

Кагарлицкий Б.Ю. Периферийная империя: Россия и миросистема. М. 2017. С. 304.

618

Там же. С. 289.

619

Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — начало XX вв.). СПб. 1998. С. 842.

620

Demko George. The Russian Colonization of Kazakhstan, 1896–1916. Bloomington, Ind.: Mouton, 1969. Р. 60.

621

Кагарлицкий Б.Ю. Периферийная империя: Россия и миросистема. М. 2017. С. 306.

622

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 297.

623

Кара-мурза С. Столыпин — отец русской революции. М. 2002. С. 169.

624

Кауфман А.А. Община, переселение, статистика. М. 1915. С. 70.

625

Кагарлицкий Б.Ю. Периферийная империя: Россия и миросистема. М. 2017. С. 290.

626

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С.490.

627

Demko George. The Russian Colonization of Kazakhstan, 1896–1916. Bloomington, Ind.: Mouton, 1969.Р.62.

628

Цит. по Сулейменов Б.С., Басин В.Я. Восстание 1916 года в Казахстане. Алма-Ата: Наука. 1977. С.39.

629

Галузо П.Г. Аграрные отношения на юге Казахстана в 1867–1914 гг. Алма-Ата. 1965. С. 222.

630

Пален К.К. Переселенческое дело в Туркестане. СПб. 1910. С. 31–32.

631

Там же. С. 151.

632

Центральная Азия в составе Российской империи. М. 2008. С. 221–222.

633

Demko George. Тhе Russian Colonization of Кazakhstan, 1896–1916. Bloomington, Ind.: Mouton, 1969. Р.197.

634

Пален К.К. Переселенческое дело в Туркестане. СПб. 1910. С. 15.

635

Там же. С.19.

636

Там же. С. 24.

637

Там же. С.50.

638

Там же. С. 57.

639

Кауфман А.А. Переселение и колонизация. СПб. 1905. С. 230.

640

Букейханов А. Киргизы // Формы национального движения в современных государствах. Австро-Венгрия, Россия. Германия. Под ред. А. Кастелянского. СПб. 1910. С. 581.

641

Demko George. The Russian Colonization of Кazakhstan, 1896–1916. Bloomington, Ind.: Mouton, 1969. Р. 46.

642

Букейханов А. Киргизы // Формы национального движения в современных государствах. Австро-Венгрия, Россия. Германия. Под ред. А. Кастелянского. СПб. 1910. С. 579–580.

643

Седельников Т. Борьба за землю в Киргизской степи (Киргизский земельный вопрос и колонизационная политика правительства). СПб. 1907. С. 1.

644

Пален К.К. Переселенческое дело в Туркестане. СПб. 1910. С.41.

645

Речь князя Васильчикова в комиссии Государственной Думы по переселенческому делу. 5 декабря 1907 // Вопросы колонизации. № 2. СПб. С. 423–424.

646

Цит. по Сулейменов Б.С. Аграрный вопрос в Казахстане в последней трети XIX — начале XX веков. Алма-Ата. 1963. С. 151.

647

Кауфман А.А. Переселение и колонизация. СПб. 1905. С. 234.

648

Цит. по Сулейменов Б.С. Аграрный вопрос в Казахстане в последней трети XIX — начале XX веков. Алма-Ата. 1963. С. 264.

649

Кауфман А.А. Переселение и колонизация. СПб. 1905. С. 334.

650

Там же. С.333.

651

Там же. С. 336.

652

Demko George. Тhе Russian Colonization of Kazakhstan, 1896–1916. Bloomington, lnd.: Mouton, 1969. Р. 48.

653

Тюкавкин В.Г. Великорусское крестьянство и столыпинская аграрная реформа. М. 2001. С. 122.

654

Седельников Т. Борьба за землю в Киргизской степи (Киргизский земельный вопрос и колонизационная политика правительства). СПб. 1907. С. 20.

655

История России, XX век. Как Россия шла к XX веку. От начала царствования Николая II до конца Гражданской войны (1894–1922). Т. 1. Под ред. А. Зубова. М. 2017. С. 321.

656

Там же. С. 296.

657

Циунчук Р.А. Думская модель парламентаризма в Российской империи. Этноконфессиональное и региональное измерения. Казань. 2004. С. 86.

658

Там же. С. 85.

659

Там же. С.140.

660

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 484.

