Империя Машин: Пограничье

Кирилл Кянганен

© Кирилл Кянганен, 2020

ISBN 978-5-0051-9529-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ОТ АВТОРА

Дорогой читатель! Перед тобой открывается вторая книга серии «Империя Машин». В этой части увеличилось количество сюжетных арок, которые постепенно присоединяются к основной линии повествования. Они необходимы для более полного раскрытия всех сторон конфликта, назревающего на «острове Скал». Я пытался показать особенности мировоззрения и переживания каждого героя, не создавая исключительно «правильной» или «порочной» роли.

Насколько это получилось – судить читателю.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Главный герой – Неизвестный, вырвался из пут окраин и направляется в сердце Островной Империи Севергард. Но прежде, ему необходимо преодолеть два серьезных барьера, встающих на пути. Один из них – это Остров Скал – город, возведенный в сердцевине спящего вулкана. Еще на подъезде он узнает о жестокости местного правителя – Александра, превратившего земли в военизированную колонию. Второй барьер – собственный характер и его взаимоотношения с необычайной силой, дарованной Клеймом. Преодолевая моральные ограничения, Неизвестный постепенно овладевает даром предвидения и контролем чужих эмоций. Но какова цена приобретенного могущества? Остался ли он человеком, или за право владения умами людей расплачивается свободой воли, и неумолимо превращается в монстра?

Глава – 1 – Йом

Остров Цветущих Роз пах… розами. Местные древоделы даже вырастили Древо Роз, скрестив с Хвоелистом. В результате каждый сезон все долины покрывались розовым лепестками, которые сбрасывали деревья, а ветер взвивал и разносил их по холмам вместе с благоуханием. По ободкам, у границ острова, слегка напудренные снегом горы. Поди, отыщи в таком великолепии недостатки! «А у кого-то аллергия на цветочный сезон», – чихнув, подумал просветитель, разваливаясь в открытом бассейне. В ванну то и дело опадали нежные лепестки. А подносы у изголовья были забиты краснючими плодами. Просветитель смачивал их медом и ел. Фрукты мутировавшего дерева обладали внушительным списком питательных свойств. От лечения простуды до обморочных припадков.

Береговая линия пестрела ракушками. На заре полуголые отряды рабов отправляли на сборы даров моря. Однако, они зверски наказывались, если, вдруг выдумывали припрятывать находки, не согласовывая с надсмотрщиком, а последний – с местным клочковладыкой. А, поскольку, дело это хлопотное – составить акты, доложить, назначить заместителя, пока отсутствуешь, который присмотрит за рабами, то и выполнялось сие действо нечасто. Поэтому рабы были вынуждены ходить впроголодь, наполняя огромные телеги едой, пока не наступал положенный перерыв. Тогда-то их кормили до отвала, иногда позволяя полакомиться и лошадиным кормом из тертой моркови и отварной рисовой смеси. В отличие от имперских островных городов, на Розах никто не испытывал недостатка в пропитании.

С началом цветочного сезона на остров наведывалось большое количество гостей, давних родственников, «заскучавших» по близким, и, как и везде – торговцев. Неподалеку от Пиковых шхер, состоящих из мелких скалистых островов, наемники разгружали Странника Карсарского – глубоководный торгово-исследовательский корабль с раскладывающимися в плоскую платформу бортами. То, откуда он прибыл вызывало нешуточные споры. Нечасто ученые наведывались на Утренние архипелаги. Впрочем, их тяга к Острову Цветущих Роз была вполне объяснима: для экспериментов с вакцинами нужны люди, коих у них не хватало, а пускать в расход «лучшие умы в истории» – кощунство. «То ли дело – местная живность» – как именовали рабов морские наемники. Они работали только с двойным окладом, а участие в рискованных мероприятиях – оценивалось еще выше. После каждой разгрузки полагалось рассчитываться. Наемники припеваючи исполняли приказы, шутили, и, вообще, вели себя как цари, что вызывало у сопровождающих корабль ученых ощущение, будто с расценками их серьезно одурачили. На протяжении всего странствия по морю им повстречались только имперские суда, патрулирующие границы. От кого же их защищали «бравые ребята»? Но наемники не лыком шиты. «Надули? Вот отправитесь обратно, попадете в плен – там и потолкуем. Да будет поздно».

Скоро, по плану Медварда, по острову проложат «висячую» железную дорогу, дабы обеспечить прочную связь и быстрый прогон людей из одного конца в другой. Часть оснований уже было заложено в грунте, и остров ожидал новую партию инженеров и строителей.

Вдруг, над береговым маяком с холма разнесся колокольный звон – в залив заходил Обменщик. Иные корабли посторонились. Сразу же освободилось место на причале. Трехъярусная махина, поблескивая стальной обшивкой, вызвала крупные волны, нахлынувшие на берег. Турбины окатили ближайшую скалу столпами пенящейся воды. До берега оставались считанные километры, когда двигатель внезапно заглушили, и, корабль по инерции проплыл недостающее расстояние, где его и развернул тягач, отбуксировавший Обменщика к отдельному пирсу, оборудованному клетками для «хранения рабов» – именно это прочитал Йом, когда его толкнули тупым наконечником в спину.

Стояла неописуемая жара. Он поднял залитые потом глаза на белоснежное небо. «И где же ты – солнце?», но не было сил поднять руки. Ржавые кандалы стерли в кровь запястья, а на ногах расползались волдыри. Слегка лихорадило – вероятно инфекция, да и не удивительно, учитывая то, в каких условиях их перевезли. Он слабо помнил, как угодил в корабль. Вот он ищет Тень, вот они встречаются, вот лорд Генри со злобной ухмылкой, затем, а затем водоворот, заполонивший все, что он видел. Как бы он не сопротивлялся стремительному потоку – тот швырял его о камни и железные столбы подобно мячику, скакавшему по полю. Затем долгие дни в полунебытии, размеренная качка… Кажется, его рвало, морская болезнь. Качка, скрип корпуса судна. Пару раз он пробуждался над тарелкой, в которой… была еда? Или… Йом ощущал, что тут, на корабле, над ним спустились сумерки, искажая все цвета жизни, кои он вдыхал полной грудью. Эта радуга чувств перемешалась в большой доле тьмы, из которой он вылез едва ли раньше, чем по кораблю прошелся звоночек о приближении к острову. Тогда-то он и присмотрелся к окружению. Он сидел на вытянутой скамье, упирающейся в стенку с окошком, куда уходило продолжение обитого сталью весла. К руке прибита цепь, держащаяся за скамью. Позади и спереди решетка, где точно такие же скамьи и одетые в мешковатые тряпки люди. Скрип, и весла задвигаются во внутрь, а окошки исчезают. Качка усилилась. У стенки «швы» по которым сверху вниз гуляют шестерни механизмов. В коридоре, объединяющем левый и правый борт прогуливается стража или же повар с передвижным столиком. Через окошки он подает тарелки с плотной массой, которую то едой назвать сложно, затем воду в громоздких бутылях. Кормили до отвала, но после пары скромных порций от такой кормешки тошнило. Заметив, что Йом очнулся и ведет себя несколько иначе, чем ранее, стражник подошел к «камере» и потыкал в него длинным прутом. Его выволокли из секции гребцов, и отвели к лекарю, напичкавшему рот терпкой мятной смесью. Там, из лифтовой шахты, поднимающейся с кормы корабля, он и заметил разделение корпуса на модули. С лифта корабль выглядел как бы в разрезе, площадка с гребцами поднималась при шторме и люки задраивались, тем самым увеличивая место для трюма, куда влезало больше товара.

