Микаэль Брюн-Арно

Записки из Зелёного Бора. По следам Духа Зимы

Посвящается

Пъеру Бильбо, нашему Коко.

И всем похожим на него замечательным людям, которых мы встречаем слишком поздно и которые уходят слишком рано.

С незапамятных времён в чаще леса, окружающего городок Зелёный Бор, и среди окрестных холмов живут звери, наделённые разумом, даром речи и чувством юмора. Они носят одежду, сжитую собственными лапками, и готовят сладости, от которых у вас потекут слюнки! Лисы, птицы, мыши, кроты и куницы работают или развлекаются, создают семьи по зову крови или по велению сердца. А ещё — пишут добрые истории о своей жизни. нашем сборнике воспоминаний вы прочтёте про невероятные судьбы крохотных лесных зверюшек, которые обожают приключения и объединены могучими чувствами любви и дружбы. Конечно, нет ничего прекраснее новых совместных воспоминаний, но ведь ещё приятнее суметь записать их и поделиться ими с теми, кого любишь, давайте же покрепче возьмёмся за лапки, дорогие читатели! Как вам повезло! (Зам уже никогда не забыть тех зверей, с которыми вы сейчас познакомитесь, и те приключения, которые вам предстоит пережить вместе с ними на страницах этой книги.

Пролог

Идеальный подарок

В далёком лесу на станции Зимовье

— Серафин, по-моему, мы ходим кругами…

— Вовсе нет, Нелла, — ответил лис, стряхивая снег со стёкол бинокля. — Мы уже почти пришли!

Лисы Пимпренелла и Серафин, посвятившие свою жизнь путешествиям и торговле, недавно сошли с поезда «Звезда Зелёного Бора» и теперь шли по заснеженным тропинкам леса, окружавшего станцию Зимовье. Под дырявыми подошвами их потрёпанных башмаков скрипел снег, хрустели замёрзшие листья, и вскоре их лапы совсем заледенели. Прошло уже добрых три часа с того момента, как супруги покинули маленький дощатый вокзальный домик на кирпичном фундаменте, стоявший в конце железнодорожных путей на опушке леса. Нависшие над крышей причудливо искривлённые ветви деревьев защищали хрупкое строение от сурового ветра. Как следует замотав шеи толстыми шарфами, не обращая внимания на метель, супруги, движимые самыми благородными чувствами, упорно шли вперёд.

Совсем недавно Пимпренелла и Серафин придумали, какой замечательный подарок они могли бы привезти из поездки своему маленькому естествоиспытателю, оставшемуся дома, своему драгоценному Бартоломео, чьё хрупкое здоровье, увы, не позволяло ему присоединиться к родителям в их путешествии. На обратном пути из опасной, занявшей несколько месяцев поездки в поисках удивительной ткани, в которой нити переплетались с перьями и жемчужинами, они случайно разговорились с попутчиками, и после этого разговора решили немного отложить своё возвращение домой на несколько дней и отправиться туда, где можно было увидеть зиму во всей её красе: в холодные и пустынные долины Крайнего Севера! Именно там, в маленькой лавочке, затерявшейся среди покрытых лишайниками стволов могучих елей, они рассчитывали найти самый прекрасный подарок, о котором только мог мечтать маленький лисёнок. Однако хозяин лавчонки, угостив их горячим шоколадом с корицей, наотрез отказался выполнить их просьбу.

— Да вы с ума сошли! Речи не может быть о том, чтобы я отвёл вас туда! — громко закричал он, и с топотом заметался по комнате, задевая головой подвешенный под потолком фонарь. — Уходите прочь, пока зима не расправилась с вами! Уходите, пока Я с вами не расправился!

После этих слов зверь швырнул лисам рюкзаки и вытолкал их за дверь. Впрочем, подобные мелочи не могли поколебать решимость таких любителей приключений, как Пимпренелла и Серафин. Оказавшись на улице, они разглядели каменистую тропинку и пошли по ней.

— Быть того не может! — внезапно воскликнул Серафин, задрав нос кверху. — По-моему, я уже когда-то видел эту огромную ёлку…

— Вот то-то мне кажется, что мы тут уже проходили… Ты уверен, что не держишь карту вверх ногами? Вспомни, что случилось на рынке в Золотых песках, когда ты, следуя «научным» доказательствам, чуть было не завёл нас в трясину… Б-р-р-р, ёлки-иголки, как же холодно! — Пимпренелла вздрогнула и стряхнула снежинки со своего шарфа. — Надеюсь, мы скоро дойдём. Не хотелось бы, чтобы ночь застала нас в пути. Может быть, он был прав, когда предупреждал нас и советовал отказаться от этой затеи…

— Вздор и глупости! — перебил её Серафин. — Судя по моим расчётам, если сложить нормальное значение косинуса этого угла и результат преобразования вектора применительно к долготе — хотя, может быть, к широте? — и умножить показатель ширины реки на три, а с помощью компаса очертить круг, начиная вот с этой точки… получится, что от цели нас отделяют несколько сотен метров! Не бойся, милая моя Нелли, цифры не врут, клянусь моими усами! Вход должен находиться вот там, прямо за лиственничным лесом, в конце долины!

— Ну, хорошо, ладно, если ты так уверен, пошли…

По мере того, как они уходили всё дальше в лес, вкус корицы, сохранявшийся ещё у них на языке, постепенно уступал место свежему и пресному вкусу снежных хлопьев, залетавших к ним в пасть при каждом вдохе. С каждым шагом им казалось, что сумки становятся всё тяжелее сами по себе, не считая веса налипшего на них снега, и наши путешественники сгибались под этой тяжестью. Дойдя, наконец, до подножья горы, лисы с горечью поняли, что хозяин лавки не обманул их: с этой стороны место, куда они хотели добраться, казалось совершенно неприступным — и, учитывая, что путь преграждал огромный камень, можно было догадаться, что тут не обошлось без вмешательства какого-то зверя.

— Смотри, Серафин! — от волнения и холода голос Пимпренеллы казался хриплым и надтреснутым. — Вдоль реки, вон там, по берегу идёт какая-то дорога! Пройдём немного повыше, и наверняка найдём какую-нибудь ямку, где сможем укрыться! В любом случае, уже слишком поздно поворачивать назад…

— Какая невероятная метель! — воскликнул в ответ её супруг. — Она превосходит самые точные метеорологические прогнозы, и, будь у меня немного времени, я мог бы провести кое-какие изыскания, чтобы…

Впрочем, Пимпренелла уже не слушала его, она устремилась вперёд по тропинке, извивавшейся вдоль каменистых скал, полная решимости найти хоть какое-нибудь убежище. Когти, которыми лиса могла бы цепляться за обледеневшие камни, были спрятаны под толстыми рукавицами. Она то и дело поскальзывалась, и каждый следующий шаг мог стать для неё последним. На дне глубокого оврага, куда рисковали упасть путешественники, блестела замёрзшая река. Под её ледяным панцирем, в застывшей воде, плавали мальки рыб.

— Вот там, смотри, Серафин! — воскликнула Пимпренелла спустя двадцать минут, которые показались ей вечностью. — На склоне оврага! Там пещера! Скорее, давай там спря… а-а-а-а!

Только когти супруга, вцепившиеся в ремень рюкзака Пимпренеллы, помешали ей упасть в тёмные глубины обнаруженного ею убежища. Заглянув в бездну, которая могла безвозвратно поглотить её, лиса глубоко вздохнула, а потом бросилась в объятия Серафина.

— Ещё немного — и всё! — прокричал лис, перекрывая вой ветра.

— Погляди! — перебила Пимпренелла, чтобы отвлечь его от переживаний. — Если мы зацепим верёвку за этот уступ, мы сможем спуститься и спрятаться! Помоги мне достать верёвку из рюкзака!

Под порывами ветра узел импровизированной лестницы, по которой Пимпренелла и Серафин друг за другом спустились в пещеру, грозил вот-вот развязаться. Оказавшись внизу, они поняли, что расстояние от входа до дна пещеры было около двадцати метров: не так уж много, но достаточно для того, чтобы неосторожный путешественник сломал себе шею. Погибнуть в одиночестве, сорвавшись в тёмную пустоту… Что может быть ужаснее? Интересно, откуда доносится этот странный шум?

— Всё в порядке, любовь моя? — спросила Пимпренелла, озираясь по сторонам в полутёмной пещере.

— Как бы тебе это сказать, дорогая, по-моему, мне становится не по себе…

— Не пугайся, но… Кажется, там что-то есть…

— Ладно! Хватит нам бродить в потёмках… — решительно заявил Серафин, вздрогнув в последний раз. — Коль скоро мы с тобой исследователи, что мы должны делать? Исследовать! Так что позволь, я достану спички, вот так, а теперь, где наш масляный фонарь — вот, вот он, и сейчас здесь станет светло, как днём! Ну вот! Изыди, темнота!

— Осторожно, Серафин! — закричала Пимпренелла, заметив, что масло вылилось из фонаря и растекается по земле, подбираясь всё ближе к пеньковой верёвке.

— Что ещё, Нелли? — ответил он, бросая горящую спичку через плечо.

— У тебя за спиной, верёвка!

Но было уже поздно. Самодельная лестница мгновенно вспыхнула, и колеблющиеся языки пламени позволили им разглядеть, что скрывалось в глубине пещеры. И тогда они поняли, что кто-то, встретившийся им на пути от железнодорожной станции, жестоко посмеялся над ними и, по какой-то непонятной причине, приговорил их к гибели в этом страшном месте…

— Нет-нет!.. Мы никогда больше не увидим нашего Бартоломео…

Пережить зиму

Уже несколько дней всех обитателей Зелёного Бора — и тех, кто обустроил своё жилище в глубоких дуплах толстых деревьев, давно сбросивших листву, и тех, кто жил в норах, заполненных запасами орехов и каштанов, — волновала лишь одна забота: как пережить эту зиму. В тёплое время года, благодаря живительной силе солнечных лучей и падавших на землю через густую листву капель дождя, даров леса хватало на всех; однако с приближением холодов каждый должен был заботиться о заготовке продуктов, чтобы их хватило до весны.

Во всех уголках Зелёного Бора, от аккуратных вымощенных аллей Камушков до высоких строений Звёздных гор, кухонные шкафы ломились от запасов, а звери набивали подушки ароматными травами и вкусно пахнущими пряностями — палочками корицы, зёрнами кардамона и сухими листьями лаванды, чтобы лучше спать и видеть хорошие сны. Если бы какой-то нескромный прохожий, случайно оказавшийся возле увитого глициниями домика, где жило семейство Лис, заглянул к ним в окно, он увидел бы сидящего за кухонным столом лисёнка, который радовался приходу зимы: ведь вместе с ней должны были появиться и те, кого он ждал уже много-много недель — его любимые папа и мама.

— Ну, как дела, Бартоломео? О чём мы будем мечтать этой зимой?

— Ещё не придумал, дедушка Жерве, — отвечал лисёнок, стряхивая пылинки с густой шёрстки. — Но ты, насколько я тебя знаю, будешь думать о чём-нибудь очень-очень вкусном!

— Хммм, да… Вполне вероятно.

— Я сейчас приду, я хочу собрать сосновые иголки на улице!

— Будь осторожнее, малыш, оденься потеплее!

Лисёнок Бартоломео сильно отличался от других лисят. Достаточно было посмотреть, как осторожно он ступает своими когтистыми лапками по траве, подёрнутой инеем, чтобы случайно не раздавить насекомых, спрятавшихся между стебельками, и, самое главное, чтобы не стать причиной волнений своих родственников. Его скрытые под пушистой шубкой лёгкие были слишком слабы, порой ему становилось трудно дышать, и зимой он часто мёрз. Его крохотное сердечко всегда билось слишком быстро. Впрочем, это не помешало ему отправиться вместе с дядюшкой Арчибальдом на поиски разгадок тайн семейной истории. И, надо сказать, Бартоломео сыграл далеко не последнюю роль в этом приключении, именно его слово порой оказывалось решающим!

А кто это там идёт к дому, согнувшись под тяжестью вязанки дров, которую он с трудом удерживает в лапах? Лисёнок сразу догадался, что это его любимый дядюшка.

— Ох, ёлки-иголки, кажется, я немного перестарался…

Известный всему лесу хозяин «Книжного магазина Зелёного Бора» был облачён в тёплое, застёгнутое на все пуговицы пальто на подкладке, шея обмотана шерстяным шарфом. Судя по всему, он решил продемонстрировать свою недюжинную силу и принести столько дров, сколько мог обхватить лапами. И конечно же, не оставалось никаких сомнений, что этому намерению суждено было завершиться точно тем же, чем заканчивались все попытки лиса перенести за один раз целые горы книг, чтобы расставить их на полках: его гигантская ноша каждый раз рассыпалась с грохотом, напоминавшим шум снежной лавины.

— Бартоломео, милый мой племянник, это ты? Аккуратнее, я ничего не вижу из-за этой кучи дров! Ой, — добавил он, взглянув вниз, — кажется у меня шнурок…

— Осторожно, дядя Арчибальд! Верхушка пирамиды покачнулась!

На какое-то мгновение Арчибальду показалось, что ему удастся вернуть равновесие пирамиды из дров, если он перенесёт тяжесть с задней левой лапы на правую. Однако он не мог предугадать, что именно в этот момент с ветки вишнёвого дерева сорвутся несколько холодных и освежающих капелек утренней росы и упадут точнёхонько в крохотный зазор между его шарфом и шерстью на шее. Неожиданный холодный душ застал врасплох почтенного владельца книжного магазина, и он не смог удержаться от того, чтобы не начать отряхиваться, словно маленький неопытный лисёнок! Наказание последовало незамедлительно: одно за другим поленья с грохотом — бах-тара-бах-бабах! — посыпались на несчастного лиса. И тут же послышался ещё более внушительный удар, «синяя молния» пронеслась по небу и врезалась в висевший на двери дома красный почтовый ящик, который издал жалобный металлический скрежет.

— Лесная почта… апчхи! Вам посылка! — крикнул неожиданный гость, пытаясь очистить грязь с клюва и освободиться из обломков ящика.

— Это вы, Летун? — спросил Арчибальд, пока племянник помогал ему подняться.

— Как я рад снова встретиться с вами, друг мой! Впрочем, откуда вы говорите, я что-то вас не вижу. Где вы?

Спустившись на землю, Синица Летун, некогда отвечавший за приём корреспонденции в службе Лесной почты, широко раскинул крылья, чтобы обнять своих друзей. Однако ему явно что-то мешало.

— С какого перепуга вы носите повязку на глазах? — спросил лис, развязывая узел на затылке птицы.

— Чтобы справиться с воздушной болезнью; но боюсь, что у этого способа есть определённые недостатки.

— Судя по всему, есть…

— Вы принесли нам посылку, Летун? — нетерпеливо спросил Бартоломео, который уже начинал зябнуть.

— А как же! Держите, Арчибальд, вы, наконец, дождались! Вот он, ваш первенец! Ваше дитя!

Ловко орудуя отливающими синевой крыльями, почтальон бережно достал из сумки пакет.

— Ёлки-иголки! Вот ведь радость! — воскликнул Арчибальд. — Пойдёмте-ка в дом, нальём себе по чашке горячего шоколада с корицей, чтобы согреться, и там откроем посылку!

В гостиной дома под глициниями ярко горел камин. От пылающих еловых поленьев шёл свежий и сладковатый запах смолы. Семейство Лис начинало подготовку к зиме заранее, ещё в середине осени. Конечно, существует много причин, чтобы радоваться приходу зимы, но в целом от этого времени года лучше спрятаться за стеной дома. Чтобы защититься от холода и сырости, окна утепляли древесными стружками и занавешивали плотными шторами. Песочное печенье на подсолнечном масле подрумянивалось в очаге, и каждый пришедший с холода гость, даже случайно оказавшийся в доме, мог рассчитывать на угощение. В Зелёном Бору, как и в других поселениях, зима становилась поводом для гостеприимства и особой любезности — это выражалось в том, чтобы поставить на стол лишний прибор для нежданного посетителя, чтобы подвесить под потолком ветки омелы, под которыми могли бы поцеловаться влюбленные, и в том, чтобы держать наготове, неподалёку от очага, кастрюлю с горячим шоколадом с корицей на случай, если понадобится отметить получение важной посылки!

— Прошу вас, Летун, попробуйте морковный пирог! — предложил Жерве, никогда не упускавший возможности полакомиться. — Это морковь из моего погреба, она совершенно восхитительна!

— Увы, я вынужден отказаться, — извинился почтмейстер. — С тех пор как я снова взялся за доставку корреспонденции, мне приходится следить за весом… Бот, держите, Арчибальд, я ведь знаю, как вы ждали эту посылку. Увидев адрес отправителя, я сразу полетел к вам!

— Вы не представляете, как я вам благодарен, Летун.

— Дядя Арчибальд, ну, открывай же!

В центре стола лежал пакет, адресованный «Лису Арчибальду из Зелёного Бора» и отправленный из службы Ястребов-копировщиков, уважаемого учреждения, занимавшегося перепиской книг, которые пользовались успехом среди лесных читателей. В картонной коробке лежало произведение, на создание которого ушло много недель напряжённого труда. Ведь всю прошлую осень Арчибальд, получивший возможность проводить больше времени за письменным столом, пока его новый компаньон, Болк Селестен, занимался самыми требовательными клиентами, упорно работал над своим секретным проектом.

— Боюсь, что я пропустил много глупых ошибок, — сокрушался лис.

— Не порть себе кровь, сынок, — успокоил его Жерве. — Уверен, ты всё сделал замечательно.

И он оказался прав: переложенные тонкой бумагой, перевязанные бечёвкой первые экземпляры «Записок из Зелёного Бора» поражали своим изяществом. На обложке были изображены главные герои книги, Кроты Мира и Фердинанд — улыбаясь и держась за лапки, они шли по лесной тропинке, не подозревая о трагедии, ожидавшей их в будущем…

«Странное ощущение… — подумал Арчибальд, пока все остальные восхищались тем, чему предстояло стать — в этом никто не сомневался! — первым томом популярнейшей серии книг. — Надеюсь, что у моих дорогих Фердинанда и Руссо всё в порядке…»

— Мне не терпится начать чтение, дядя Арчибальд! — воскликнул Бартоломео. — Твоя книга поможет мне скоротать время у камина в ожидании приезда папы и мамы!

— Вот и расскажешь мне о своих впечатлениях. Я очень ценю твоё мнение!

— Друзья, берите все по кусочку пирога, и начнём праздновать! — настаивал Жерве. — И вы тоже, Летун. Да, я помню о ваших проблемах, но я знаю, как их решить. После полдника вам не придётся беспокоиться по поводу воздушной болезни: летите помедленнее!

В этот вечер на вымазанной сахарной глазурью мордочке Бартоломео сияла счастливая улыбка: подумать только, за этот вечер он набил ароматными травами новую подушку и получил новую книгу. Но когда настала ночь и лисёнок закутался в одеяло, ему внезапно послышалось, что кто-то зовёт его из леса, и он подскочил на кровати…

Новый продавец книг

Никто не знал, когда и почему звери, населявшие лес, решили устраивать праздник в день зимнего солнцестояния, в самый короткий день в году. В книге Совы Теофила «Древние традиции Зелёного Бора» говорилось, например, что торжества в конце года были придуманы специально для того, чтобы лесные жители могли отметить долгожданное увеличение продолжительности дня.

И эти торжества поражали воображение!

На главной площади Зелёного Бора уже с конца ноября появлялась бригада бобров, в чьи обязанности входила установка ёлки. По окончании празднеств эту ёлку распилят на дрова и раздадут их жителям для отопления домов. Рядом со скамейками из искусно вырезанных стволов деревьев, где любили сидеть и беседовать старики, возводились киоски, украшенные гирляндами из остролиста, а в них ставили жаровни и печки, в которых подогревалось вино с пряностями, способное согреть даже самых теплолюбивых обитателей Зелёного Бора и развязать языки самым застенчивым из них.

Удобно устроившись на вышитых подушках, наваленных возле двери для мелких зверюшек в «Книжном магазине Зелёного Бора», Бартоломео читал вслух книгу и представлял себе вкус жареных лесных каштанов, которые ему предстояло попробовать на полдник. Сидевший рядом с ним Крот Фердинанд внимательно и взволнованно слушал чтение, словно бы впервые знакомился с этой историей. А между тем он прекрасно знал её, ведь это была история его собственной жизни, хотя теперь она пробуждала в нём лишь неясные воспоминания.

— Ой, но… Почему вы плачете, дядюшка Фердинанд? — растерянно спросил Бартоломео, удивившись внезапной смене настроения своего друга.

— Всё дело в этой бедняжке кротихе, — ответил маленький седой зверёк, сжимая в лапе деревянный меч.

— Она вам… кого-то напоминает? — с самыми добрыми намерениями поинтересовался чтец.

— Да просто… Она такая трогательная. Надеюсь, что она… найдёт то, что ищет… Смотри-ка, а эти звери нас знают!

На улице, перед освещённой витриной, где владельцы книжного магазина разложили украшенные бантами подарочные коробки, появились одноклассники лисёнка и стали кривляться и корчить гримасы, чтобы привлечь его внимание. Бартоломео, предпочитавший проводить время за книгами и слишком слабенький, чтобы играть на воздухе в холодное время года, в последнее время часто становился мишенью для насмешек.

«Смотрите, у этого лисёнка совсем нет друзей», — говорили о нём в школе. «Он отказывается выходить на улицу на переменке», — шептались за его спиной. «Да он же всё время болеет!» И каждое замечание такого рода было подобно колючему кусту, преграждавшему путь к сердцу бедного Бартоломео.

— Не волнуйтесь, Фердинанд, — прошептал лисёнок, поднимаясь с подушек. — Они, наверное, ошиблись. Хотите ещё одну чашечку шоколада с зефиром?

— Ну, конечно же! — воскликнул крот, вытирая с усов остатки сладкого напитка. — Тем более что, как мне кажется, пока что вы мне ничего такого не предлагали…

— Лучший детектив леса к вашим услугам! Сейчас, минуточку.

До праздника оставалось всего несколько дней, и пробираться между стеллажами книжного магазина, заполненного возбуждёнными покупателями, становилось всё труднее — Бартоломео прекрасно помнил, какие усилия ему приходилось прилагать для этого в прошлом. Впрочем, в этом году Арчибальд впервые мог воспользоваться помощью Селестена. Конечно, появление волка в магазине вызвало немало переживаний, однако теперь оба зверя с радостью работали бок о бок, и посетители прислушивались к советам нового продавца не менее внимательно, чем к рекомендациям его заслуженного коллеги. Впрочем, иногда кое-кто пытался злоупотребить его любезностью.

— Вот, госпожа Совушка, — пробормотал Селестен, выходя из подсобного помещения с кипой иллюстрированных книг в лапах. — Прошу прощения, что заставил вас ждать, но я подобрал для вас лучшие издания самых известных и занятных сказок нашего леса!

— Отлично, ух-ух-ух! Я возьмуХ все эти чуХдес-ные сказки для моих детуХшек-совятуХшек!

— Прекрасный выбор! Вы желаете, чтобы я упаковал их?

— Ух-ух, нет, нет, этого я не хочуХ! — закричала сова, раскрывая свою необъятную сумку, из которой торчали зонтик и вязальные спицы, и вытаскивая оттуда записную книжку. — Не могли бы вы, ух-ух-ух, записать все названия в мой блокнотик, чтобы я могла заказать их в службе доставки, ух-ух-ух? Ведь эти книжки можно доставить куХда уХгодно? Не стануХ же я таскать такие тяжести, когда можно полуХчить всё, не выходя из дома! Закажу куХ-рьера-филина, ух-ух-ух!

При этих словах стопка книг в лапах волка дрогнула, но не упала.

— Я мог бы добавить в эту подборку ещё одну книгу… — проворчал Селестен, опуская свою ношу на прилавок.

— НуХ, так скажите, какую! Я вас слуХшаю!

— Бы когда-нибудь слышали историю о Красной шапочке? — спросил волк и широко улыбнулся, продемонстрировав при этом свои клыки.

— Ух-ух, ох… дуХмаю, слышала, — неуверенно ответила сова.

— А вам хотелось бы узнать, почему она покраснела?

— О, госпожа Совушка, как я рад видеть вас! — вмешался Арчибальд, разбиравший почту за прилавком. — Селестен, друг мой, я вас сменю. Почему бы вам не пойти к Бартоломео и не выпить чашечку шоколада с зефиром?.. Покупайте всё, что вам угодно, госпожа Совушка, и я лично доставлю вам книги! Вы ведь живёте на большом платане возле пруда, верно? Напомните-ка мне, какого цвета ваш почтовый ящик?

— Кра-а-аХ-сного… — еле слышно прошептала старая сова, чтобы Селестен не услышал.

А в это время волк, терзаясь угрызениями совести, тяжело опустился в кресло рядом с Фердинандом. На улице шёл снег, волк смотрел в замёрзшее окно, выцарапывая на нём фигурки снеговиков, и ему казалось, что холодные хлопья проникают в его сердце. Бартоломео, слышавший весь разговор, поспешил принести ещё одну чашку шоколада с зефиром, чтобы утешить Селестена. Надо сказать, что с началом осени между лисёнком и волком установилась крепкая дружба. Они не просто любили вместе полдничать, им нравилось читать одни и те же приключенческие романы: «Последний из Пеликанов» и автобиография знаменитого волкодава Белого Клыка «Ослепительная улыбка». Арчибальд с нежностью наблюдал за тем, как беседуют Селестен и Бартоломео, сидя под портретом покойного дедушки Корнелиуса.

— Не огорчайтесь так, Селестен! — произнёс Бартоломео, протягивая другу чашу с дымящимся шоколадом. — Мне не следует этого говорить, но эта старая сова — малоприятная особа…

— Но вряд ли это может стать поводом, чтобы её пугать, как ты считаешь?

— Тех, кто вас хорошо знает, вы никогда не напуга…

Взрыв хохота заглушил слова Бартоломео. Стоявшие за окном одноклассники забавлялись тем, что писали разные глупости на инее, покрывавшем стекло. «Не застуди лёгкие!», «Барти + крот» — эти надписи были очень обидными. Самое ужасное, что они подтверждали горькую правду, которую лисёнок и так знал: «Я совсем один». В самом деле, Бартоломео очень нуждался в друге-сверстнике, и мысль об одиночестве угнетала его ещё больше, чем слабое здоровье.

Лисёнок опустил голову и уже совсем было приуныл, как вдруг увидел, что стоявшие на витрине свечки стали гаснуть одна за другой, словно под порывом ветра, как в старой сказке, которую мамы-свиньи рассказывали своим поросятам. Огромная тень с оскаленными зубами и острыми когтями, блестевшими при тусклом освещении, надвинулась на окно, и три шутника заверещали от страха. Они бросились бежать без оглядки, скользя по обледеневшей тропинке, теряя варежки, шарфы и шапки.

— Никого не напугаю, говоришь? — с улыбкой спросил Селестен, отвернувшись от окна.

— После каникул мне точно придётся пожалеть об этом, но сейчас я просто счастлив. Спасибо за помощь, Селестен! Теперь-то вы уже точно заслужили горячий шоколад, клянусь спелым яблоком!

— Я не сделал ничего особенного. И я готов повторить это, если им придёт в голову снова приставать к тебе. Ну, а вы, Фердинанд, вы готовы к сегодняшнему вечеру? — поинтересовался волк, снова зажигая свечи. — Ведь он будет посвящён вам!

— А вы знаете, когда… когда он придёт за мной? — спросил крот, погружённый в свои мысли.

Он перелистывал морщинистыми лапками страницы «Записок из Зелёного Бора», не замечая, что мнёт их.

— Кто придёт, Фердинанд? — уточнил Селестен.

— Мой папа… Я же не могу сам идти домой… — встревоженно заявил крот. — Уже темнеет, я боюсь, что он про меня забыл…

На сей раз на выручку Селестену поспешил Бартоломео. Он уже привык к странностям Фердинанда и знал, что темнота пугает его, поэтому он просто подошёл и крепко обнял старика. Кроту казалось, что он снова стал маленьким, и утешить его можно было только одним способом: приласкать и пообещать, что всё будет в порядке.

— Успокойтесь, Фердинанд, — тихо говорил Бартоломео, сжимая крота в объятиях. — Знаете, что самое лучшее в «Записках»? Даже если вы нас совсем забудете, вас не забудет никто и никогда!

Старые враги

Никому из близких друзей и родственников Арчибальда, никому из постоянных покупателей его магазина даже в голову не могло прийти, что неподалёку от дуба, в дупле которого шла подготовка к празднику, совсем рядом с тем местом, где лис писал свои сочинения, коллекционировал марки и выращивал летние овощи, некий зверь заканчивал последние приготовления к задуманному им мерзкому делу. Надо признать, что его сородичи, как правило, не отличались мстительностью, но это существо твёрдо решило испортить настроение тем, от кого столько страдало. Слишком долго ему приходилось терпеть возмутительное невежество проклятого лиса, который отказывался продавать его книги. Слишком часто ему приходилось проглатывать обиду и втягивать голову в панцирь! Да, надо признать, в прошлый раз месть не удалась: ему не повезло, а точнее сказать, всё сорвалось из-за этого предателя-волка. Но сегодня всё будет по-другому. Он покажет почтеннейшей публике, что он, и только он имеет право называться величайшим писателем, когда-либо рождавшимся в Зелёном Бору. И на этот раз у него всё получится; ведь для того, чтобы осуществить свой план мести, он обзавёлся надёжной союзницей…

* * *

Медведица Земляничка пришла в книжный магазин, чтобы помочь передвинуть мебель и установить в торговом зале сцену и кресла для зрителей. Притаившись за занавесом, отгораживавшим часть помещения, Арчибальд грыз когти от досады и горько раскаивался в том, что согласился на предложение Селестена устроить обсуждение своей первой книги. Зачем говорить о том, что он написал, если достаточно просто прочитать книгу, и станет понятно, что именно он хотел сказать? Нет, нет, ему вовсе не улыбалось раскрывать свои сокровенные мысли перед публикой. Да и соберётся ли она, эта публика…

— Ну, как вы, Арчибальд? Готовы предстать перед читателями? — спросил Селестен, протягивая ему стакан с настоем лаванды и мёдом. — Выпейте, это помогает прочистить горло!

— Предстать?! Мне что, надо устраивать им представление? И что значит «прочистить горло», разве я охрип?! Давайте сюда ваш стакан!

— Вот вы и ответили на мои вопросы…

— С Фердинандом всё в порядке? Ему приготовили что-то вкусненькое? Он не просится домой? Усадили его поближе к сцене на случай, если он решит выступить? Он не слишком переволновался из-за того, что Руссо съездил в гости к Луизон? И из-за того, что ему самому пришлось ночевать у нас? Я боюсь забыть какие-то подробности и наделать ошибок, шишки-кочерыжки…

— Всё готово, а вы отлично выступите, Арчибальд, я в этом совершено уверен. Вы вложили в эту книгу всю душу, и вы точно так же представите её, — заверил его Селестен, прижав лапу к сердцу.

Бартоломео, его дед и бабушка встречали гостей у входа в украшенный лентами магазин и предлагали им традиционную новогоднюю выпечку. Пахнущее лимоном печенье в форме ёлочек, звёздочек и колокольчиков было украшено сахарной глазурью и шоколадной крошкой. И только одна гостья отказалась, заявив, что «она уже не ребёнок, спасибо», что «она никогда не ест пищу, приготовленную кем-то посторонним, если сама не присутствовала при этом, и к тому же, следует заметить, уже слишком поздно, чтобы есть сладкое». Бартоломео вовсе не обиделся на эти замечания и с радостью отложил порцию привередливой особы себе на десерт.

— Удачи, дядя Арчибальд! — воскликнул лисёнок, пряча опустевшее блюдо в укромный уголок. — Побегу, сяду в зале и перечитаю вопросы, которые я для тебя приготовил!

— Вопросы? Какие ещё вопросы? Бартоломео?..

Но племянник уже выскочил из-за занавеса, а за ним последовал и Селестен, который не переставал заверять лиса, что всё будет отлично; однако его голос звучал не слишком уверенно, а улыбка казалась несколько наигранной. Посетители уже расселись в зале и переговаривались друг с другом; волк взял с прилавка позолоченный колокольчик и позвонил, чтобы привлечь внимание публики. Арчибальд подумал, что зря съел несколько печений и выпил шесть чашек настоя — тяжесть в желудке усугубляла чувство страха перед предстоящим выступлением.

— Маленькие и большие обитатели леса, — звучным голосом проговорил Селестен. — Для меня великая честь представить вам моего коллегу и друга, автора «Записок из Зелёного Бора», той самой книги, о которой мы будем сегодня говорить — Лиса Арчибальда! Прошу вас, Арчибальд, присоединяйтесь к нам! — добавил он чуть тише. — Арчибальд, я не шучу, вам следует выйти к нам. А вот и он! Прошу приветствовать автора аплодисментами!

На глазах изысканного общества Зелёного Бора лис изящно поклонился и поспешил сесть, чтобы никто не заметил, что он дрожит от волнения.

— И, чтобы начать наш вечер, позвольте мне задать вам первый вопрос. Арчибальд, как вам пришла в голову мысль написать «Записки»?

С трудом совладав с голосом, Арчибальд рассказал о том, как в один прекрасный день, когда он заканчивал уборку в магазине, к нему пришли два посетителя: некий настойчивый, чтобы не сказать «навязчивый» автор (при этих словах засмеялись все слушатели, кроме той дамы, которая отказалась от печенья), а также загадочный покупатель, которому он случайно продал книгу, пролежавшую до этого тридцать лет на полке. В то время лис и подумать не мог, что этой книге суждено было стать единственным средством, способным пробудить память старого крота; события, описанные в книге, помогли им подойти к разгадке тайны подобно тому, как разбросанные белые камушки помогли Мальчику-с-пальчику выйти из лесной чащи.

— И мы с вами благополучно вернулись из путешествия, не правда ли, друг мой? — взволнованно произнёс Арчибальд, завершая свой рассказ. — С тех пор прошло уже полгода. И за это время случилось многое.

Впрочем, Фердинанд его уже не слушал. Он свернулся на стуле, положил голову на колени лиса Жерве, отца Арчибальда, и посапывал во сне.