661

История России. XX век. Как Россия шла к XX веку. От начала царствования Николая II до конца Гражданской войны (1894–1922). Т. 1. Под ред. А. Зубова. М. 2017. С. 163. С. 261.

662

Там же. С. 261.

663

Будилович А.С. Может ли Россия отдать инородцам свои окраины? СПб. 1907. С. 200.

664

Там же. С. 213.

665

Нурмагамбетова Р.К. Движение Алаш и Алаш-Орда. Историография проблемы 1920–1990-е годы XX века. Алматы. 2003. С. 11.

666

Грозин А. Голод 1932–1933 годов и политика памяти в Казахстане. М. 2014. С. 39.

667

Pierce Richard. Russian Central Asia. 1867–1917. А study оп colonial rule. Berkeley, LA. 1960. Р. 219.

668

Абжанов Х. Социализм и культура Казахстана // http://iie.kz/?p=610

669

Pierce Richard. Russian Central Asia. 1867–1917. А study оп colonial rule. Berkeley, LA. 1960. Р. 220.

670

Филиппов И.И. Местное самоуправление Британской Индии, как материал для реформ городского и земскаго дела в России вообще и на восточных окраинах в частности. Ташкент. 1910. С. 74.

671

Куропаткин А. Русская армия. СПб. 2003. С. 373–374.

672

Каппелер А. Россия многонациональная империя. М. 2000. С. 229–231.

673

Цит. по Красовицкая Т.Ю. Модернизация российского образовательного пространства. От Столыпина к Сталину. Конец XIX века — 1920-е годы. М. 2011. С. 89.

674

Фадеев Р.А. Кавказская война. М. 2003. С. 320.

675

Там же. С. 320.

676

Цит. по Турсунов Х. Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. М. 1966. С. 183.

677

Там же. С. 184.

678

Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — нач. XX вв.). СПб. 1998. С. 851.

679

Будилович А.С. Может ли Россия отдать инородцам свои окраины. СПб. 1907. С. 137.

680

Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — нач. XX вв.). СПб. 1998. С. 51.

681

Новая имперская история Северной Евразии. Ч. 2. Балансирование имперской ситуации. XVIII–XX вв. Под ред. И. Герасимова. Казань. 2017. С. 245.

682

Яси О. Распад Габсбургской монархии. Пер. с англ. Якименко О.А. Айрапетов А.Г. М. 2011. С. 184.

683

Куропаткин А.Н. Русская армия. СПб. 2003. С. 121.

684

Головин Н.Н. Россия в Первой мировой войне. М. 2014. С. 178.

685

Там же. С. 185.

686

Там же. С. 117.

687

История России XX век. Как Россия шла к XX веку. От начала царствования Николая II до Граждаснкйо войны (1894–1922). Т. 1. Под. ред. А.Б. Зубова. М. 2017. С. 474.

688

Головин Н.Н. Россия в Первой мировой войне. М. 2014. С. 121–122.

689

Там же. С. 124.

690

Будилович А.С. Может ли Россия отдать инородцам свои окраины. СПб. 1907. С. 146.

691

Падение царского режима. Стенографические отчёты и показания, данные в 1917 году чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Т. VII. М.-Л. 1927. С. 290–293.

692

Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии. Сб. документов и материалов. МГУ им. М.В. Ломоносова. Институт всеобщей истории РАН. Сост., авт. предисл. вст. ст. и коммент. Т.В. Котюкова. М. 2016. С. 365.

693

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане (Сборник документов). М. 1960. С. 40.

694

Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии. Сб. документов и материалов. МГУ им. М.В. Ломоносова. Институт всеобщей истории РАН. Сост., авт. предисл. вст. ст. и коммент. Т.В. Котюкова. М. 2016. С. 367.

695

Турсунов Х. Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. М. 1966. С. 184.

696

Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии. Сб. документов и материалов. МГУ им. М.В. Ломоносова. Институт всеобщей истории РАН. Сост., авт. предисл. вст. ст. и коммент. Т.В. Котюкова. М. 2016. С. 122.

697

Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — нач. XX вв.). СПб. 1998. С. 58.

698

Там же. С. 57.

699

Сапаргалиев Г.С. Карательная политика царизма в Казахстане (1905–1917). Алма-Ата. Казахстан. 1966. С. 72.

700

Центральная Азия в составе Российской империи. М. 2008. С. 417.

701

Котюкова Т.В. Окраина на особом положении… Туркестан в преддверии драмы. М. 2016. С. 88.