– Не тормози – в спину уперся острый предмет. Йом дернулся, бок легонько кольнуло. Гребцов по очереди загнали в клетки. Он настолько отвык от дневного света, что невольно прятал глаза. Прошел час, второй. Кандалы сняли, выдавая через решетку, в лодочкой сложенные ладони глинистую мазь. Йом растер ее по телу, и окинул взором побережье. Плавный переход от песчаной отмели к плотному слою тропического леса, затем поля, усеянные розовым свечением, и снова зелень. Остров как бы постепенно вздымался, чередуясь с пологой местностью. По правую руку от берега его окаймляли остроносые скалы. Виднелся силуэт маяка.

– Незнакомое место, – прошептал он, замечая, что в клетке то не один.

Соседи по заточению давненько обсуждали сложившиеся обстоятельства.

– Благодари богов, что оно тебе незнакомо, – сказал кто-то из соседней клетки.

– И чем же вы так напуганы, как дети? Кто заведует этим островком на отшибе? Не припомню, чтобы в Севергарде было такого захолустья.

– Севергард? Ха! – услышал он тихий смех со всех сторон, но старик с многочисленной плешью на голове, сидящий около его ног прояснил

– Господин Медвард хозяин сего увеселительного заведения.

– Что-то я не наблюдаю восторга, – сказал Йом, – как причалим, попрошу, чтобы он освободил меня под залог.

– На острове Цветущих Роз не просят, а молятся.

Йом презрительно глянул на «сокамерников»

– Вы ведете себя как рабы

– Мы и есть рабы

– Как скажете.

Им по очереди надели более легкие наручники из кожи с именным знаком и номером. У Йома оказался «лот №13450, разнорабочий и охранник публичных заведений». «Я кто, мать вашу, шлюхин сторож?».

С трапа в окружении свиты сошел человек в плаще. Заточенные мигом затихли, и даже Йом, намеривавшийся незамедлительно разобраться в ситуации, догадался, что перечить этому человеку не время. Навстречу, с пристани его приветствовали иные наемники, успевшие обработать ученых.

– Что-то вы задержались – произнес наемник, одетый в белый плащ на мотив просветителя.

– Оказывал хорошо оплачиваемую услугу, – торговец улыбнулся, сдернув капюшон – средь седых волос пробивалось молодое лицо, изуродованное чудовищным шрамом от правой брови до затылка.

– Кто тебя так полоснул? – спросил мимо проходящий наемник

– Он уже не расскажет о своем везении.

Они оба рассмеялись.

– Вступай к нам, людей с юмором нынче не хватает.

– Как-нибудь обойдусь, – ответил капитан серьезно, но затем добавил, – когда налет на кормушку?

Кормушками наемники называли торговые баржи, отклонившиеся от защищенных баллистическими снарядами маяков, путей. Наемник что-то шепнул ему на ухо, и они разошлись.

– Прикажете накормить товар?

Торговец глянул на клетки

– Мне не нравится твой взгляд – обратился он к Йому, – словно исподлобья, без толики покорности и уважения… Высечь его, остальных – накормить.

Йом едва успел осознать сказанное, как клетка распахнулась. Тут то он и дал волю рукам. Метка сработала, по жилам заструилась сила. Йом молниеносно швырнул на наемника соседа по камере, и вынырнул из клетки. Проскальзывая под ногами, выхватил с бедра нападавшего нож. Уклоняясь от удара, подставил соединяющую наручники веревку и, освободив руки, метнул его в носителя белого плаща, однако тот без проблем отразил нож мечом. Но Йом не растерялся, и метка сработала снова. Наемники заматерились, протирая покрасневшие глаза, словно туда попал песок. Они жмурились словно от яркого солнца, но атаковали. Йом уклонился от атаки справа, хватая за кисть нападавшего, вывернул ему руку, и прикрылся телом, поднимая меч, но его сразил удар, прошедший по груди. Касательный – пошла кровь. Наемник в белом плаще словно не ощутил эффекта метки, и ударил из верхнего положения. Йом едва избежал удара, произвел атаку снизу-вверх, но снова наткнулся на меч. Остальные, обезоруженные, с покрасневшими и полуослепшими глазами делали неуклюжие попытки, которые Йом с легкостью пресекал. Его больше пугал этот белоплащий. Он не имел клейма, но почему-то метка Йома не оказывала на него должного воздействия. Йом парировал удар, ударив по концу меча вниз, и не поднимая оружия ожидал, пока белоплащий поднимет свой меч, чтобы отсечь ему руку, и тот совершил ошибку. Увидав, что Йом открылся, он перекинул меч в правую руку и… едва не лишился кисти левой. Вскричав от боли, он пропустил удар, и, получив подсечку ногой, потерял равновесие. Но действие метки ослабло и вместо решающего удара Йом вынужден был переключиться на нападавших. Подставив лезвие, он отвел удар, пропуская наемника за себя, отразил второй, намереваясь прорваться с гавани. Третий, четвертый. Пятого столкнул в воду плечом. Шестого забросил в клетку. «Прорвался!». Развернулся, чтобы не получить в спину… «Набежало свиней… Непоротливые балваны». Шорох позади – но его глаза не помнили, чтобы близ корабля остался кто-то еще, потому он не отреагировал, подозревая уловку, и наперся шеей на холодный металл.