— Спасибо за ваш рассказ, — поднявшись с кресла, сказал Селестен. — Если у кого-нибудь в зале есть вопросы, прошу задать их перед тем, как Арчибальд начнёт подписывать книги.

Стоявший на деревянной сцене Арчибальд умоляюще посмотрел на Бартоломео, надеясь, что тот поймёт его и не станет задавать свои вопросы. Лисёнок молчал, и хозяину книжного магазина уже показалось, что все его волнения остались позади, как вдруг из зала послышался тонкий и визгливый голос:

— Прошу прощения, господин Лис, я вовсе не хочу вмешиваться в дело, которое меня не касается, но… некоторые упомянутые вами подробности наводят меня на мысль, что на самом деле над этой книгой работал один весьма известный писатель. Это, конечно, очень неприятно. Ещё раз извиняюсь, если это вас задевает, но я считаю своим долгом сказать это вам, — добавил загадочный зверёк, сидевший во втором ряду; его голова была скрыта под косынкой.

— В самом деле? — удивился Арчибальд. — Вы явно ошибаетесь, я никогда не…

Зрители начали переговариваться, на многих мордах появились скептические улыбки.

— Да, в самом деле! Книга, которую я имею в виду, увидела свет в прошлом месяце. Может быть, вы, сами того не замечая, вдохновились идеями автора. По меньшей мере, я надеюсь, что вы сделали это не нарочно. Так оно и было?

Мысли в голове Арчибальда закрутились с бешеной скоростью, он чувствовал, что его начинает подташнивать.

— Да нет, это совершенно невозможно, я никогда ничего подобного не читал! — попытался оправдаться лис. — О какой книге вы говорите, сударыня… Сударыня?

— Меня зовут Черепаха Тристана, — представилась его собеседница. — Мне невероятно повезло быть партнёром того самого автора, чьи идеи вы украли — партнёром по жизни и по творчеству. Хотелось бы, чтобы вы нашли в себе смелость признаться в содеянном перед всеми собравшимися.

— Это нелепая шутка… Я ничего не крал. Я описал то, что пережил в конце лета, и…

— Дорогие друзья, позвольте представить вам моего спутника Черепаху Финеаса, одного из величайших писателей и философов, родившихся в этом лесу…

Двери книжного магазина распахнулись, и, опираясь на буковую трость с позолоченным набалдашником, торжествующе улыбаясь, в зал вошёл Черепаха Финеас. Под приветственные крики своей сообщницы он важно подошёл к сцене, приподнимая свой цилиндр и раскланиваясь с собравшимися. И, надо признаться, два представителя земноводных вели себя настолько уверенно, что оба отважных представителя породы хищников, управлявшие «Книжным магазином Зелёного Бора», слегка оробели.

— Добрый вечер, дорогие друзья, дорогие книголюбы! Если кто-то из вас не узнал меня в моём новом обличье, представлюсь: я — Черепаха Финеас, писатель, влюблённый в наше прекрасное поселение. В прошлом мои произведения пользовались у вас большим успехом, а сегодня я хотел бы объявить вам о выходе моей новой книги — «Мой панцирь против твоего: я помогаю несчастному, страдающему Болезнью Забвения», история моего путешествия с дорогим моему сердцу другом Кротом Фердинандом!

— Это ложь! — возмущённо воскликнул Арчибальд. — Это я сопровождал Фердинанда в путешествии, и я могу это доказать, потому что… Потому что…

Он обвёл глазами зал, но никто из присутствовавших зверей не мог засвидетельствовать его правоту. Среди собравшихся не было ни Синицы Летуна, который как раз в этой время разносил вечернюю корреспонденцию, ни Кротихи Виолетты, которая вместе с сыном отправилась на ежегодную встречу антикваров, ни Филина Гедеона Дубравного, наслаждавшегося свадебным путешествием со своей возлюбленной Марией-Камелией, ни Сурчихи Иветты, занятой приготовлением ужина для тридцати пяти голодных сурчат в своей норе, ни даже Курицы Элизабет, опасавшейся, как бы кто-нибудь из её неловких постояльцев не устроил в её отсутствие пожар в «Приюте мастеров пера». На глазах у потрясённой публики отчаявшийся Арчибальд повернулся к единственному зверю, способному подтвердить его правоту. Но, увы, память этого свидетеля, ставшего жертвой Болезни Забвения, была такой же хрупкой, как изделия из необожжённой глины.

— Фердинанд, друг мой, вы должны кое-что вспомнить. Помните, как несколько месяцев тому назад мы с вами отправились на поиски Миры. В конце лета… Мы побывали на концерте на верхушке огромного тысячелетнего дуба, и провели несколько дней в «Приюте мастеров пера». Мы прошли долгий путь, мы… Вы же помните это, Фердинанд, правда же?.. Фердинанд? Вы меня слушаете?..

Маленький крот, сидевший с ногами на стуле, растерянно посмотрел на лиса.

— Мне очень жаль, сударь, но я ничего не помню… И, кстати, — продолжил он, указывая на Тристану и Финеаса, — эта пара кажется мне очень симпатичной. Я разве не с ними путешествовал…?

— Ну же, Фердинанд, сделайте усилие! — проворчал Арчибальд, подходя ближе к своему другу, чтобы докричаться до его сознания. — Постарайтесь вспомнить! Скажите… Скажите же хоть что-нибудь!

Перепуганный крот сжался в комочек на коленях Жерве. Разочарованные слушатели вокруг них стали подниматься со своих мест и потянулись к выходу, оставив книги на стульях. Неужели лис, способный накричать на старого больного крота, мог в течение нескольких недель сопровождать его в трудном путешествии?.. Ответ представлялся очевидным: такого просто не могло быть.

Черепаха Тристана, опираясь на лапу Финеаса, приблизилась к Арчибальду, бессильно наблюдавшему за уходом возмущённой публики. Перед тем как распрощаться, она жалостливо улыбнулась и пробормотала:

— Вот видите, господин Лис, стоит открыть правду, и всем сразу становится легче на душе…

Вокзал у Дуплистого ствола

Настал великий день! Бартоломео много месяцев старался не капризничать и хорошо вести себя, и вот, наконец, сегодня, как раз к началу праздника зимнего солнцестояния, Лисы Пимпренелла и Серафин должны были вернуться из своих странствий домой! Конечно, лисёнок прекрасно помнил, как ужасно закончился вчерашний вечер, но он никак не мог разделить печаль своего дядюшки. Арчибальд лежал на диване в гостиной под глициниями, закутавшись в старый заплатанный плед, и на все лады проклинал Финеаса и Тристану, перебирая при этом страницы своих «Записок».

— Ох, я же знал, что не следует мне писать эту книжку. Я гожусь только на то, чтобы продавать книги, — причитал он себе под нос, запихивая в пасть печенье с кардамоном. — Разве же я могу сравниться с дедушкой Корнелиусом, с его-то талантом, с его-то поэтичностью! А ведь я так радовался, когда получил приглашение в историческую «Библиотеку Елового леса», и собирался пойти туда. Я же никогда раньше не бывал ни в одной библиотеке, кроме как у нас в деревне. Да разве же я теперь смогу туда сунуться, после такой-то катастрофы? Я откажусь! Да, думаю, так будет лучше. Да и кто же захочет читать книгу лжеца и самозванца?

— Они все поймут, что ошибались, дядя Арчибальд, — ответил Бартоломео. — Я не читал роман Финеаса, но, думаю, он просто нашёл какой-то способ скопировать твои «Записки», вот только никак не соображу, как ему это удалось. Всё уладится, я уверен.

Несмотря на поддержку племянника, Арчибальд никак не мог решиться покинуть своё уютное убежище, где он с таким наслаждением жалел себя. Бартоломео с тяжёлым сердцем натянул рукавицы, обмотал шею шарфом и отправился в сад искать деда. Жерве, совсем недавно ставший обладателем великолепного парового автомобиля фирмы «Олень и Петух», заполнял топку горючим перед поездкой.

— Осторожно, Бартоломео, не трогай уголь, не то весь перемажешься, — предупредил Жерве, увидев, что лисёнок нарядился, как на праздник.

Тонкий слой снега, выпавшего ночью, укрыл весь сад изысканной белой пеленой. Бартоломео забрался в автомобиль, уселся на дубовую скамью, крепко сжимая в лапках два пакета с вкусным печеньем, и стал размышлять о том, как трудно добывать корм зимой мелким обитателям земли, всяким букашкам и муравьишкам, о которых ему рассказывали в школе. Впрочем, ни пасмурная погода, ни даже начинающийся насморк не могли согнать счастливую улыбку с его мордочки!

— Надеюсь, они меня узнают, — взволнованно проговорил он, пока Жерве устраивался за рулём. — Я ведь немного изменился с тех пор, как они уехали.

— Не бойся, лисёночек мой! Неужели же они не узнают мордашку своего любимого сынишки? Эй, шишки-кочерыжки! Чем это тут пахнет, не печеньем ли?

— Угадал, дедушка Жерве, но я хочу сберечь эту вкусноту для папы и мамы, так что даже не подлизывайся, тебе я ничего не дам, — предупредил Бартоломео и спрятал пакеты под курточку.

— Ну, я просто попытался…

Если бы лисы пошли на вокзал пешком, дорога бы заняла у них полдня, но на автомобиле, даже при том, что Жерве ехал очень медленно, опасаясь скользкой дороги, они добрались до нарядного забора, окружавшего вокзал у Дуплистого ствола, всего за час с небольшим. В своё время потребовалось много лет и много рабочей силы, чтобы отстроить вокзальные помещения в огромном выдолбленном стволе секвойи, поваленной бурей. Гибель гигантского дерева очень расстроила живших в округе зверей, однако Енот-Полоскун Аристид, предшественник мышонка Бонапарта на посту мэра, воспользовался этой ситуацией, чтобы закрепить возможности сообщения между далёкими северными поселениями и Зелёным Бором с помощью потрясающего изобретения, которому предстояло изменить жизни многих поколений путешественников: паровоза! Бартоломео прочитал всё, что смог найти, о строительстве железной дороги — о том, как возводили мосты, как пробивали туннели через горы, как приходилось переселять целые деревушки. Обо всём этом подробно рассказывалось в популярной и неоднократно переиздававшейся книге Бобра Сезара «Секреты Железной дороги Крайнего Севера».

— Подъезжаем! — воскликнул Жерве, указывая на покрытый изморозью деревянный указатель на перекрёстке дорог, ведущих к Звёздным горам и к Воздушным замкам.

Хотя Бартоломео прекрасно помнил всю историю вокзала, его ошеломил вид огромного лежащего на земле ствола, из которого с обеих сторон выходили многочисленные железнодорожные пути. Ему не меньше понравились и узловатые дупла, служившие пересадочными станциями, и выдолбленные в толстых ветках запасные пути.

Под крышей из коры, покрытой мхом, в котором росли лисички и другие зимние грибы, находилось множество магазинчиков и кафе, где мелкие птички торговали выпечкой из каштановой муки, а мыши с помощью сложной системы жерновов мололи зёрна кофе, из которого готовили вкусный напиток или добавляли его в крем для пирожных. Да, хорошо придумал дедушка — погулять по вокзалу у Дуплистого ствола, раз уж они выбрались из дома!

— У нас ещё много времени, — заметил старый лис, подойдя к входу и сверившись с часами. — Мы ещё успеем перекусить. Чувствуешь, как замечательно пахнет кофе?

— Мы же только недавно завтракали! Дедушка, ты только о еде и думаешь!

— Ты прав. Так давай поторопимся, чтобы не опоздать на полдник!

При всей своей любознательности Бартоломео не стал задерживаться возле установленных в здании вокзала киосков, где продавались модели паровозов, головоломки и волчки. Ведь больше всего ему хотелось увидеть, наконец, своих родителей. Впрочем, он не отказался бы и от пары книжек. Тому, кто наделён хорошим воображением, всегда интересно прочитать что-то новенькое — будь то роман, пьеса или стихи.

— Ну, как, понравился тебе торт с сухофруктами, мой большой мальчик?

— Вкуснятина, — пробормотал лисёнок, не сводя глаз с перрона, куда с минуты на минуту должен был прибыть самый знаменитый в лесу паровоз.

— Ладно-ладно, не волнуйся. Поезда иногда запаздывают, но мы вот-вот услышим, как гремят его колёса. Посмотри, ещё есть время!

— Я знаю, дедушка Жерве, но… Ничего не могу с собой поделать. Мне приснился страшный сон, и с тех пор меня мучают скверные предчувствия. Как будто случилось что-то плохое.

— Послушай, это был всего лишь сон! У меня тоже бывают кошмары, особенно если я слишком плотно поужинал, — успокоил его Жерве, отставляя пустую тарелку и подбирая засахаренные орешки, оставшиеся в тарелке внука.

В эту минуту послышался свисток паровоза, и Бартоломео понял, что поезд вот-вот придёт. Нисколько не заботясь о том, как сильное возбуждение может сказаться на его лёгких, лисёнок бросился на перрон, стараясь обходить толпившихся там зверей. Его маленькая острая мордочка рассекала толпу, подобно крохотной шпаге, он ловко лавировал между чемоданами и мчался с такой скоростью, что полы плащей и пальто встречающих вздымались на его пути, словно от порывов ветра.

— Бартоломео! Да вернись же! Подожди меня, мы потеряемся! — прокричал ему вслед Жерве, не успевший даже вынуть ложку из пасти.

Но Бартоломео его уже не слушал. Обогнав семейство нарядных землероек, он вылетел на перрон и с трудом затормозил на самом краю платформы, упёршись своими острыми коготками в сияющий медный бок прославленного паровоза.

Каждое появление «Звезды Зелёного Бора» на вокзале, будь то на рассвете или в сумерках, производило такое впечатление на зверей, что они, бывало, шептали друг другу:

— Не иначе, как лесные духи придумали этот поезд!

Лисёнок, прочитавший от корки до корки «Секреты Железной дороги Крайнего Севера», знал наизусть не только названия всех позолоченных деталей, украшавших тёмно-синий локомотив, но и их назначение: предохранительный клапан, крышка песочницы, паровой колпак, труба… Бартоломео был уверен, что смог бы с закрытыми глазами наладить работу любого механизма «Звезды» — от сцепного крюка до передней фары, хотя он, конечно, ни разу не входил в кабину паровоза.

Пассажирам, располагавшимся в вагонах знаменитого поезда, прицепленных позади локомотива и тендера с углём, где хозяйничала выдра в комбинезоне железнодорожника, предлагались все возможные удобства. Лисёнок всегда мечтал о том, как он усядется на обитом кожей диванчике из лакированного дерева и будет читать там какой-нибудь взятый в библиотеке роман при свете настольной лампы с изумрудно-зелёным абажуром, попивая при этом настой из высушенных цветов. Интересно, какую книгу читала в поезде мама? Чай из каких листьев попросил заварить папа и какие забавные истории он при этом рассказывал? Бартоломео надеялся, что вот-вот сможет получить ответы на все свои вопросы, ведь двери поезда уже открывались, выпуская пассажиров на перрон.

— Я подумал… Я подумал, что… никогда тебя не найду! — закричал запыхавшийся Жерве и схватил внука за плечо. — Никогда больше так не делай! И уж точно — не после сытной еды!

— Прости, дедушка Жерве, мне просто не терпелось увидеть, как они приедут!

— И, кроме того, ты оставил на стуле пакет с печеньем. А тебе ведь прекрасно известно, какой я сладкоежка. О чём ты только думал, шишки-кочерыжки!

— Ой, извини… Ну, пойдём же, давай искать, где они?

— Да, конечно. Ты смотри в эту сторону, а я — в эту. Сейчас мы их отыщем!

Лисёнку, терпеливо ожидавшему родителей на протяжении долгих месяцев, последние минуты казались просто невыносимыми. Дед и внук бесконечно долго стояли посередине потока пассажиров: мимо них проходили кроты, лани, волки и барсуки в зимней одежде, поправляя на ходу свои кашне и застёгивая куртки, чтобы защититься от холода. Опасаясь пропустить родителей, Бартоломео крутил головой туда-сюда, туда-сюда, пока не почувствовал, что ему становится дурно. Но после целого часа напрасного ожидания, когда команда мышек-уборщиц в шапочках с эмблемой железной дороги закончила наводить порядок в вагонах, старому лису и его внуку пришлось признать очевидное: если даже Пимпренелла и Серафин сели, как и собирались, судя по их последнему письму, в «Звезду Зелёного Бора», с поезда они не сошли.

— Клянусь всеми гнилыми яблоками мира, я так и знал… — простонал Бартоломео. — Они… они пропали.

Пропавшие путешественники

В то утро начальник вокзала Бассет Балтазар сидел в своём безукоризненно убранном кабинете, куда никто не осмеливался войти без стука, и занимался привычным делом: протирал мягкими шелковистыми ушами стеклянные шарики со снежинками из своей коллекции. День начался спокойно, и, хотя «Звезда Зелёного Бора» и прибыла с некоторым опозданием, в этом не было никакой вины начальника вокзала; к тому же приближался его отпуск! Но когда внезапно две перепуганные лисы в сопровождении целой ватаги мышей ворвались в кабинет, да ещё с таким топотом, что драгоценные шарики задрожали на полках, Балтазар подумал, что бывают ситуации, в которых убийцу могут оправдать.

— Приветствую, командир! — воскликнул мышонок Папагено, обращаясь к псу. — Вы что-то неважно выглядите!

— Последний раз говорю тебе, Папагено, — ответил начальник вокзала, придерживая закачавшуюся полку передними лапами. — Я — бассет, мы всегда так выглядим.

— Сочувствую, командир! Вы великолепны, командир! Даже когда плохо выглядите! КОМАНДИР, ВЫ ПРОСТО НЕОТРАЗИМЫ!

— Чем могу служить, Папагено? И, умоляю, прекрати кричать у меня в кабинете, — проговорил Балтазар, усаживаясь обратно за стол. — У этих милых лис какие-то проблемы?

— КОД 86, КОМАНДИР! — завопил грызун, неожиданно вцепившись в ухо своего начальника. — КОД 86! ПОДОЗРИТЕЛЬНАЯ ПРОПАЖА ПАССАЖИРОВ, КОМАНДИР!

ДОКЛАДЫВАЕТ МЫШОНОК ПАПАГЕНО, КОМАНДИР! КОМАНДИР, ВЫ ВЫГЛЯДИТЕ ПОЧТИ ХОРОШО!

— ПАПАГЕНО, КЛЯНУСЬ МОИМИ СТЕКЛЯННЫМИ ШАРИКАМИ! — взорвался бассет.

— Что такое, командир?

— Прекрати орать!

— Слушаюсь, командир.

— Итак, господа, объясните мне спокойно, что случилось…

Задыхаясь от волнения, лисёнок начал рассказывать, и, слушая его, Балтазар почувствовал, как что-то тает в его душе. Этот пёс, у которого уши были длиннее лап, который всегда испытывал трепет перед наступлением зимнего солнцестояния и который собирал стеклянные шарики со снежинками в память о своём отце, некогда подарившем ему первый такой шарик, не мог не принять близко к сердцу исчезновение родителей Бартоломео.

— Если они в последнее время путешествовали на «Звезде», их имена непременно должны значиться в списках пассажиров, — произнёс начальник вокзала и залез на табуретку, чтобы дотянуться до полки с архивными папками. — Вам повезло, потому что мы храним списки за последние три месяца! За работу!

— Не тревожься, Бартоломео, — прошептал Жерве, гладя малыша по голове, — господин Бассет поможет нам найти их. Я уверен, что произошла какая-то ошибка, путаница с датой или с номером поезда…

— Надеюсь, что ты прав, дедушка, надеюсь, что ты прав…

Никогда до этого дня в кабинете Бассета Балтазара не собиралась такая толпа зверей. Стульев на всех не хватило, поэтому на вышитых коврах разложили диванные подушки, потом Балтазар распорядился, чтобы всем принесли чай.

На стенах служебных кабинетов, располагавшихся на верхних этажах Дуплистого ствола, к которым вели ступеньки, вырезанные в стене, Балтазар и его предшественники развесили первые чертежи знаменитого паровоза, а также карту маршрутов, по которым следовал поезд, и планы городов, через которые он проходил. Рукописные надписи на драгоценных гравюрах прошлого века гласили «Еловый лес», «Просека», «Сладкоежка» и «Зимовье» — это были четыре главные остановки «Звезды Зелёного Бора».

Когда поезд только запустили, далеко не каждому зверю удавалось накопить достаточно орешков, чтобы оплатить путешествие. Однако благодаря усилиям мэрии и железнодорожной компании со временем поездки стали более доступными. Сегодня поездом пользовались многочисленные крупные и мелкие звери, которые хотели познакомиться с достопримечательностями севера, но не имели никакого желания добираться туда своими лапами.

— О! Кажется, нашёл! — провозгласил Балтазар, поправляя фуражку. — Если мои глаза меня не обманывают, Серафин и Пимпренелла купили золотой билет восемь дней назад на вокзале у Дуплистого ствола.

— Золотой билет? — растерянно повторил Жерве.

— Это самый замечательный билет, дедушка Жерве! По нему можно посетить все четыре главные станции маршрута, в любое время по твоему выбору. Единственное условие — билет надо компостировать на каждой остановке, от Просеки до Зимовья. По серебряному билету можно посетить три станции, по бронзовому — две, а по медному — только одну. Каждый пассажир может выбрать то, что ему по карману! Я прочёл всё это в «Секретах Железной дороги Крайнего Севера», — уточнил Бартоломео, заметив, что к нему повернулись все присутствующие.

— Если в будущем тебе захочется работать в компании, ты знаешь, к кому обратиться! — с лукавой усмешкой предложил Балтазар.

— Я ТОЖЕ ЗНАЮ! К ВАМ, КОМАНДИР! — не сдержался Папагено.

Внимательно приглядевшись к скреплённым листкам, Бартоломео узнал изящный наклонный почерк — так писала его мама. Лисёнку всегда нравилось, как она держит перо.

Но сегодня он не испытывал ничего, кроме растерянности. Неужели его родители могли оказаться так близко от него и снова уехать, даже не заглянув домой? Неужели им не хотелось повидаться с сыном после долгих месяцев отсутствия?

Балтазар закрыл папку и развернул карту.

— Мы можем с уверенностью сказать, что они купили два золотых билета и сели в «Звезду Зелёного Бора». С другой стороны, вынужден с огорчением признать, что обратных билетов не было. Каждый вечер контролёры сообщают мне обо всех операциях. Если бы ваши родственники купили обратные билеты, у меня непременно была бы информация.

— И что это значит? — вмешался Жерве.

— Это значит, что нам известно, где они сели в поезд, но мы понятия не имеем, где они сошли с него, — дрожащим голосом ответил Бартоломео вместо начальника вокзала и заплакал.

* * *

На пути домой Бартоломео никак не мог успокоиться. Подобно многим рано повзрослевшим зверятам, он был очень умным и ответственным лисёнком, но при этом оставался хрупким и впечатлительным. Мало кому в столь раннем возрасте приходилось испытать настоящую утрату, и справиться с новым испытанием оказалось ему не по силам.

Бартоломео уже смирился со своим слабым здоровьем, вызывавшим насмешки одноклассников, и с одиночеством. Он понимал, что не может сопровождать родителей в их поездках, но при мысли о том, что они больше никогда не увидятся, у него разрывалось сердце.

— Мы вернулись, — провозгласил Жерве, входя в дом под глициниями. — Ариэлла, Арчибальд, идите сюда! Мы должны вам кое-что сказать.

Ужин получился совсем невесёлым. Бартоломео совсем потерял аппетит, а Арчибальд, по-прежнему лежавший под старым пледом, даже отказался от тоста с вареньем. Даже обычно ненасытный Жерве не попросил добавку.

— Ах, я тревожусь не меньше вас, зайчики мои, — вздохнула Ариэлла и трагическим жестом прижала лапку ко лбу. — Мне настолько грустно, что я готова запеть.

— Спасибо, милая, но, полагаю, сейчас нам всем надо поразмыслить над тем, что можно предпринять, — сказал Жерве, перебивая супругу, которая начала было что-то напевать.

— Ну, что же, музыка, безусловно, поможет нам в другой раз.

— Письмо, которое пришло от них на прошлой неделе, было весьма сухим, — заявил Бартоломео, доставая конверт. — Они писали, что им оставалась ещё одна поездка на «Звезде», но сегодня к вечеру они должны были вернуться. Почему же они не сели на поезд? Может быть, с ними случилась какая-то беда? Неужели дурной сон, приснившийся мне прошлой ночью, оказался вещим?

— Железнодорожная компания ведёт расследование, мой зайчик, — ответила Ариэлла, поглаживая мягкую шёрстку внука. — Я уверена, что не пройдёт и нескольких часов, как мы получим какое-то известие. Ещё не поздно, дорогой мой. У них ещё есть время, чтобы вернуться. Ведь до зимнего солнцестояния остаётся целых девять дней.

Экземпляр «Записок из Зелёного Бора» с подписью Арчибальда, лежавший на столе в гостиной и предназначавшийся для Пимпренеллы и Серафина, ждал своих читателей (конечно, при условии, что автор не решит его уничтожить). Изображённые на обложке Мира и Фердинанд, казалось, были готовы поведать читателям о своей трагической судьбе.

— Мне бы так хотелось… — начал было Бартоломео, но закашлялся. — Мне бы так хотелось быть таким же отважным, как Фердинанд. Память изменила ему, но он всё же отважился пройти весь лес, чтобы узнать правду… А что может сделать больной лисёнок, вроде меня?

Потрясённый этими словами Арчибальд понял, что он должен прекратить бездельничать и жалеть себя. Уважаемому книготорговцу и тем более дяде, не пристало вести себя подобным образом! Прошлой осенью Бартоломео отправился вместе с ним в путешествие, чтобы узнать все подробности истории семейства Лис, а сегодня он чувствовал себя обязанным помочь племяннику и выяснить, что же случилось с его обожаемыми родителями!

— Клянусь всеми яблоками мира! — вскричал владелец книжного магазина, отбрасывая в сторону свой плед. — Бартоломео, собирай вещи! Я получил приглашение от знаменитой «Библиотеки Елового леса» и собираюсь принять его, не считаясь ни с какими черепахами, ни с какими обвинениями в плагиате! А если по дороге мы найдём какие-то подсказки, которые помогут нам найти Пимпренеллу и Серафина, а также понять, каким образом черепахи сумели нас одурачить, мы станем самыми счастливыми лисами в мире! Тебе надо будет потеплее одеться, регулярно мерить температуру и не забывать принимать лекарства, вот и всё, мой большой мальчик, что ты об этом скажешь? По-моему, это неплохое дельце для двух самых прославленных сыщиков в нашем лесу. Ты не станешь возражать, если вместе с тобой в поход отправится твой дядюшка-трусишка?

Осознав, что ему потребуется много сил для предстоящего путешествия, Бартоломео вонзил свои острые белые зубки в бутерброд с арахисовым маслом. И пусть этот бутерброд был солёным от его слёз, в нём явно ощущался вкус предстоящего приключения!

Звезда Зелёного Бора

Складывая свои вещи и вещи своего племянника на полки шкафа, установленного в роскошном купе поезда, Арчибальд с благодарностью думал о благородстве Бассета Балтазара, который без долгих разговоров согласился помочь им организовать неожиданную поездку. Стоило лису только заикнуться о своём намерении отправиться на поиски пропавших родственников, как начальник вокзала и его подчинённые бросились исполнять его пожелание. Несмотря на крайне напряжённый период зимних праздников, они смогли найти свободное купе в спальном вагоне поезда, отправлявшегося в путь этим вечером. Очень многие звери стремились отметить дни зимнего солнцестояния на севере.

На перроне толпились бобры, сони и нутрии в нарядных клетчатых рубашках, намеревавшиеся принять участие в ежегодном Фестивале на Просеке. Те, кто опоздал купить билеты на фестиваль, устремлялись на дегустацию прославленных деликатесов в городке Сладкоежке. А любители чтения ехали в легендарный Еловый лес, славившийся своими книжными магазинами и огромной библиотекой, самым первым заведением такого рода во всей округе, на полках которого можно было найти не меньше миллиона книг!

Однако лишь самому неосмотрительному зверю могло прийти в голову отправиться на станцию Зимовье. Осенью туда ещё можно было съездить, но с наступлением холодов никто — за исключением разве что каких-то авантюристов и фантазёров — не выходил на этой станции.

— Как нам повезло с этой поездкой на «Звезде Зелёного Бора»! — воскликнул Бартоломео, забираясь на верхнюю полку. — Жаль, что у нас не было времени заскочить в магазин, а то я обязательно взял бы с собой книгу «Секреты Железной дороги Крайнего Севера», которую ты мне подарил!

— Может быть, у них в поезде найдётся экземпляр? Я бы не удивился. Посмотри, какие прекрасные книги они собрали в путевой библиотечке! Ты точно захватил все свои лекарства, Бартоломео? — спросил Арчибальд, взволнованно изучая содержимое чемодана. — Это путешествие, знаешь ли, будет посложнее осеннего. Тогда мы могли возвращаться на ночь домой, а сейчас нам предстоит долгая поездка!

— Лекарства у меня в рюкзаке, дядя Арчибальд. Я прямо сейчас приму ложку микстуры. Надо принимать по ложке утром и вечером!

Упомянутая микстура состояла из настоев лепестков бурачника, листьев мяты и веточек розмарина; она очищала лёгкие лисёнка, облегчала дыхание и помогала защититься от инфекций. Доктор Ёж из клиники на холме прописал её, чтобы помочь Бартоломео продержаться до тех пор, пока не окрепнут его слабые маленькие лёгкие.

— Это не очень вкусно, но зато полезно! — скривившись, произнёс лисёнок, проглотив снадобье.

— Я знаю одного юного детектива, который заслужил, чтобы перед обедом ему позволили осмотреть весь поезд. Если я правильно запомнил, что говорится в подаренной Балтазаром брошюре, на каждой остановке организуются экскурсии по составу. Мы воспользуемся этим, чтобы расспросить проводников. Кто знает, вдруг они заметили что-то такое, что могло бы помочь нам.

— Как же здорово, что мы с тобой снова будем заниматься расследованием!

Во всём лесу не было поезда больше, чем «Звезда Зелёного Бора». Его расписание было построено таким образом, чтобы все передвижения происходили ночью: благодаря этому, днём пассажиры могли наслаждаться туристическими экскурсиями. К большому синему паровозу был прицеплен тендер с углём, за ним следовали четыре багажных вагона, вагон-ресторан, где подавали традиционные кушанья разных уголков леса, пять спальных вагонов первого класса. В начале и в конце поезда имелись также два салона-библиотеки, где звери могли перекусить, заказать лёгкий ужин или просто почитать. Как отмечал в своей книге Бобр Кастор, в общей сложности в поезде могли поместиться шестьдесят крупных и сорок мелких зверей.

— Да, яблочки зелёные. Кажется, что мои летние прогулки с милым Фердинандом были так давно, — пробормотал Арчибальд, выходя из уютного купе и запирая за собой дверь. — Надо спешить, экскурсия вот-вот начнётся, а она обещает быть весьма интересной!

— Смотри, дядя Арчибальд! — перебил его Бартоломео, заметив знакомую морду за окном поезда. — Дедушка Жерве всё ещё стоит на перроне и… Так я и знал, он ест моё печенье! Вот ведь сластёна! Ой, дядя… По-моему, бабушка Ариэлла сейчас начнёт петь.

— Шишки-кочерыжки! Она же сочинила «Прощальную песнь»! Закройте окна! — закричал Арчибальд. — Господин проводник, надо немедленно отправляться!

При первых звуках третьей вариации «Прощальной песни» стёкла в окнах вагона слегка задрожали. Однако «Звезда Зелёного Бора» уже тронулась и, постепенно ускоряясь, словно собираясь сорваться с рельсов в небо, помчалась в ночь, прорезая мрак светом своего мощного фонаря. Арчибальд, прижавшись к двери купе, понемногу пришёл в себя. Всё обошлось, никто не оглох!

Мышонок Папагено, удобно устроившись в салоне-библиотеке, в ожидании начала экскурсии перечитывал длинный пергаментный свиток с описанием устройства и работы «Звезды». Он взгромоздился на плечи своего заместителя, а тот, в свою очередь, с трудом удерживал равновесие, опираясь на восемь других мышей, служивших для него опорой. Папагено очень нравилось выстраивать подобные пирамиды из своих подчинённых. Сотрудники железнодорожной компании предлагали всем желающим совершить экскурсию по разным вагонам, начиная от салона «Сова» — расположенного ближе всего к паровозу, — и заканчивая хвостом поезда. В последнем вагоне, в салоне «Филин» путешественников ожидали прохладительные и горячие напитки и изысканные закуски.

— Мышераз, мне мешает твой хвост! — пожаловалась мышка Мышедва, поднимая мордочку и изо всех сил стараясь не чихнуть. — Начальник, хвост Мышераза щекочет мне усы!

— Сколько раз я должен вам повторять, нижний ярус! — прорычал Папагено, бросив презрительный взгляд на поддерживавших его мышей. — При построении пирамиды СЛЕДИТЕ ЗА СВОИМИ ХВОСТАМИ! Мыше-семь, если ты рассчитываешь когда-нибудь занять место в верхнем ярусе, ты должен выпрямить плечи и немедленно поправить свою проклятую фуражку!

— Пр’шу пр’щения, г’сподин Папагено, — ответил толстенький мышонок, по лбу которого катились крупные капли пота. — Что я могу п’делать, стоит мне залезть на Мышевосемь, как у меня начинает кружиться г’лова.

— КОГДА ТЫ ОБРАЩАЕШЬСЯ К НАЧАЛЬСТВУ, СЛЕДУЕТ ГОВОРИТЬ «ТАК ТОЧНО, НАЧАЛЬНИК!», МЫШЕСЕМЬ! Я не намерен повторять тебе всё по тысяче раз! Ну, что же, дамы и господа. Меня зовут Мышонок Папагено, и сегодня вечером я буду вашим экскурсоводом. Если вам угодно узнать как можно больше о нашем великолепном поезде, о «Звезде Зелёного Бора», СЛЕДУЙТЕ ЗА НАЧАЛЬНИКОМ! Ой, то есть за экскурсоводом… Да-да, СЛЕДУЙТЕ ЗА МНОЙ! ВПЕРЁД, ШАГОМ МАРШ!