702

Головин Н.Н. Россия в Первой мировой войне. М. 2014. С. 144.

703

Турсунов Х. Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. М. 1966. С. 259.

704

Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии. Сб. документов и материалов. МГУ им. М.В. Ломоносова. Институт всеобщей истории РАН. Сост., авт. предисл. вст. ст. и коммент. Т.В. Котюкова. М. 2016. С. 169.

705

Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — нач. XX вв.). СПб. 1998. С. 58.

706

Цит. по Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — нач. XX вв.). СПб. 1998. С. 59.

707

Там же. С. 59.

708

Бахгурина А.Ю. Окраины Российской империи: государственное управление и национальная политика в годы Первоймировой войны. М. 2004. С. 303.

709

Там же. С. 303.

710

Там же. С. 304.

711

Sokol Edward. The revolt of 1916 in Central Asia. Baltimore. Second ed. 2016. Р. 48.

712

Ibid. Р. 305.

713

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане (Сборник документов). М. 1960. С. 337.

714

Бахтурина А.Ю. Окраины Российской империи: государственное управление и национальная политика в годы Первой мировой войны. М. 2004. С. 306.

715

Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии. Сб. документов и материалов. МГУ им. М.В. Ломоносова. Институт всеобщей истории РАН. Сост., авт. предисл. вст. ст. и коммент. Т.В. Котюкова. М. 2016. С. 381.

716

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане (Сборник документов). М. 1960. С. 371–372.

717

Там же. С. 89.

718

Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии. Сб. документов и материалов. МГУ им. М.В. Ломоносова. Институт всеобщей истории РАН. Сост., авт. предисл. вст. ст. и коммент. Т.В. Котюкова. М. 2016. С. 307.

719

Там же. С. 309.

720

Sokol Edward. The revolt of 1916 in Central Asia. Baltimore. Second ed. 2016. Р. 117.

721

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. (Сборник документов). М. 1960. С. 385–386.

722

Там же. С.372.

723

Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии. Сб. документов и материалов. МГУ им. М.В. Ломоносова. Институт всеобщей истории РАН. Сост., авт. предисл. вст. ст. и коммент. Т.В. Котюкова. М. 2016. С. 315.

724

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане (Сборник документов). М. 1960. С. 353.

725

Там же. С.383.

726

Sokol Edward. The revolt of 1916 in Central Asia. Baltimore. Second ed. 2016. Р. 103.

727

lbid. Р. 108.

728

lbid.Р.107.

729

lbid. Р. 107.

730

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане (Сборник документов). М. 1960. С. 92.

731

Туркестан в имперской политике России. Монография в документах / Отв. ред. Котюкова Т.В. М. 2016. С. 112.

732

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане (Сборник документов). М. 1960. С. 610–611.

733

Там же. С. 83.

734

Там же. С. 84.

735

Бутино М. Революция наоборот. Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР. М. 2007. С. 79.

736

Каппелер А. Россия — многонациональная империя: возникновение, история, распад. / Пер. с немецкого С. Червонной. М. 1997. С. 260.

737

Бутино М. Революция наоборот. Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР. М. 2007. С. 80.

738

См. Бекмаханова Н.Е. Многонациональное население Казахстана и Киргизии в эпоху капитализма (60-е годы XIX в. — 1917). М. 1986. С. 179.

739

Бутино М. Революция наоборот. Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР. М. 2007. С. 80.

740

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане (Сборник документов). М. 1960. С. 637.

741

Sokol Edward. The revolt of 1916 in Central Asia. Baltimore. Second ed. 2016. Р. 103–104.

742

Цит. по Аманжолова Д.А. На изломе. Алаш во внешнеполитической истории Казахстана. Алматы. 2009. С. 116.

743

Кенжебаев Н.Т. Национально-освободительная революция 1916 года и казахская интеллигенция // Казахстан в начале XX в.: методология, историография, источниковедение. Ред. М. Козыбаев. Алмагы. 1993. С. 101–102.

744

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане (Сборник документов). М. 1960. С. 98.

745

Там же. С. 100.

746

Там же. С. 652.

747

Котюкова Т.В. Окраина на особом положении… Туркестан в преддверии драмы. М. 2016. С. 8.

748

http://www. mid. ru/ru/maps/kg/-/asset_puЫisher/sEkQTukfOR39/content/ id/341511

749

http://www. centrasia. ru/newsA. php?st=1209063780

750

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. (Сборник документов). М. 1960. С. 7.