– Достаточно – раздался размеренный голос. Йом удивился – «торговец корабля?» Но ему не позволили обернуться, – опусти оружие. Хорошо. На колени.

Йом медлил.

– Что ж, твой шанс упущен. Пусть господин Медвард решит судьбу раба.

– Я не! – не успел он крикнуть, как получил по спине хлыстом. Подоспели просветители. Йома прижали к полу, затем вытянули руки и ноги звездой, расправили пальцы, он сопротивлялся, но, получив пинок с размаху между ног, обмяк. Ему повернули голову направо

– Этой рукой ты осквернил почтенного гражданина – ее следовало бы отсечь, – проговорил просветитель, белые волосы его так и блестели под лучами света, словно их натерли воском. Он легким движением достал нож и отсек Йому два пальца – указательный и большой. Йом вскричал от боли, но просветитель методично ударил его несколько раз лицом об пол, – замолчи, пока не позволено говорить.

– А вы что стояли?! – вскричал белоплащий.

– Хоть он и бастард, возникший в результате совокупления с какой-то шлюхой, но носит одежды нашего ордена – проговорил тихо Йому просветитель.

Его подняли на ноги

– Воин, теперь из тебя никудышный, но работник что надо. Перевязать и в карцер!

Представитель Медварда с острова Цепей расхаживал по пристани, отдавая приказы.

– Еще сто голов скота. Погрузить на четвертую баржу! Чтобы к приходу господина все было готово!

Рабов согнали вместе с животными на шатающийся и просаживающийся под весом их тел плывучий диск с рубкой в центре, откуда их контролировали вооруженные ружьями стражники. Йом не мог в полной мере осознать дикость происходящего. Диск покачивался как буй под волнами. А на мачте круглой баржи красовался флаг торговой империи.

Белоплащий в слезах посасывал рану, дрожа от страха, когда слуги подносили ему повязку, пропитанную спиртом. Когда Йома провели мимо, тот с ненавистью глянул на него, пообещав, что это не сойдет ему с рук. «Кстати, насчет рук, – подумал Йом, подрагивая и морщась от боли, – повоевать я еще способен». Благо он одинаково орудовал как левой рукой, так и правой. Метка смещала болевой порог, поэтому он на удивление другим, сдержанно переносил перевязку и прижигание, хотя и тут можно было позавидовать протекторам, которые умели вовсе отключать боль.

Получив порцию хлеба из рисовой муки и миску риса с травянистым напитком, он уселся на земляной пол карцера. Тесные комнатушки из склеенных воедино блоков располагались неподалеку от прибрежной торговой площади. Пока его вели он запомнил маршруты стражи и понемногу обдумывал план побега. На соседей по заточению он уже не обращал внимания совсем. «Такие только охоту отбивают». Из-за заросшего щетиной и волосами лица, пленившие его люди не подозревают об его способностях, что шло на руку. У Йома была особенная метка, отличающаяся слабым внешним контуром, а за пару лет она практически сливалась с темной от рождения кожей.

Поутру Йома отправили возить телегу с камнями для постройки, обвязав его вожжами, и он волок их на себе вместо лошади, а сопровождавший отряд рабов надзиратель посмеивался, периодически опуская кнут на спины тех, кто, как ему казалось, отлынивал от работы или проявлял излишнюю осторожность и лень. Рядом, похныкивая, ковылял высокий и жилистый молодой мужчина с подвязанной к спине корзиной, с такими же корзинами на плечах, удерживаемых конструкцией его костюма, и с мешками в руках. Все его полуобнаженное тело представляло один большой красный след. Он пыхтел, и, кажется, повторял свое имя. Слова были неразборчивы, но Йом умел читать по губам. Хлыст непрестанно отрабатывал ритм, а надзиратель посвистывал, нанося удары в такт песне. Вот, мужчина упал, удары хлыста участились, и он, как прожженный, поднялся. Вначале на колени, затем на руки, и встал, продолжая движение.

Жгуты с приделанными к ним вожжами столь плотно обтягивали тело, что Йом не представлял, как освободится от них. Главное, что метка активировалась. Хоть он и исхудал, но ненадолго ее эффекта хватит. Он буквально ощущал, как та сжирала жировые отложения и мышечную массу под кожей, питаясь его телом как кровосос. «Хорошо, что кормили неплохо», – подумал Йом. Он быстро восстановится. На подобный случай в метке припасена еще одна хитрость: он мог контролировать выброс адреналина и ускорять тем самым свою реакцию в необходимый момент, а также отгораживаться от постороннего шума, чтобы без проблем концентрироваться даже посреди каменоломни. Слуховые рецепторы просто отключались либо приглушались, на усмотрение «обладателя» метки. Надзиратель позади поравнялся рядом с ним и сделал подножку. Йом упал, телега едва не наехала на него по инерции, нависнув над спиной. Грязь облепила кожу, лицо, одежду.

– Что-то ты больно увлекся фигурой Сорхира, мне не нравится твой взгляд, – надзиратель поднял его за подбородок, но Йом лишь сплюнул скопившуюся во рту грязь ему в лицо. Тогда надзиратель надавил на затылок, заставляя погрузиться Йома в грязь снова, но он сопротивлялся, а у надзирателя не хватало сил. «Сейчас ты у меня искупаешься, выродок!». Таки они барахтались, пока не подоспели остальные. Однако, конвоиры, заметив, что Йом и не пробовал освободиться, ударили по щеке надзирателя, бросая ругательства на непонятном языке. Его же поставили на ноги и подтолкнули – мол, иди, чего разлегся?

А надзирателя заменили, и, как выяснилось, не в лучшую сторону.

Уже два часа спустя, на обратном пути от побережья к площади, ноги вязли в песке и глине, а спина полыхала огнем. Йом был готов вырвать кнут из рук этого самодовольного подонка, но позади отряд подгоняла стража, о чем он узнал позднее, когда получая очередной удар, перехватил на лету хлыст и дернув на себя, обвязал вокруг шеи надзирателя. Рывок назад, его будто оторвали стальные клещи. Просветитель. «Тут что-то неладное» – проскользило у него в голове, когда он плюхнулся на землю. Просветителя, как и белоплащего на пирсе «не ощущалось» заранее. Вероятно, мозг перегружен после отходняка в корабле. Он подумал отгородиться с помощью метки от происходящего, но пока не время.