Несмотря на воинственный настрой экскурсовода, прогулка по составу оказалась весьма приятной. По дороге кое-кто из экскурсантов несколько раз упал, споткнувшись о сумки и чемоданы, брошенные прямо в коридоре пассажирами, чьи слишком короткие лапки не позволяли им дотянуться до багажных полок. В таких случаях мышам приходилось выстраивать свою знаменитую пирамиду и поднимать багаж наверх с помощью сложной системы закреплённых под потолком лебёдок.

— Дамы и господа, мы дошли до последнего спального вагона! В нём у нас обычно путешествуют самые знаменитые пассажиры! Это самый удобный вагон, и за место в нём взимается дополнительная плата! В этом вагоне мы предлагаем дополнительную порцию сыра, дополнительный бокал красносмородинового вина, дополнительные матрасы, а также дополнительного проводника-мышонка! Поездка в этом вагоне не забудется, уж поверьте Папагено!

— Интересно, какие звери могут захотеть купить место в «вагоне для знаменитостей», если самые обычные купе настолько удобны, — прошептал Арчибальд на ухо племяннику. — Наверное, кто-нибудь с проблемами самооценки…

— До-о-обрый вече-е-е-ер! Как приятно увидеть гостей из вагонов попроще! Не правда ли, Тристана? — послышался голос из приоткрытой двери одного из купе.

Из купе, опираясь на тросточку, вышла черепаха с моноклем в глазу, одетая в костюм с галстуком-бабочкой, под руку с другой черепахой, облачённой в платье с оборками.

— О, кого я вижу, это вы Арчибальд! Как странно, что мы с вами встретились именно здесь! — с деланым радушием проворковал Финеас. — Вы едете с нами в одном поезде! Какая потрясающая новость! Как вам нравится наше купе? Не правда ли, оно замечательное? Признаюсь, поначалу мне было немного не по себе в этой роскоши, но что же делать? Известный писатель, безусловно, имеет право на всё самое лучшее! Вот, не хотите ли попробовать салат-латук! Может быть, растительная пища поможет вам собраться с мыслями? Мы с вами выступаем в один и тот же день в «Библиотеке Елового леса».

Интересно, о какой книге вы будете рассказывать. Вряд ли о «Записках из Зелёного Бора», а?.. Ну, что же, друзья мои, не стану вас задерживать, всего вам наилучшего! Пойдём, Тристаночка, нам пора ужинать.

Арчибальд, не выпуская из лапы лист салата, с трудом удержался, чтобы не чихнуть, когда его нос оказался в опасной близости от оборок платья Тристаны. Вероятно, не стоит добавлять, что он удержался также и от вопроса о том, предполагался ли в меню ужина черепаховый суп.

— Дамы и господа, вот мы и добрались до последнего вагона — это САЛОН «ФИЛИН»! — прокричал Папагено, приглашая пассажиров последовать за ним. — Прошу вас, не стесняйтесь, попробуйте напитки и закуски! Что до меня, я совершенно вымотался, я чувствую себя не лучше, чем кусок сыра, пролежавший целый день на жарком солнце, а как вы, ребятки? РЕБЯТКИ?

Мышераз, Мышедва, Мышетри, Мышечетыре, Мышепять, Мышешесть и Мышевосемь, подпиравшие главного помощника Папагено, с трудом держались на лапах и раскачивались из стороны в сторону, подобно выстроенным в шеренгу костяшкам домино. Только Мышесемь, дождавшись, когда начальник разрешит пирамиде разойтись, нашёл в себе силы ухватить кусочек сыра с подноса у проходившего мимо официанта.

Усевшись на диван, Арчибальд начал от нечего делать рвать на мелкие кусочки листок салата, а Бартоломео тем временем жадно разглядывал полки роскошных книжных шкафов из лакированного бука в поисках «Секретов Железной дороги Крайнего Севера». Он долго изучал полки, где стояли произведения авторов с фамилиями, начинавшимися на «Б», но, в конце концов, книга нашлась на полке с надписью «Информация о железнодорожном транспорте».

— Странно, — прошептал лисёнок, — создаётся впечатление, что эту книгу кто-то только что сюда поставил.

Бартоломео повернулся, и в этот момент ему показалось, что в дальнем углу салона закрылась дверь, незаметная на фоне стен, оклеенных цветными обоями. Неужели такое возможно?

— Господин Папагено, можно задать один вопрос? — лисёнок решился обратиться к экскурсоводу, хотя тот в это время ещё продолжал отчитывать своих несчастных подчинённых. — Вы только что сказали, что салон «Филин» находится в самом хвосте поезда, но разве за ним нет никаких других помещений?

— За ним? Нет, откуда! Я знаю поезд, как свои четыре лапы, и могу точно утверждать, что состав заканчивается именно здесь! Ребята, можете разойтись!

Как свои четыре лапы, ну-ну! Конечно, Бартоломео был всего лишь маленьким лисёнком, но настоящий лесной детектив всегда поймёт, что имеет дело с загадкой.

Таинственный гость

После сытного ужина Арчибальд и Бартоломео отправились в своё купе, чтобы отдохнуть, и при этом постарались пройти незамеченными мимо салона, где Финеас и Тристана проводили первые из нескольких намеченных ими философских конференций. Попугай, метрдотель вагона-ресторана «Звёздный бульон», рассказал путешественникам, что ему довелось обслуживать Пимпренеллу и Серафина. Впрочем, попугай не постоянно находился в вагоне, поэтому он не знал, на какой станции они вышли. Он припомнил также, что лис целый вечер неразборчиво бормотал себе под нос рисовал угольком на скатерти что-то непонятное, и что потребовался целый вечер и много чесночного масла, чтобы смыть со скатерти бесчисленные математические формулы и чертежи. «Ну, это точно мой папа», — подумал Бартоломео, услышав эти подробности.

— Не стоит так огорчаться, — попытался утешить его Арчибальд, выходя из ванной комнаты, где он чистил зубы. — Думаю, что завтра, когда мы доберёмся до Просеки, нам удастся что-то выяснить. Обязательно где-нибудь отыщется кто-то, кто пересекался с ними в пути! Я лягу и перечитаю один из рассказов деда Корнелиуса. Погасишь свет, если я усну раньше тебя?

Лисёнок грустно улыбнулся в ответ и полез на верхнюю полку, захватив с собой книгу Бобра Кастора.

Арчибальд закутался в одеяло и уже через несколько минут громко захрапел. Ночной колпак сполз ему на нос, книга упала на морду, а большие лапы свешивались с полки. Но Бартоломео, свернувшийся клубочком под одеялом, никак не мог уснуть. Он не знал, здоровы ли его родители и как скоро ему удастся найти их. Лисёнок решил перечитать последнее присланное ими письмо. Он сложил его в несколько раз и бережно хранил в кармане курточки.

Мой милый Бартоломео,

Как ты, наверное, вырос за то время, что мы не виделись! Мы так рады, что скоро вернёмся к тебе. Хочу сообщить тебе чудесную новость: если заключительная часть нашего путешествия пройдёт так, как мы задумали, и мы сумеем найти ткани, которые ищем, мы позволим себе взять заслуженный отпуск и останемся в доме под глициниями до самой весны. А пока тебе придётся немного потерпеть.

Мы с папой решили ещё ненадолго съездить на Крайний Север, но за девять дней до праздника солнцестояния мы вернёмся на вокзал у Дуплистого ствола, откуда сейчас я пишу тебе это письмо. Не сердись на нас за эту небольшую задержку. Честное слово, дело того стоит. Целуем тебя крепко-крепко.

Твои мама и папа, Пимпренелла и Серафин.

Бартоломео почувствовал, что его глаза наполняются слезами. Ему не нравилось, что он так распускается, но, как говорили его любимые герои, Любознайка и Отмычкин, легендарные детективы Зелёного Бора: «Храбрость не в том, чтобы сдерживать слёзы, а скорее, в том, чтобы проливать их». Немного приободрившись, лисёнок вытер носовым платком щёки и решил не думать о плохом. Было уже совсем поздно, полночь давно миновала, настало время закрыть «Секреты Железной дороги Крайнего Севера», положить их на столик и постараться уснуть. Но всего через несколько минут после того, как лисёнок задул свечи, он увидел через окошко на двери купе какую-то тень, мелькнувшую в коридоре.

— Кто там? — спросил он шёпотом, чтобы не разбудить дядю.

Ответа не последовало. Однако дверь купе приоткрылась, и в неё бесшумно проскользнул какой-то зверь; его молчание наводило на мысль о том, что он замыслил что-то нехорошее…

«Что делать?» — подумал Бартоломео.

Показать, что он не спит, и тем самым подвергнуть себя опасности, или спрятаться под одеялом? Он не успел ничего решить, потому что в тот момент, когда тень приблизилась к ночному столику, пол под ногами ночного гостя внезапно заскрипел.

Арчибальд с ворчанием заворочался на своей полке, и таинственный зверь, быстро схватив со столика «Секреты Железной дороги Крайнего Севера», стремительно убежал. Тогда Бартоломео спустился со своей полки, быстро всунул лапы в тапочки, накинул халат и бросился в погоню за вором.

— Подождите! — закричал Бартоломео, выбегая в коридор. — Вернитесь! Это ведь не моя книга!

— В этом я не сомневаюсь, потому что книга — моя! — ответил вор, даже не обернувшись.

Лисёнок понимал, что ему, с его больными лёгкими, нельзя быстро бежать, чтобы не закашляться, и решил преследовать грабителя быстрым шагом. Светлячки в светильниках в форме цветков, завидев бегущих по коридору зверей, начали оживлённо метаться, отбрасывая страшные тени на двери купе.

— Подождите же! — ещё раз крикнул Бартоломео. — Я просто хочу поговорить с вами!

— Мне нечего вам сказать! Отстаньте от меня! — ответил загадочный зверь и перебежал в следующий вагон.

Юный детектив миновал два спальных вагона, отделявших его от салона-библиотеки «Филин», куда, как он был уверен, за несколько секунд до него вошёл вор. Кем был этот бандит с низким голосом? Неужели пассажиром-безбилетником?

Оказавшись в последнем вагоне, Бартоломео быстро сообразил, что беглец спрячется там в надежде, что у преследователя не хватит терпения ждать, и он вернётся к себе в купе. Однако настоящий детектив никогда не попадётся на такую примитивную уловку!

— Так-так, он исчез, — сказал Бартоломео, повышая голос. — А я так устал… Пойду, лягу спать и буду надеяться, что кто-нибудь из проводников скоро обнаружит этого воришку.

Через мгновение юный детектив, громко хлопнув дверью, молча проскользнул за стойку бара, находившуюся у входа в вагон. Из укромного уголка возле рояля появилась тень и двинулась в глубину салона, сжимая в лапах книгу Бобра Кастора. Тогда Бартоломео повернул выключатель, и яркий свет масляных ламп, озаривший салон, застал вора врасплох.

— Я тебя поймал! — закричал лисёнок, преграждая путь к потайной двери, чтобы не дать загадочному зверю уйти. — Не знаю, кто ты такой, но… Но… Ты же ещё совсем малыш!

Возле книжного шкафа стоял запыхавшийся маленький медвежонок и недоверчиво смотрел на Бартоломео. Он был одет в вельветовые штанишки на бретельках и лапами с острыми когтями крепко прижимал к груди украденную книгу. Потом он поправил очки, сбившиеся на бок, пока убегал. Грязный бинт на левом ухе прикрывал ещё не до конца зажившую рану. Бартоломео заметил, что ботинки медвежонка совсем прохудились.

— Никакой я не вор! — проворчал попавший в ловушку медвежонок. — Это моя книжка! Вот тебе доказательство: на форзаце написано моё имя!

Действительно, под картонной обложкой книги виднелась рукописная надпись:

Эта книга принадлежит семейству Медведей.

Если вы её найдёте, просьба вернуть владельцам.

— Вот видишь? Я сказал правду. Это моя книга. Я просто хотел вернуть её.

— Ну и ну… Прости, — извинился Бартоломео, опустив глаза. — Я думал, что это книга из библиотеки компании, и её можно брать почитать.

— Ну, так ты ошибся! И кто из нас теперь вор?

— Я не думал, что так получится… Извини меня, пожалуйста. Меня зовут Бартоломео. Тебе тоже нравятся поезда и книжки? — спросил лисёнок, робко протянув лапу медвежонку. Тот подумал, но всё же ухватился за неё.

— Только никому не говори, что видел меня, Бартоломео, — прошептал он, пожимая лапу нового знакомого.

— Обещаю. Если совру, не быть мне знаменитым детективом Зелёного Бора!

Из спального вагона, через который два юных зверя прошли в салон, послышался какой-то шум. Бартоломео был готов поклясться, что узнал доносившийся издалека голос старшего проводника, который просил всех своих подчинённых поторопиться. Повернувшись к медвежонку, он заметил в его глазах искорку тревоги, свидетельствующую о том, что тот ни в коем случае не желает, чтобы его обнаружили.

— Мне пора, — заявил медвежонок и бросился к потайной двери.

— Мы скоро увидимся? Тебя ждут родители?

— Завтра вечером приходи сюда, но только больше не поднимай шума!

— Подожди! — воскликнул Бартоломео, придерживая дверь. — Я приду завтра вечером, но… Я ведь даже не знаю, как тебя зовут…

Медвежонок резко остановился. Казалось, он колеблется.

— Меня зовут Теодор, — ответил он, наконец, и отвернулся. — Я сбежал из дома.

Медвежонок по имени Теодор

В лесах Крайнего Севера не было медвежонка счастливее Теодора. Семейство Медведей проживало в небольшом домике из дерева и камней на опушке леса, где росли корабельные сосны. Им нравилось жить в горах, и они с наслаждением наблюдали за сменой времён года. Начиная с дней летнего солнцестояния и вплоть до осеннего равноденствия, в те дни, когда не надо было ходить в школу или повторять уроки, Теодор помогал своему отцу Обелену, владевшему часовой мастерской.

Сидя на табуретке, которую он сам нашёл в куче старой пыльной мебели, медвежонок полировал часовые стёкла и обрабатывал кожу, из которой в дальнейшем получались красивые ремешки для часов. С приходом зимы, когда в небе начинала мерцать Полярная звезда, а в большом камине потрескивали дрова, Обелену и его супруге Шантерелле проходилось работать с утра до поздней ночи. В это время года Теодор любил засыпать у огня в ожидании нежного материнского поцелуя, означавшего, что пора отправляться в постель. Весной медведи распахивали окна в своём домике, чтобы впустить свежий воздух и насекомых, которым они великодушно отдавали крошки от своих бутербродов. Все жители деревушки Зимовье утверждали в один голос: не было в округе более счастливой семьи. Во всяком случае, до того дня, когда несчастья одно за другим, словно снежная лавина, обрушились на домик из камней и дерева.

— У меня заканчивается кварц, — сказала как-то раз Шантерелла, стоявшая подбоченившись, перед открытыми ящиками большого комода. — Не думала, что уже столько израсходовала.

— Ты уверена? — спросил Обелен. — Мне казалось, что нам его вполне хватит до весны. Неужели я ошибся в расчётах?

— Вот, посмотри, у меня осталось всего несколько кристаллов. Как же мне дальше экспериментировать?

В это время Теодор, притаившийся на площадке лестницы, которая вела в спальни, думал о своей маленькой тайне. В последние несколько недель он потихоньку уносил к себе в комнату разные винтики, колёсики и пружинки, намереваясь по секрету от родителей, по ночам, при свете свечки, смастерить наручные часы. Он рассчитывал, что таким образом сможет помочь папе и маме. Однажды рано утром, когда Шантерелла и Обелен понесли последние сделанные ими часы в магазин игрушек в Зимовье, Теодор положил на свой высокий табурет стопку книг и вскарабкался на неё, чтобы дотянуться до верхних ящиков большого рабочего шкафа. «Я возьму совсем немножко», — подумал он, и потянул на себя ящик с кристаллами кварца, где, как ему казалось, должны были лежать детали часового механизма. В этот самый момент книги, на которых он стоял, стали разъезжаться, и Теодор рухнул вниз, не выпуская из лап ящик. При этом он так сильно ударился, что потом ещё долго-долго вспоминал свой полёт. И теперь, сидя на ступеньках и подглядывая за родителями, он словно заново услышал грохот и треск разбивающихся кристаллов кварца, которые разлетелись по полу тысячами мельчайших осколков.

— Я уверена, что сумела подобрать правильные размеры камней. Эх, если бы до кварцевой шахты было легче добираться, — вздохнула медведица, развязывая фартук.

— Очень жаль, милая, но теперь придётся ждать — до весны мы там не окажемся.

Ночи в ту пору стояли ясные и тихие, а днём уже несколько недель шёл снег, и все дороги были закутаны в толстое белое покрывало. Во всём лесу не было зверя, который так готовился к зиме, как Обелен и Шантерелла. Уже с конца лета они приносили в дом охапки поленьев, которые складывали аккуратными пирамидками возле очага, а большие корзины, подвешенные к потолку, раскачивались под грузом засушенных плодов. В шкафах громоздились банки с брусничным, черничным и голубичным вареньем. А чтобы зимой не прекращать работу и не утратить своё мастерство, медведи-часовщики обязательно наполняли ящики механическими деталями, которые вытачивали летом.

— Теодор, мой сладкий медовый малыш, я ведь знаю, что ты притаился на лестнице, — позвала Шантерелла, заметив торчавшие из-за перил кончики ушей. — Тебе не кажется, что уже пора ложиться спать? Январь не за горами, каникулы скоро закончатся. Я бы хотела, чтобы ты как следует отдохнул, мой медвежуля!

— Ладно. Я пошёл спать. А вы придёте меня поцеловать перед сном?

— Обязательно, как только ты ляжешь, медвежуля.

Когда Теодор поднимался по скрипучим ступенькам, до него долетели последние слова из разговора родителей, и услышанное тревожило его до той самой минуты, пока мама не пришла к нему, чтобы подоткнуть одеяло на ночь.

— Ты и в самом деле думаешь, что мы не сможем добраться до шахты, Обелен? В конце концов, мы же медведи: наши предки жили в берлогах и не обращали внимания на ветер и снегопад!

— Это было бы неосторожно, милая. Наши механические часы и так хорошо идут. Я знаю, что ты хочешь заниматься кварцевыми часами и вот-вот закончишь свои исследования, но, поверь мне, до весны никто не воспользуется твоими идеями!

— Ты прав, но я так близка к цели, что не могу успокоиться.

Всякий раз, когда у Теодора возникали какие-то неприятности, он рассказывал о них Господину Орешкину, мягкой игрушке, которую сшила ему мама и набила её ореховыми скорлупками. С тех пор когда он ещё не умел ходить на задних лапах, он был неразлучен с ней. Глаза у Господина Орешкина были сделаны из пуговиц, а вместо рта мама пришила веточку, и, когда, забившись под одеяло, медвежонок слышал шорох ореховой скорлупы в матерчатом теле своего друга, он сразу успокаивался. Наконец, родители пришли пожелать Теодору спокойной ночи и поцеловать его перед сном и увидели, что он лежит, крепко прижав к груди Господина Орешкина. Заметив, что сын чем-то взволнован, Шантерелла взяла с полки «Секреты Железной дороги Крайнего Севера», чтобы почитать ему пару глав.

— Где мы вчера остановились? Ты помнишь?

— Не знаю. Я что-то устал, — соврал медвежонок и повернулся на живот.

— Тебя, кажется, что-то тревожит, медвежуля? Ты же знаешь мою любимую поговорку: сердце — как часы, оно не может хорошо работать, если в его колёсиках что-то нарушилось.

— Это всё из-за меня, — всхлипнул Теодор. — Это я уронил ящик с кристаллами. Они разлетелись на мелкие кусочки, и я их собрал, и… Я их выкинул. А теперь… А теперь…

— Ты поступил глупо, но я вовсе не сержусь на тебя, медвежуля, — помолчав немного, ответила мать. — Иногда и я роняю свои инструменты. Я понимаю, что ты просто пытался нам помочь. Так почему же ты так переживаешь?

— Я боюсь, что из-за меня ты поссоришься с папой и пойдёшь в шахту, а там опасно. Я боюсь, что с тобой может что-то случиться.

— Ну, хватит, медвежуля. Я никогда не ссорюсь с твоим папой, — пошутила Шантерелла. — Хотя у него — только не повторяй ему мои слова — иногда характер не медвежий, а прямо-таки свинский. Если я пообещаю тебе, что не стану зря рисковать, тебе станет легче?

— Поклянись здоровьем Господина Орешкина. Ты же не хочешь, чтобы он лопнул по шву, как прошлым летом, и нам пришлось заново набивать его скорлупками?

— Клянусь тебе здоровьем Господина Орешкина, а также тем, что мне дороже всего на свете — твоим здоровьем! Ладно, поцелуй меня, мой маленький. Пусть тебе приснятся хорошие сны.

Когда дверь за Шантереллой закрылась, медвежонок успокоился. Он уснул, даже забыв попросить Господина Орешкина разогнать тени за кроватью, которые всегда пугали его. Однако, к удивлению Теодора, утром, спустившись к завтраку, он увидел только одного отца, который сидел перед своей большой кружкой горячего молока и тарелкой с бутербродами с солёным маслом, держа в лапах газету.

— А где мама? — спросил медвежонок, поцеловав отца.

— Пошла-а-а-а в деревню, — зевая, ответил Обелен.

— Ты уверен? А почему её снегоступы висят у двери? — продолжал Теодор, выглянув в окно гостиной. — Она никогда не уходит в деревню без снегоступов.

— А вот, посмотри, она оставила нам записочку. Куда ещё она могла пойти, ёлки-иголки?

— Я боюсь, что она пошла в шахту за этими кристаллами кварца. Это я виноват, это я разбил их, когда полез за деталями. Она же обещала мне, что не пойдёт туда.

— Она бы не пошла, не предупредив меня. Дай-ка я проверю, на месте ли лопаты.

Шантерелла, как оказалось, не сдержала слова. На рассвете она надела свои походные башмаки, взяла лопату и пошла к шахте, будучи совершенно уверенной, что ничем не рискует. Накануне, прежде чем принять решение, она долго сидела с чашкой ромашкового чая в лапах и наблюдала за звёздами. Большая и Малая Медведицы никогда её не подводили: завтра в горах Крайнего Севера не должно быть снегопада, и даже будет светить солнышко! Однако спустя час, когда Шантерелла уже поднималась в гору, поднялся ветер, начался снегопад, и густой мех уже не защищал её от холода. До пещеры, в которой можно было бы укрыться, оставалось пройти совсем немного, когда откуда-то справа послышался грохот, и Шантерелла решила, что в горах начинается гроза. Увы, на свою беду и к несчастью Обелена и Теодора, которые как раз в этот момент надевали свои снегоступы, чтобы отправиться на поиски Шантереллы, медведица никогда не боялась грозы.

Обелену потребовалось всего пятнадцать минут, чтобы найти свою жену, погребённую под толстым слоем снега, который принесла с собой сорвавшаяся с вершины лавина. Шантереллу отнесло на несколько сотен метров вниз, в направлении белых долин Зимовья. Следующие пятнадцать минут медведь пытался вернуть её к жизни — но было уже слишком поздно. В тот самый момент, когда Теодор и его отец сжали в объятиях бездыханное тело Шантереллы, на небе появилась ещё одна медведица. Увы, в мире не найдётся лестницы такой высоты, чтобы достать до звёзд.

Лесной фестиваль

Бартоломео разбудили лучи солнца, щекотавшие его усы через жалюзи на окне купе. Он лежал на своей полке, ещё не сняв с головы ночной колпак, и размышлял о странной встрече с медвежонком-беглецом Теодором. Что могло заставить его добровольно покинуть тёплый семейный дом? Даже когда лисёнок чувствовал себя обиженным, он ни за что на свете не оставил бы свою семью, а сейчас он твёрдо знал, что не успокоится, пока не отыщет родителей!

— Первая остановка на нашем маршруте: ПРОСЕКА! — прогремел голос Мышонка Папагено из латунного громкоговорителя, установленного под потолком купе. — Дорогие путешественники, не забывайте, что «Звезда Зелёного Бора» отправится в путь сегодня ночью, после окончания праздника. Итак, мы приглашаем всех желающих принять участие в гуляньях у костра, организованных жителями Просеки, но помните, что вы должны вернуться в вагоны до полуночи, а сейчас, выходя на улицу, прикройте носы — сегодня не жарко! КОНЕЦ СВЯЗИ!

— Бартоломео, дорогой, ты готов позавтракать?

Лис Арчибальд, бодрый и полностью одетый, разливал по фарфоровым чашечкам горячий шоколад, оставленный на подносе у двери их купе. По обычаю, принятому на Крайнем Севере, в дымящийся напиток добавляли не кусочки маршмеллоу, а ложку взбитых сливок с корицей.

— Ух ты, как здорово! — воскликнул Бартоломео, поднимая от чашки мордочку, вымазанную шоколадом. — Такое впечатление, будто плывёшь в океане молока!

— А эти только что испечённые булочки с маслом и щепоткой соли просто великолепны! — добавил Арчибальд. — Надо будет обратить внимание… Эх, жаль, у меня нет с собой фартука, чтобы скрыть мою чрезмерную любовь к вкусной пище.

На протяжении всего завтрака лисёнок ни словом не обмолвился о своей ночной встрече, как его и попросил медвежонок. Впервые в жизни у него появился свой секрет, и когда он начинал опасаться, что может не сдержаться и расскажет обо всём дяде, то с особой силой вгрызался в булочку, чтобы заткнуть себе рот.

— Слушай, Бартоломео! Я пошутил, я не собираюсь съесть все булочки.

— Прошти, дядя Аршибальд. Я прошто боюсь, штобы они не оштыли, — солгал Бартоломео с набитым ртом.

— Ну, давай заканчивать, возьмём лекарства, которые ты принимаешь днём, и отправимся посмотреть, что за Лесной фестиваль! Уверен, что мы найдём кого-нибудь, кто видел Пимпренеллу и Серафина!

И хозяин книжного магазина не ошибся, потому что, хотя ни он, ни Бартоломео этого ещё и не знали, Зеленушка Пикорина, помощница Оленя Жан-Родена, уже сидела перед витриной своей мастерской и с тревогой размышляла о том, куда подевались супруги-лисы и почему они не пришли забрать свой заказ…

* * *

Выйдя из поезда, Арчибальд и Бартоломео замерли, потрясённые видом простиравшихся перед ними лесов. Казалось, что «Звезда» всю ночь летела по рельсам среди столетних елей, старательно огибая их ветви, сгибавшиеся под тяжестью наполненных смолой и набухших влагой после дождей шишек. Возле перрона маленького вокзала, куда высаживались участники торжеств, на ветках хвойных деревьев были развешаны яркие разноцветные флажки, и возникало странное впечатление, будто на деревьях среди зимы распустились цветы.

Чуть выше вдоль тропинки, которая вела к лужайке, на которой должен был проходить праздник, стояли трактиры, где путешественникам предлагали напитки из сока ежевики и елового мёда, от которых у всех улучшалось настроение и становилось легче идти по извилистой дороге.

— Как же красиво, дядя Арчибальд! Как, по-твоему, будет снег?

— Хм-м, пока что небо довольно ясное. В этом году снегопады не так уж часты! Ох, смотри, смотри, кажется, там начинается то, что они называют… — Лис развернул программку, которую ему дал один из проводников. — А, вот! «Сказочные прогулки»! Мне как-то посчастливилось в них участвовать, когда я сам был лисёнком, и у меня сохранились отличные воспоминания! Вон там звери собираются в группу, пойдём к ним, чтобы пропустить начало!

— «Сказочные прогулки»? Что это такое? — спросил Бартоломео, пытаясь не отстать от дяди с его длинными лапами.

— Если мне не изменяет память, речь идёт о сказках и легендах леса, которые тебе рассказывают под музыку во время прогулки. В этом году прогулку проводит Горностай Саралин. Поторопись!

Всё новые и новые слушатели выстраивались в круг на лужайке, а в центре неё на пне сидел горностай в круглых очках и настраивал свою лютню, пробегая когтями по струнам и колкам. Инструмент, сделанный из половинки миндального ореха, издавал сочные звуки, уносившиеся к самым верхушкам деревьев. Когда же горностай заговорил, оказалось, что и голос его не менее звучен и отлично соответствует исполняемой гармоничной мелодии.

— Добро пожаловать на Лесной фестиваль, благородные гости! Меня зовут Горностай Саралин, я бродячий сказочник. Лес Крайнего Севера и его обитатели хранят огромное количество историй и легенд, которые я сегодня вам пропою. Знаете ли вы, что именно в Просеке родился самый большой лесной олень, и что его ветвистые рога были настолько высокими, что птицы решили свить на них гнёзда? О, вы не знали об этом! А слышали ли вы историю о двух неразлучниках, которые в один прекрасный день решили расстаться, а потом, из-за наложенного на них проклятья, были обречены вечно искать друг друга? Известна ли вам история про того, кого называют Духом зимы? Он прячет в своей пещере тела тех, кого похитил.

— Какой ужас! — вздрогнув, пробормотал Арчибальд. — Ненавижу страшные истории.

— Это горностай говорит с таким воодушевлением, надеюсь, он нам расскажет что-то особенное! — ответил лисёнок.

— Только не мне, бр-р-р. Не хотелось бы всю ночь представлять себе, как страшное чудище вламывается в наше купе, чтобы уволочь моего племянника в пещеру и там сожрать.

— Не волнуйся, дядя Арчибальд, он наверняка утащит тебя, ты толще!

— Спасибо за поддержку, Бартоломео. Я успокоился.

Во время прогулки по окаймлённым деревьями аллеям, на верхушках которых многие жители леса построили свои жилища, лисы смогли увидеть, какие ещё развлечения предлагала Просека всё увеличивавшейся толпе посетителей фестиваля. Возле ручья, протекавшего вдоль тропинки и спускавшегося в долину, ёж учил малышей выстругивать сабельки из зелёных веток, упавших под порывами ветра. Чуть поодаль музыканты, в том числе из оркестра Дубравы, показывали всем желающим, как можно вырезать музыкальный инструмент из коры кедра и как за ним ухаживать. Впрочем, как только Черепаха Финеас, с его неизменной тростью в лапе и преданной подругой за спиной, загремел трещоткой, чтобы возвестить о своём торжественном и малоприятном появлении, все поспешно разбежались.

— Господин Саралин, — проговорил Бартоломео, когда группа в четвёртый раз проходила мимо забавной деревянной конструкции, — а для чего служат эти домики, которые нам то и дело попадаются на пути?

— Речь идёт об одном из самых красивых конкурсов, которые мы проводим ежегодно, прелестный лисёнок: конкурс избушек на Лесном фестивале, — ответил горностай, не прекращая играть на лютне. — С каждым годом эти строения становятся всё краше, всё больше, всё оригинальнее! И хотя каждый стремится превзойти остальных, уже десять лет подряд конкурс выигрывает один и тот же зверь: Олень Жан-Роден, самый знаменитый скульптор всего леса Крайнего Севера. Его самая известная скульптура называется «Олень-мыслитель». Это автопортрет, в котором он запечатлел себя размышляющим над очередным шедевром. Сколько в нём смелости, сколько дерзости!

— А когда объявят результат конкурса, господин Горностай? — спросила одна выдра.

— Сегодня вечером, на церемонии у костра! Кстати, дорогие путешественники, наша сказочная прогулка подошла к концу. Надеюсь, вам она понравилась! Жалко, что у меня нет времени, чтобы рассказать вам историю об ужасном, ужасном Духе зимы.

— Ну что же, тем лучше, — шепнул Арчибальд на ухо племяннику.

— Прошу вас, присоединяйтесь к другим развлечениям! Может быть, мы скоро вновь увидимся с вами, когда я буду рассказывать новую историю или когда мы нападём на след ужасного, ужасного, самого ужасного Духа.

— Нам пора, Бартоломео, мы уходим! Прошу прощения, господин Горностай! — воскликнул Арчибальд и потянул племянника за рукав.

В это время неподалёку от них Зеленушка Пикорина в рабочем фартуке пыталась довезти резную деревянную тележку до своей мастерской. Это была нелёгкая задача, потому что, хотя у Пикорины были очень сильные когти, она совершенно не могла летать, не натыкаясь на ветки, в этом густом лесу, где деревья стояли почти вплотную друг к другу. Бот почему птице пришлось тащить тележку за верёвку, которую она крепко зажала в клюве, и вот почему по её ярким перьям стекали крупные капли пота, и она могла лишь надеяться, что ей удастся продержаться до прибытия к цели. В тот самый момент, когда она не удержалась и выпустила из ослабевшего клюва верёвку, по прихоти судьбы на её пути оказались Арчибальд и Бартоломео. Услужливые лисы мгновенно подхватили тележку, грозившую врезаться в толпу гуляющих.

— Клянусь всеми художниками мира, вы меня спасли! — воскликнула птица, подбегая к лисам. — Как мне отблагодарить вас? Что скажете насчёт вкусного полдника, пик-пик-пик?

— С нашей стороны было бы очень невежливо отказаться! — ответил продавец книг, хватая племянника за пояс.

«Ну, ну, — подумал Бартоломео, впечатавшись мордой в дядюшкин бок, — знаю я одного лиса, которому точно придётся удлинить завязки на фартуке».

Отважная Никорина

Зеленушка Пикорина была помощницей в мастерской оленя и потому твёрдо знала: её наставник Жан-Роден пьёт свой утренний целебный отвар ежедневно в восемь часов тридцать минут — ни раньше, ни позже. Идеальный напиток из дроблёных листьев эвкалипта и корочек цитрона следовало настаивать ровно шесть минут и тридцать семь секунд. К завтраку подавались маленькие кексы, на каждом из которых лежало по восемнадцать обжаренных кедровых орешков, а длина этих кексов должна была составлять ровно четыре с половиной сантиметра. Утром перед конкурсом скульптур Лесного фестиваля ничто не должно было нарушать покой художника, пока он не приступит к творчеству. Исключение составляли, пожалуй, только бесконечные проявления неловкости его помощницы, начиная с неприятных ощущений, вызванных тёплым чаем, который она пролила за завтраком на его брюки, и заканчивая подгоревшими кексами, которые она забыла в духовке.