751

Турсунов Х. Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. М. 1966. С. 52.

752

Сапаргалиев Г.С. Карательная политика царизма в Казахстане (1905–1917). Алма-Ата. Казахстан. 1966. С. 70.

753

Сулейменов Б.С., Басин В.Я. Восстание 1916 года в Казахстане. Алма-Ата. 1977. С. 65.

754

Там же. С. 18.

755

Там же. С. 91.

756

Турсунов Х. Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. М. 1966. С. 398.

757

Кенжебаев Н.Т., Бисенбаев А.К., Асанова С.А. Казахский народ в начале XX в.: трагический опыт модернизации // Казахстан в начале XX в.: методология, историография, источниковедение. Ред. М. Козыбаев. Алматы. 1993. С. 17.

758

Дякин В.С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XIX — нач. XX). СПб. 1998. С. 59.

759

Котюкова Т.В. Восстание 1916 г.: штрихи к историческому портрету // Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии. Сб. док и мат. Сост., авт. предисловия, вступ. статьи и комм. Т.В. Котюкова. М. 1916. С. 105.

760

Бутино М. Революция наоборот. Средняя Азия между падением царской империи и образованием СССР. М. 2007. С. 71.

761

Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии. Сб. документов и материалов. МГУ им. М.В. Ломоносова. Институт всеобщей истории РАН. Сост., авт. предисл. вст. ст. и коммент. Т.В. Котюкова. М. Марджани. 2016. С. 60.

762

http://www. contur. kz/node/2995

763

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане (Сборник документов). М. 1960. С. 333.

764

Там же. С.346.

765

Там же. С. 67.

766

Там же. С. 374.

767

Там же. С. 500–501.

768

Восстание 1916 года в Туркестане: документальные свидетельства общей трагедии. Сб. документов и материалов. МГУ им. М.В. Ломоносова. Институт всеобщей истории РАН. Сост., авт. предисл. вст. ст. и коммент. Т.В. Котюкова. М. 2016. С. 380.

769

Турсунов Х. Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане. М. 1966. С. 330.

770

Восстание 1916 года в Средней Азии и Казахстане (Сборник документов). М. 1960. С. 374.

771

http://semirechye.rusarchives.ru

772

Казахско-русские отношения вXVI XVIII вв. Сб. документов и материалов. Алма-Ата. 1961. С. 108.

773

Моисеев В.А. Джунгарское ханство и казахи в XVII–XVIII вв. Алма-Ата. 1991. С.73.

774

Каппелер А. Россия многонациональная империя. М. 2000. С. 155.

775

Ремнев А. Колониальность, постколониальность и «историческая политика» в современном Казахстане // Мусульмане в новой имперской истории. сб. статей. отв. ред. и сост. В.О. Бобровников, И.В. Герасимов, С.В. Глебов, Каплуновский, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнов. М. 2017. С. 211.

Content

Султан АКИМБЕКОВ
КАЗАХСТАН В РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷÷

Предисловие

Глава 1. Кочевники и земледельцы: степная государственность против аграрных империй

Глава 2. Накануне

После улуса Джучи

Реформы Петра Первого и создание европейской империи

Глава 3. Присоединение Казахского ханства к Российской империи: формирование отношений зависимости

Глава 4. Казахские ханства: от 1731 года до разгрома джунгар

Глава 5. Казахские ханства: завершение истории

Между Россией и Китаем

Калмыцкий исход

Кризис ханской власти в Младшем жузе

Последние аккорды казахской самостоятельности

Глава 6. Россия и казахи в первой половине XIX века

Россия в начале XIX века

Реформы Сперанского: первая попытка административного устройства в Казахской степи

Кенесары Касымов. Последняя попытка сохранения государственности

Глава 7. Политика России в Азии: выход на внешние границы Казахской степи (1839–1867)

Наступление России в Азии

Средняя Азия

Казахстан — внутренняя провинция Российской империи

Глава 8. Россия и казахи в конце XIX — начале XX веков

Россия после отмены крепостного права и возникновение земельного вопроса

Казахи и политика России в конце XIX века

Казахи после первой русской революции, Столыпинская аграрная реформа, усиление переселенческой политики России

Глава 9. Восстание 1916 года

Против империи

Идеология вопроса

Заключение

Библиография

Примечания