– приспосабливайся, дружок – сказал просветитель, – не отработаешь норму – попадешь на сеанс ко мне, ты же не хочешь этого, верно?

Йом закивал, хотя на самом деле он с нетерпением ждал этой встречи, особенно, если он пронесет с собой припасенный под камнем поодаль карцера, нож. Но просветитель словно прочитал его мысли, – вот, кстати, забыл отдать, – он протянул руку… с его ножом! Но как?! Он отлучался не боле, чем на минуту во время смены караула. Его не могли заметить!

Просветитель положил нож в ладонь Йома, как вдруг внезапно одернул:

– Совсем забыл, за нарушение правил ношения оружия среди рабов полагается смерть. Я убью одного из присутствующих, кому не повезет с номером. Бросай кости, – просветитель достал из кармана плаща игральный кубик, – приведите рабов!

– Но это безумие! – возразили надзиратели.

– Вас едва разжаловали из ранга рабов, как вы уже вопите о безумии. Безумие – позволять рабам носить оружие, когда и где им вздумается, без позволения хозяина.

Йом приподнял голову и осмотрелся. Они около надзорной башни, возвышавшейся над кронами деревьев точно гигантский исполин. Или то маяк? Не разглядеть, слишком плотная листва. Сопроводительный «конвой» сжался из-за паузы в передвижении. Йом насчитал семьдесят два человека и восемь стражников, включая двух просветителей и надзирателей. Телеги «распрягли», позволяя рабам прилечь до выяснения причины остановки. Йом заметил, как стражники нервничают. «И что их так потревожило?» – подумал он, и повернув голову налево, за редеющей листвой, увидел подножье гор.

– Олейн, что ты опять задумал? – вышел из башни худющий старик в поношенной накидке, но при мече. «Значит, вот как тебя зовут» – Йом постарался отложить имя просветителя в памяти, и получил по затылку. В глазах расплывалось, руки не слушались, Йом ощущал, как его резко взяли за подбородок

– Ох, я знаю, тебе на них плевать. Но та цепь последствий, которая запустится твоей ошибкой… оставит большой след. И уж поверь, он отбросит очень длинную тень.

Женщина рабыня с корзиной на голове упала взмолившись

– Нет, пощадите его! Прошу, мой брат умственно отстал и болен!

Йом плохо соображал, боль перекатными волнами пульсировала от затылка до висков. В расплывающейся картине он увидел, как у соседней телеги поставили на колени высокорослого мужчину, он мычал, и Йом не понимал, почему тот не просит прощения, а только корчит рот. Но вот, просветитель вновь схватил его за подбородок и направил лицо к своим глазам:

– Ты должен понимать, что все в мире связано причинной связью, цепью действий и их последствий. Иногда малейшая капелька росы меняет все, – проговорил просветитель, он выпрямился и достав меч, поднял его в небо, крича, – за нарушение правил обращения с оружием случайный свидетель приговаривается к смерти! – он устремился к рабу, но женщина кинулась в ноги. Просветитель наотмашь полоснул ей по лицу мечом, а метка под глазом хищно сверкнула, стальное лезвие покрылось тонкой струйкой молнии.

– Довольно! – вышел из толпы надзиратель, – ты не видишь, что изувечил одно из сокровищ Медварда? – надзиратель поднял с земли окровавленное ухо, – она предназначалась в качестве наследства, а теперь… Куда годится такое?!

– Хорошо, – процедил сквозь зубы просветитель, – я погорячился. Он подошел к надзирателю… и вонзил нож ему в горло, – Все, кто был здесь! Вы видели, как надзиратель совершил ошибку, наказывая одно из Сокровищ. Я его остановил! Еще вопросы? – он поглядел на подрагивающую девушку, – ты сильна духом, раз не ревешь при первой возможности. Перевязать ее, и продолжить ход. А это – он поднес смотрителю башни мешочек с монетами, – компенсация за беспокойство.

Смотритель удовлетворенно кивнул и заковылял обратно, к башне, чтобы подать сигнал о необходимости отмыть следы на дороге.

Йому никто не был знаком, и он с полным безразличием глядел на выходки просветителя. Его такое отношение явно не устроило. Он вновь остановил конвой, и вломил кулаком в живот

– Я понял! – он засучил рукава, – вероятно, теперь я выражаюсь на твоем языке. Что же касается твоих новых друзей, – просветитель засветил под дых, – Ты еще не успел с ними обжиться, я прав? Время это исправит. А мы – он любезно улыбнулся, – еще вернемся к диалогу. Мне понравилось наше общение.

Глава – 2 – Йом

Близилась ярмарка, празднества то и дело отмечались пышными свадьбами. По острову запалялись Ожидальные Огни, образуя, если смотреть с гор или неба – пылающую розу. Пламя розы символизировало неугасаемый дух любви и процветания. На геральдических щитах, прибитых к придорожным столбам вырисовывались три дуги-стебля – союзные острова Утренней Дали: Солхейм слева, остров Ветров и в центре – Цветущих Роз. Остров Ветров, именуемый в простонародье Ветровик – не особо жаловали на Цветущих Розах, поскольку он выступал против рабства и эксплуатации нищих слоев населения во всех ее формах. Потому и шатры, предусмотренные для гостей с Ветровика располагались в городе поодаль, ближе к выходным воротам.

Йома перевели из карцера обратно в клетки у пригорода, откуда он наблюдал людские потоки, стягивающиеся к резиденции Медварда. Мускулистые тяжеловозы волочили чаши в город, где повторится такой же пламенный рисунок розы в «миниатюре». Вдоль дорог выстраивались нищие попрошайки, коих пускали близ стен раз в год на время празднества. Те только и успевали что выталкивать друг друга, дабы урвать место в череде столпотворения, а тех, что послабже, выпихивали из ряда в овраг, откуда они наблюдали, как вместе с высоким обществом, скрывающимся за стенами ускользает и их надежда на свободу, в случае, если это раб, или на звонкую монету – в случае, если это свободный нищий. Среди знати было принято раздавать милостыню, поэтому нищие так и стремились привлечь их внимание, что было весьма непросто. Нередко кареты с запряженными рабами или паланкины с носильщиками были столь высоки, что оттуда и не разглядеть низкорослых людей, поэтому большая часть награды доставалась крепко сложенным мужчинам или же успевшим смыть грязь и протолкнуться в толпу стройным женщинам, сбрасывающим с себя одежды напоказ. Потому, не обладающий сими достоинствами народ, включая образованных, но низких по касте жителей «цветочного» острова бронировал места у «громил» и «соблазнительниц», дабы иметь хоть какую-то возможность получить «приз».