— Заходите, господа Лисы, устраивайтесь на подушках у окна! — надрывалась Пикорина, закрывая дверь мастерской. — Дайте мне минутку, и я принесу вам кексы, которые вы ещё долго будете вспоминать, пик-пик!

— Посмотри, Бартоломео, мы попали в настоящую мастерскую художника! — воскликнул Арчибальд, восторженно указывая на верстаки, усыпанные опилками. — Эти скульптуры просто великолепны!

Олень Жан-Роден расставил свои вырезанные из липы скульптуры под стеклянным потолком, под которым лучи зимнего солнца преломлялись, образуя бесчисленные радуги и бросая отсветы на завешанные инструментом стены. Если судить по многочисленным золотым медалям, висевшим на металлических креплениях, скульптор не раз побеждал в конкурсах.

— Угощение уже в духовке, господа лисы! — прощебетала птаха, входя в комнату и отряхивая муку с крыльев. — И чай тоже уже почти готов, пик! Клянусь взъерошенной ласточкой! Ох, Арчибальд, молю, не подходите так близко к скульптурам! Если какая-то статуя пошатнётся, мой наставник будет очень сердиться!

— О, простите, прошу вас! Я сяду и больше не пошевелюсь, — пообещал лис, устраиваясь поудобнее. — А как долго вы работаете помощницей господина Оленя, Пикорина? Я прочёл его биографию в книге Кабанихи Марии «Самые красивые скульптуры в лесу». Это, должно быть, так вдохновляет — быть спутницей столь прославленного художника!

— Скоро десять лет, клянусь самым громким дроздом! Я многому научилась у маэстро Оленя, хотя, признаюсь, это не всегда легко.

— Что вы имеете в виду? — спросил Бартоломео, у которого начинало бурчать в животе. — Ой, извините! Почуяв запах кексов, мой желудок решил высказаться…

— Маэстро Олень — выдающийся художник, но… Мне же до сих пор не удалось показать ему, какие скульптуры я делаю своим клювом…

Лисёнок, благородный и великодушный, как все, кому в жизни приходилось проявлять терпение и упорство, взял Пикорину за кончик крыла и обратился к ней с ободряющей улыбкой.

— Я был бы счастлив увидеть ваши творения, госпожа Зеленушка!

— Как ты любезен! Ну, что же, буквально на прошлой неделе, — продолжала она, роясь в ящиках своего рабочего стола и вынимая оттуда красивую резную шкатулку, — я закончила работу над этой трубкой из вишнёвого дерева, но мои заказчики, к сожалению, так за ней и не пришли. Бот, посмотрите, я нанесла клювом со всех сторон узоры, например, вот эту гирлянду из цветов и фруктов, натёрла трубку специальной пастой, а вот тут я выгравировала имя… Вам уже неинтересно, да? Я часто увлекаюсь техническими деталями, пик-пик.

— Дело не в этом, Пикорина, — успокоил её Арчибальд. — Думаю, что Бартоломео просто-напросто заметил то, что и мне самому бросилось в глаза, когда вы повернули трубку.

На чашечке трубки, в том самом месте, где её деревянная часть соединялась с мундштуком из полированного янтаря, красовалась надпись «Жерве», выполненная изящными золотыми буквами. Было ли это простым совпадением, или же звери, заказавшие эту трубку в подарок и не вернувшиеся за ней, были его пропавшими родителями?

— Мне неловко просить вас рассекретить ваших заказчиков, — смущённо продолжал Арчибальд, — но вы не могли бы назвать мне имена зверей, заказавших вам эту трубку? Обещаю объяснить вам причину моей настойчивости, Пикорина!

— Забавная просьба, пик! Дайте-ка я посмотрю в своих записях, — ответила она, подлетая к толстой переплётенной тетради. Ох, батюшки! Воробей свидетель, это такая тяжесть! А, ну вот, нашла… Их зовут… Пик! Лисы Пимпренелла и Серафин! То-то я сразу подумала, что вы мне кого-то напоминаете! Это ваши родственники, клянусь всеми воробушками мира! А вы не знаете, почему они так и не пришли за заказом?

— К сожалению, этого-то мы и не знаем, — вздохнул Арчибальд, пожав плечами. — Хотите, Пикорина, я расскажу вам, почему мы отправились в это путешествие?

Вскоре на столе появились чай и пирожные, и суетливая птаха подумала, что чувствует себя куда спокойнее, чем в присутствии Жана-Родена. Пока Бартоломео и его дядюшка ели кексы, обмакивая их в перламутровые чашки с чаем, на поверхности которого блестели капли мёда, Пикорина, в свою очередь, рассказала им, как, возвращаясь с секретной вылазки в лес, она повстречала Пимпренеллу и Серафина.

Пикорина уже несколько месяцев тайком работала над домиком, который прятала под чехлами. Жан-Роден охотно соглашался на помощь птицы в повседневной работе, но считал, что обязан из уважения к своим почитателям лично создавать произведения, предназначенные для участия в конкурсе Лесного фестиваля.

Увы, тема «Хижины и избушки», предложенная организаторами в этом году, показалась ему настолько не вдохновляющей, что сейчас, за две недели до начала конкурса, олень даже не начал сбивать доски или обтёсывать брёвна! Вот почему Пикорина, страстно желая сохранить репутацию своего наставника, решила засучить перья и принялась тайно строить домик на рассвете!

— Я как раз работала, когда недалеко от меня в лесу появились твои родители, пик! Я так испугалась, что это пришёл Жан-Роден, что спряталась в хижине и минут пять ничего им не отвечала, пик-пик-пик. Вот какая я трусишка! К счастью, в конце концов им удалось меня уговорить!

— А что они вам сказали? — дрожащим от волнения голосом спросил Бартоломео.

— Что ищут самый лучший подарок для своего лисёнка, который остался дома. Это, наверное, ты, пик-пик. Им так не терпелось увидеть тебя после этой долгой поездки! Они мне сказали, что их следующая остановка — Сладкоежка, но я не знаю, остались ли они там. Мне жаль, что я не могу больше помочь тебе, Бартоломео.

— Вы уже очень помогли, госпожа Зеленушка, — ответил лисёнок и обнял птицу.

— Ну, что же, думаю, нам остаётся только вернуться в поезд, Бартоломео. Не грусти. С каждой остановкой мы становимся всё ближе к истине! — заверил его дядя.

— Смотрите, господа лисы, вот что я вам даю с собой, — добавила Пикорина, заворачивая трубку в сухие кленовые листья и обвязывая её золотой лентой с бантом. — Отдаю её тебе, Бартоломео, потому что уверена — ты найдёшь своих родителей! Ах, будь я такой же отважной, пик-пик!..

— Зачем тебе отвага, Пикорина? — прозвучал голос с верхней площадки лестницы.

На верхнем этаже дома, никем не замеченный, на своей удобной кушетке с подушками, обшитыми кружевом, лежал Олень Жан-Роден и читал энциклопедию скульптуры. Передним копытом он придерживал чашку с горячим кофе, пар из которой поднимался до самых рогов скульптора, которые он любил подрезать по-разному в зависимости от своих желаний, времени года, успехов и неудач, стремясь к симметрии и желая казаться современным. Когда олень спустился, внушительная тень от этих ветвистых рогов накрыла почти всю мастерскую, и перепуганная Пикорина заметалась в поисках укрытия. Арчибальд был настолько потрясён этим зрелищем, что, если бы он вовремя не сообразил, что не сделал ничего такого, что могло бы рассердить оленя, то, без сомнения, залез бы под стол.

Рост Жан-Родена впечатлял не меньше, чем его рога, и, глядя на него, все присутствующие задавались вопросом, слышал ли он признания своей провинившейся помощницы.

— Итак, Пикорина, в этом году мы участвуем в конкурсе Лесного фестиваля?

— Ну, я имела в виду… Я подумала, что будет жалко, если вы не станете выставляться в этом году, и…

— Мне не терпится посмотреть, что ты там приготовила от моего имени, — прогремел олень, допивая свой кофе одним глотком. — Господа, мы идём в лес, и вы идёте с нами.

— О, конечно, если вам так угодно, мы могли бы сделать небольшой крюк, у нас ещё осталось немного…

— Господин Лис, я не задавал вам вопросов.

— А, э-э-э… Да, конечно… Мы… Мы идём с вами, — ответил Арчбальд, шумно сглотнув слюну.

Чтобы добраться по лесным тропинкам до хижины, над которой Пикорина трудилась во славу своего наставника, не покладая клюва и крыльев, потребовалось всего несколько минут. За время недолгого пути Арчибальду и Бартоломео стало казаться, что несчастная птаха с радостью спряталась бы под толстым слоем снега, который они приминали своими башмаками. Олень Жан-Роден шёл следом за ними, словно желая воспрепятствовать любой попытке побега, и его гордо воздетые рога сбивали сухие ветки, нависавшие по неосторожности некоторых лиственных деревьев слишком близко над дорогой.

Наконец они добрались до полянки, окружённой ёлками в белоснежных одеяниях, с которых кое-где свисали плети омелы.

— Мы… Мы пришли, господин Олень. Бот тут, под этими покрывалами…

— Я знаю, Пикорина, — признался Жан-Роден. — Я тут уже бывал. Неужели ты и в самом деле думала, что я не замечу твоё нелепое поведение? После десяти лет, проведённых с тобой бок о бок, я могу читать тебя, как открытую книгу. Но я пришёл сюда не для того, чтобы ругать тебя, моя милая Пикорина.

— П… Правда? — пролепетала зеленушка.

— Нет, напротив. Мы пришли сюда, чтобы поздравить тебя. Господа, — провозгласил Жан-Роден, широким жестом срывая покрывало, — приглашаю вас полюбоваться творением Зеленушки Пикорины, второго скульптора, работающего в Мастерской Оленя!

С момента своего приезда на Просеку ни Арчибальд, ни Бартоломео не видели такой красивой избушки. С помощью своего клюва и зубила, и, конечно, также благодаря своему богатому воображению Пикорина сумела создать скульптуру, в которой воплотилась вся красота разнообразных сортов дерева, с которыми она работала. Домик с дверью на петлях, цветными стёклами в окнах и колокольчиком у входа поразительно напоминал «Книжный магазин Зелёного Бора».

— Это великолепно, Пикорина! Какая потрясающая идея! — громко повторял Арчибальд. — Вам удалось построить не просто деревянную избушку, а самое настоящее дерево, подумать только — деревянное дерево! — и я убежден, что вы получите приз!

— До конца дней своих я не забуду того, что здесь случилось, клянусь потрёпанной вороной, — ответила ему Пикорина в то время как развеселившийся Жан-Роден обсуждал с Бартоломео организацию праздника. — Одно скажу точно: несмотря на то что господин Олень сделал меня своей помощницей, я не могу себе представить, что моя хижина сможет победить.

Тем не менее она победила. И когда участники праздника собрались у костра, чтобы отметить двенадцатую подряд победу мастерской, спеть любимые песни и поджарить на огне тыкву, фаршированную орешками в масле, Жан-Роден объявил, что вся заслуга в этом успехе принадлежит его любимой помощнице.

В этот раз сам он не смог участвовать в конкурсе — по причинам, о которых не хотел распространяться. Но даже если бы он смог принять участие, ему, вне всяких сомнений, не удалось бы превзойти Пикорину. Но на будущий год — и в этом он был уверен так же, как и в том, что его рога вырастут заново — Пикорине придётся нелегко, потому что они оба будут участвовать в конкурсе!

Дух Зимы

— Все по вагонам! — прокричала Мышесемь, забравшись на большой чемодан. — Поспешите, иначе «Звезда Зелёного Бора» отправится без вас и вам придётся попотеть, чтобы догнать поезд, бесстыдники. Ой-ой! Чтоб мне никогда не видеть сыра!

— Слушай, Мышесемь, ты что, спятила? — воскликнул Папагено, отвешивая ей вполне заслуженную оплеуху. — Наша «Звезда» — это символ роскоши и стиля! Смотри и учись. Господа лесные звери и гости из других областей, — продолжил он, — наш поезд вот-вот отправится в ночное путешествие. Убедительно просим вас занять свои места в вагонах. А ТЕПЕРЬ — ВНИМАНИЕ! ПО МОЕЙ КОМАНДЕ ВСЕ ПОДНИМАЮТСЯ В ПОЕЗД! Вот видишь, Мышесемь, недопустимо путать дисциплину и грубость.

— Конечно, начальник, понятно, начальник…

Как же прекрасен был лесной фестиваль! Веселье затянулось допоздна. Арчибальд и Бартоломео с радостью присоединились к хороводам вокруг костра под аккомпанемент музыкантов в традиционных расшитых золотом костюмах. Те исполняли песни, восхвалявшие красоту разных времён года. Зима заслуживала особого восхищения и за то, что она давала, и за то, что она уносила с собой. Конечно, в это время года приходилось сталкиваться с холодом и с ограничениями в еде, а деревья теряли свою прекрасную листву, однако именно зима приносила с собой множество неожиданных подарков: тёплые пледы и трапезы в компании друзей, совместную работу и невероятное преображение леса, осыпанного снегом.

Арчибальд, не перестававший размышлять об отваге и мастерстве Зеленушки Пикорины, как раз подсаживал Бартоломео в вагон, когда в голову ему пришла одна мысль. Независимо от того, какие препятствия возникали на пути его деда, независимо от того, что ему приходилось скрывать свои чувства после потери дорогих друзей — Амбруаза и Арабеллы, Корнелиус не прекращал писать. Об этом свидетельствовали его дневники, которые Арчибальд бережно упаковал в свой чемодан: да, Корнелиусу было суждено лишиться своей великой любви, да, он не спал ночами, ухаживая за младенцем Жерве, да, он работал целыми днями, чтобы удержать на плаву свой книжный магазин, но тем не менее, как только выдавалась свободная минутка, он садился — на пенёк или на пол возле детской колыбельки и записывал свою историю. А если дедушке удалось добиться успеха несмотря на все перенесённые испытания, значит, и Арчибальду это будет под силу!

— Мне кажется, что этот Лесной фестиваль тебя здорово порадовал, — сказал Бартоломео, глядя на улыбающегося дядюшку.

— Не просто порадовал, дорогой мой племянник. Не просто порадовал. Пример Пикорины придал мне силы, чтобы возобновить работу, и, сама того не подозревая, она подсказала мне сюжет следующей книги. Решено! Прямо сегодня вечером я начну работать над историей моего дедушки и Волков Амбруаза и Арабеллы! И я не допущу, чтобы эти мерзкие черепахи пытались присвоить историю нашей семьи!

— Фантастическая идея, дядя Арчибальд! Мне уже не терпится почитать твою новую книгу! Ой, дядя, — добавил лисёнок, заметив, что в салоне-библиотеке «Филин» горит свет. — Смотри, там сидит тот самый утренний сказочник!

На подушках в салоне удобно устроились около двадцати слушателей, и Горностай Саралин раздавал пледы всем желающим. Лань в форме официантки подавала гостям чай с бергамотом и ломтики бисквита, украшенного поблескивающими в сумерках апельсиновыми цукатами.

— Входите, мои дорогие друзья лисы! Звёзды подсказали мне, что вы непременно придёте. Хотите чай?

— С удовольствием! — закричал Бартоломео, даже не посоветовавшись с дядей, которому, судя по всему, это предложение не очень понравилось. — А вы расскажете нам другую легенду?

— О, да, конечно! Ветер нашёптывает мне, что я задолжал вам ещё одну историю.

— Историю про Духа Зимы! — обрадовался лисёнок, придвигая к себе поданные ему тарелку и приборы. — Дядя Арчибальд, пожалуйста, иди сюда. Обещаю, что буду держать тебя за лапу!

Лис покорно уселся на подушку и, поймав свой хвост, стал нервно теребить его кончик.

— Если ночью я буду кричать во сне, знай, Бартоломео, что в этом будешь виноват ты и только ты.

— Итак, дорогие путешественники, — заговорил горностай, перебирая струны своей лютни. — Позвольте мне рассказать вам страшную, ужасную — да-да, ужасную — историю о Духе Зимы! Если вы посмотрите на карту Крайнего Севера, то на самом её верху, в заснеженных горах Зимовья, где дует такой сильный ветер, что его завывание заглушает лисий визг, живёт существо, которое никто никогда не видел, и с которым все боятся повстречаться. Никто не знает, что это за зверь, потому что он крайне редко выходит из своей хижины, но позвольте мне поведать вам о доверенных мне свидетельствах. Садитесь поближе, любезные путешественники, придвигайтесь, чтобы послушать историю одной мышки, моей доброй знакомой, которая отправилась за хворостом, чтобы согреться, и вдруг услышала жуткий, жуткий-прежуткий вой и рык…

На слове «жуткий», Арчибальд, не жуя, проглотил четверть своего бисквита. Если его сердцу суждено остановиться сегодня вечером, то пусть это случится на полный желудок.

— Эта мышь, впрочем, как и все мыши, живущие в Зимовье, была не робкого десятка, и мужество не покинуло её, даже когда она заметила вдалеке хижину, на крыше которой лежала чуть ли не сотня оленьих рогов. Откуда они там взялись? Может быть, хозяин хижины нашёл их в лесу, а может быть, просто сорвал с голов их обладателей? Заметив, что дверь страшного обиталища стала приоткрываться, бедняжка юркнула в ближайшие заросли боярышника. Существо, показавшееся из хижины, поражало воображение. Были ли это какой-то зверь? Трудно сказать, поскольку его шкура была покрыта страшной мантией из выдубленных кож. Кто скрывался под этими кожами, содранными с выдр, барсуков, оленей, землероек, ласок и несчастных лисиц? — При этих словах Арчибальд не удержался и взвизгнул. — Увы, моей подруге не было суждено это узнать…

— Он её сожрал? — застенчиво спросил хорёк, сидевший в ногах Саралина.

— Нет, конечно же, нет, она прожила достаточно долго, чтобы рассказать мне об этом.

Но вид чудовища и исходивший от него запах были настолько ужасны, что она зажмурилась, когда Дух проходил рядом с её убежищем. Быть может, это был голодный кабан, бешеный волк или огромный ворон. Думаю, этого мы не узнаем никогда. Но факт остаётся фактом: хоть Зимовье и является конечной остановкой «Звезды Зелёного Бора», редкие путешественники выходят на этой станции. Впрочем, и в самой деревне на самой окраине Крайнего Севера осталось мало жителей. Поговаривают, что чем больше зверей узнаёт эту легенду, тем меньше их остаётся в окрестностях Зимовья. Кто-нибудь из вас собирается выходить на станции Зимовье?

— ТОЛЬКО НЕ МЫ! — завопил Арчибальд из-под пледа, которым укрылся с головой.

— Но если кто-нибудь когда-нибудь решит побывать там и останется в живых, вот моя визитная карточка! Я буду счастлив послушать ваши рассказы и передать их другим! Вопросы есть?

— Осталось ли ещё немного бисквита? — спросила крохотная мышка, явно не напуганная услышанным.

Горностай откланялся. Рассказанная им история привела в ужас Арчибальда, а Бартоломео с восторгом ожидал того дня, когда сможет пересказать её другим родственникам!

— Надеюсь, ты не очень перепугался, гр-р-р! Когда первый раз слышишь эту легенду, она производит большое впечатление, — проговорил кто-то за спиной лисёнка.

Теодор, которого никто не заметил в полумраке, незаметно подобрался к Бартоломео и положил лапку ему на плечо. Его штанишки были все в пыли, и он всё так же крепко прижимал к груди свой экземпляр «Секретов Железной дороги Крайнего Севера». Стёкла в его очках были очень грязными, и Бартоломео протянул ему носовой платок.

— Возьми, протри очки, — прошептал лисёнок.

— Спасибо. Я не могу тут надолго оставаться, но если хочешь увидеться со мной завтра, когда все сойдут с поезда, я бы мог показать тебе тайные места. Что скажешь?

— Не уверен, что смогу, Теодор. Я должен сопровождать дядю в Сладкоежку, чтобы попытаться найти моих…

— Забудь, — перебил его медвежонок и тихонько повернулся, чтобы уйти. — Не хочешь — не надо. Не стоит придумывать извинения.

— Милый Бартоломео, не мог бы ты помочь мне выбраться из-под моего пледа? Я так перепугался, что вцепился в него когтями, и они застряли в ткани, — раздался приглушённый голос Арчибальда. — Давай на раз… два… три! Фу-у-уф, спасибо! Теперь я снова могу дышать. А с кем ты тут разговаривал?

Бартоломео повернулся и уставился в полумрак. Как он и думал, медвежонок уже исчез. Неужели он обиделся? «Вот всегда со мной так, — думал лисёнок, помогая дяде встать. — Наконец-то у меня появилась возможность с кем-то подружиться, а я опять всё испортил. Но не могу же я, в самом деле, бросить папу с мамой ради игры».

— У тебя всё в порядке, Бартоломео? — встревоженно поинтересовался Арчибальд. — Ты мне не ответил.

— Всё хорошо. Я просто размышлял. Мне скоро уже пора принимать лекарства и ложиться спать, я устал. Ты тоже пойдёшь?

— Не сразу. Я решил воздать должное дедушке Корнелиусу и написать о нём книгу, так что я ещё немного пободрствую.

— Мне не терпится прочитать твою новую книгу, дядя Арчибальд. И на этот раз, я уверен, всё у тебя будет хорошо, — уверенно сказал лисёнок по дороге в свой вагон.

Однако в ночном полумраке скрывались бесстыжие уши, подслушавшие этот разговор. И когда утомлённый работой Арчибальд, исписав несколько страниц, погасил свечи у своего изголовья, в купе зашёл не один, а целых два нежданных посетителя. Не сомневайтесь, утром лисы проснутся и обнаружат пропажу.

Клуб астрономов

После гибели Шантереллы дом Теодора, где ещё совсем недавно царили смех и весёлое тиканье часов, погрузился в глубокое молчание. Обелен перестал заниматься ремонтом часов, и казалось, что время, запертое внутри циферблатов, остановилось. Может быть, таким образом бурый медведь пытался хоть ненадолго удержать возлюбленную около себя. Теперь Теодору приходилось самому себе рассказывать сказки и самостоятельно готовить еду, в то время как отец всё отдалялся и отдалялся от него. Как же страдал медвежонок, не только лишившийся матери, но и чувствующий себя сиротой при живом отце!

— Хочешь, я сделаю тебе бутерброд, папуля? — спросил он как-то раз перед уходом в школу. — У нас осталось немного хлеба и варенья из красной смородины.

— Я не голоден. Я занят.

Да, Обелен действительно был занят. Уже две недели он без устали обтёсывал камень, который намеревался установить в память о своей жене в кварцевой пещере, куда не могла проникнуть никакая лавина. Поскольку раньше ему никогда не приходилось заниматься скульптурой, он до крови изранил себе лапы молотком и резцом. Теодор, наблюдавший за истерзанным горем отцом, понимал, что иногда те, кто стремится навеки сохранить воспоминания, просто не хотят излечиваться от своих страданий.

— Какой красивый камень, папуля. Уверен, что мамуле он бы очень понравился.

Но Обелен только проворчал что-то, не отрываясь от работы.

— Я вернусь в четыре. По пути домой соберу ягоды, я знаю одно место возле ручья, где их ещё много. Может быть, сварим из них варенье, или…

— Не задерживайся, Теодор. На улице опасно.

Медвежонок заботился об отце, потому что очень любил его. А по ночам, когда сон никак не приходил, он много раз говорил господину Орешкину, что если бы тогда он не уронил ящик с кварцем, Шантерелла, конечно, не пошла бы за ним в горы в такую плохую погоду. Когда ему всё же удавалось уснуть, эта ужасная мысль возвращалась к нему в кошмарах, и ему казалось, что лавина обрушивается на его кровать. Больше всего его мучил один вопрос: думал ли Обелен, когда молча и сосредоточенно обтёсывал будущий памятник, что причиной гибели Шантереллы стал его сын?

Теодор вернулся к учёбе несколькими днями раньше, сразу после зимних каникул, и взял с собой в школу любимую книгу — «Секреты Железной дороги Крайнего Севера».

Школа Зимовья размещалась в большом деревянном строении на склоне холма, её посещали двадцать учеников, постигавших науки под руководством элегантной молодой Совы Розетты. Обычно ученики строго выполняли её предписания: первый пришедший должен был положить дрова в большую чугунную печь в углу класса, с трубой, уходившей под потолок. Затем все усаживались перед печкой и пели хором известные народные песни. Когда утром Теодор пришёл в школу, его одноклассники уже грели лапы и подставляли к теплу уши, чтобы с них поскорее стаял снег.

— Какая чудешная книшка, — сказал ему щенок, которого раньше Теодор никогда не видел. — Я тоже такую хотел, но папа говорит, что купит мне её, когда я шмогу стать отличником и буду правильно писать.

Медвежонок заметил, что на шее у его нового приятеля висел свисток с эмблемой железнодорожной компании — именно такой свисток он мечтал получить в прошлом году на день рождения. Но когда Шантерелла подарила ему вместо свистка сумку с первыми в его жизни инструментами часовщика, он очень обрадовался и попытался с их помощью разобрать все часы в доме!

— Это же свисток «Звезды Зелёного Бора»! — воскликнул Теодор, забыв, что находится в школе.

— Именно! Это мне дедушка подарил. Папа чашто сердится и говорит, что дедушка меня шлишком балует, но я думаю, что он меня балует в шамый раз, мой дедуля.

Розетта умилённо наблюдала, как два малыша делятся друг с другом своими мыслями о знаменитом паровозе и с восторгом рассматривают картинки в книге.

— Ешли тебе нравится железная дорога и ты не боишься вымазаться в шаже, я могу отвешти тебя в одно тайное мештечко, — предложил новый друг, складывая тетрадки в ранец в конце учебного дня.

— Я не мо… — начал было Теодор, а потом вдруг замолчал.

А нужно ли ему на самом деле торопиться домой? В конце концов, теперь Обелен рано укладывался спать и мог не просыпаться весь вечер. Значит, Теодору хватит времени, чтобы заскочить в тайное место и вернуться прежде, чем отец проснётся, не так ли?

— С удовольствием, — сказал он наконец. — И, кстати, я даже не знаю, как тебя зовут!

— Там, куда я тебя поведу, у всех ешть прекрашные прозвища. Меня называют Швишток, потому что я знаю наизусть расписание «Жвежды Желёного Бора» и ношу швишток на шее! А может быть, потому что я не выговариваю звук «ш», ой нет, «шшшш»… — попытался он ещё раз. — В общем, может быть, я и не умею выговаривать «ш», но я — шамый главный в нашей компании!

Как только деревенский колокол прозвонил четыре раза, ученики сорвались с места, и Сова Розетта только заметила, как их хвостики мелькнули в дверях. Теодор со своим новым другом быстро перелезли через окружавший Зимовье забор, за пределы которого детям не разрешали ходить одним. Оставшиеся на снегу следы двух товарищей совсем перепутались, и, когда хозяйка бакалейной лавки, любившая всё преувеличивать, заметила эти следы, она сказала мужу, что её чуть было не съело живьём какое-то огромное пятилапое чудовище!

— Вот и наше тайное мештечко! — объявил Свисток, выходя на поляну, в центре которой красовалась огромная ёлка с дуплом, в котором сидел какой-то зверь. — Ну, правда же, крашота? Ой, шмотри, там уже кто-то ешть. А, Теодор, пожнакомься, это Компас, наш конштруктор!

Сидя под ёлкой, молодой оленёнок, которого Теодор уже заметил в школе, рисовал углём какие-то странные схемы в блокноте с обложкой из грибной кожицы. Перед ним на пне, служившим столом, уже лежало несколько чертежей, изображавших угольный паровоз в разрезе.

— Это же план «Звезды Зелёного Бора», который продаётся на вокзале! — воскликнул Теодор, подойдя поближе.

— Если быть более точным, — заметил оленёнок, — это подлинный и заверенный план паровоза и вагонов, дополненный в соответствии с предисловием к книге Бобра Кастора. Я раздобыл его во время нашей последней поездки в Сладкоежку прошлой весной.

— Так ты уже ездил на «Звезде Зелёного Бора»! — ахнул медвежонок и порывисто обнял оленёнка, чуть не опрокинув его. — Бот ведь повезло тебе! Я об этом мечтаю.

— Ну, конечно, я уже ездил на «Звезде», — с недовольным видом ответил Компас, отряхивая куртку. — Мои родители часто ездят в командировки, и я всегда сопровождаю их. Я ездил на этом поезде не меньше… ну, не знаю, наверное, ста раз.

— Сто раз! — ещё громче закричал Теодор.

— Он только так говорит, а на самом деле он ездил всего два раза.

Из-за заснеженных сосен показался другой медвежонок в надвинутой до самого носа фуражке железнодорожника, с разводным ключом в лапе и с шерстью, вымазанной мазутом. Сидевший на его плече крохотный грызун в огромных очках держал в лапках большую стопку книг, перевязанную бечёвкой.

— Мы уже виделись в школе, меня зовут Энцо, — представился малыш и, повернувшись к Компасу, показал ему язык. — А это медвежонок Мастерок. Не жди, что он тебе ответит, он у нас неразговорчивый. Но если тебе надо что-нибудь починить, то знай: он — мастер на все лапы!

— Вся команда в шборе, ребята! — пропел Свисток. — Вы все жнакомы с Теодором, он учится в нашей школе. Предштавляете, он очень хочет штать членом нашего Клуба аштрономов!

— Клуба астрономов? — переспросил Теодор.

— «Астроном, имя существительное: учёный, занимающийся астрономией», — сказал Энцо. — «Астрономия, имя существительное, женский род: наука, изучающая звёзды и небесные тела». Не правда ли, это прекрасное название для тех, кто интересуется нашей «Звездой»?

— Потрясающее название!

— Дружья мои, а теперь покажите ваши сокровища! Если Теодор хочет пришоединиться к нам, он должен понимать, что мы занимается шерьёжным делом!

Щенок торжественно выложил на пень свисток, которому он был обязан своим прозвищем. Высокомерный Компас положил туда же свой драгоценный план. Мастерок, не вымолвив ни слова, стянул с головы свою фуражку с эмблемой железнодорожной компании. И, наконец, Энцо вытащил из своей стопки книг миниатюрное издание «Секретов Железной дороги Крайнего Севера», выпущенное специально для мелких зверюшек.

— Итак, наш новый друг, чем ты будешь жаниматься в нашем клубе?

Все повернулись к Теодору, который, в свою очередь, положил на пенёк свою книгу и инструменты, которые ему подарила мама.

— Дорогие дружья, поприветствуем нового члена нашего клуба! Если все шоглашны, предлагаю нажывать его… «Тик-так», часовщик!

Когда Теодор вечером пришёл домой, отец всё ещё спал. Медвежонок был в невероятном возбуждении: ещё бы, ему удалось вернуться незамеченным, и он обзавёлся новыми друзьями, может быть, на всю жизнь. И, самое главное, члены Клуба астрономов рассказали ему, что у них есть план, секретный план, который медвежонок торжественно поклялся никогда и никому не раскрывать.

Кафе «На рельсах»

Пассажирам «Звезды Зелёного Бора» достаточно было посмотреть в окно, чтобы понять, что поезд подъезжает к вокзалу, но при приближении к Сладкоежке звери начинали больше полагаться на свои носы, чем на глаза. Поезд ещё не остановился, а в приоткрытые окна вместе со снежинками уже залетали дивные ароматы корицы и кардамона, возбуждая аппетит путешественников. Из данных, приводимых в путеводителе компании, следовало, что в этом городке, где обязательно останавливался поезд, насчитывалось не менее тридцати кондитерских и чайных салонов! В кафе «Корица и Компания» посетителям предлагали сахарные трубочки с начинкой из лесных ягод. Хозяйка кондитерской «Зефирные сладости» порхала между вазочками, укладывая конфеты с апельсиновыми и лимонными цукатами в аккуратные пакетики, которые потом обвязывала ленточками и украшала пёрышком.

В это холодное декабрьское утро Медведица Фарфорина, владелица кафе «На рельсах», украсила золотистую корочку своего марципанового торта каштанами и глазурью из сахара и берёзового сока. Все обитатели леса, от Зелёного Бора до Зимовья, знали, что медведица печёт это угощение только с ноября по январь. И тому, кто хотел его попробовать, следовало поторопиться!

— Скажите, хозяйка, когда мне заводить машину? — спросил усатый работник-нутрия, выглянув из открытого люка под кассой.

— Подождите немного, прежде чем пускать пар, Раймонд, а пока что попробуйте вот это!

И Фарфорина без предупреждения опустила горячий каштан прямо в пасть Раймонда. Тот вначале растерялся, а потом замер, прислушиваясь к новым ощущениям.

— Ух ты, как шладко! Шладко, вкушно, но ошень уж горяшо, хозяйка! — бормотал он, перекатывая языком каштан то за одну щёку, то за другую, чтобы хоть немного охладить его. — Даже лушше чем в прошлом году!

— Правда? — обрадовалась медведица, вытирая тряпочкой его усы. — В этот раз я опускала каштаны в карамель не пять, а шесть раз! Это заняло много времени, ведь после каждого раза орехи должны сохнуть целый день… Но, клянусь сахарными каштанами, результат меня ужасно обрадовал!

— В этом году ваши торты разлетятся в один миг, можете мне поверить!

— Спасибо, Раймонд, вы такой милый! Этот торт я готовила по особому заказу, но, думаю, смогу предложить его и тем, кто зайдёт позавтракать — я испекла полдюжины! Ну, идите, заводите машину, а я пока что разложу торты под колокольчиками. Мне ещё надо собрать чемоданы, но, чувствую, сегодня меня ждёт что-то удивительное!

Медведица даже не подозревала, насколько она была права.

Арчибальд и Бартоломео, держась за лапы, молча шли по заснеженным дорожкам празднично украшенной Сладкоежки. Надеясь найти хоть какие-то следы исчезнувших Пимпренеллы и Серафина, оба лиса встали очень рано и решили позавтракать в местном кафе. Однако, несмотря на перспективу вкусного угощения, оба — и дядя, и племянник — выглядели расстроенными. Арчибальд провёл целую ночь, составляя план своей будущей книги, но утром обнаружил, что его блокнот с записями исчез. Между тем он точно помнил, что положил его возле подушки. Неужели он сходит с ума?

— Если папа об этом узнает, — пробормотал Арчибальд, обшаривая в очередной раз свою дорожную сумку. — Он мне постоянно твердил, что я слишком рассеян, чтобы работать в книжном магазине, и поэтому неудивительно, что мне не везёт и в этом деле. Куда мог провалиться этот проклятый блокнот, шишки-кочерыжки? Может, упал за диван? Ты не думаешь… Ты не думаешь, что это могут быть… Нет, это просто смешно, но всё же… Ты не думаешь, что это могут быть проделки Духа Зимы?

— Да нет, дядя, не волнуйся! Ты же прекрасно понимаешь, что его…

— … просто выдумали? — перебил его Арчибальд, смеясь над собственной глупостью.

— О, нет, я не сомневаюсь, что он на самом деле существует! Но я убеждён, что он не ездит на поезде!

— Потрясающе. Просто потрясающе.

— Ну вот, и поэтому я уверен, что твой блокнот находится где-то в купе. В конце концов, не так уж тут много мест, куда он мог завалиться. Рано или поздно мы найдём его!

Бартоломео втайне повторял те же слова утешения, адресуя их самому себе. Чтобы не волновать дядю, он решил не говорить ему, что и сам провёл всё утро в поисках одного очень важного предмета. Дело в том, что, проснувшись, он не обнаружил на привычном месте свою сумочку с лекарствами, а они могли понадобиться ему с минуты на минуту.

— Почему бы нам не перекусить в этом заведении, как ты считаешь? — предложил Арчибальд, указывая на витрину кондитерской «У Курочки». — Мы могли бы спросить у официантов, не видели ли они твоих…

— Детектив я или нет! — внезапно перебил его Бартоломео, заметив другую вывеску. — Вот куда мы пойдём, дядя Арчибальд!

Витрина кафе «На рельсах» состояла из множества маленьких туннелей, соединяющих крохотные перрончики, а по этим туннелям под звуки железнодорожных свистков бегал десяток миниатюрных поездов, некоторые из которых перевозили на открытых платформах или в полувагонах заказанные посетителями блюда. Войдя внутрь, посетители сразу обращали внимание на переплетение рельсов, украшавшее помещение от пола до потолка. На грифельной доске, висевшей на стене, владельцы кафе разместили объявление: за символическую плату в один орешек каждый посетитель мог выбрать похожую на него фигурку, нарядить её по своему вкусу и найти для неё подходящее место в этих железнодорожных декорациях.

— Невероятно, дядя Арчибальд! Ты только взгляни, тут наверху есть даже «Звезда Зелёного Бора»! — воскликнул Бартоломео, заметив модель своего любимого паровоза, который тащил за собой вагончик с горячим шоколадом и только что испечёнными печеньями-мадленками. — Ты можешь себе представить, сколько сладостей он может перевезти? Кхе-кхе. Ой, прости, это я от холода.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Бартоломео? Ты ведь принял утром лекарства?

— Конечно, — ответил лисёнок, отводя взгляд. — Ну что, сядем тут?

— Добро пожаловать в кафе «На рельсах», рыжики! Выбирайте столик, сейчас хозяйка займётся вами! — приветствовала их сидевшая на высоком табурете нутрия в фуражке проводника. — Настоятельно рекомендую вам попробовать марципановый торт с каштанами! Он горячий, но очень вкусный!

В глубине кухни лисы заметили паровую машину, состоявшую из множества колёсиков, которая, судя по всему, приводила в движение миниатюрные поезда. Усевшись за столик возле игрушечной железной дороги, Бартоломео смог понять, как она была устроена.

— Это не вагончики двигаются, а рельсы, установленные на бегущих дорожках! Благодаря паровой машине вся эта система находится в непрерывном движении. Отлично придумано, ёлки-иголки!

— Потрясающе! Теперь я понимаю, зачем здесь находится механик, — ответил Арчибальд, снимая пальто. — Здорово, что ты выбрал это место, это, безусловно, самое красивое кафе из всех, которые я видел!

Теперь, когда Бартоломео спокойно сидел за столом, его дыхание понемногу восстановилось, но он по-прежнему чувствовал боль в груди, поэтому он решил, что посмотрит меню, не снимая шарф и перчатки.

— Рада видеть вас, мои лисички! — проговорила Медведица Фафорушка, подавая им горячие салфетки, пахнущие засушенными цветками розы. — Вы уже выбрали, что будете есть на завтрак?

— Будьте любезны, для начала мы хотели бы заказать две чашки горячего шоколада с маршмеллоу! — ответил Арчибальд, потирая лапы, чтобы согреть их. — Что же касается сладостей…

— Я бы очень хотел попробовать ваш марципановый торт с глазированными каштанами, госпожа Медведица! — вмешался Бартоломео. — От одного названия у меня слюнки текут!

— Ах ты, моя прелесть! Потерпите буквально одну минутку, — сказала Фарфорина, потрепав шёрстку Бартоломео. — Сейчас отрежу вам два самых красивых ломтика и попрошу нашего начальника вокзала, чтобы он отправил их вам с ближайшим поездом! Дамы и господа, осторожно, поезд отправляется!

Хозяйка кафе вернулась на своё место за кассой, аккуратно обходя по дороге все мостики и столбики, поддерживавшие хитроумное сооружение. Бартоломео во все глаза следил за передвижениями миниатюрной «Звезды» и думал о Теодоре и о том, что, наверное, огорчил его, отказавшись остаться и поиграть. На кого мог рассчитывать медвежонок, кто мог его утешить, был ли у него какой-то родственник, чтобы беспокоиться о нём, например, дядя, который мог бы накормить его завтраком или угостить десертом? Из-за чего он решил уйти из дома в таком юном возрасте?

— Внимание, лисицы, ваш поезд прибывает на вокзал! — прозвучал голос нутрии.

Крохотная копия «Русалки Бурного моря», поезда, курсировавшего вдоль морского побережья между портовым городом и Камушками, подвезла две порции марципанового торта и две чашки горячего шоколада с маршмеллоу прямо к столику, где лисы уже приготовили ложки в ожидании этого сладкого груза. Ах, шишки-кочерыжки, как же аппетитно это всё выглядело!

— А вот ещё кое-что для вас! — окликнула их Фарфорина и позвонила в колокольчик, висевший над кассой. — Чтобы вам не было скучно за столом!

Перед миниатюрным зданием вокзала, откуда «Русалка» уже отъезжала за другими заказами, стояли три фигурки лисиц, направлявшихся в сторону игрушечного катка. Бартоломео подошёл поближе и ахнул от удивления: на лисёнке, державшемся за лапы своих родителей, были точно такие же перчатки и шарф, как у него самого!

— Посмотри, дядя Арчибальд! — воскликнул он в то время, как продавец книг уже отправил в пасть полную ложку взбитых сливок. — Это они! Я узнаю папино синее пальто и мамину сумку! А между ними — это же я! Я…

— Успокойся, Бартоломео! — попытался утихомирить его Арчибальд, увидев, что по лбу племянника текут крупные капли пота. — Это хорошая новость, но не стоит так возбуждаться. Госпожа Медведица? Не могли бы вы кое-что нам пояснить, будьте так любезны? Бартоломео, ты что-то совсем побледнел. Бартоломео?

— Мне не… Мне не… нехорошо…

Арчибальд бросился к племяннику и едва успел подхватить его, прежде чем малыш упал со стула, он весь горел и не мог пошевелиться. Звон ложки, выпавшей из его лапы, показался Арчибальду раскатом грома.

Остаться на перроне

— Как мне надоели его приступы. Когда мы сможем возобновить поиски?

— Тише, Серафин, он может тебя услышать…

Бартоломео, весь в поту, задыхаясь, проснулся на своём диванчике в полной уверенности, что слышал спор родителей. И действительно, из коридора до него долетали их голоса, но то, о чём они говорили, ему совсем не понравилось.

— Мы теряем драгоценное время, Пимпренелла! Если мы не уедем на этой неделе, считай, что мы не уедем никогда, двух мнений быть не может!

— Ты же прекрасно знаешь, что он не нарочно.

— Иногда мне кажется, что он как раз нарочно не принимает лекарства, чтобы мы остались дома. Если он вовремя принимает всё, что положено, почему у него не прекращаются приступы?

«Но я же принимаю все лекарства! — подумал Бартоломео, возмущённый замечанием отца. — Я не знаю, куда они пропали. Я их везде искал, везде, где только можно. Разве что кто-то проник в наше купе, и тогда…»

Такое ведь уже было. А вдруг и правда кто-то снова залез к ним в купе?

— Ты прав, Серафин, — подумав, ответила Пимпренелла. — Мы не можем бесконечно откладывать поездку.

— Правильно говоришь, дорогая! И вот что я подумал: давай уедем немедленно, пока он не проснулся и не закатит при всех ещё одну истерику.

— Не будем целовать его на прощание, а то вдруг он проснётся. Пойду в купе за нашими сумками, выйдем на ближайшей станции, — в голосе матери слышалось сожаление.

— Не уезжайте, — слабым голосом простонал Бартоломео. — Пожалуйста… Умоляю вас… Подождите меня… Кхе-кхе…

Лисёнок отбросил одеяло, чтобы встать с постели, но почувствовал такую тяжесть в груди, словно каждое его лёгкое весило не меньше десяти килограммов. Напрягая все свои силы, чувствуя, что вот-вот упадёт в обморок, он поднялся на задние лапки и увидел за матовым стеклом в двери купе удалявшийся силуэт отца.

— Папа… мама… — с трудом пролепетал он.

Он с трудом дотянулся до блестящей медной ручки двери в тот момент, когда та вдруг начала поворачиваться. Кто-то собирался войти в купе с другой стороны.

— Мама?.. Это ты?

— Бартоломео, милый мой племянник, зачем ты встал? — обеспокоенно спросил Арчибальд, едва приоткрыв дверь. — Немедленно ложись обратно! Тебе ещё нельзя ходить, мой бедный малыш.

— Мне показалось, что я слышал голоса родителей, — ответил лисёнок, пока дядя укладывал его обратно в постель.

— Ты уже лучше дышишь. Ещё немного, и тебе станет полегче. Смотри-ка, что я нашёл за столиком у твоего дивана. Час назад я дал тебе лекарство. Надо было сказать мне, что ты их потерял, Бартоломео, — пожурил его дядя, поправляя одеяло. — Теперь осталось только найти мой блокнот, и я буду самым счастливым лисом! Пока ты отдыхаешь, я вернусь в кафе «На рельсах» и задам тамошним служащим пару вопросов по поводу твоих родителей, а также, что самое главное, скажу им, что тебе стало лучше. Как же они переволновались! Обещаешь мне, что не будешь вставать?

— Даю честное слово, дядя Арчибальд. Думаю, я ещё немного посплю.

Однако Бартоломео слишком боялся, что ему снова приснится этот ужасный сон. Он сел, опираясь на подушку, и стал думать о своих родителях.

Неужели они и вправду рассердились на него из-за того, что им пришлось вернуться? Вообще-то они всегда уверяли, что он совершенно не виноват в своей болезни и что они любят его всем сердцем, но лисёнок никак не мог избавиться от сомнения, прогнать которое были не в силах ни поцелуи матери, ни длинные письма отца: а вдруг они всё-таки жалели о том, что он появился на свет?

— Можно войти, Бартоломео? — прозвучал голос из коридора.

— Конечно, Теодор. Как мило, что ты пришёл проведать меня.

Дверь открылась, и медвежонок проскользнул в купе. Он держал лапки за спиной и выглядел смущённым. Имел ли он какое-то отношение к исчезновению лекарств и блокнота Арчибальда или просто испытывал чувство вины за своё поведение при прошлой встрече?

— Я видел, как твой дядя занёс тебя в поезд, ты был без сознания. Я очень беспокоился за тебя. Почему тебе надо принимать эти лекарства?

— Я расту быстрее, чем мои лёгкие, поэтому иногда, особенно зимой, мне становится трудно дышать, — объяснил Бартоломео. — В таких случаях мне надо сидеть дома, и тогда я не хожу в школу, и со мной до весны занимается бабушка Ариэлла.

— Я могу себе представить, что это такое, уж поверь, — ответил медвежонок, глядя куда-то в пустоту.

— То есть?

— Что такое сидеть взаперти не по своей воле.

Лисёнок захотел было спросить своего нового друга, что он имел в виду, но промолчал, заметив внезапный огонёк в глазах медвежонка.

— Я принёс тебе кое-что, надеюсь, тебе понравится.

Теодор вынул из своей сумочки то самое издание «Секретов Железной дороги Крайнего Севера», которое он стащил из купе Бартоломео и Арчибальда в самую первую ночь их путешествия. За совместным чтением время летело незаметно. С каждой перевёрнутой страницей Бартоломео чувствовал себя всё лучше, а когда они дошли до конца книги, боль совсем прошла.

— Прости меня, Бартоломео, — признался Теодор, нервно сжимая лапки. — Это я спрятал твои лекарства ночью, а потом принёс их обратно. Я так расстроился, что ты не пошёл играть со мной, что решил заставить тебя немножко понервничать этим утром. Мне и в голову не могло прийти, что ты из-за меня так заболеешь. Прости меня, пожалуйста.

— Я знаю, что на самом деле ты не желал мне зла, — ответил лисёнок и взял приятеля за лапу. — Иногда от одиночества начинаешь делать всякие глупости. И, к тому же, я тоже немножко виноват. Надо было сказать дяде, что мои лекарства куда-то пропали, а не бежать на улицу в такой холод. Охотно прощаю тебя, но пообещай, что больше никогда не станешь мне врать!

— Клянусь!

— Отлично, тогда позволь задать тебе один вопрос. У моего дяди пропал блокнот с записями — к этому ты тоже приложил лапу? Он с утра его ищет.

— Честное слово, я к нему даже не притронулся! Вот только…

— Вот только — что? Ты поклялся ничего не скрывать от меня.

— Вот только мне кажется, что я знаю, кто его взял. А как ты себя чувствуешь?

— Готов отправиться на поиски приключений и доесть весь марципановый торт, который так толком и не распробовал! — бодро ответил Бартоломео.

— Тогда пошли со мной, и мы вернём то, что у вас украли!

Развеселившийся Бартоломео снял пижаму, натянул рубашку, носки и башмаки. Убедившись, что в коридоре нет ни одного проводника, кроме улёгшегося спать на полу пузатого мышонка (это был Мышесемь), юные детективы перешагнули через него и побежали через вагоны к хвосту поезда.

— Куда мы идём, Теодор? — спросил Бартоломео, стараясь, чтобы его не услышали. — Если нас застукает лейтенант, то есть, э-э-э, проводник Папагено, что он с тобой сделает?

— Не волнуйся, мы уже почти дошли, — ответил медвежонок. — Помоги-ка мне передвинуть это кресло, чтобы с него достать до люка в потолке!

— Хорошо, что я не успел доесть торт, — пробормотал лисёнок, увидев, в какой узкий проход ему предстояло пролезть.

В салоне «Филин» не было ни одной живой души. В это время все пассажиры «Звезды» отправились погулять по Сладкоежке и наслаждались её невероятными лакомствами.

— Давай, я тебя подсажу, — предложил медвежонок, когда они передвинули кресло. — Я не хочу, чтобы ты слишком напрягался. Ставь лапу вот сюда, мне на плечи. Не бойся, мне не будет больно! Я крепкий, меня не так-то легко свалить с лап!

Теодор не обманул: он с поразительной лёгкостью приподнял Бартоломео, а потом и сам последовал за ним, захлопнув за собой дверцу люка.

— Вот сюда, — сказал он, подползая к тому месту, где, по расчётам Бартоломео, находился пятый вагон состава. — Только не шуми. Они как раз под нами.

— Кто? — прошептал лисёнок, ползя следом за ним.

— Вот, смотри туда, видишь секретер?

Через вентиляционную решётку Бартоломео увидел два диванчика, застеленные шёлковыми простынями, секретер чёрного дерева и сервировочный столик, на котором стояло блюдо тонкой работы, заваленное листьями салата всех сортов и цветов. Сидевшая в кресле Черепаха Тристана склонилась над двумя блокнотами с берестяной обложкой — один она внимательно изучала, а в другом что-то записывала. На одном из диванов лежал Финеас и ел ростки шпината, макая их в горчицу. Бартоломео уже собирался спросить у своего друга, зачем он привёл его сюда, когда Тристана поднялась, чтобы взять пузырёк с чернилами. И тут лисёнка осенило:

— Ёлки-иголки! — возмущённо прошептал он. — Это же блокнот дяди Арчибальда, и она переписывает из него текст!

Тайное купе

С той самой минуты, когда Черепаха Тристана впервые высунула голову из панциря, она испытывала глубокое разочарование во всём и во всех на свете. С самого рождения она была уверена, что ни один зверь на земле не способен так требовательно и ответственно относиться к самому факту своего существования, как она. А когда она прожевала и выплюнула свой самый первый лист салата, поскольку он оказался недостаточно свежим, её родители поняли, что их малышка будет всегда, всю свою жизнь, стремиться к совершенству. Встретив Черепаху Финеаса, Тристана сразу подумала, что он ни на кого не похож. Именно это обстоятельство, с точки зрения Тристаны, и делало его идеальным, именно поэтому она могла делиться с ним всеми своими мыслями. За несколько недель ей удалось полностью преобразить старого, совершенно не следившего за модой зверька в образец утончённого благородства! Трость, шляпа, слегка презрительное выражение морды, рукопись хорошей книги, украденная ночью из конторы Ястребов-Копировщиков — и дело было сделано!

— Ах, Татана, без вас я бы по сей день барахтался в мрачных болотах литературы, — признался Финеас, отправляя в рот лист салата фризе и обжаренную в патоке луковицу.

Притаившиеся в воздухопроводе Бартоломео и Теодор с трудом сдерживали тошноту, настолько противным казался им запах еды черепах.

— Финеас, если вы ещё раз назовете меня Татаной, я запихну вашу голову в панцирь, а потом брошу вас в кастрюлю и сварю при температуре восемьсот градусов.

— Какая же вы шалунишка, Татана! — захихикал писатель, похлопывая подругу по спине. — Ну, скажите же мне, наконец, как мы назовём мою будущую гениальную книгу?

— Только попробуйте ещё раз тронуть меня вашими коричневыми морщинистыми лапами, и я гарантирую вам, что эта «ваша» гениальная книга выйдет уже после вашей смерти. Мне кажется, неплохо будет звучать «Мой панцирь против твоего-2: записки на чешуе». Нет, Финеас, я не желаю выслушивать ваши идеи. Чёрт возьми, как же плохо пишет этот проклятый лис! Тут всё надо переделывать!

— Да как она смеет?! — не сдержавшись, прошептал Бартоломео.

— Но всё-таки нам здорово повезло, что этот недотёпа едет в одном с нами поезде, — заговорил Финеас, примеряя разные шляпы перед зеркалом. — Уверен, что в данный момент этот дурень ещё ищет свой блокнот. Он заслуживает только насмешки. Вот что бывает, когда мелкий торговец пытается прыгнуть выше собственной головы. Ну, так что же, милая моя Татана, не пойти ли нам в вагон-ресторан? Я понимаю, что ещё рано, но не станем же мы питаться одновременно с другими пассажирами, это ниже нашего достоинства.

— Ну, если за едой вам будет легче молчать…

Убедившись, что черепахи не собираются возвращаться в купе, Теодор и Бартоломео спрыгнули туда, чтобы забрать блокнот Арчибальда, оставленный на секретере. «Кое-кто порадуется, когда снова увидит тебя! — подумал Бартоломео, засовывая блокнот в карман. — Но и огорчится, узнав, что записи были скопированы. А не стоит ли мне?..

— Конечно, возьми и вторую тетрадку, Бартоломео! — воскликнул Теодор, прочитав его мысли. — У этих черепах нет ни стыда, ни совести. Если ты оставишь им тетрадь с переписанным текстом, они сделают всё, чтобы опубликовать его раньше твоего дяди! Ты же не можешь допустить этого!

— А что я буду делать с этой тетрадкой?

— Пока мы лежали наверху, мне пришла в голову одна идея. Иди за мной! Пойдём этим путём.

За окном зима вышивала тонкой иголкой причудливый звёздный узор на небе Сладкоежки, а фонари, стоявшие вдоль аллей словно часовые, бросали вызов ночному мраку. Барсуки, павлины и ласточки уже со всех лап и крыльев спешили вернуться на «Звезду», ведь только в этот вечер на ужин должны были подавать невероятные лакомства, приготовленные ведущими поварами и кондитерами Сладкоежки. Бартоломео, изо всех сил стараясь остаться незамеченным, пристроился к потоку суетливых пассажиров, с трудом удерживающих в лапах многочисленные сумки с подарками.

— Сюда, сюда! — крикнул ему Теодор, заходя в салон «Филин», где кое-кто из зверей уже усаживался возле горящего камина. — Скорее!

— Я стараюсь… как могу, — ответил Бартоломео и на минутку остановился, чтобы отдышаться.

Наконец приятели добрались до потайной двери. Теодор достал медный ключ, позволявший отпереть любую дверь в поезде, и сунул его в едва заметную щель-скважину. Стена раздвинулась ровно настолько, чтобы пропустить лисёнка и медвежонка, а потом снова сомкнулась.

— Смотри, куда ставишь лапы. Я-то знаю это место, как свои собственные когти, а ты можешь споткнуться! Подожди-ка, я найду спички.

Слабый свет луны, просачивавшийся через маленькое оконце, не мог разогнать темноту. Бартоломео услышал, как его друг карабкается на какую-то кучу непонятных предметов, часть из которых вдруг обрушилась со страшным грохотом.

— Вот, нашёл! Где же этот проклятый фонарь? А, вот он!

С той самой минуты, когда Бартоломео познакомился с Теодором, он задавался вопросом: как медвежонок умудряется жить совершенно один, постоянно скрываясь, и при этом ни в чём не нуждаться. Как ему удавалось спокойно спать в таких условиях? Когда свет газового фонаря озарил помещение, Бартоломео понял, что порой за неизвестностью скрывается настоящее чудо. Может быть, на единственном окошечке в этой каморке не было вышитых занавесок, а пол не покрывали пушистые ковры, на которых так тепло лапам, но в убежище Теодора имелось всё, чтобы укрыться от злых ветров, сулящих неприятности.

— Добро пожаловать в Купе находок! Добро пожаловать в мой дом, Бартоломео!

«Какое смешное название!» — подумал лисёнок, оглядываясь по сторонам с широко раскрытыми глазами. Эту комнатушку вполне можно было назвать сокровищницей, и все вещи в ней были расположены в порядке ценности. Возле входа стояли стаканчики с щётками для клыков, забытые пассажирами на умывальниках, а на полочках с «Собранием произведений, которые никто не будет читать», Бартоломео увидел несколько книг издательства Ястребов-копировщиков, которые ему настоятельно рекомендовали прочитать в школе и которые, по всей видимости, были оставлены в поезде какими-то юными зверятами. В «Ящике для потерянных бумажников» внимание лисёнка привлекли семейные фотографии рассеянных путешественников, которые, вероятно, так и не поняли, куда девались их деньги, когда решили купить газету на перроне. Посередине комнаты висел гамак, а в нём лежали несколько потрёпанных подушек и заплатанная перина.

— Ну, как тебе мой тайник? Можешь быть уверен, я ничего из этого не украл! — уточнил Теодор, заметив, что друг с подозрением рассматривает обстановку.

— Ты нашёл эти забытые вещи в вагонах?

— Ну да! Меня и самого однажды забыли, — добавил медвежонок, и в его голосе послышались злость и обида. — Так что, можешь быть уверен, я знаю, что это такое! С тех пор как я здесь поселился, я хожу по вагонам и, если нахожу забытый предмет, приношу его сюда, в моё Купе находок. Никого и ничего нельзя забывать, даже пустую коробку из-под конфет или рваные штаны!

— Прости, если мой вопрос покажется обидным, но всё же… Кто тебя забыл? — осторожно спросил Бартоломео, подойдя поближе к другу.

— Все. И я надеюсь, что я никогда больше никого из них не увижу.

— Я понимаю, как тебе больно, Теодор, но, знаешь, моя прабабушка Сильвестина всегда говорит, что «от печали выцветают наши самые прекрасные воспоминания, и иногда бывает достаточно одного слова, одного поцелуя, чтобы они снова заиграли всеми красками». Я убеждён, что на свете есть кто-то, кто ищет тебя. Ты так не думаешь?

— Я бы очень удивился, — проворчал Теодор, убирая тетрадь Тристаны в шкаф «Неудавшихся затей ужасных и злонамеренных черепах». — Но если я в чём-то уверен, так это в том, что эта парочка вывернется из своих панцирей, когда поймёт, что их планы рухнули!

— А вот что я ещё хочу у тебя спросить… Ты тут так давно живёшь, а ты случайно не встречал моих родителей? Их зовут Пимпренелла и Серафин. Две лисы, побольше, чем я. Папа носит толстые очки, а мама, моя чудесная мамочка, — это самая милая лисица на свете!

Теодор, собиравшийся было закрыть дверцу шкафа, вдруг замер, и Бартоломео показалось, что он колеблется. Неужели он что-то знал?

— Вы — первые лисы, с которыми я встретился с тех пор, как начались снегопады, — обернувшись, ответил, наконец, медвежонок. — Жаль. Может быть, я с ними как-то разминулся? Вообще-то я провожу большую часть времени здесь, читаю и перечитываю книги про устройство поездов.

Внезапно щётки для клыков застучали друг об друга, а гамак начал раскачиваться взад и вперёд.

— Ой, шишки-кочерыжки! Поезд трогается! — закричал Бартоломео, услышав свисток. — Я не заметил, что уже так поздно! Дядя Арчибальд, наверное, ищет меня повсюду! Давай сюда скорее его блокнот!

— Лови! Завтра зайдёшь ко мне?

— Обещаю, хотя я не очень-то умею хранить секреты. Как бы я хотел познакомить тебя с моим дядей. Уверен, он смог бы тебе помочь! Он не самый храбрый на свете, но у него очень доброе сердце.

— Нет! Прошу тебя, не говори ему пока что ничего, — стал умолять медвежонок. — Мне бы хотелось, чтобы эта дружба ещё какое-то время оставалась нашим секретом, только нашим, и ничьим больше. Ведь мы друзья, правда?..

— Конечно, Теодор.

«У меня есть друг, — радостно думал Бартоломео, возвращаясь в своё купе. — Это лучшее, что могло со мной случиться!»

Во всех прочитанных им романах говорилось: нет такого секрета, которым нельзя было бы поделиться с другом. Но при этой мысли в голову лисёнка закралось сомнение. А не солгал ли Теодор, говоря о его дорогих родителях?

Отцовский гнев

Поглощённый секретным планом, над которым он без устали трудился на лужайке под дуплистой елью вместе с новыми друзьями из Клуба астрономов, Теодор даже не заметил, как прошёл январь после гибели Шантереллы.

А в самом начале февраля подошла к концу не менее важная работа в кварцевой пещере. Когда солнце снова взошло над лесом, Теодор вместе с отцом молча отправились в пещеру, чтобы установить там памятник, который Обелен вырезал из камня. Бода, стекавшая с нагретых солнцем горных вершин, струилась по стенам пещеры и застывала там в виде причудливых сталактитов, похожих на ледяные ветви.

— Б-р-р! Как же тут холодно, — вздрогнул медвежонок, когда капля воды упала ему за воротник. — По-моему, мы уже зашли очень далеко, да, папуля?

— Гр-р-м, надо пройти подальше, — сухо ответил отец, нёсший на спине памятник. — Я не хочу, чтобы на этот камень глазели всякие гуляки.

— Но если мы поставим его слишком далеко, я никогда не смогу сам добраться до мамули.

— И речи быть не может о том, чтобы ты ходил сюда один, Теодор, ты меня понял? Тебе не кажется, что наша семья уже и так слишком много отдала этим горам? Лучше помоги мне развязать верёвку на спине, мы уже пришли на место.

Долгие годы Шантерелла изучала именно эти кристаллы кварца. Свет фонаря, упав на них, дробился на бесчисленные радуги. Теодор прекрасно помнил, как летними вечерами медведи, захватив корзинки с едой, отправлялись в горы и возвращались оттуда домой с полными карманами минералов и бесценных сувениров. В то время он сам был ещё слишком мал, чтобы удержать в лапах инструменты, и иногда, пытаясь достать их, он падал, а родители ласково наблюдали за ним. Но сегодня Обелен совсем не улыбался и давно ничего не мастерил — ни настенных часов, ни часов с кукушкой, ничего, что могло бы напомнить ему о том, как быстро проходит время и как недолговечно счастье.

— Ты обещаешь, что никогда не пойдёшь в горы один, без меня? — ещё раз спросил Обелен, закрепляя памятник на выбранном месте.

— Я не хочу, чтобы мамуля думала, будто я забыл её.

— Пообещай мне это, а я, в свою очередь, обещаю тебе, что мы будем приходить сюда так часто, как ты захочешь, хорошо? Я буду очень стараться, Теодор. Постараюсь вкусно кормить тебя, быть тебе хорошим папой. Я знаю, что мамуле не понравилось бы, что я так распустился. Главное, пообещай, что ты не станешь подвергать себя опасности.

— Обещаю! — воскликнул Теодор, бросаясь в объятия отца.

Вскоре опять похолодало. Ни один из них так и не выполнил своих обещаний. На протяжении нескольких недель Теодор просил отца помочь ему с уроками, потом уговаривал его пойти в лес за ягодами и вернуться в кварцевую пещеру, но Обелен никак не мог собраться, казалось, он стал двигаться медленно, как маленькая стрелка на часах, которые он некогда мастерил, и никак не мог угнаться за большой стрелкой.

За той, которую звали «горе» и которая двадцать четыре раза в сутки напоминала ему о себе.

— Не жнаю, о чем ты жадумался, но ты выглядишь как-то штранно, милый мой Тик-Так, — сказал как-то раз Свисток, когда они шли на лужайку после уроков.

— Прости меня, — ответил медвежонок, сообразив, что щенок уже несколько минут протягивает ему кусок пирога. — Я думал о моём папе. Он и сегодня не захотел утром вставать. А я ведь приготовил ему на завтрак жареные каштаны — он их любит больше всего! Но он просто повернулся на другой бок и снова захрапел.

— Я уверен, што потом он прошнулся, штал тебя искать и пожалел, што не щьел каштаны! Я бы обяжательно пожалел!

— Как ты считаешь, Свисток, он на меня сердится? Он думает, что это всё из-за меня? — дрожащим от волнения голосом перебил его Теодор

— Да нет же, Тик-Так, твой папуля жнает, што это был несчастный шлучай. Ему прошто нужно ещё немного времени. Моя мама говорит: иногда шлучается, что зима долго не уходит, но потом все равно наштупает весна! Ой, кажется, мне удалось шкажать веш-ш-сна! Ой!

Одержав эту маленькую победу, щенок обнял своего приятеля.

— Давай же, пойдём, тебе штанет легче на штройке! Мы уже ждорово продвинулись ш января! Клянусь, шкоро наша «Комета Жимовья» станет ещё лучше, чем «Жвежда Желёного Бора»!

И Свисток не ошибался: на лужайке уже стоял великолепный паровоз из дерева, обитый листовым железом, над которым несколько недель тайно трудились все члены Клуба астрономов. Правда, юные инженеры пока смогли построить лишь крохотный кусочек железнодорожного пути, а сам паровоз, великолепная «Комета», неизбежно сгорел бы дотла, если бы в нём установили настоящую угольную топку.

— Добро пожаловать, дорогие друзья! Я поставил в нашем основном купе полки, где мы сможем разместить всю библиотеку! — обратился Энцо к медвежонку и щенку. — Честно говоря, их поставил Мастерок, у меня лапы слишком короткие. «Библиотека, существительное женского рода: список сочинений, имеющих отношение к данному предмету, автору или используемый в справочных целях». Ну, то есть разместить все книги, в которых говорится о «Звезде»!

— Это не самое главное, — отозвался Компас, не отрываясь от своих чертежей. — Ведь наш поезд ещё не может ехать. Ну да ладно, раз это доставило тебе удовольствие. Тик-Так, а ты принёс то, о чём мы говорили?

— В нашем братстве появились секреты? — возмутился Энцо, а Мастерок по-прежнему молчал.

— Совсем малюсенький секретик, — ответил Теодор. — Просто Олениха Рене заказала кое-что для своей кухни, но мой папа так и не довёл дело до конца. Надеюсь, он не станет это искать, тем более что он уже не спускается в мастерскую.

— Покажи нам, Тик-Так! — закричал Свисток. — Я не большой любитель каштрюлек, но сюпризы — это ждорово!

Под восхищёнными взглядами членов Клуба астрономов Теодор развязал тесёмки своего рюкзака и достал оттуда маленькие двусторонние вокзальные часы со специальной крепёжной системой, над которой он работал накануне весь вечер. Краска на часах в нескольких местах шелушилась — медвежонку не хватило терпения, и он наносил второй слой краски, не дожидаясь, пока высохнет первый, — но несмотря на это и на не слишком аккуратно прорисованные цифры, часы производили отличное впечатление. Членам Клуба казалось, что это были самые красивые часы на всём Крайнем Севере!

— Ох, какие клаш-ш-шные чашы! — восторгался Свисток. — Я так и жнал, что тебя надо нажначить часовщиком! Я шамый лучший начальник!

— Неплохо сработано, Тик-Так, — признал Компас, не любивший похвалы, если только они не касались его самого.

— Наивеликолепнейшие часы! — закричал Энцо, чуть не свалившись с фуражки Мастерка. — Прошу прощения: этого слова нет в энциклопедии, но мне пришлось его придумать, чтобы описать эту красоту!

Мастерок никак не отреагировал, но Теодор, поймав его взгляд под козырьком фуражки, заметил, что медвежонок явно смутился.

— Да ничего особенного, друзья. Я очень рад, что вам понравилось!

Теодор встал на стремянку, ввинтил один за другим все винтики, которые держал в лапах, и в восемь часов вечера часы уже заняли почётное место в кабине машиниста. Теперь вся бригада могла убедиться, что поезд будет всегда отправляться точно по расписанию.