Нередко князья отдельных островных провинций сразу выкупали особо примечательных девушек или же работников. Более расчетливые, желающие угодить дамам своего сердца разбрасывались деньгами направо и налево, намереваясь выудить у строптиво упершихся в спины носильщиков отцов снисхождения, обещавшего достойное наследство, чем и занимался, например, загорелый юноша в отливающем золотом паланкине, даря направо и налево улыбки и заверения в своей благонадежности в случае победы в выборах. Нескончаемый шум и гам проникал сквозь отгороженное сознание Йома, мешая ему сосредоточиться на восстановлении сил. Он ощущал, как его обозревают свысока, подобно зверушку в клетке, выкидывая словечки «о цене этого аборигена», посмеиваясь над его коротковатыми руками и низкорослостью. Но даже этот шум ни шел ни в какое сравнение с царившим внутренним движением на островах. Отойди чуть дальше в лес – и все стихнет, словно и вовсе не было человека. «Отличное место для упокоения Олейна и всей его собачей своры», – подумал Йом.

Рано смеркалось, сказывалась близость Мерзлых Земель. Эта мысль позволила Йому хотя бы примерно определить, что он где-то в южной части Севергарда. Так что же это за отшиб? Ни технологий, ни городов, одни деревни да масса извергов-садистов, словно их согнали сюда как в «отвальный мир» – подумал Йом. Хотя наползающая покрывалом на остров тень и тишина ночи впечатляла, она одновременно внушала некий страх неизвестности. Рабы с далеких земель так же по-примолкли, вглядываясь в ночное небо, озаряемое непонятными белыми сгустками облаков. На имперских островах постоянно что-то происходило, кто-то куда-то спешил, где-то шумело, скрипело, взрывалось, трещало или заунывно подвывало, но здесь застыло невозмутимое молчание природы. Городские стены растворились во мраке, а дороги и кроны лиственниц обогревали лунные всполохи. И эта молчаливость безветренных гор, деревьев и ручьев, где слышится биение собственных сердец, пробуждало забытое внутри беспокойство. Казалось, вот-вот что-то произойдет, но на небе просто собирался дождь, а вдоль каменной дороги у отвала вдалеке брели носильщики и пастухи со стадами. В нос бил цветочный аромат набухающих роз. Йом поглядел на землю подле решетки – пахло секвойей. Ему был знаком этот запах с детства, когда мать носила его на руках в отчий сад. «Кажется, то было в Горне или Мире» – Йом напряг память, но в голову лезла всякая чушь. Он был единственным выходцем из аристократии в парящих кинжалах, не считая одного из мастеров, но мастера ордена – это не совсем орден, в чем он убедился на примере Неизвестного, чья политика нередко шла в разрез с непосредственными интересами клана. Мать бежала из замка с ним – внебрачным сыном. Как выяснилось, брат лорда Южного Крондира завалился после попойки в спальню, а поскольку те были близнецами, то она и не отличила его от мужа. Проблемы начались, когда родившийся ребенок не походил на отца, а она узнала, что муж в тот вечер не покидал гостевой залы. Йом же узнал об этом на смертном одре матери, которая настоятельно молила его не заявляться в Крондир. Теперь бы выяснить, там он или нет? По описанию матери, остров походил на него, но горы были недостаточно велики, чтобы скрываться в небе. Да и сама обстановка некоего захолустья, а там то крупные города. Йом посмеялся над своей сообразительностью. У стенки клетки валялись сушеные ветки секвойи. Она и не могла расти в столь засушливом климате. Разве что, где-то в глубине острова. Да и просветителей в Крондире не жаловали, и рабство отменено. Нисходящая плоскость острова предоставляла глазам вид на залив и мелкие точечки – прибрежные скалы, от которых отправились на дно не мало кораблей. С обратной же стороны подъем сглаживался, переходя в множественные плантации и разнородные леса. Легким приятно и легко дышалось. «Уж чего не доставало – так это комфорта» – подумал Йом. Здесь он быстро засыпал, то ли от того, что пахал как лошадь, то ли от того, что расслаблял душистый воздух. На Цепях, Безымянном и Скалах то и дело тебя скручивало от вони, тошнотворных выбросов и затхлой воды. В Темплстере, дела, конечно, обстояли куда лучше. Не дай бог кто-то нарушит расписание выбросов, над городом выстроено Поднебесье, а с ним – никто не хотел иметь проблем. Но здесь он словно впервые ощутил каково оно – дышать. Не прогладывать, с застрявшим комом в горле, химическую смесь, то и рвущуюся из легких с содержимым желудка, а спокойно пропускать в них насыщенную цветочным благоуханием природу. Приступы головокружения проходили, настроение становилось более ровное, омрачаемое лишь появлением надзирателей или просветителей.

Дни сменялись, он пообывыкся и вовсе не чувствовал себя в заточении или, уж не дай бог – в рабстве. Бычье здоровье и без того крепло. Подобной скорости выздоровления он не мог ожидать в душных районах Безымянного. Оно же позволяло отрабатывать дневную норму без особых усилий. Они возили в повозках от морского порта меж горных хребтов до пригородов шпалы, бетонные смеси и какой-то плавленый метал в чанах, из которого, как он услышал однажды, готовили сваи для Поднебесья. Их переводили из района в район, и так у него постепенно складывалось впечатление о размерах городов, масштабах острова, количестве населения и расстановке сил. Его перевели в элитный отряд строителей, другим рабам он времени не уделял, да и здесь, в этом отряде к ним относились с должным снисхождением. Элитным рабочим полагалась отдельная стоянка с жилищами и обособленные места работы.

Он оттачивал навыки, научился плавить и ковать оружие, стал подмастерьем, ему даже давали небольшую ссуду за обучение боевому искусству других рабов, которых потом продавали в качестве господской охраны. На время тренировок их переводили ближе к холмам. Там он и заметил, что на возвышенностях всюду располагались сигнальные башни. Работа велась непрерывно, к вечеру их плотно кормили креветками, оливками, капустой, рисом, запивали кислым компотом. После имперской похлебки с прессованными хлопьями да дорожной травой, перемешанной с хлебом, настоящая еда казалась райским наслаждением. Тут тебе и соль, и сахар, и выжимка из ягод раз в неделю. Лишь бы работал. Трудишься – и кормят соответствующе. Метка много сжирала, но в порциях он ограничен не был и ел за двоих, работал за троих, умудряясь при этом набирать мышечную массу и не терять бодрого расположения духа.