— За здоровье нашего часовых дел мастера Тик-Така и за его волшебные лапы! — хором закричали друзья, чокаясь соком красной смородины, который приготовила для них мама Свистка.

В этот вечер друзья засиделись допоздна. Расходясь, они пожали друг другу лапы, обнялись и торжественно пообещали увидеться в самое ближайшее время и продолжить работу над своим замечательным планом. Потом все быстро побежали домой, чтобы вовремя лечь спать. Несмотря на недавнюю ужасную потерю, Теодор подумал, что этот февральский день стал одним из самых радостных в его жизни. Без сомнения, именно беззаботная радость и стала причиной того, что он, вместо того чтобы идти прямо домой, решил свернуть на горную дорогу и посетить могилу матери. При этом медвежонок не заметил, что следом за ним идёт какой-то зверь.

Поняв, что отец не хочет возвращаться в пещеру, где нашла последний приют его Шантерелла, медвежонок стал приходить туда самостоятельно, чтобы рассказать мамуле обо всех своих приключениях в Клубе астрономов. Сидя рядом с памятником, закутавшись в пальтишко и шарф, связанный ещё мамиными лапами, Теодор рассказывал, что его новый приятель Энцо повсюду носит с собой энциклопедии, которые толще его самого, что Свистку вдруг удалось произнести «паровоз» вместо «паровож». Он сообщил маме, что Мастерок уронил свой завтрак на землю, но потом всё равно съел его, а Компас ни за что в жизни не скажет, что ему что-то нравится, хотя, глядя на паровоз, он расплывается в счастливой улыбке. Вот и в эту ночь, уверенный в том, что папа не станет проверять, лёг ли он в постель, медвежонок пришёл в пещеру, чтобы поделиться с мамулей своими новостями. Увы, там его поджидал ещё один слушатель.

— Ты же дал мне слово, Теодор! — прорычал Обелен, выходя из темноты.

Застигнутый врасплох, медвежонок задрожал от ужаса.

— Ты тоже мне кое-что обещал, папа! Но мы ни разу сюда не пришли, а ведь ты поклялся, что мы будем навещать её, и…

— Не спорь со мной, Теодор! — заворчал медведь, таща сына за лапу к выходу из пещеры. — Я твой отец, и ты должен делать то, что я тебе скажу! Понял?

— Хватит, папа, пожалуйста! Мамуля, мамуля!

— Её больше нет, Теодор.

Выйдя из пещеры, Обелен поднял огромный камень и завалил им вход в пещеру. Убитый горем Теодор молча шёл за отцом к дому. Он даже не стал возражать, когда Обелен запер его в комнате и установил на окнах решётки, чтобы убедиться, что тот не попытается удрать. В глубине души медвежонок понимал, что это делается ради его безопасности. Более того, он начал убеждать себя, что заслужил такое наказание.

Библиотека Елового леса

«Если у тебя пятьдесят пять детей — это, конечно, очень утомительно, — размышляла Крыса Виргилия, заведующая Библиотекой Елового леса, сидя за своим крохотным секретером и раскладывая по папкам документы, — но это также означает, что у тебя есть и пятьдесят пять пар лап, которые готовы прийти на помощь и развесить все украшения на ёлке ко дню солнцестояния! Проблема состоит лишь в том, — подумала она, увидев, как её супруг пытается поймать крысят, которые развлекались, прыгая по очереди с самой верхней ветки, — что приходится прилагать в пятьдесят пять раз больше усилий, чтобы помешать им сломать себе шею».

— Нерваль, спустишься ли ты, наконец, с этой гирлянды? Кончится тем, что ты в ней запутаешься. Корбьер, отойди от свечки, ты сожжёшь себе брови! Бодлер, прекрати швыряться шишками в Рембо, это плохо кончится! — кричал Крыс Александр своим потомкам, сновавшим вокруг ели. — Верлена, по-моему, не стоит украшать ёлку вышивкой с сорняками. Никто не знает, куда подевался ваш старший братец? Энцо, ты будешь украшать ёлку с нами вместе? Энцо? Куда он запропастился, чтоб мне сыра не видать?!

Виргилия с нежностью наблюдала за своими домочадцами. Впервые увидев Александра, она сразу же поняла, что их объединяет любовь к поэзии, к книгам и к запаху пчелиного воска, которым натирали книжные полки. В молодости они жили очень скромно, но часто и много ездили по лесу, и их багаж постоянно пополнялся новыми рифмами. Однако после того, как за два года у Биргилии появились один за другим пять выводков крысят, супруги пришли к выводу, что настало время выкопать большую, удобную нору с пятьюдесятью шестью спальнями, где каждый мог устроиться со всеми удобствами. С наступлением лета было принято окончательное решение: Александр будет сидеть дома и заниматься крысятами, а Виргилия займёт должность, предложенную ей Союзом лесных библиотекарей — заведующей Библиотекой Елового леса. Благородное занятие, хотя порой ей и приходилось иметь дело с весьма необычными ситуациями.

— Что-то я не понимаю, Викторина, милая, — проговорила крыса, обращаясь к вошедшей в кабинет секретарше. — Я пригласила писателя Лиса Арчибальда выступить у нас и рассказать о книге, которую он прислал мне и которая мне чрезвычайно понравилась, я имею в виду его «Записки из Зелёного Бора». И вдруг вчера вечером ко мне прилетел курьер и принёс мне странное письмо от некоей Черепахи Тристаны, в котором говорится, что это произведение оказалось в эпицентре скандала, связанного с плагиатом, и что сегодня вечером она собирается посетить нашу конференцию в сопровождении настоящего автора, Черепахи Финеаса, и принести с собой несколько экземпляров книги. Насколько я помню, в прошлом году мы уже получили какие-то произведения этого самого Финеаса. Кажется, учебники по философии. И, если мне не изменяет память, я их…

— …использовала, чтобы подпереть дверь на четвёртом этаже, сударыня, — договорила за неё Корова Викторина, ставя на стол перед начальницей чашку с настоем ревеня. — Это ужасная дверь, она всё время закрывалась и хлопала.

— Вот именно! Я ещё подумала, что нам очень повезло с такой толстой и ужасно скучной книжкой. В любом случае, надеюсь, встреча пройдёт более или мене спокойно. Надо же, плагиат, — добавила Виргилия, отпив глоток настоя, — вот ведь странно. У него ведь такая прелестная сестра. Вы помните, Викторина, она была тут вместе с мужем? Интересно, как они поживают и что этот лис сможет сказать в своё оправдание.

Лис Арчибальд задавался тем же самым вопросом. В первый момент, когда племянник вручил ему чудесным образом найденный драгоценный блокнот, он пришёл в восторг, но затем он вспомнил о намеченной на вечер конференции, в которой ему вовсе не хотелось участвовать, и суровая реальность обрушилась на него, подобно ледяному водопаду. Неужели ему снова суждено испытать унижение на глазах собравшихся зверей, одураченных этими проклятыми черепахами? Но деваться было некуда. Прежде всего, потому что Лисы не бросают слов на ветер. И, самое главное, потому что Медведица Фарфорина, хозяйка кафе «На рельсах», которая также пришла на вокзал и собиралась сесть в поезд, рассказала ему, будто слышала своими ушами, как Пимпренелла и Серафин говорили, что следующим этапом их поездки будет именно Еловый лес. Вот почему на следующее утро, стоило поезду остановиться у перрона города-библиотеки, как Бартоломео, всё ещё переживавший после неудачного посещения Сладкоежки, воодушевившись новыми сведениями, бросился к дверям, таща за собой перепуганного Арчибальда.

— Я стану посмешищем, — бормотал лис себе под нос. — Опять. Разве к такому можно привыкнуть? — Он прошёл ещё несколько шагов и снова запричитал. — Идёшь, идёшь, и надо подняться на тысячу ступенек, потому что вопросы найдёшь только на самой вершине. С ума сойти. Напоминает концерт «Оркестра Дубравы», на котором я, по словам Финеаса, никогда не был. Между тем мои лапы хорошо запомнили это восхождение!

В Еловом лесу все магазины, школы и жилые дома были вырезаны в стволах гигантских хвойных деревьев, и, когда местные жители ходили друг к другу в гости, они пользовались деревянными мостками и верёвочными лестницами, протянутыми между ветками. И так же высоко над землёй, на платформах, установленных на разных уровнях до самых верхушек деревьев, бродячие книготорговцы толкали свои библиотечки-тележки, предлагая прохожим книги, пользовавшиеся особой популярностью в этом сезоне. Те, кто забыл или не успел перекусить, с удовольствием покупали книги о вкусной еде, а тем, кто не надел тёплое пальто, предлагали книги, воспевавшие жару. Как утверждалось в путеводителе, выданном пассажирам «Звезды Зелёного Бора», в висячем городе насчитывалось в тысячу раз больше книг, чем постоянных жителей, а последние получали гораздо больше удовольствия, сидя у тёплой печки и путешествуя по книжным страницам, чем гуляя по заснеженным лесным тропинкам!

— Пиратские приключения! Ужасы призрачной фермы! Роман лиса и волчицы! Да-да, приятель, ты не ослышался, это нечто совершенно невероятное! — оглушительно заорал из своей повозки какой-то зверь, обращаясь к Арчибальду. — Спрашивайте, если вам нужно что-то конкретное. У Вампира Эдуарда всегда найдутся книжки, которые вы сами никогда не осмелились бы написать, а также и те, которые вы даже не мечтали прочесть! Ну как, заинтересовало?

— Не больше, чем прыжок с мачты в бочку с водой, сударь, — ответил Арчибальд, с нежностью вспоминив о Капитане Котяре. — Но, знаете ли, как говорится, всякое бывает. А не могли бы вы подсказать нам, как добраться до библиотеки?

— О, мимо неё вы не пройдёте, ребятки, она находится на самой большой платформе, у верхушки ели! Говорят, что сегодня какой-то тип собирается представить там книгу, которую он у кого-то списал. Это ж каким болваном надо быть, а? Но, впрочем, если вам попадётся хороший плагиат, можете спокойно присылать его мне. С Вампиром Эдуардом имеют дело даже жулики!

Преодолевая последние ступеньки, Арчибальд мечтал только об одном: оступиться и скатиться на несколько лестничных пролётов вниз. Но если бы шедший позади него Бартоломео увидел, что он поворачивает назад, то он, без сомнения, впился бы ему в пятку зубами. Впрочем, добравшись до верхушки дерева, лис забыл обо всех своих страхах, потому что библиотека, представшая перед его глазами, оказалась одним из самым прекрасных строений, которые ему когда-либо доводилось увидеть в лесу. Из больших окон большого круглого деревянного здания, построенного местными зодчими, открывался прекрасный вид на заснеженные вершины гор Крайнего Севера. Сверху казалось, что верхушки хвойных деревьев сливаются в единый тёмно-зелёный ковёр, в который так и хотелось зарыться.

— Надо же, как высоко, — охнул Бартоломео, вцепившись в дядино пальто. — И здесь как-то не хватает воздуха. Если бы не лекарства, я бы уже начал задыхаться.

— С тобой всё в порядке? Может быть, подождёшь меня внизу, в каком-нибудь из тех этих милых кафе, которые мы видели по дороге? Ты же знаешь, даже если я выйду из себя, я как-нибудь разберусь с этими черепахами, в крайнем случае — стукну их по башке самой толстой книгой, какую только найду. Кстати, когда-то я уже так делал.

— Я в полном порядке, дядя Арчибальд! Я хочу поговорить со всеми зверями, с какими только смогу, вдруг кто-то из них встречал моих родителей. Обещаю, что если я почувствую себя плохо или мне будет трудно дышать, я тебе сразу скажу. Слово детектива!

— Ты так похож на свою милую маму, — с улыбкой проговорил хозяин книжного магазина. — Когда ей было столько лет, сколько тебе сейчас, и ей что-то взбредало в голову, отговорить её было невозможно! О, посмотри-ка, как странно! Что делает этот ребёнок на улице в такой мороз?

Возле парадного входа в библиотеку, на липовой скамейке, откуда можно было разглядеть далёкие огни Звёздных гор и Воздушных замков, маленький крысёнок в очках и в пальтишке с золотыми пуговицами грел лапки, обернув их толстым синим шарфом. Начался снегопад, и, если гулять по лесным дорожкам было ещё довольно приятно, но здесь, на большой высоте, каждая снежинка, падавшая на его мордочку, жалила, словно ледяной москит.

— Привет! — окликнул Арчибальд, подходя поближе. — Прости, если помешал, но ты не боишься простудиться, если будешь и дальше сидеть на улице?

— Я не хочу идти домой, — ответил крысёнок, даже не посмотрев, с кем разговаривает. — Вся семья сейчас украшает ёлку, а мне совершенно не хочется принимать в этом участие.

— Почему? — удивился Бартоломео, который просто обожал праздники. — Я вот очень люблю мастерить ёлочные украшения и развешивать их вместе с дедушкой!

— Тебе повезло, лисёнок. Я устроен иначе.

— Послушай, — вмешался Арчибальд, сообразив, что крысёнок чем-то обижен. — Что бы там ни случилось у тебя дома, я уверен, что всё наладится. В день зимнего солнцестояния принято всех прощать. Это время, когда всё вокруг обновляется, когда мы должны освободить нашу шкурку от всех тягот уходящего года. А ты не хочешь пойти с нами на литературный вечер?

— Знаете, по-моему, вы, лисы, ужасно непонятливые, хотя у вас такие большие торчащие уши! — рассердился крысёнок. — Оставьте меня в покое! Говорю же вам, что я никуда не хочу идти, клянусь камамбером!

Сказав это, он вскочил и, ухватившись за протянутую лапу Арчибальда, ловко вскарабкался ему на плечо и укусил за ухо, а потом перепрыгнул на ветку и затерялся в темноте.

— Ой! Шишки-кочерыжки!

— Лис Арчибальд? — послышался вдруг голос из приоткрытой двери библиотеки.

— Да, это я, вернее, то, что от меня осталось. Чем могу помочь? — пошутил хозяин книжного магазина.

— Я Викторина, секретарь Крысы Виргилии, — представилась элегантная корова, внимательно разглядывая гостей. — Если вы уже насладились свежим воздухом, позвольте пригласить вас войти, пока ещё есть время до конференции. Ваш коллега Финеас вместе со своей подругой немного опередил вас и вот уже минут двадцать требует, чтобы мы начинали без вас. Пока что он проверяет, правильно ли записаны названия его предыдущих книг в каталоге, и сейчас пошёл на четвёртый этаж, так что… Не будете ли вы так любезны поторопиться, прошу вас?

— Мы немедленно войдём. Прошу прощения, Викторина!

Ни Арчибальд, ни Бартоломео не ожидали увидеть настолько роскошное помещение за резными дверями «Библиотеки Елового леса». Двум лисам, привыкшим к скромным полкам «Книжного магазина Зелёного Бора», даже в голову не могло прийти, что в одном зале может находиться столько книг. «Их тут тысячи, может быть, даже миллионы!» — подумал Бартоломео, проходя по галерее, украшенной изящными горшками с пуансеттией. Зал со стеклянным потолком, где должна была состояться конференция, позволял увидеть все четыре уровня здания и даже звёздное небо. Около пятидесяти слушателей уже заняли свои места. Тревога, от которой внутренности Арчибальда, казалось, завязались узлом, никак не желала угомониться и теперь карабкалась всё выше, чтобы добраться до исстрадавшегося сердца.

— Я… Я не смогу… — пролепетал лис, чувствуя, что вот-вот упадёт. — Я пропал…

— А, вот и вы, дорогой друг! — воскликнул Финеас, увидев, что лис идёт к сцене, где сидели они с Тристаной. — Мои слушатели уже заждались, Арчибальд. Представьте себе, я уже начал рассказывать им об одном своём знакомом, владельце книжного магазина, которому по забавному, ну очень забавному совпадению, прошлым летом, вроде бы, довелось пережить те же самые испытания, что и мне, когда пришлось помогать одному старому другу. Правда, как странно? Впрочем, довольно говорить обо мне! Ну же, Арчибальд, что вы расскажете нам сегодня вечером?

У Финеаса, как и у всех черепах, во рту не было ни одного зуба. Несмотря на это, его адресованная Арчибальду улыбка показалась зловещей и хищной.

Пустота

Когда Лис Арчибальд впервые в жизни вышел на сцену, всё пошло совсем не так, как ему представлялось. В ту пору он был совсем маленьким лисёнком, и у него не всегда получалось правильно выговаривать слова: иногда вместо «б» он произносил «д», а вместо «к» — «п» и наоборот, так что мало кто мог понять, что он имеет в виду, когда говорит, что «людит хлед с полбасой» или что его любимый фрукт — «акельсин». Потом его мама Ариэлла случайно наткнулась на книгу доктора Голубки Пенелопы «Почему слова путаются и мешают друг другу: синдром Звукопутаницы» и поняла, чем болен её ребёнок. Арчибальда привели на приём к Пенелопе, и та сказала, что всё будет хорошо: с малышом надо много заниматься, делать специальные упражнения, и тогда он, без сомнения, сможет навести порядок в перепутавшихся звуках и словах!

— Ну, так что же, Арчибальд? Мы ждём, дорогой! Ещё немного, и наше терпение иссякнет! — презрительно бросил Финеас, обращаясь к лису, который никак не мог собраться с мыслями. — Если вы и вправду пережили все эти приключения, вам наверняка есть, что рассказать нам? Если только…

Опустошённость — вот что ощутил Арчибальд, уставившись на предложенную ему страницу книги и понимая, что он не в состоянии прочесть ни слова. Слушатели уже начали перешёптываться, они говорили, что он не готов к выступлению и выглядит очень глупо. А может быть, это нашёптывал его внутренний голос?

— В конце концов мы решим, что это вы страдаете болезнью Забвения, Арчибальд! — пошутил Финеас, поймав разгневанный взгляд Тристаны. — Ну, смеяться тут не над чем, да уж…

Наверное, когда на первом представлении романа лис умолял Фердинанда вспомнить их летнее путешествие, крот тоже испытал это чувство полной опустошённости. Арчибальд вновь услышал собственные слова: «Но, Фердинанд, сделайте же усилие! Вспомните! Скажите… Скажите хоть что-нибудь!» При воспоминании об этом вечере лису стало стыдно, и слёзы солёными ручейками потекли по его морде. Каким скверным другом он оказался! Да, каким скверным, ужасным другом был он для Фердинанда в тот момент.

— Простите меня, — прошептал Арчибальд, не обращая внимания на смущённые взгляды публики.

— Вы просите прощения за свою ложь, я правильно понимаю? — вскинулся Финеас, не скрывая улыбки при виде плачущего лиса. — Да, вам следует стыдиться, Арчибальд. Стыдиться того, что вы присвоили книгу, в которой я раскрыл свою душу и которая повествует о НЕВЕРОЯТН-НОМ, НЕПОСТИЖИМОМ путешествии нашего друга Фердинанда.

— Я вам не друг, — прозвучал вдруг тоненький дрожащий голосок из глубины зала.

Да, Фердинанду пришлось встать очень рано и напрячь все свои силы, но, увидев рассерженных слушателей и поняв, в какое неловкое положение попал Арчибальд отчасти по его вине, старый крот решил прийти ему на помощь и восстановить справедливость. В своей знаменитой работе «Памяти тех, кто лишился памяти: болезнь Забвения» Филин Марселей называл подобные моменты «вспышками» или «озарениями». В эти моменты звери, ставшие пленниками собственной памяти, внезапно вырываются на свободу из темницы своего рассудка. Иногда такое состояние длится буквально несколько секунд, но случается, что драгоценные мгновения растягиваются на целый день.

— Фердинанд, друг мой, это вы? — пролепетал Арчибальд. — Вы добрались сюда? Но… Как вам это удалось, шишки-кочерыжки? Вы же не успели на поезд!

— Этого я вам сказать не смогу, не будь я кротом. Но, думаю, что вот этот господин всё прояснит!

За Фердинандом с двумя сумками в лапах шёл Руссо.

— Совершенно верно, — сказал молодой крот, поравнявшись с отцом. — Надо признать, в этом путешествии нам отдыхать не пришлось. Но мы доехали!

Когда Лисы Жерве и Ариэлла вернулись с вокзала, где они оставили Арчибальда и Бартоломео, их ждал сюрприз: в гости к ним неожиданно пришли отец и сын кроты. В тот день Фердинанд отлично помнил и летнее путешествие, и всю грустную историю, лёгшую в основу его «Записок». Вот почему он решил немедленно отправиться в путь, чтобы догнать своего друга и поддержать его на встрече с читателями в «Библиотеке Елового леса».

— Не беспокойтесь, если накрошите печенье, — сказал Жерве, одолжив им свой паровой автомобиль. — Главное, будьте осторожны на дороге! Эта машинка иногда проявляет норов.

Руссо старался вести автомобиль как можно аккуратнее, но несколько раз они попадали в ситуации, когда ему следовало бы не так сильно давить на педаль газа.

— Мы остановились на Просеке, где переночевали в гостинице, а потом в Сладкоежке, где папа немного переволновался, — признался Руссо, вспоминая две последние ночи. — Но теперь мы здесь, с вами, и мы восстановим истину! Прошу прощения, что не смог присутствовать на первом представлении книги. И, чтобы заслужить прощение, мы с папой по дороге приготовили для вас небольшой сюрприз. Да, папа? Это ведь ты придумал!

— Хотел бы я сказать «да», но понятия не имею, о чём идёт речь, — ответил Фердинанд, поднявшись на сцену и сжимая лапы Арчибальда.

— Так я и думал. Ну, ничего, послушай-ка…

Руссо достал из половинки ореха, служившей ему рюкзаком, маленькую гитару-укулеле и на глазах изумлённой публики начал перебирать когтями струны.

— Это очень милое представление, но мы находимся не в каком-то лесном кабаре, а в уважаемом литературном заведении, господин Крот, — проговорил явно растерянный Финеас. — Мы никак не можем позволить, чтобы вы запятнали образ этой прекрасной библиотеки своими…

— А меня это нисколько не смущает, — вмешалась Крыса Виргилия, спускаясь из своего кабинета по маленькой винтовой лестнице. — В конце концов, я несу ответственность…

— Мне кажется… Мне кажется, я вспоминаю… — сказал Фердинанд.

— Могу я попросить вас об услуге, госпожа Корова? — спросил Руссо, повернувшись к Викторине и протягивая ей листки бумаги, которые достал из сумки. — Когда я вам кивну, будьте так любезны, переверните страницу, чтобы мой отец мог следить за текстом, который он сочинил? Вот, папа, если ты вдруг забудешь, то просто посмотри сюда. Ты готов? Я могу играть вступление?

— Думаю… Думаю, можно начинать. Господин Лис, дорогой друг, эта песня посвящается вам, — торжественно произнёс старый крот, и его глаза наполнились слезами от переживаний. — Надеюсь, что вы сможете простить меня за то, что я бросил вас в беде.

В зале наступила тишина, Руссо, усевшись на табурет перед слушателями, три раза топнул лапой, и лис понял, что сейчас зазвучит мелодия вальса. А потом Фердинанд запел слегка надтреснутым голосом:

Что-то я знаю, чему-то учусь, чего-то

я страстно желаю,

Но всё исчезло, осталось лишь то, что

меня очень сильно пугает,

Вдруг, неожиданно, перед глазами словно туман,

и память пуста,

Что я хочу всем сказать — я не знаю

и забываю слова…

И никак…

Ох, я забыл, что дальше! А, тут написано! — сообразил Фердинанд, подстраиваясь под ритм:

И никак… И никак… И никак мне

не выбраться из пустоты,

Если рядом не будет друга, верного друга,

такого, как ты…

— допел он и крепко обнял Арчибальда.

В конце припева солировала гитара, певец молчал. Слушатели в зале кивали головами в такт мелодии. Перед началом второго куплета Фердинанд сел возле Викторины и пел, уже не отрываясь от текста. К нему присоединился и Руссо, который хорошо запомнил слова, словно они отпечатались в его голове…

Имя твоё затерялось где-то глубоко

в лабиринтах в моей голове,

Я забыл, где мой дом, зима или лето,

грустно иль радостно мне.

Утром уходим с тобой мы куда-то,

а я не знаю, кто я и кто ты,

Но ты улыбнёшься, и станет мне сладко,

и вот я уже не боюсь пустоты…

И никак… И никак… И никак мне

не выбраться из пустоты,

Если рядом не будет друга, верного друга,

такого, как ты,

Как ты, Арчибальд… Как ты.

Руссо сыграл ещё несколько нот, прозвучавших как отголосок детской песенки, а потом ласково погладил по голове отца. Тот явно понимал, как всех взволновала его песня, но память уже изменяла ему. «Не будь я кротом! Почему мне так хочется плакать?» — подумал Фердинанд с удивлением вытирая глаза.

— Останься с нами, папа, — прошептал Руссо, обнимая и целуя его. — Останься с нами ещё немного. Думаю, кое-кто очень хочет поблагодарить тебя.

Арчибальд наклонился к Фердинанду и протянул лапы, чтобы приласкать его. Крот не помнил, доводилось ли ему когда-то в прошлом испытывать такое наслаждение, но, безусловно, он понимал, что заслужил эту ласку, потому что зверь, обнимавший его, явно делал это от чистого сердца!

— Спасибо, друг мой. Это замечательная песня, у меня просто нет слов.

— Это вы, господин Лис? — неуверенно произнёс Фердинанд. — Я хотел сказать вам, как я огорчён. Я ведь теперь припоминаю наши прогулки в Зелёном Бору. И концерт на верхушке тысячелетнего дуба, и закат солнца… И…

— Довольно! — прокричал какой-то голос со стороны зимнего сада. — Вы меня слышите? Довольно!

Финеас, стоя на табурете, с растопыренными когтями, отказывался уходить со сцены. Тристана, поняв, что ветер переменился, расталкивая толпу локтями, пробиралась к выходу.

— Не верьте этому кроту! — бушевала черепаха. — Он плетёт какую-то чушь! Что может помнить этот ненормальный? Он совсем потерял разум, совсем спятил! Это я прошёл весь лес, я сопровождал его, это я… я… Но… но куда же вы все уходите? Вернитесь, вы, дурачьё! Это же я… Вернитесь!

Посетители «Библиотеки Елового леса» один за другим выходили из зала, оставляя на креслах свои экземпляры книги «Мой панцирь против твоего: я помогаю несчастному, страдающему Болезнью Забвения». По пути некоторые спрашивали Викторину и Виргилию, не знают ли они, где можно раздобыть историю, написанную господином Лисом.

— Как мне не хватало вас, Фердинанд! — воскликнул Бартоломео, бросаясь в объятия своего старого друга.

— Я с радостью поиграю с тобой, лисёночек, — ответил крот, снова погружаясь в прошлое. — Но только до тех пор, пока папочка не придёт за мной.

Да, конечно, маленький крот с радостью поиграл бы с лисёнком в любые игры. Во всяком случае, до тех пор, пока болезнь не вернётся за ним и не запрёт его навсегда в темнице его разума, где хранились все роли, сыгранные им в этой жизни.

Дружба и предательство

До зимнего солнцестояния оставалось всего пять дней. При виде спускавшегося за горизонт красного шара солнца жители Елового леса ускоряли шаг, торопясь добраться до дома. Каждый из них нёс домой целую гору подарков, аккуратно упакованных в коричневую бумагу, перевязанных ленточками и украшенных веточками остролиста с красными ягодами. С дощатых платформ у верхушек деревьев казалось, что можно без труда дотянуться до солнца. Декабрьский ветер настолько выстужал лес, что с наступлением ночи даже овцы доставали из шкафов тёплые одеяла, чтобы не замёрзнуть в постели.

В этот холодный вечер в семейном гнёздышке Крыс Александра и Виргилии за столом собралось около шестидесяти гостей, и в столовой стало по-настоящему жарко! На стульях с плетёными из тростника сиденьями расселись две взрослые крысы, не успевавшие отвечать на вопросы собравшихся, пятьдесят пять голодных крысят, стучавших ложками по тарелкам, а также два крота и два лиса, которые втянули головы в плечи, но всё равно задевали ушами потолок и очень боялись, что он может обрушиться.

— Наверное, это была не самая удачная идея — пригласить вас поужинать с нами, — сокрушалась Виргилия, видя, как гости пригибают головы к коленкам. — Мы — как бы это поточнее выразиться? — не привыкли принимать у себя таких крупных зверей! Хотите добавки?

— Не переживайте так, госпожа Крыса! Вы очень вкусно накормили нас, — ответил Арчибальд, подхватывая последний пирожок с яблоками. — Кроме того, я уверен, что именно сейчас в вагоне-ресторане этот странный горностай рассказывает свои страшные сказки про злого духа и кости, разбросанные вокруг его хижины.

Б-р-р-р! Я уже слышал эти истории, но мне достаточно подумать о них, и у меня мурашки по коже бегут! Нет, честное слово, нам гораздо приятнее находиться здесь с вами!

— А, вы имеете в виду легенду Зимовья! Не бойтесь, мой друг, эта сказка придумана, чтобы пугать маленьких крысят, — рассмеялась Виргилия.

— И маленьких кротиков, — добавил Фердинанд и закрыл мордочку лапками.

— И больших лисиц, — с радостью подхватил Бертоломео, увидев, что дядя застыл от ужаса.

Внезапно с дальнего конца стола послышались громкие голоса.

— Вот видишь, Энцо, я же тебе говорил сегодня днём, что ты рассказываешь всякие глупости! — прокричал крысёнок по имени Бодлер, обращаясь к своему соседу.

— Никакая это не легенда! — возмутился его брат. — Это ты сам не понимаешь, что говоришь!

«Шишки-кочерыжки! Да это же тот самый сорванец, который укусил меня за ухо!» — подумал Арчибальд.

— Мама, скажи Энцо, что я прав! Ой! Папа, Энцо только что ударил меня лапой под столом!

— Ты просто трусливый крысёнок, Бодлер, — огрызнулся брат и показал язык. — И к тому же ябеда! Когда мы со школой ездили на экскурсию, то проезжали мимо леса в Зимовье и, можешь мне поверить, мы слышали, как звери там воют от ужаса! Этот вой у меня до сих пор в ушах стоит! ОООООО-ААААААА! СПАСИТЕ, ПОМОГИИИ-ИТЕ! А потом — тишина…

— Дети, успокойтесь, вы что, не понимаете, что пугаете наших гостей! Прошу прощения, — извинился Александр, заметив, что Арчибальд и Фердинанд уже слегка трясутся от страха. — Энцо, лучше помоги-ка мне убрать со стола и вымыть посуду. Он вечно гордится тем, что хорошо знает истории Крайнего Севера, и — должен заметить, я этого не одобряю — тем, что всегда оказывается прав, — добавил он как бы между прочим, направляясь в сторону кухни.

— Потому что я ВСЕГДА прав! — с этими словами крысёнок засучил рукава своего свитера и последовал за отцом.

— Вы сегодня вечером уезжаете в Зимовье? — спросила Виргилия. — Может быть, вы там столкнётесь с моим Александром, он собирается туда, чтобы повидаться с другом. Но на «Звезду» он отправится только после того, как мы уложим крысят. Мне одной с пятьюдесятью пятью малышами не совладать. Знаете, я так огорчилась, узнав, что ваши родственники пропали. Они показались мне такими симпатичными!

— Да, мы отправляемся сегодня вечером. После того, что вы нам сегодня рассказали, выбора у нас не осталось.

После окончания конференции потребовалось десять добровольцев, чтобы согнать со сцены взбешённого Финеаса. Когда буря миновала, Виргилия представилась Арчибальду и Бартоломео и объяснила, что она и в самом деле несколькими днями ранее встречалась с Пимпренеллой и Серафином, которые тоже поужинали в их семейном кругу. Затем супруги продолжили путешествие, намереваясь добраться до конца маршрута, но твёрдо пообещали, что на обратном пути заглянут поздороваться. Заведующая библиотекой очень удивилась, когда они не приехали.

— Отправиться за приключениями в опасные места, где водятся какие-то страшные чудовища… Как это похоже на твою маму, Бартоломео. Моя сестра всегда была храбрее меня, — вздохнул Арчибальд. — Она вечно бросалась навстречу опасности, тогда как я отползал в другую сторону. Хотелось бы мне понять, что за подарок они собирались там найти.

— А я знаю! — завопил Бодлер, улыбаясь во все свои шестнадцать зубов. — Но я обещал никому этого не говорить!

— Крысёнок Бодлер Огюст Жюль Аластор, — сурово произнесла библиотекарша. — Если тебе что-то известно, прошу, немедленно поделиться с нами этой информацией! Быть может, этим лисам что-то угрожает…

— Только потом не надо ругать меня и рассказывать, что нельзя раскрывать секреты, которые мне доверили!

— БОДЛЕР! — крикнула мать таким громким голосом, что с потолка посыпалась пыль.

— Ладно, ладно, я скажу! Насколько я понял, они собирались встретиться с каким-то часовщиком.

— Часовщиком? — удивился Арчибальд. — Откуда может взяться часовщик в чаще леса, где никто не живёт?

— Понятия не имею, — признался крысёнок, подняв лапки. — Мы говорили о последних этапах их путешествия, и они сказали, что в поезде кто-то посоветовал им встретиться с мастером! Этого их попутчика звали Исидор или что-то вроде того. А, может быть, Гелиодор?

— Исидор, — повторил владелец книжного магазина, поглаживая свои усы. — Это имя мне ничего не говорит. А тебе ничего не приходит в голову, Бартоломео?

Лисёнок сидел молча, сжимая лапу Фердинанда. В этот момент его снова начали одолевать ужасные подозрения. Неужели новый друг действительно солгал ему?

— Ты уверен, что не ошибаешься, Бодлер? — спросил вернувшийся с кухни Энцо. — Дело в том, что в детском саду Бодлер всем говорил, что его зовут Арсен, — пояснил гостям Энцо.

— Перестань надо мной смеяться! Да, вот, я вспомнил! — воскликнул его брат. — Его зовут Теодор! Теперь-то я точно припоминаю! Медвежонок по имени Теодор! Пусть мне отрежут хвост, если я вру!

Десерт был невероятно вкусным, но Бартоломео положил свой пирожок обратно на тарелку и не притронулся к нему до самого ухода.

По дороге на станцию лисёнок не произнёс ни слова, но его молчание осталось незамеченным, потому что сильный ледяной ветер заставлял всех прятать морды в воротники. На улице с каждой минутой становилось всё холоднее, поэтому звери испытали приятное удивление, войдя в вагон и увидев, что в коридорах уже стоят тележки с едой и душистым чаем, а мышата-проводники в шерстяных колпаках заглядывают в каждое купе и предлагают пассажирам согреться чашечкой горячего шоколада! Руссо и Фердинанду удалось в последний момент забронировать себе места в поезде, а машину Жерве решили поставить в безопасном месте возле дома семейства Крыс и забрать её на обратном пути. Измотанные после насыщенного впечатлениями дня, звери расцеловались и разошлись по своим купе.

— Как ты себя чувствуешь, Бартоломео? — взволнованно спросил Арчибальд, лёжа на своём диванчике и записывая что-то в своём вновь обретённом блокноте. — Ты так и молчишь с тех пор, как мы вернулись. Ты, наверное, забеспокоился, узнав, что твои родители поехали в Зимовье. Я убеждён, что мы найдём их в тепле, в какой-нибудь придорожной гостинице, и они сумеют объяснить своё опоздание! Пимпренелла и Серафин очень умные и находчивые лисы.

— Надеюсь, что ты прав, дядя Арчибальд. Пойду спрошу у Папагено, нельзя ли мне получить ещё одну чашку горячего шоколада. Тебе тоже взять?

— Не отказался бы, — ответил владелец книжного магазина, протягивая свой походный стаканчик.

Выйдя из купе, лисёнок плотно закрыл за собой дверь и с чашками в лапах устремился в самый конец состава, в салон «Филин». На перроне серая неясыть в форме железнодорожника уже распушила перья и засвистела в свисток, подавая сигнал к отходу поезда. Обычно Бартоломео с удовольствием смотрел в окно, прислушиваясь к лязгу рычагов паровоза и к грохоту угля, который загружали в топку, но на этот раз он даже не обратил на это внимания. В конце поезда, в купе, превращённом в бюро находок, его ждал медвежонок, притворявшийся его другом.

— Иду, иду! — радостно прокричал Теодор, услышав стук в потайную дверь. — Как я рад видеть тебя, Бартоломео! Как прошёл день в Еловом лесу? Мне не терпится показать тебе книгу, которую я нашёл в шкафу. У тебя всё в порядке? Ты как-то странно выглядишь!

— Ты мне наврал, Теодор! — зарычал лисёнок и так толкнул медвежонка, что тот упал.

Бартоломео не мог припомнить ни одного случая в своей жизни, когда ему пришлось бы прибегнуть к силе против другого зверя. Он всегда предпочитал договариваться, и в любом случае врачи не рекомендовали ему нервничать. Но сейчас он испытывал такое сильное волнение, что слов ему уже не хватало, и, как бы он ни старался успокоиться, сердце его стучало, словно барабан.

— Ты мне наврал! — повторил он. — Ты сказал, что никогда не видел моих родителей, а ведь это именно ты посоветовал им поехать в Зимовье к какому-то часовщику! Почему ты так поступил, Теодор?

— Они сами меня спросили! Я… Я не хотел… Дело в том, что…

— В чём же дело? — переспросил Бартоломео, опускаясь без сил на пол рядом со своим приятелем.

Ему вдруг стало стыдно, и он расплакался. Он сердился на Теодора, но при этом чувствовал себя виноватым за то, что толкнул его.

— Хотел бы я тебе всё объяснить, — сказал в конце концов медвежонок и сел, скрестив лапы. — Но я не могу. Главное, не надо тебе их искать! Смотри, как хорошо в нашем вагоне! Ты мог бы жить со мной, я бы повесил тебе второй гамак, вот тут! Кому нужны эти взрослые? Тут у нас есть всё, что нужно: полно вкусной еды, книг сколько хочешь. Давай будем жить вместе в самом красивом поезде в мире, Бартоломео!

— Мне не хватает моих родителей, Теодор, — прошептал лисёнок и взял было друга за лапу, но тот сразу же отдернул её. — Если тебе известно, где они, скажи мне. Умоляю тебя!

— Твои родители вовсе не лучшие на свете, Бартоломео. Рано или поздно ты разочаруешься в них, как я разочаровался в моих папе с мамой! Останься со мной. Здесь ты не будешь болеть, никто не станет обижать тебя! Тебе даже не нужно будет ходить в школу! Останься, пожалуйста… Останься со мной…

На какое-то мгновение лисёнок представил себе, как будет жить с другом в «Звезде Зелёного Бора»: они будут всё делать вместе, развлекаться, смеяться, воровать еду, чтобы выжить. Какую-то долю секунды он позволил себе размышлять об этом. Но тут же он вспомнил вечера, когда сидел на коленях у дедушки Жерве и вместе с ним читал книги, вспомнил невероятные приключения, пережитые вместе с дядей Арчибальдом, подумал о Фердинанде с мордочкой, перемазанной вареньем, о Руссо, о бабушке Ариэлле, вспомнил её песни, которые она пела звонким и высоким голосом, и, наконец, он подумал о своих любимых родителях. Он должен их найти! Это его священный долг. В конце концов, разве он не хотел всегда стать знаменитым лесным детективом?

— Мне очень жаль, — произнёс наконец Бартоломео. — Я не знаю, что с тобой случилось, и, может быть, ты никогда не расскажешь мне об этом, но… Я не такой, как ты. Может быть, мои родители и не лучшие на свете, но я всё же люблю их. И они тоже меня любят, любят со всеми моими достоинствами и недостатками. Надеюсь, что в один прекрасный день ты найдёшь в себе силы и простишь своих родителей. А я… Я должен идти.

— Нет! Не оставляй меня тут, я совсем один! — простонал медвежонок с глазами, полными слёз.

— До свидания, Теодор. Мне и вправду нравилось быть твоим другом, честно…

Когда за Бартоломео закрылась дверь, Теодор волей-неволей задумался о череде событий, приведших его в поезд. И в самый первый раз с тех пор, как он уехал, он испытал что-то вроде сожаления.

Пленник

— Теодор, если мы сидим дома, это не значит, что мы не можем развлекаться. Иногда приключения можно найти в самом неожиданном месте!

С тех пор как отец поставил решётки на окнах комнаты и запер дверь на ключ, Теодор постоянно думал о том счастливом времени, когда они с мамой, вынужденно оставаясь дома из-за сильных снегопадов, рисовали на больших листах бумаги, а потом развешивали их на стенах, создавая гигантские картины. Он вспоминал, как они играли в прятки, как вытаскивали всё содержимое шкафов и сундуков, чтобы там прятаться, — и при этом постоянно размышлял о всё возраставшем отчаянии Обелена. Он вспоминал, как с лёгкостью прятался за шторами в гостиной, а большие лапы Шантереллы часто торчали из укромных уголков, где она скрывалась, и поэтому её было нетрудно найти. Может быть, она нарочно так поступала, чтобы доставить удовольствие сыну, потому что, закончив игру, она надевала фартук и учила его готовить пряники, служившие приятным напоминанием о походах на рынки осенью. Мускатные орехи, которые она толкла пестиком в деревянной ступке, источали ароматы тропиков и почему-то апельсиновых деревьев. Но теперь, даже когда Теодор закрывал глаза и старался сосредоточить все мысли на своих ощущениях, ему не удавалось воскресить в памяти сладкий вкус крошек, падавших на его фартучек.

— Теодор, хочешь, я тебе почитаю? Я закончил свои дела.

Решив, что медвежонок больше не имеет права выходить из дома, даже ради занятий в школе, Обелен стал меньше дремать на диване в гостиной.

Во всяком случае, так полагал Теодор, сидя в комнате, запертой на два оборота ключа, и не видевший, что происходит за её стенами. Однако каждый вечер, когда наступало время ужина, дверь открывалась и его папа, грустный и ласковый, приходил, чтобы съесть вместе с ним бутерброд.

— Я уже слишком большой, чтобы мне читали вслух, — неизменно отвечал Теодор на это предложение, бросая укоризненный взгляд на свой школьный ранец. — Но слишком маленький, чтобы бросить школу.

— Я просто хочу, чтобы ты был в безопасности, Теодор. Если с тобой что-то случится… Давай дождёмся конца зимы, а потом вернёмся к этому разговору. А хочешь, я прочитаю тебе главу из «Секретов железной дороги Крайнего Севера». Это доставило бы мне удовольствие, и я…

— Я устал, лучше я лягу. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Теодор. Папа очень любит тебя, — заверил он сына, задувая свечи.

«Любит…» Можно подумать, отец понимает значение этого слова. Как можно любить своего сына и в то же время не давать ему возможности выйти на улицу? Разве можно запрещать тому, кого ты любишь, пойти к матери, в горы, в ту пещеру, где она обрела вечный покой? Вряд ли! Теодор с такой силой прижал к себе Господина Орешкина, что у того на голове полопались швы. Медвежонок твёрдо решил, что не станет отвечать ни на какие заискивания, ни на какие знаки внимания со стороны Обелена, пока тот не вернёт ему свободу.

— Тс-с-с! Тик-Так! Ты меня слышишь? Ошторожно, Мастерок, шмотри, куда штавишь лапы! Ты выдашь нас всех, если будешь шпотыкаться на каждой штупеньке!

Теодор подошёл к окну. Расстояние между прутьями решётки было настолько мало, что он смог просунуть туда только кончик носа. Но этого оказалось достаточно, чтобы он сразу же узнал членов клуба астрономов.

— Это вы, друзья мои! А я боялся, что вы меня забыли!

— Как мы могли забыть своего товарища? Ты — одна из важнейших шестерёнок нашего механизма, Тик-Так! Наш товарищ до конца наших дней! — прошептал Энцо, прижав лапку к груди.

— Что случилось? — спросил Свисток, растирая уши, чтобы согреть их. — Почему ты не ходишь в школу? Ты жаболел? Когда я был маленьким, у меня был коклюш, и мама тоже поштавила решётки на окно моей комнаты, чтобы я не шалил.

— Папа увидел, что я поздно вернулся домой, а я ведь обещал ему, что буду каждый вечер возвращаться до захода солнца. После того что случилось с мамулей, он всего боится. Что я упаду, что я потеряюсь, что я пропаду. Но не могу же я просидеть взаперти всю жизнь!

— Хочешь, мы поговорим с ним и постараемся его переубедить? — спросил Компас.

— Ни в коем случае! — поспешил ответить медвежонок, и в его голосе послышалась досада. — Как там поживает наша «Комета Зимовья»? Часы идут правильно?

— Были кое-какие проблемы с библиотекой после снегопада, — стыдливо признался оленёнок.

— Думаю, што один архитектор не поштарался проверить прочность конштрукции, — уточнил Свисток.

— Ах, бедные, несчастные мои энциклопедии, — всхлипнул Энцо, сидевший на плече молчаливого Мастерка, а потом без предупреждения высморкался в воротник свитера своего друга.

Детская шёрстка плохо защищала от мороза, но четверо друзей Теодора целых два часа простояли под его окном, радуясь возможности увидеть медвежонка и поговорить с ним, хотя бы через решётку. Однако время шло, и члены Клуба астрономов заторопились домой. Им вовсе не хотелось, чтобы и их наказали за опоздание! Они уже направились было к своим домам, когда Свисток повернулся и задал Теодору последний вопрос:

— А что же ты будешь делать, Тик-Так? Я имею в виду, пока не наступит вешна.

— Не знаю. Если я решусь сбежать отсюда, ты… пойдёшь со мной? — дрожащим голосом спросил медвежонок.

— Ну, не жнаю. У меня с мамочкой много проблем, потому что я иногда получаю плохие отметки, а мне вовсе не хочется её огорчать, понимаешь? Давай жавтра это обшудим, хорошо?

— Я отсюда никуда не денусь, — печально ответил вконец расстроенный Теодор.

На следующую ночь Энцо, Мастерок, Компас и Свисток снова постучали медвежонку в окно, но он отказался говорить с ними. Так прошло несколько дней, и на оконных стёклах в комнате Теодора появились следы от снежков и камушков, который друзья бросали в надежде привлечь его внимание.

— Тик-Так, открой же нам! — закричал Свисток после недели бесплодных попыток. — У меня отличная новость!

Эти слова заинтересовали медвежонка, и он подошёл к окну, стараясь ступать осторожно, чтобы половицы не скрипели под лапами.

— Какая ещё новость? — спросил он, открывая задвижку.

— Смотри, что Компас нашёл в ящике штола швоего папы! Два новёхоньких билета на «Звезду Зелёного Бора». Ты же именно об этом мечтал, правда? Я решил поехать с тобой!

— Но… ты уверен? А что твоя мама? А ты, Компас? Тебя не станут ругать?

— Да у папы в ящике тысячи таких билетов, он и не заметит.

— «Гипербола, имя существительное, женского рода: стилистический приём, состоящий в намеренном преувеличении, чтобы создать яркий образ», — провозгласил Энцо, подняв лапку. — Тысячи… Не сомневался, что он так скажет!

— Но это же совершенно безумная идея! Когда отходит поезд?

— Через час! Я уже видел из окна, как из трубы пошёл дым! Дай-ка мне отвёртку, — приказал Свисток Компасу и залез на плечи Мастерку. — Быштро шобирайся, Теодор, а мы сейчас развинтим твоё окошко!

Куда собирался бежать Теодор? Сесть на поезд и уехать — это одно, но как понять, где сойти. Маленький медвежонок сразу же привлечёт к себе внимание, его поймают и за уши приведут обратно домой. Теодор схватил небольшую коробочку из-под пирожных, где хранились старые письма Шантереллы, и вдруг вспомнил о пахнущих корицей открытках, которые приходили от некоей Медведицы П. По всей видимости, это была какая-то дальняя родственница, она часто интересовалась новостями семьи и приглашала Шантереллу с мужем и сыном посетить принадлежащее ей кафе в Сладкоежке. Мамуля была слишком занята своими исследованиями и так и не собралась поехать. Но вдруг у этой госпожи Медведицы в кафе найдётся столик, а в сердце — маленький уголочек для сбежавших из дома медвежонка и щенка?

— Отлично, Маштерок! — прошептал Свисток, бросив в снег последние винты. — Помоги мне, давай вместе потянем! Оп-па! Давай!

— Учти, Тик-Так, сейчас будет ужасный шум, — предупредил Компас. — Надеюсь, ты готов выпрыгнуть вместе с чемоданом, потому что сразу после этого нам придётся бежать во всю прыть!

Теодор, забравшись на подоконник, в последний раз оглядел свою детскую, воскрешая в памяти все связанные с ней воспоминания. Здесь он лежал под одеялом, а мама рассказывала ему, как устроен паровоз. Вот за этим письменным столом она научила его складывать из букв своё имя ещё до того, как он пошёл в школу. Взглянув на санки, висевшие над кроватью, Теодор вспомнил, как однажды зимним вечером, после снегопада, небо вдруг расчистилось. И папа сделал ему прекрасный сюрприз — подарил ему эту чудесную деревянную игрушку. Ах, какой же сильный у него папа — он отнёс Теодора вместе с санками на вершину холма! А когда Теодор упал и разбил нос, Обелен помог ему снова забраться на санки. Он научил сына, что, столкнувшись с трудностями, надо обязательно прилагать все силы, чтобы с ними справиться, и никогда не останавливаться на полпути. Так почему же именно сейчас, когда Теодор так нуждался в отце, тот твёрдо решил, что не имеет права быть счастливым?

Решётка упала с окна со страшным грохотом, а вместе с ней в снег свалились и тянувшие её вниз члены клуба Астрономов.

— Прыгай скорее, Тик-Так!

— Теодор? Что происходит? — загремел на лестнице голос отца. — Ты не поранился?

Теодор спрыгнул из окна и побежал. Он убегал не от отца, а от тоски. Вбегая вместе с друзьями в тёмный лес, медвежонок оглянулся на дом и успел увидеть в проёме окна тень своего отца. Да, после смерти Шантереллы Обелен действительно превратился в тень, тень медведя, а когда опрокинулась свечка, стоявшая на письменном столе Теодора, то исчезла и эта тень — её поглотила темнота.

— Поезд вот-вот тронется! Компас, достань билеты из кармана! — в панике закричал Энцо, когда после пятнадцатиминутной бешеной гонки друзья вбежали на перрон.

— Ребятишки, до отхода поезда осталось десять минут, — успокоил их улыбающийся барсук, проверявший билеты. — Успеете добраться до ваших купе. А кто из вас едет? Я вижу один билет, второй…

— Еду я и… Свисток? — неуверенно ответил Теодор, оборачиваясь к щенку, который старался держаться сзади.

Свисток, казалось, задумался. Он кусал губы, теребил свои уши, а потом, уставившись в землю, еле слышно пробормотал:

— Я… Я не могу, Тик-Так… Мне… Мне, правда, жаль. Я думал, что смогу, но… Мамочка ужасно расстроится, если я уеду… Пожалуйста, не сердись на меня. Ты мой лучший друг, ты же знаешь, но…

— …ноты меня бросаешь! — возмутился Теодор и разорвал второй билет на мелкие кусочки. — Иди к своей маме, Свисток! Тебе повезло, она не лежит в могиле глубоко под снегом.

— Это несправедливо, Тик-Так! — Медвежонок впервые услышал высокий голос, произнёсший эти слова — голос Мастерка, их молчаливого товарища. Он говорил, сжав кулаки и изо всех сил стараясь не расплакаться.

— Я понял, вы все за него! Ну что же, спасибо, что помогли мне выбраться из дома, это очень мило с вашей стороны. Главное, я благодарен вам за то, что в течение всех этих недель вы дали мне возможность верить, что у меня есть друзья.

— Но все мы по-прежнему твои друзья, Тик-Так! — воскликнул Энцо, протянув к нему лапки.

Старший проводник засвистел, подавая сигнал к отправлению. Теодор поднялся на ступеньку вагона, повернулся и, глядя на потрясённые морды своих товарищей, яростно выпалил:

— Меня зовут не Тик-Так. Моё имя — Теодор, и мне не нужны ни друзья, ни дурацкий ненастоящий поезд, который вот-вот развалится!

А потом он вошёл в вагон, направился в купе и больше уже не оглядывался. Правда, захлопнув за собой дверь купе, Теодор вдруг начал сомневаться. Не переборщил ли он? Вскоре неуверенность уступила место горьким сожалениям. Не следовало ему так говорить! Бедный Свисток, бедный Компас! Надо было извиниться перед ними!

Он бросился в коридор, растолкал пассажиров и хотел было выскочить на перрон, но было уже поздно: поезд набирал ход, и густой белый дым, вырывавшийся из трубы паровоза, уже скрыл от него морды Компаса, Мастерка, Энцо и Свистка.

Конечная остановка

Как правило, Барсук Базиль не встречал пассажиров на перроне вокзала Зимовья, разве что в тёплое время года. За долгие годы работы он привык к тому, что в декабре гораздо больше обитателей леса садились в поезд, чем выходили из него на этой станции, и очень многие из тех, кто когда-то давно побывал в этом уголке Крайнего Севера, вовсе не стремились туда вернуться.

Однако прелестная деревушка Зимовье знавала и лучшие времена, а сразу после открытия легендарной железной дороги она буквально процветала. Стоило выпасть первому снегу, как торговые улочки Зимовья заполнялись радостными толпами покупателей!

Впрочем, сложные метеорологические условия и разного рода слухи погубили всю привлекательность Зимовья и торговлю. В последнее время если кто-то и приезжал туда в отпуск, то лишь летом.

С годами даже малейшее усилие стало причинять начальнику вокзала в Зимовье множество неудобств, а неизбежный приход «Звезды Зелёного Бора» означал для него отказ от вечернего чая. Поэтому вместо того, чтобы надевать фуражку и пальто и идти мёрзнуть на перроне, Базиль придумал хитрую систему сигнализации и перевода стрелок, которой он мог управлять, не вставая с дивана!

— Станция «Зимовье», — провозгласил он, отправляя в пасть большой кусок пирожного «Три шоколада», и нажал на рычаг, управлявший переводом стрелки, а потом потянул за верёвку, чтобы привести в действие свисток. — Отправление в Еловый бор сегодня вечером в двадцать два ноль-ноль! Не выходите из поезда, оставайтесь в тепле, тут не на что смотреть!

Нет, на этой станции никто и никогда не выходил из поезда, за исключением каких-нибудь ненормальных или разбойников. Вот почему, когда дверь в жилище барсука приоткрылась и в неё проскользнули две огромные тени, начальник вокзала решил, что настал его последний час.

— Сжальтесь! — завопил он, забиваясь под подушки дивана. — Возьмите всё! Мои орешки, мою одежду, мою мебель красного дерева! Только моё пирожное не берите, потому что я… оно… э-э-э… оно отравлено!

— Простите, что беспокоим вас, сударь! Вы ведь начальник вокзала? Меня зовут Бартоломео, а это мой дядя Арчибальд, — представился лисёнок, стряхивая со своей шёрстки хлопья снега. — Мы ищем пропавших путешественников. Не могли бы вы помочь нам?

К огорчению своих посетителей, Базиль мало что мог рассказать. Да, много дней назад он действительно видел двух лис, но не имел никакого представления о том, где они могли находиться сегодня. Он показал им дорогу в деревню, а потом, когда они ушли, стоял у окна и смотрел, как на улице падает снег и свирепствует ветер. Тогда он невольно подумал о четырёх милых юных путниках, которые тоже давным-давно, в такой же вьюжный день, после ухода поезда, постучались в его дверь. Они, как и сегодняшние посетители, искали не потерянный багаж или билет. Они искали друга. С тех пор портрет пропавшего медвежонка висел в кабинетах начальников вокзалов по всему Крайнему Северу, а также и в купе проводников. Таким образом, если бы этот медвежонок появился в каком-то поезде или сошёл на какой-то станции, его непременно узнали бы. Но кто мог знать, куда он отправился с тех пор?

— Да, это место никак нельзя назвать гостеприимным, — пробормотал Арчибальд своему племяннику, когда они пошли по главной улице сонной деревни, где двери и окна в домах, мимо которых они проходили, казалось, не открывались уже очень давно. — Как хорошо, что в тёплом поезде нас ждут милый Фердинанд и Руссо!

В Зимовье утром почти никогда не всходило солнце. Ржавые мотыги и сломанные велосипеды, стоявшие возле деревянных домиков, стены которых заросли плющом, ждали своих владельцев, которые, без сомнения, уже никогда не придут за ними. Под подошвами башмаков двух лисиц скрипел снег. Северный ветер уносил эту однообразную и грустную мелодию далеко за горы, чьи вершины терялись в тумане, куда-то далеко, где никто и никогда не сможет её услышать. Оказавшись в этом унылом месте, так далеко от своей семьи, Арчибальд и Бартоломео с тоской думали о лете.

— По-моему, здесь почти никто не живёт, — ответил лисёнок, стараясь перекричать ветер. — С чего бы часовщик поселился в такой пустынной деревушке? Надеюсь, что мама и папа сейчас в тепле. Какая ужасная метель!

— О, посмотри-ка, Бартоломео! В этой лавке горит свет! Может быть, мы сможем укрыться там, пока ветер не стихнет? А может быть, они знают, где живёт часовщик! Простите, сударыня, — извинился лис и согнулся, чтобы войти в лавку. — Не могли бы мы получить в вашем заведении чашку горячего шоколада? У нас есть, чем заплатить!

— Мы нее-е-е-е-е работаем! — проблеяла коза и резким движением задёрнула занавески.

— Пожалуйста! Может быть, вы хотя бы подскажете нам, где находится дом часовщика?

— Не-е-е-е-емного выше-е-е-е, у опушки ле-е-е-еса, но после-е-е-е-дние, кому я указала дорогу, так и не-е-е-е ве-е-е-ернулись! Их навее-е-е-е-ер-няка сожрал Дух Зимы, я в этом убе-е-е-е-жде-е-ена! Ле-е-ес — это его владе-е-е-е-ения! Советую вам вее-е-ернуться домой, хотя вы, коне-е-е-ечно, може-е-е-е-ете де-е-е-елать, что поже-е-елае-е-ете-е-е! — предупредила их хозяйка лавки и скрылась из глаз.

— М-да, негостеприимный народ, подтверждаю это, — проворчал возмущённый лис. — Ну, что же, думаю, что нам не остаётся ничего иного, кроме как идти вперёд, дорогой Бартоломео. Застегнись как следует, обмотай шею шарфом! Если вдруг тебе станет хоть немного труднее дышать, тут же скажи мне!

По мере того как они, борясь с порывами ветра, приближались к опушке леса, Арчибальд всё явственнее слышал голос сказочника, Горностая Саралина, вновь и вновь повторявшего, что впереди их ждёт нечто «ужасное, ужасное, действительно ужасное». Поглощённый этими мыслями, он не сразу заметил, что Бартоломео с его короткими лапками, в промокших ботинках, с развязавшимися шнурками и в запотевших очках с трудом поспевает за ним.

— Мне нехорошо, дядя Арчибальд. У меня голова кружится, — попытался предупредить его Бартоломео.

Но свирепые завывания ветра заглушили его слова.

Внезапно он потерял сознание и, без сомнения, упал бы в снег, если бы Арчибальд именно в этот момент не повернулся, чтобы спросить, не трудно ли ему идти, и не подхватил его на лапы. Пытаясь не поддаваться панике, владелец книжного магазина снял рюкзак со спины племянника, стащил с него промокшие башмаки, а потом подхватил его на руки и укрыл полами своей куртки.

— Отдохни, Бартоломео. Ты уже достаточно потрудился. Сейчас я найду нам какое-нибудь пристанище.

Лесные тропинки, идти по которым в хорошую погоду было легко и приятно, зимой становились совершенно непроходимыми. Арчибальд уже не понимал, сколько времени он шёл с Бартоломео на лапах — его карманные часы остановились, но внезапно метель прекратилась. Порывы ветра становились всё слабее, и вскоре на смену пурге пришла тихая погода, а на очистившемся небе замерцали далёкие звёзды. При их свете лис добрался до каменистой дорожки, по которой, если глаза его не обманывали, ему вовсе не следовало бы идти. «Шишки-кочерыжки, так это, значит, правда, — подумал он, шагая по каким-то костям, поблёскивавшим при свете луны. — Настоящее кладбище. А это значит, что я приближаюсь к жилищу этого самого ужасного, ужасного, ужасного…»

— Кто осмелился прийти сюда? — послышался устрашающий рык. — Ты что, совсем ничего не боишься, презренный путник, тебя не пугают останки тех, кто приходил сюда до тебя?

— О! Я так раскаиваюсь, Дух Зимы! — воскликнул Арчибальд, чуть не споткнувшись о некий предмет, весьма напоминавший скелет оленя. — Взываю к вашему милосердию. Прошу, э-э-э… не ешьте нас, пожалуйста!

— Ну, а если я голоден? Далеко не каждый вечер мне выпадает возможность поужинать лисой.

Из хижины с закрытыми ставнями показалось огромное существо, на голове которого красовались колоссальные рога. Кто это мог быть — огромный олень, сошедший с ума лось, взбесившийся слон? Как бы то ни было, страшный зверь шёл вперёд на задних лапах, а передние лапы с выпущенными страшными когтями раскачивались в такт его шагам и рычанию.

— Сжальтесь, ни причиняйте нам зла! — умолял внезапно расхрабрившийся продавец книг, не отводя глаз от приближающегося чудовища. — Или съешьте только меня! Да, меня! И, ради всего святого, позвольте моему племяннику согреться у вашего очага. Мой маленький Бартоломео так слаб, а что до меня, то я столько ел в этом поезде, что, уверяю вас, меня одного вам хватит и на завтра, и на послезавтра, и на послепослезавтра, и…

— Заносите его в дом, быстрее!

Голос чудовища вдруг сделался не таким страшным, а когда он распахнул дверь своего жилища, пламя свечей, освещавших большую комнату, окончательно развеяло все опасения. Оказалось, что под ногами валялись вовсе не кости, а какие-то конструкции из досок, железа и кусков брезента. Казалось, их специально разложили таким образом, чтобы пугать прохожих. А бревенчатые стены хижины и разбросанные игрушечные звери были перемазаны вовсе не кровью, а ягодным вареньем. Как подсказывало проголодавшемуся лису его чуткое обоняние, речь шла о красной смородине.

— Если не поторопитесь, я оставлю вас на улице!

— Простите меня, господин Дух! — пролепетал Арчибальд, прижимая к груди уснувшего племянника, и последовал в хижину вслед за «чудовищем».

Когда хозяин хижины снял своё огромное пальто и шляпу, увенчанную рогами какого-то представителя оленьего рода, Арчибальд с удивлением понял, что «Дух Зимы» не имел ничего общего с тем ужасным созданием, которое ему описали. Это был просто медведь, чья шкура уже начинала седеть. Закрыв дверь, хозяин поспешил подвесить жестяной чайник на крюк внутри камина.

— Чай будет готов через несколько минут, — сообщил он, — а пока уложите малыша поближе к огню и развесьте одежду, чтобы подсушить её. Я поднимусь на второй этаж и принесу одеяла и что-нибудь, во что вы сможете переодеться.

— Бесконечно благодарен вам, господин… Медведь? Я так вам признателен. Меня зовут Лис Арчибальд, а это мой племянник Бартоломео. А вы…

— Когда обсохнете и поедите, вам надо будет уйти. Вы же не хотите пропустить вечерний поезд?

Ступеньки деревянной лестницы затрещали под тяжёлыми лапами медведя. На всех стенах были развешаны часы — от совсем маленьких до огромных. Однако в доме не слышался звук, характерный для часовой мастерской — только из одного шкафа, по всей вероятности, запертого на ключ, доносилось приглушённое тиканье.

— Вот, держите, — сказал медведь, спускаясь и протягивая Арчибальду сложенную одежду, — переодевайтесь, а я схожу в погреб за хлебом. Рубашка вам будет велика, заправьте её в штаны.

С этими словами он ушёл и стал возиться где-то за камином, гость даже не успел толком выразить свою благодарность. Бартоломео, лежавший возле камина, согрелся и проснулся.

— Дядя Арчибальд, — окликнул он. — Где мы? Что случилось?

— Ох, с чего же начать?..

Выслушав все разъяснения и переодевшись — одежда, как ни странно, оказалась ему впору — Бартоломео огляделся и попытался представить себе, как живёт их загадочный спаситель. Зачем он переодевается и старается произвести такое страшное впечатление? Почему он стремится к одиночеству, почему пугает прохожих?

— Всё ради покоя, — словно услышав непроизнесённый вопрос лисёнка, проворчал медведь, внося в комнату блюдо с разными угощениями. — Они просто не хотели оставить меня в покое.

— Кто «они»? — не удержался и спросил Бартоломео, хотя дядя знаками призывал его помолчать.

— Соседи, — ответил хозяин, протягивая ему чашку с чаем. — Вот я и принял меры.

Взяв из лап хозяина чашку, лисёнок нечаянно задел стоявший у камина маленький столик, и с него на ковёр упали разные предметы: несколько засушенных цветков, диковинные камни, переливающиеся всеми цветами радуги, а также маленькая фотография в рамке, при виде которой у Бартоломео заколотилось сердце, и он поднёс её поближе к глазам.

— Вот это да! Это же фотография Теодора! — закричал он, узнав медвежонка, который держал в лапах книгу «Секреты Железной дороги Крайнего Севера».

— Этого не может быть, — прошептал потрясённый медведь. — Откуда ты знаешь Теодора?

— Я встретился с ним в поезде, — признался Бартоломео и заметил, как растерялся дядя, от которого он скрыл эту тайну. — Почему не может быть?

Обелен, терзавшийся угрызениями совести, как любой, кто совершил ошибку и не может простить самого себя, поднялся, подошёл к окну и стал смотреть на звёзды.

— Потому что он убежал из дома!

— Да, я знаю, — проговорил Бартоломео, внезапно почувствовав себя виноватым.

— И потому что я жду его уже больше тридцати лет…

Обелен раскаивается

Обелен лежал на полу в своей мастерской и размышлял о том, во что он превратился. Он совершенно забросил свою работу, его шкура стала грязной и лохматой, а с заскорузлых лап облезала кожа — нет, такой медведь не имел права гордиться собой. Ему казалось, что лавина, унёсшая жизнь его супруги, поглотила и его самого, и он с тех пор так и скользит вниз по склонам гор Зимовья и никак не может остановиться. Все часы в его доме давно остановились, но время продолжало свой бег. Наступила весна, но её приход не обрадовал, а возмутил Обелена: как смеет природа оживать, когда зима убила самое дорогое, что было в его сердце, и тогда какое-то ужасное чувство поселилось в его сердце. Теодор не позволял себе сдаваться: каждое утро он раздвигал шторы, отпирал ставни и открывал окна, готовил завтрак, а потом убирал за собой тарелку. Но чудовище, в которое превратился его отец, не обращало на него никакого внимания.

В одно солнечное февральское утро Обелен всё-таки заставил себя встать и почувствовал, что на сердце у него стало немного полегче. Как бы ни старался он сохранить в себе ощущение горя, оно понемногу улетучивалось, и свет, поддерживаемый Теодором, изгнал чудовище, жившее внутри его сердца. Полный решимости начать новую жизнь, медведь решил сделать приятный сюрприз сынишке и встретить его после уроков у школы. Вспомнив свои старые привычки, Обелен умылся, привёл себя в порядок, убрал и подмёл мастерскую, перемыл всю скопившуюся в раковине посуду. Затем он надел клетчатую рубашку, повязал на шею самый красивый галстук-бабочку, потренировался улыбаться перед зеркалом и дал себе честное слово, что больше никогда не позволит себе раскисать. Соседи, которых Обелен встретил по дороге к школе, не скупились на выражения сочувствия и поддержки, и внимание жителей деревни уже не казалось ему таким назойливым и неприятным. На сорок второй день после гибели Шантереллы он наконец решился снова допустить в свою жизнь дружбу и все связанные с ней удовольствия.

— Простите, — сказала ему учительница, когда он подошёл к школе. — Теодор как раз сегодня попросил у меня разрешения уйти немного пораньше, чтобы поскорее вернуться домой. Вы, наверное, разминулись по дороге?

Обелен поспешил обратно, но, войдя в дом, увидел, что сын там не появлялся. Тогда он понял, что Теодор его обманывает, и чудовище, которое он не далее, как этим утром загнал в самый дальний уголок сердца, вернулось, готовое уничтожить всё на своём пути.