Его впечатляла эффективность рабовладельческой системы, и он всерьез задумался об ложном устройстве мира в Севергарде. Здесь тебе ни мятежей, ни бунтов, ни перебоев в работе, ни голодомора, ни войн. Пусть нет свободы, да и что с того? От нее больше вреда, нежели пользы, к тому же, тот, кто захочет ее добиться, просто поднимается по иерархической лестнице и обретает то, чего желает. Рабы вечно жаловались на минувшую жизнь, Йому же они казались ноющими животными, не желавшими работать. Того же мнения были и другие члены элитного отряда, о чем они и говорили за кружкой браги. Пусть, их не впускали в город, пусть непрерывно стража следила за каждым шагом, но они приобретали полезные качества, которые окажут существенную услугу впредь. «Разве, что комфорта мало», – снова подумал Йом, разваливаясь на жесткой подстилке и устремляя взор на звезды. «А еще здесь видно звездное небо, в существование которого в Севергарде даже и не верят». Да и во что можно верить в стране упадка, кроме как в смерть?

Их уже не сажали в клетки, выделяли глиняные домики и лачуги. Масла от загара. Ему все не терпелось увидать Медварда собственными глазами. Рабы, что в кандалах остерегали весь их отряд, что докончат они строительство, и «его с товарищами» продадут на первом же лоте с аукциона. «Чего не вякнешь от зависти» – пробормотал Слепец, ставший Йому верным другом. Он всюду волочился за ним, повторял его движения, был моложе почти на семь лет, и исполнял безукоризненно все личные поручения.

Как бы пародируя Йому он не обладал наигранностью чувств или желанием привлекать внимание. Он был превосходным учеником и моментально овладевал неизвестным ремеслом. Порой Йома шокировало как быстро тот усваивал приемы ведения боя и фехтование. Занимались им они, естественно, вдалеке от чужих глаз и ушей, часто в перерывах между обучением иных «новобранцев». Да и на лицо он был красавец, загорелый мускулистый, подтянутый, широкоплечий, с ангельски-красивым голосом, так очаровывавшим девушек. У Слепца был каллиграфический почерк, и вообще, для своих лет он был невероятно грамотен. Он нередко читал стихи о пылающих розах, как именовали в его доме – Лучезарном Холме молоденьких женщин. Лучезарный Холм находился неподалеку от Империи Солнца. Роскошное вино, теплый, вечно солнечный остров, откуда Слепец считал, что был родом и обязан своим телом именно Богу-символу Солнцу. Он вспоминал свою молодую невесту, которая по обычаям его острова непременно ждет, и будет ждать. И его бросало в краску, когда соплеменники из отряда говорили «небось она уже балуется иными предметами пред его картиной».

После трудодня, они уселись на деревянную подстилку. В домике было прохладно, и струящийся пот постепенно сошел на нет, вернув аппетит. Помимо подстилок и вещей в домике было пробито окно, куда Йом часто глядел по ночам, перекидываясь в карты со Слепцом. За особые успехи на поприще «возведения града небесного», им предоставили двухместное сооружение. По сути, большую часть работы выполнял Йом, умело прикидывающийся уставшим, когда надобно, но страже об этом было неизвестно, а метка позволяла ему имитировать эмоции.

Слепец оглядывал свои пожитки, сваленные в углу, пока не изъял из-под горстей грязных вещей обернутую в тоненький шелк картину. В Лучезарном Холме было принято на начало свадьбы каждому жениху и невесте рисовать портреты, чтобы запечатлеть юность, что называется «на века».

– Все хранишь эту безделушку? – спросил Йом.

– Она для меня многое значит, – Слепец осторожно протер полотно от пыли, – ты когда-нибудь любил?

– К чему пустые вопросы? Подлей-ка мне лучше выпивки.

В такие минуты беспечность Йома внушала Слепцу невиданное спокойствие, и даже появление просветителя, казалось, не смогло бы его нарушить. Однако, за воротами огороженной территории скрипнула запираемая снаружи калитка, и они мигом попрятали все следы отдыха, выстроившись подле глиняной постройки и ловя на грудь удары хлыста. Обычно наносили от трех до четырех, но сейчас Надзиратель был чем-то недоволен и всучил Йому целых восемь. Затем, когда тот упал, плюнул ему на окровавленную спину и сказал, чтобы не расслаблялись. «Близится великое празднество и вы – презренные рабы, призваны участвовать в его свершении». Йом поднял от земли лицо и… Хлыст прошелся еще раз, обжигая лоб. Он ахнул, Слепец бросился к нему, но надзиратель хлестнул по воздуху, предупреждая его о нарушении дисциплины.

Когда Йом собрался с силами, то открыв глаза заметил, что видит только левым.

– Сучий выродок, – кряхтя, он поднялся, но, пошатнувшись, упал.

Подоспел Скиталец

– У тебя бровь рассечена, тебя нужно перевязать.

– Обожди, пока он уйдет – прошептал Йом, хватая его за рубаху, но тот вырвался и бросился к высокому частоколу ворот.

– Лекаря! Срочно! – он надрывал голос, крича в тишине, но никто не отзывался, и никак не выходило отпереть дверь или перелезть наружу. Они словно в камере без потолка! Слепец придумал, как отпереть замок. Их оградили вокруг возводимых опор для сваи Поднебесья, между забором валялись железные инструменты и кирки. Если как-то продеть их в дверной проем, то получится сделать рычаг. Он рванулся к наваленным лесам древесины, но Йом оторвал его руками.

– Но тебя захлестали, едва не до смерти!

– Таков тут порядок – или ты или тебя, – он вытер грязным рукавом лоб и повел Слепец под руку в домик, – затем попросил его сдавить веко и что-то шептал. То, что Слепец увидел дальше – запомнилось ему на всю жизнь. Его заросшее волосами и щетиной лицо издало шипение, а рана сплавилась, образуя на месте рассечения ожог.

– Ты… Ты! Кто? – он отстранился, упав на зад, и попятившись, уперся в стену.

– Фокусник – усмехнулся Йом, – то, что ты видел не должен узнать никто, понимаешь?

Слепец робко кивнул. Он считал его чуть ли не полубогом за невероятную выносливость, но увиденное поражало – он умел затягивать раны. Неужели он колдун? Или приспешник князя тьмы? – от сей мысли сердце Слепца обуял ужас, но Йом как ни в чем не бывало достал миску, линул туда выпивки, разбавив рисом и опустошил, задирая над лицом. Он пригляделся – Йом не источал едва заметную серую ауру, как то гласили книжки.

Наутро глаз затек и опухло веко. Слепец полез было с компрессом к его лицу, но он перехватил его руку

– Сам справлюсь.

«Не хватало того, чтобы он увидал клеймо» – подумал Йом. Благо, стричься налысо не призывали, ходи как тебе вздумается – главное исполняй работу надлежащим образом. Настроение улучшалось, вместе с самочувствием. Сегодня они возводили подпорки для сваи. Их присоединили к элитной бригаде. Заправлял уже знакомый Йому Хейм – сотоварищ с корабля. Стража совершала обходы по периметру до обеда, после чего поодевала им кожаные наручники и заперев в бывший загон для скота, отправилась подыскивать себе будущее место на празднике господина Медварда.

– Тут то нам самое и место, да?! – вскричал один из рабов. Его только недавно перевели из разряда свободных.

– Счастливчик – ответил ему Хейм, обтирая кисти маслом, чтобы не так натирало кожу, – могли отправить на имперские рудники по контракту с Севергардом, а ты еще жив и дышишь.

– К черту такую жизнь! Меня высекли как щенка за то, что я не уступил дорогу какому-то подхалиму. Приехал на праздник, называется!

На ухо Йому шепнули:

– Вроде как, за фальшивомонетничество.

– На Цветущих Розах садят за то, чем сами же промышляют? Забавные ребята, – рассмеялся он громко.

За месяц Йом освоился, другие рабы изрядно потрепали страже нервы, а он всегда как огурчик – готов служить и идти на всевозможные уступки без демонстрации и уничижительных мольб. Полный сил и бодрости. Ему часто грозили при переходе с одной стоянки, где вбивалась свая на другую, по большей части будущие рабы приисков: «когда сваи достроятся – кончится твоя лафа, пойдешь в общую яму». Йом же подсмеивался над их угрозами. Он не находил причин для волнений покуда поблизости не обнаруживался просветитель или надзиратель, а у них, по сведениям из иных групп: «дел по горло, заняты организацией представлений и поисками музыкантов, танцовщиц и прочей бесполезности», потому то рабами и занималась исключительно дворцовая стража Фольтрона, безукоризненно исполнявшая поручения коменданта. Им не резонно было пытать рабов, ведь после завершения построек их собственники могли затребовать у города компенсацию за причиненный имуществу ущерб.

Подгонять – подгоняли. Конкретно его – редко. Порядки сего острова вновь казались достаточно интересными. Торговец куда-то запропастился, приставать к ним – не приставали, форма элитных рабочих давала некоторые привилегии, а так как она не отличалась внешне от униформы свободных, подавшихся в строительство, то и относились соответственно. Йом часто пользовался сим моментом и проникал в лагеря ремесленников неподалеку, где выискивал мастерские и набивал карманы серебром, проводя искусную резку сувениров и полировку драгоценных камней. Вопросов ремесленники не задавали – работал за треть цены свободного, приходил и уходил ночью, когда большая часть караула дремлет, ни разу его не ловили, одна прибыль, да и руки – хоть себе забирай. Он даже открыл счет в банке, пусть и с сомнительной репутацией. Оказавшись раз в темнице за драку, когда Йома посадили на воду и овес, он без ущерба для здоровья отсыпался. Его желудок не испытывая трудностей, переваривал овес, и он снова набирался сил. Без метки бы он загнулся, но Йом этого не замечал, поскольку они стали с ней одним целым еще в детстве, когда экзекутор, выполняя приговор, дважды всадил в лоб клеймо, посчитав, что одного недостаточно для сына шлюхи. Ему часто снился сей кошмар, он не помнил обстановки. Помнил лишь лицо исполнителя и устрашающе шипящий стальной стержень, да мольбы матери…

«Но прошлое – осталось в прошлом». Йом довольный, поднялся на ноги, ощутив вязкость в коленях. «Перебрал ночью» – подумал он, когда мимо прошагала шеренга стражников, любопытствующе поглядывая на него. Йом сделал вид, что передыхал, отер лоб, на котором автоматически проступил пот, и, заваливаясь на бок, уперся в бетонный блок, затем, обвязал его ремнями, упаковывая как подарок, и взвалил на рельсовую телегу.

– Смотри нам, не отлынивай – прозвучал строгий голос из шеренги, но удовлетворенные его усилиями, они миновали Йома, привлеченные скандалом у палаток дальше. Кто-то неаккуратно нанес золотую окантовку на колонну. Поодаль Слепец восхищенно глядел на труд друга

– Ты же их обманул! – прошептал он с восторгом, – а как натурально сыграть! Ты в прошлом актер?

– И не только. О, это целое искусство – Йома забавляла реакция друга. Слепец знал некоторые его «трюки», и этот Йом проделывал уже ни раз. Прохлаждался в теньке, а затем, имитируя страдания и усталость, он мог так же создавать на лице маску страдания, метка позволяла ему отыгрывать всевозможные эмоции. «Разве что кожа морщинки набирает» – отшучивался он. «Делаешь вот такую физиономию» – лицо его моментально искривлялось маской отчаяния, – и дрыхнешь! – противоположная эмоция. – Все верят, что ты с ног сбиваешься, а нет!

– Вы можете меня научить?

– Это не волшебство, мальчик. Это дар. Ему не учат, с ним рождаются.

– То есть мне никогда не светит…

Йом улыбнулся

– Все зависит от твоей усердности, перенеси-ка те блоки – проговорил он, а сам развалился на досках, попивая из припрятанного меха брагу.

Сердце напряжено жаждало свободы, но пока не подвернется момент он будет паинькой, а там… Смысл сбегать обратно в империю? Осядет где-нибудь в горах, заведет себе слуг. Отловит их у местных, отобьет имущество – и жизнь удалась. Уж он не пропадет. «Там моя земля – мои порядки».