* * *

— Я так боялся потерять Теодора, что запер его в комнате и оставил там на много-много дней. Какой отец может так поступить со своим ребёнком? — тихо плакал Обелен.

— Вы просто хотели защитить его, — успокаивал его Арчибальд, протягивая свой носовой платок.

— А он из-за этого убежал, — продолжал убитый горем медведь. — Я никогда не забуду, как он бежал в лес, когда я в последний раз видел его. Глаза у него было полны ярости! С тех пор прошло тридцать лет, но я по-прежнему горю желанием отыскать моего сына. Вот почему я никогда не ухожу из дома — вдруг он вернётся. Иногда я снимаю этот наряд чудовища, иду на вокзал и сижу там на скамейке, смотрю на приезжающих зверей и надеюсь увидеть его. Я бы так хотел увидеть, каким он стал…

— Ничего не понимаю, — пробормотал Бартоломео. — Медвежонок, который прячется в купе среди забытых вещей, это же и есть ваш Теодор?

— Не сойти мне с этого места, я бы тоже хотел понять, в чём дело, — прозвучал чей-то голос у входной двери.

Несколько зверей в надвинутых на глаза шапках ввалились в хижину и принялись стряхивать друг с друга снег.

— О, ребятки, это вы! — радостно закричал Обелен.

— Но вы… вы же… — пролепетал Бартоломео. — Я вас узнал!

— Добрый день, — любезно ответил Крыс Александр, снимая шарф. — Ну, как ты себя чувствуешь после вчерашнего ужина, юный лисёнок?

— Энцо, залезь-ка мне на ухо на минуточку, пока я снимаю пальто. Эй! Осторожно, ты меня царапаешь! Давно ли ты отрастил такие длиннющие когти? — когда гостья сняла, наконец, свою толстую розовую пелерину с капюшоном, Арчибальд и Бартоломео узнали Медведицу Фарфорину, хозяйку кафе «На рельсах» в Сладкоежке. Стоявший за ней пёс с длинными висячими ушами старательно вытирал ботинки на коврике у входной двери.

— Но… Это же Бассет Балтазар! — воскликнул Арчибальд. — Как поживаете, милейший начальник вокзала в Зелёном Бору? И, самое главное, каким ветром вас занесло в Зимовье?

— Представьте себе, дорогой мой, я решил навестить старого друга и поехал тем же поездом, что и вы. Добрый вечер, Обелен, — бассет учтиво поклонился и снял фуражку. — Надеюсь, у вас всё в порядке? Вижу, вы так и не убрали из сада свои пугала для прохожих.

— У меня всё хорошо, благодарю вас. А пугала… Пока нет, может быть, следующей зимой. Мне кажется, я к ним уже привязался. А вот ты, мой бедный Свисток, выглядишь усталым.

— Он же бассет, — вмешался в разговор только что вошедший четвёртый зверь. — Он всегда так выглядит! А эти скульптуры здесь прекрасно смотрятся, они на своём месте. В конце концов, это мои произведения!

— Дядя Арчибальд, это же Олень Жан-Роден! — восторженно закричал Бартоломео.

— А что, старина Компас, — рассмеялся Балтазар, — ты так и не решился позволить какому-нибудь другому зверю выиграть конкурс скульптур на Лесном фестивале? Где ты хранишь все свои награды?

— На этот раз не стоило и пытаться! — ответил обладатель ветвистых рогов.

— Я что-то не понимаю, что тут происходит, — прошептал Бартоломео, не замечая, что чай в его чашке совсем остыл.

— Дорогие лисы, позвольте представить вам членов Клуба астрономов, хотя вы, как мне кажется, с ними уже знакомы! Олень Жан-Роден из Просеки, Медведица Фарфорина из Сладкоежки, Крыс Александр из Елового леса и, разумеется, Бассет Балтазар из Зелёного Бора, они же Компас, Мастерок, Энцо и Свисток, лучшие друзья моего Теодора! — провозгласил Обелен, вставая с места и обнимая по очереди всех гостей. — Какое удовольствие снова увидеться с вами в этом году!

С тех пор как тридцать лет назад друзья установили этот обычай, они старались ни в коем случае не пропускать встречи. Всё началось очень давно, после побега Теодора, когда в один прекрасный вечер в доме Медведя Обелена появились четверо запыхавшихся юных зверят. Они совершили страшную глупость и теперь глубоко раскаивались. Может быть, ещё удастся вернуть медвежонка? Следуя указаниям друзей своего сына, Обелен вскочил на велосипед и всю ночь без устали крутил педали, пока не добрался до вокзала Зелёного Бора. Несколько раз велосипед заносило на скользкой дороге, медведь падал и был весь в ссадинах. Он успел к приходу «Звезды Зелёного Бора», но Теодора в поезде не оказалось. Начальники всех вокзалов обменялись соответствующими письмами, проводники обшарили паровоз и все вагоны, портреты Теодора были вывешены на всех станциях, однако прелестный медвежонок, уехавший с десятичасовым поездом, как в воду канул. Тогда Обелен, не терявший надежду, что Теодор перестанет сердиться и вернётся домой, впервые захотел узнать, чем же интересовался его сын и с кем он проводил свободное время.

Медведь помог малышам закончить постройку «Кометы Зимовья» и, более того, снабдил их всем необходимым для того, чтобы поезд смог ездить. Позже, когда его юные друзья закончили обучение, он с радостью присутствовал на вручении дипломов. Обелен находился в зале, когда Балтазара, прозванного в детстве Свистком, торжественно назначили начальником вокзала, и искренне надеялся, что на перроне Зелёного Бора он когда-нибудь увидит Теодора. Обелен присутствовал при рождении первого выводка крысят у Крыс Александра и Виргилии, и его тронуло, что они решили назвать своего старшенького крысёнка Энцо, потому что это прозвище нравилось Теодору. Обелен был в числе гостей, приглашённых на открытие кафе «На рельсах», когда Медведица Фар фор ина, которую в детстве все принимали за мальчишку и называли Мастерком, унаследовала чайный салон своей тётушки Пруденции и придумала невероятную систему обслуживания в память о медвежонке, которого она так любила. И, наконец, Обелен видел своими глазами, как Жан-Роден, бывший Компас, получил свою первую премию за скульптуру. Со временем в деревне почти не осталось молодых зверей, да и старики, устав от холода, стали переезжать на юг, но друзья Теодора специально поселились неподалёку от железной дороги, по которой уехал их друг. И каждый год, в дни, предшествующие празднику зимнего солнцестояния, все они обязательно приезжали в гости к Медведю Обелену.

— Ну, коль скоро все собрались, мне пора готовить еду! — заявил старый медведь, повязывая фартук.

— Я привезла десерт, Обелен! — с улыбкой вмешалась Медведица Фарфорина, подняв повыше свою корзинку.

— Ну, а пока, Бартоломео, дорогой, когда мы только что пришли, ты сказал, что в поезде кто-то прячется. Мне, как начальнику вокзала, хотелось бы узнать, о чём идёт речь, — обратился к лисёнку Балтазар, усаживаясь поближе к камину, чтобы просушить башмаки.

— Дело в том… ах, я обещал, что ничего не расскажу, — неуверенно пробормотал лисёнок.

— Знаешь, — вмешался Арчибальд, погладив племянника по плечу, — иногда становится так трудно хранить секрет, что лучше поделиться им.

— Ты прав, дядя Арчибальд. Вы мне, наверное, не поверите, но… Я уверен, что встретил в поезде вашего друга Теодора, и он заставил меня поклясться, что я не выдам его. Но тому Теодору, которого я встретил, столько же лет, сколько и мне. Мы быстро подружились, вот только… он мне наврал. Он сказал, что никогда не видел моих родителей, а ведь это он направил их сюда.

— Послушайте, это невозможно, — Обелен внезапно выглянул из кухни и нахмурился. — Говоришь, твои родители? Они приходили сюда, в мою мастерскую?

— Лисы Пимпренелла и Серафин! Может быть, вы их видели?

— Ну да, — прошептал помрачневший часовщик. — Я отказался сделать им… Вы… Вы говорите, что они пропали больше недели назад?

— Именно так, — подтвердил Арчибальд. — Они сошли с поезда, пошли к вам, и с тех пор их никто не видел. Они больше не садились на «Звезду Зелёного Бора». Наткнувшись на ваш дом, решил, что, быть может, их сожрал Дух Зимы…

— Успокойтесь, Арчибальд, я предпочитаю варенье, которое сам и варю. Если то, что вы говорите, правда, это означает, что они… Да чтоб мне не есть мёда! А вдруг они решили туда пойти, хотя я их всячески отговаривал?

— Куда пойти, господин Медведь? — чуть не плача, с колотящимся сердцем спросил Бартоломео.

— В кварцевую пещеру… Туда, где погибла моя супруга и где она покоится по сей день. Они сказали мне, что кто-то в поезде рассказал им, где находится эта пещера. Но это же невозможно, я завалил вход камнями уже много лет назад и никогда больше не приходил туда! Это слишком опасно!

— Я не понимаю, — лисёнок разрыдался и бросился в объятия дяди. — Если это так опасно, зачем же Теодор послал их туда?

В купе забытых вещей Теодор листал «Секреты Железной дороги Крайнего Севера» и внезапно почувствовал, что шерсть на его спине взъерошилась, как будто от порыва свежего ветра. Теперь не осталось никаких сомнений: ещё немного, и все его тайны будут разгаданы.

За камнем

Тридцать лет назад

Теодор на ходу спрыгнул с поезда и пошёл по ведущей к горам дорожке в зарослях можжевельника — он столько раз ходил по ней, когда хотел остаться наедине со своими мыслями, что мог бы пройти там с закрытыми глазами. Ночь выдалась светлая, звёздная, и путь не должен был занять больше двадцати минут. Добравшись до огромного камня, преграждавшего вход в пещеру, медвежонок чуть было не отказался от своей затеи. Но в этот момент он увидел узенькую тропинку, которую раньше никогда не замечал. Она шла вдоль скалистых отрогов горы, совсем рядом с обрывом.

Неужели существовал ещё один вход в пещеру, о котором не подозревал его отец? Осторожно переставляя лапы, стараясь не смотреть вниз на реку, ревущую под ледяной коркой на дне пропасти, медвежонок пошёл вперёд. Наконец он добрался до узкой расщелины, через которую при свете луны смог разглядеть в глубине пещеры надгробный камень на могиле своей мамули. Теодору захотелось подойти поближе, чтобы как можно лучше рассмотреть камень и навсегда сохранить в душе эту картину. Но он поскользнулся и полетел вниз.

Придя в себя на дне пещеры, Теодор начал размышлять. Кто-нибудь заметит, что его нет в поезде, и, может быть, даже решит, что он мог попасть в беду. Но спустя несколько часов медвежонок понял, что, поскольку он никого не предупредил о своих намерениях, никому и в голову не придёт, где его искать. В первые дни он не решался пить воду, капавшую со сталактитов, из опасения заболеть. Спустя неделю он, не задумываясь, ел снег, хотя от этого у него начинал сильно болеть живот и ещё больше мёрзли лапы. Наконец, на восьмой день — а, может быть, на десятый, он уже не мог сосчитать эти дни, у него страшно кружилась голова, — Теодор решил прекратить борьбу. Он просто сел рядом с надгробным камнем и стал читать «Секреты Железной дороги Крайнего Севера» — он бережно хранил эту книгу в кармане пальто.

Иногда ему казалось, что его голос заглушается голосом мамули. Однажды ему показалось, что какие-то звери идут мимо отверстия, в которое он упал, и Теодор, поколебавшись, кинул туда книгу, чтобы привлечь их внимание. Но шли минуты, и ему по-прежнему отвечало только эхо. Теперь медвежонку было нечего читать. Совершенно обессилев, он прижался к надгробию матери и долго-долго лежал там в полузабытьи, представляя себе, как папа подходит и отодвигает огромный камень, отрезавший его от мира. «Прости, что я заставил тебя волноваться, папуля, — думал он, всхлипывая. — Не надо было мне убегать. Можно, я вернусь с тобой домой?» В этих снах наяву он слышал, как Обелен, радуясь встрече с потерянным сыном, в свою очередь просит у него прощения и ведёт его домой. Потом Теодор стал думать о своих друзьях, о своей комнате, о маме. А потом он уже ни о чём не думал…

Его душа улетела в тот самый момент, когда поезд вернулся на станцию.

* * *

В наши дни, перед кварцевой пещерой

— Ну! Давай! — послышался голос от входа в пещеру. — По-моему, он поддаётся. Быстрее, помогите мне! Я один не смогу!

Теодор открыл глаза в полумраке. Когда он успел их закрыть?

— Арчибальд, прошу вас, поднажмите с этой стороны! Господин Лис, госпожа Лиса, вы там?

Как странно, что он вернулся сюда, проведя столько лет в вагоне «Звезды Зелёного Бора»!

— Ура, он сдвинулся! Надеюсь, мы не опоздали.

Медвежонок увидел, как камень, тот самый огромный камень, который он столько раз пытался сдвинуть с места, вдруг качнулся вбок. А потом в пещеру вошли звери, которых он так мечтал увидеть. В глубине души Теодор понимал, что не должен сердиться на них за опоздание почти на тридцать лет.

— Они здесь! — внезапно закричал вбежавший в пещеру Арчибальд. — Бартоломео, иди сюда! Все идите сюда! Скорее, принесите одеяла! Они совсем заледенели. Пимпренелла, ты меня слышишь?

Пимпренелла и Серафин, соорудившие для защиты от холода какое-то подобие палатки, с трудом могли передвигаться. Позже они расскажут родственникам, что выжили только благодаря тому, что в их рюкзаках осталось немного еды и спички, а также походный котелок, в котором они могли растопить снег. Увидев родителей, Бартоломео бросился к ним.

— Папа! Мама! Вы живы! — кричал он, зарываясь мордочкой в одеяла, которыми Арчибальд укутал замёрзших путешественников. — Я так боялся потерять вас!

— Вот ещё! — воскликнул Серафин осипшим от холода голосом. — Ну, что же, лисицам свойственно ошибаться! Бартоломео, сам факт твоего присутствия здесь опровергает все мои расчёты! Я полагал, что у нас было примерно 99,53 % шансов остаться здесь навсегда и примерно 0,47 % шансов сожрать друг дру…

— Бартоломео, сокровище моё! — перебила его дрожащая Пимпренелла, прижимаясь к горячей шёрстке своего лисёнка. — Ты невероятен! Как… Как ты сумел найти нас?

— Мне помогали дядя Арчибальд, дедушка Жерве, Фердинанд и Руссо, и все эти чудесные звери, с которыми вы встречались по дороге. Пикорина, Фарфорина, Виргилия и Александр. А потом в поезде я познакомился с Теодором. Можно сказать, что он по-своему поддержал меня. А он?..

— Он здесь, мой большой мальчик. Так, значит, ты его тоже видел? Когда мы свалились сюда, мне показалось, что я сошла с ума.

Луч лунного света проскользнул в пещеру и протянулся до башмаков Теодора, до того места, где он лежал, прислонившись к камню, в глубине пещеры. Прошло уже несколько часов с той минуты, когда ночь набросила своё тёмное покрывало на леса Зимовья. Но медвежонок, проведший столько лет в темноте, радовался лунному свету, озарявшему эти места. Свет, украденный у него много лет назад, возвращал жизнь в эту страшную тюрьму из камня и льда. Всё заново обретало плоть, всё снова начинало дышать. А может быть, и не всё — ведь уснувший когда-то медвежонок уже не мог проснуться. Может быть, прижавшийся к надгробью медвежонок хотел бы протереть глаза и потянуться. Но он навеки улетел в страну снов.

— Папа, — прошептал дух, увидев своего отца. — Ты всё-таки пришёл за мной!

Тридцать долгих лет Обелен терзался вопросом, куда исчез Теодор и вернётся ли он, и вот теперь он нашёл его.

— Я здесь, маленький мой, — рыдал старый медведь. — Знаешь, я ведь никогда не переставал искать тебя! Как мне больно, что я искал тебя слишком долго! Сможешь ли ты меня когда-нибудь простить меня?

Призрак Теодора, стоявший рядом с ним, пытался вспомнить ощущения от горячих объятий отца, от его грубой шерсти, пахнущей дымом камина — когда-то он начинал чихать от этого запаха.

— Я не сержусь на тебя, папуля. Ты же не знал… Мастерок, Компас, Энцо, Свисток! Вы вернулись за мной…

Бывшие члены Клуба астрономов молча стояли за спиной убитого горем старика-медведя, боясь потревожить его. Имели ли они право участвовать в этой невыразимо грустной, но такой желанной встрече?

— Милый Тик-Так, — пробормотал Энцо, и глаза его наполнились слезами. — Сколько же времени прошло!

— Мы никогда не переставали думать о тебе! — прошептал Свисток, шмыгая носом.

— Я боялся, что вы меня забыли! Простите, что я уехал и покинул вас! Мой славный Энцо, ты так постарел, — сокрушался дух, порхая вокруг своих друзей, чтобы лучше рассмотреть их. — Мастерок, я всегда подозревал, что ты на самом деле девочка, и мне очень жаль, что я так и не сказал тебе, что ты мне всегда нравилась, и тебя вовсе не портили капли смазки на мордочке. Компас, дорогой мой Компас! Я не сомневаюсь, что ты стал великим художником. Ты был так талантлив! Свисток, друг мой! Как тебе идёт форма железнодорожной компании Зелёного Бора. Ты имеешь полное право гордиться собой, ты в ней просто бесподобен!

Один за другим, члены Клуба астрономов подошли и обняли Обелена. Медведь достал из кармана своего широкого пальто маленький пакетик, из которого доносилось равномерное пощёлкивание. Бартоломео заметил, как он взял этот подарок из шкафа в гостиной. Повинуясь какому-то странному предчувствию, Обелен решил втайне от всех упаковать его перед тем, как идти в пещеру.

— Прости меня, Теодор, что я столько тянул, прежде чем отдать это тебе. В том году я был так поглощён своим горем, что так и не сумел закончить подарок, который мы с мамой мастерили для тебя ко дню зимнего солнцестояния. Я смастерил корпус, а весь механизм сделала твоя мамуля. Вот, смотри, сейчас я его разверну.

Обелен осторожно вскрыл когтём упаковку, вынул из пакета изумительный макет «Звезды Зелёного Бора» и аккуратно поставил рядом с камнем. Фронтон паровоза был украшен золотым часовым циферблатом с римскими цифрами.

— Ты же знаешь, у меня не было сил заводить все часы в доме, — еле слышно прошептал он, — но этим я не дал остановиться. Как глупо: я всегда думал, что пока они тикают, у меня остаётся шанс найти тебя.

Лисёнок воспользовался тем, что его родители с помощью дяди Арчибальда собирали свои вещи, и отошёл в сторону, чтобы поговорить с другом.

— Какие прекрасные часы! Они тебе нравятся? — спросил Бартоломео дух Теодора. Ведь лисёнок был единственным, кто мог видеть его!

— Ты прав, — с улыбкой кивнул Теодор. — Это самые прекрасные часы из всех, которые когда-либо делал папуля, и лучший подарок, который я когда-либо получал. Ты сердишься?

— Я не буду больше сердиться, если ты, наконец, объяснишь мне, почему ты мне солгал.

— Прости меня, понимаешь… Дело в том… Мне не хотелось оставаться в одиночестве. Я всегда думал, что папа меня терпеть не может, что он считает меня виноватым в том, что случилось с мамой. Но я ошибался. Я встретил в поезде Пимпренеллу и Серафина. Я был уверен, что остаюсь невидимым, и сидел в салоне-библиотеке, читая свою книгу, когда они вдруг меня заметили. Я сказал им, что родители ждут меня в другом вагоне, а они стали настаивать, что проводят меня, но мне всё-таки удалось сбежать от них. Твоя мама увидела, что я читаю «Секреты Железной дороги Крайнего Севера» и стала рассказывать о тебе. Она была уверена, что в один прекрасный день мы с тобой повстречаемся и подружимся. И ведь она оказалась права, согласен? Я по-прежнему твой друг, Бартоломео?

Обелен тем временем выкопал небольшую яму рядом с надгробием любимой жены, положил туда останки сына, закопал их, тяжело поднялся и медленно пошёл к выходу из пещеры, вслед за остальными. И чем дальше он уходил от могил, тем более зыбким становился призрак Теодора.

— Думаю, теперь я смогу уйти. Я так ждал этого мгновения! Спасибо за всё, Бартоломео! За наши вечерние споры, за наше приключение в вентиляционных трубах, за все минуты, что мы провели вместе, и даже за этих черепах, которым мы преподали хороший урок. Я так не веселился со времён собраний Клуба астрономов. Благодарю тебя от всего сердца, мой… мой…

— …Друг! Конечно, я считаю тебя своим другом, Теодор! — перебил Бартоломео, взяв его за лапу. — Моим первым и лучшим другом. Я тебя никогда не забуду! Никогда! Слышишь?

— Слышу… слышу, юный лисёнок… — прошептал медвежонок, растворяясь в воздухе.

Прошло несколько секунд, и образ медвежонка окончательно скрылся из глаз Бартоломео, и его сияющая улыбка угасла последней, подобно тому, как гаснут звёзды.

Эпилог

Начать всё сначала.

В густом лесу, окружавшем деревушку Зелёный Бор, и в окрестных холмах одно время года сменяло другое, и никто и ничто на свете не могло помешать этому. Каждый год наступало лето, украшавшее самыми невероятными цветами сады и балконы, а потом приходила осень и срывала с них эти украшения. А потом начиналась зима, и именно тогда, в ожидании тепла, звери могли полакомиться апельсиновыми цукатами, добавляя их к своим любимым блюдам. На прогулках по глубокому снегу сильно мёрзли лапы, но листья, перегнивавшие под толстым слоем снега, превращались в удобрение, благодаря которому с приходом весны бурно разрастались травы. Такой порядок установился с незапамятных времён: природа даёт, а потом забирает свои дары, и этот процесс неостановим. Впрочем, чтобы двигаться вперёд, нужно помнить о том, чего мы лишились.

В течение многих лет Обелен и четыре повзрослевших «астронома» чувствовали, что какая-то глава в их жизни осталась незавершённой. Летом и зимой они надеялись, что настанет день, когда Теодор вернётся к ним и поставит точку в этой главе, и какое-то окошко в их душах всегда оставалось приоткрытым для этой надежды. Но ожидание затягивалось, и зверям начинало казаться, что холодный снег, залетавший в это окошко, похоронил под собой и надежду, и саму их жизнь. Сегодня, наконец, настал день, когда они смогли захлопнуть створку окна, и земля, омертвевшая под коркой льда, готовилась встретить новую поросль. Теперь жизнь могла начаться заново.

Любому, кто подходил к дому Жерве и Ариэллы, достаточно было воспользоваться дверным молоточком, висевшим под венком из листьев падуба, чтобы получить приглашение войти и расположиться в гостиной возле камина.

— Послушай, Серафин, какая муха тебя укусила? — воскликнула Пимпренелла, наблюдая за тем, как её супруг измеряет линейкой расстояние между выставленными на стол тарелками.

— Всё очень просто, дорогая! Я должен убедиться, что на столе царит математическая гармония! Если принять во внимание тот факт, что каждый гость невольно сдвинет с места свою тарелку, следуя векторному уравнению, то стакан для сока следует поставить именно здесь.

— Простите его, — покраснев от смущения, попросила лиса. — Когда мы были в пещере, он развлекался тем, что вычислял коэффициент таяния ледников.

Отправив родственникам письмо с добрыми известиями, Арчибальд, Бартоломео, Пимпренелла, Серафин, Руссо и Фердинанд снова сели в «Звезду Зелёного Бора» и после четырёхдневного путешествия вернулись в дом, увитый глициниями, где семья и друзья с нетерпением ждали их, чтобы отпраздновать день зимнего солнцестояния и начало нового жизненного цикла.

— Ах, Корнелиус, старый мой друг, как же у вас уютно! — восклицал Фердинанд каждый раз, когда Жерве подходил к нему с кувшином, чтобы наполнить его стакан. — Я так счастлив… Да… Счастлив… Только не понимаю, от чего… Но я очень рад, что пришёл к вам!

— Ваше присутствие делает нам честь, дорогой Фердинанд, — отвечал лис, не пытаясь возражать кроту и возвращать его к реальности. Он прекрасно понимал, что старик всё равно не сможет осознать себя в новой действительности, он принадлежал прошлому. Главное, чтобы Фердинанд хорошо себя чувствовал и понимал, что все его любят.

— Интересно, когда же Мира присоединится к нам, ведь уже очень поздно?

И действительно, было уже очень поздно. После захода солнца беспокойство Фердинанда всё возрастало. Он начинал метаться, ему всё время хотелось с кем-то увидеться, что-то найти, куда-то пойти.

Порой его становилось трудно удержать на месте. Селестен, сидевший напротив крота, вспомнил, как однажды, когда Фердинанд, движимый непонятными воспоминаниями, попытался выйти из дома, ему удалось отвлечь его от этой затеи с помощью куска пирога. Впрочем, доев этот кусок, крот снова вспомнил о своих переживаниях и выбежал на улицу, пытаясь догнать уходящие мысли.

— Ты, наверное, очень весело отмечал день зимнего солнцестояния с мамой? — спросил Руссо у Фердинанда.

— Ну, конечно! Мне так нравились её шоколадные трюфели! Как жалко, что её нет с нами! Время идёт…

Постепенно, не торопясь, переходя от одного воспоминания к другому, крот сумел выбраться на дорожку, возвращавшую его к настоящему. Никто не поручился бы, что через какое-то время он снова не запутается в своих мыслях, но друзья всегда будут рядом с ним и помогут ему пройти по тропинкам воспоминаний, как радостных, так и грустных.

— Бартоломео, ангел мой, ты не положишь кексы возле окна, чтобы они остыли? — спросила Сильвестина, прабабушка лисёнка. — Завтра утром отнесу их в дом престарелых зверей на окраине Зелёного Бора.

— Сию минуту, прабабушка!

— А почему ты не попросила об этом меня, мама? — прорычал стоявший рядом с ней Жерве, сдабривая каштаны маслом.

— Потому что я хочу, чтобы мои беззубые друзья получили побольше кексов. Жерве! Стоило тебе заняться каштанами, как пять или шесть из них таинственным образом исчезли.

— И даже не нужно быть великим лесным детективом, чтобы понять, кто их съел, дедушка! — закричал Бартоломео, нежно дёргая деда за усы. — У тебя вся мордочка в масле!

Было решено, что весной Бартоломео вернётся в школу, туда, где некоторые одноклассники дразнили его за слабые лёгкие, называли «сироткой» или «кротовым другом» и смеялись над ним каждый раз, когда он встречался с ними глазами. Но лисёнок очень изменился. Ведь осенью и зимой ему довелось пережить два невероятных приключения. Сначала он погрузился в прошлое и изучил тайны истории своей семьи, а потом совершил путешествие в далёкие заснеженные горы Крайнего Севера, откуда он вернулся совершенно преобразившимся. Ему довелось повстречать медвежонка, бросившего вызов самой смерти, и это придало ему сил: отныне его жизнь не будет зависеть от каких-то проблем со здоровьем! Да, как только придёт весна, он снова пойдёт в школу, и гордость, которую он по праву испытывает за самого себя, поможет его слабым лёгким справиться с любыми болезнями!

Когда еда была готова и все расселись вокруг стола, слово взял Арчибальд.

— Дорогие друзья! — начал он. — Я хочу поднять бокалы за наших старых и верных друзей, — прежде всего, за вас, мой милый Фердинанд! — а также и за тех, с кем нам довелось познакомиться осенью и зимой. Руссо, вы как-то сказали мне, что в детстве вы жили в постоянном страхе, вы боялись, что никогда не сможете найти свою истинную семью. А теперь вы стали членом сразу трёх семей, в том числе семьи лис, о чём вы, наверняка, никогда и помыслить не могли! Я вряд ли смогу подобрать нужные слова, чтобы поблагодарить вас, Селестен, за ту силу и то благородство, которые вы проявили, согласившись пожать мою лапу, протянутую вам от чистого сердца. Спасибо, что позволили мне осуществить мою детскую мечту: благодаря вам сегодня я могу спокойно отправиться на встречу с моими читателями. Амбруаз, спасибо, что вы пришли к нам сегодня вечером. Я знаю, что вы уезжали в путешествие!

— Во всём мире не сыщется места, где мне хотелось бы оказаться больше, чем рядом с моим внуком, и, к тому же, в доме лиса, которого я так любил, — перебил его старый седой волк, ласково поглаживая по плечу Селестена. — Это я должен благодарить вас за приглашение. За память Корнелиуса!

— Вот он, истинный дух праздника солнцестояния! — провозгласил Жерве, крепко прижимая к себе Пимпренеллу и Арчибальда. — Главное, чтобы твои дети были рядом с тобой, а дверь твоего дома была широко распахнута для тех, кто пожелает присоединиться к празднику!

— Именно этому и посвящена чудесная песня, которую я специально сочинила к празднику, — вмешалась его супруга Ариэлла и прокашлялась. — Позвольте, я спою перед тем, как мы приступим к еде!

Послышались негодующие возгласы и звон бокалов. Но гораздо позже, когда звери уже расходились по своим спальням, все признали, что провели прекрасный вечер и до отвала наполнили не только свои желудки, но и уши!

Сразу после зимнего солнцестояния все жители Зелёного Бора и соседних деревушек с радостью отмечали, что дни становятся всё длиннее, а это знаменовало собой начало нового года. С каждым съеденным десертом, с каждой неделей, с каждым месяцем дни всё удлинялись и удлинялись, и так будет продолжаться до середины лета, и все успеют как следует согреться на солнышке. Но пока что маленькие обитатели леса не задумывались о лете, ведь сейчас наступил тот самый момент, когда им предстояло вылезти из-под тёплых одеял и посмотреть, какие подарки оставили им ночью под ёлкой добрые лесные духи.

Как только первые лучи зари проникли в окно, Бартоломео бросился к ярко освещённой ёлке, чтобы развернуть предназначенные для него подарки. Потом к нему присоединились и остальные члены семьи. Жерве нашёл трубку, искусно вырезанную Пикориной, Ариэлла с восторгом обнаружила марципановый торт с каштанами из Сладкоежки, а Арчибальд прижал к груди «Энциклопедию великих писателей», которую привезли ему из своих странствий Пимпренелла и Серафин.

— Да, уж и побаловали нас подарками! — воскликнул Бартоломео, натянув новую шапочку с помпоном. — Мне никогда за всю мою жизнь столько всего не дарили!

— И, по-моему, ты ещё не всё рассмотрел, — ответил Арчибальд, ласково поглаживая его по спине. — Погляди-ка, там ещё один свёрток.

Никто так и не вспомнил, лежал ли этот свёрток под ёлкой с самого начала, но, услышав доносившееся из него пощёлкивание, Бартоломео сразу оживился. Разворачивая модель паровоза, сделанную Обеленом, лисёнок почувствовал, как по его шёрстке пробежал лёгкий ветерок. А между тем, все окна в доме были плотно закрыты. Бартоломео поставил свой подарок на каминную полку и увидел в циферблате часов на фронтоне паровоза отражение своей счастливой улыбки. В конце концов, ведь вполне может быть, что, даже покинув свой лес, звери никогда не исчезают бесследно. Может быть, стоит внимательно всмотреться в себя, чтобы осознать, что они остались внутри нас?

Выражения благодарности

Заканчивая эту рукопись, я и сам мечтаю получить возможность купить золотой билет на «Звезду Зелёного Бора». Только один? Нет, мне понадобится много билетов — ведь если я отправлюсь в длинное путешествие на этом замечательном поезде, я возьму с собой:

Виктора, бессменного машиниста нашего поезда и ответственного за охрану моего сердца.

Моцарта, потому что он занимает всё свободное место в моей постели и храпит громче паровоза.

Лори и Жерома, потому что они умеют так обустроить вагоны, чтобы в них было приятно расти и чувствовать себя любимыми.

Коринну, чья любознательность и доброта делают её идеальным спутником в любом путешествии.

Нефели и Мелани, потому что они уступили мне местечко в своём кресле на двоих.

Мою бабушку Вивиан, потому что она очень любит книги и создала прекрасную семейную библиотеку.

Лоика, потому что он сумел прицепить к поезду моей жизни вагон творчества, которого мне так недоставало.

Софи, которая сумела запечатлеть на бумаге самые прекрасные мгновения жизни.

Стефани и Жюли, благодаря которым наши гостиные наполнены музыкой и дружбой.

Кристель, Мелиссу и Варианну, благодаря которым мы можем оставаться детьми в душе.

И, наконец, Эйлин, Изе, Джун; Кармен, Адель; Наима; Захарию; Густава, Оноре; Феликса, Гаспара; Натана — просто потому, что они воплощают в себе надежду.

Микаэль Брюн-Арно

Большое спасибо нашим читателям, благодаря которым мы переживаем невероятные приключения!

Спасибо Микаэлю за это чудесное путешествие, мне приятно идти вместе с тобой и рисовать все эти драгоценные моменты.

Спасибо Лоику и всей команде издательства «L’ecole des Loisir» за их доверие, за созданный ими дом, в котором хочется творить.

Спасибо моим родителям и Максиму за уютный и полный любви дом, где мне рады и в праздники, и в дни тревог.

Спасибо библиотеке Нильме, в том числе за предоставленные мне литры прекрасного чая, без которого я не смогла бы справиться со всеми трудностями третьего тома.

Саноэ

Content

Микаэль Брюн-Арно
Записки из Зелёного Бора. По следам Духа Зимы

Пролог Идеальный подарок

Пережить зиму

Новый продавец книг

Старые враги

Вокзал у Дуплистого ствола

Пропавшие путешественники

Звезда Зелёного Бора

Таинственный гость

Медвежонок по имени Теодор

Лесной фестиваль

Отважная Никорина

Дух Зимы

Клуб астрономов

Кафе «На рельсах»

Остаться на перроне

Тайное купе

Отцовский гнев

Библиотека Елового леса

Пустота

Дружба и предательство

Пленник

Конечная остановка

Обелен раскаивается

За камнем

Эпилог

Выражения благодарности