Внезапно в лагерь строителей заявился торговец. Даже в полдневный зной он носился в накидке, скрывающей голову. Его сопровождала группа наемников, тут же подоспел архитектор в просторной фиолетовой мантии с сосудом, полным вина

– Возьмите чарку, лучшее, какое найти на Утренних Островах!

– А, извольте! – торговец отмахнулся, – как продвигается постройка?

– Опорные конструкции завершены наполовину, рабочие… я хотел сказать эти наемники весьма грубо обходятся с моим персоналом. Мы доканчиваем возведение арок, и установили первый вращательный механизм, на котором будет основана ось Поднебесья…

– Избавь меня от ненужных деталей! Главное завершите в установленный срок.

– Но… – не успел он возразить, как перед носом был заточенный нож с инициалами СХ.

– Или им я отрежу вам уши и выколю глаза. Выстроите товар. Хочу осмотреть его на пригодность.

Раздался горн, звук его разнесся по всем лагерям, проникая в уши сквозь тысячи скрипов и вздохов трудяг. Подоспели отряды городского гарнизона, на рабочих одели массивные кандалы и завели в отдельно выстроенный для публичных смотров просторный холм, окруженный частоколом и башнями по углам. Йом следовал за товарищами, перекидываясь взглядами с Слепцом и Хеймом. Те, что помоложе ликовали – их могут выкупить и они покинут остров зверя, прежде чем Медвард запустит праздничное представление. А постарше – угрюмо волочились, зная, как иноземцы относятся к обладателям рабских клейм. Где-то застопорились. Сразу объявились надзиратели, загуляли хлысты, тропа обагрилась кровью, надзиратели лупили без надзора и для острастки, потому доставалось и невинным. Хейм, споткнувшись, упал. Йом заметил, как другой раб сделал ему подножку. Йом поспешил помочь товарищу, но вокруг кисти обвился кнут, задирающий руку и опрокинувший его на пыльную дорогу. По животу прошлась чья-то нога, подошел стражник, пнул его, помог встать. А Хейм… Его запинывали и запинывали за то, что он «вынуждает ожидать господина и всевластителя ваших судеб своей несносной выходкой».

Йом хотел нанести ответный удар, но оглядевшись на десятки вооруженных бердышами и копьями гарнизонных, едва сдержал гнев, и упершись глазами в землю, следовал за остальными. Рабов поодиночке заводили в «загон» (так его именовали господа), где им пришивался к коже номерной знак. Йом терпеливо переносил процедуру, сжимая зубы. За пропускным пунктом следовали шеренги бойцов – эти то уже звери, они постоянно имели стычки с взбунтовавшимися рабами, потому и меры были суровы – за ослушание отсечение пальцев, ушей, за вторичное – конечностей, за третью провинность – смерть, причем выбиралась она путем жребия и скорость – на усмотрение «судьи». Но Йом не знал об этом, его маршрут «лагерь строителей – лагерь ремесленников» тем и ограничивался.

Внутренняя структура загона представляла собой поделенные на прямоугольники поля, разделенные друг от друга и от стен вкопанными в землю металлическими стволами, в которые вбивались направленные в разные стороны колья – мера против взбунтовавшихся рабов. Общий поток делили на части и распределяли по прямоугольным, из которых был только один выход, но он охранялся копейщиками. При попытках восстания людей просто оттесняли, рубя сопротивляющихся, а последние выжившие сами «наползали» на колья, стремясь избежать ударов копий. После чего их оставляли умирать в запертом загоне.

Подгоняемые наконечниками, рабы распределились по площадкам.

– Я все же, сполосну горло – проговорил торговец, сбрасывая капюшон.

Ему тут же наполнили серебряную чарку с бриллиантовой каймой. Он, проглотив несколько глотков, вылил остатки на землю, наблюдая за мучимыми жаждой рабами, и, поправив воротник, обратился к ним, воздымая руки в сторону проекта Поднебесья:

– Добро пожаловать на Гору Вершения! Здесь определится ваше временное пристанище пред великолепным будущим! – торговец снова отпил вина, причмокивая тоненькими губами, – подведите ко мне самых сильных и красивых на индивидуальный смотр.

Долго длилась процедура. Пара стражников подходила к выстроенным в ряды рабам, указывала пальцем на человека или проговаривала номер, и затем его под руки вели к торговцу, который осматривал, ощупывал и оценивал раба, вынося вердикт об его дальнейшем месте пребывания.

Было тихо и скучно, ужасно хотелось пить, но котел располагался в противоположной части загона, откуда и доносился приятный запах варившегося риса. Йом насчитал не менее сорока бойцов и десяток копейщиков у входа. Конечно, рабы были в численном преимуществе, но не в текущем их состоянии. Клонило в сон, душный аромат роз обволакивал, будоража ноздри. Казалось, боль в спине утихала под этим невероятно приятным запахом. Кое где клубились взметенные ветром лепестки, оседавшие на скошенную траву. Вдруг из-за спины вышел Слепец, провожаемый стражниками до торговца. Йом весь напрягся, чувствуя, как натянулись мышцы, готовые к скачку.

– Какой красавец! – проговорил восхищенно торговец, он даже отдал держать надзирателю чарку с недопитым вином, – поглядите на эти идеальные пропорции лица – он провел ладонью по щеке, – а рост и силища. Вот это мышцы! Впрочем, туда, куда я полагаю тебя направить, они не пригодятся. Говорят, ты владеешь письменностью и у тебя прекрасный голос. Спой нам!

Скиталец собирался открыть рот, но торговец положил пальцы на его губы

– Лучше очаруешь нас на аукционе. Могу предположить, что грубоват и басист, как и положено мужчине, но это поправимо…

В загон прошла орда цирюльников с приспособлениями для оттирания грязи и ножницами.

– Привести в презентабельный вид! Вы, отбросы общества и недоноски получите право, видите! Я говорю о праве! О том, чего рабы господовы не имеют права заявлять, вы! Обладаете правом быть проданными!

Йом побледнел, но торговец, мимолетом увидев его в первом ряду, произнес: «Карликов оставить! Так они хоть выглядят устрашающе. Может, цену назначат поприличнее». Торговец был выше Йома всего на треть головы, но не преминул высказать беспечное оскорбление.

Группы бледнолицых рабов, едва сошедших с кораблей, затащили в загон ведра с пенящейся водой, Йому же мыться не полагалось, хотя кожа его адски чесалась после многочасового стояния на жаре. Подошел худосочный надзиратель и хлестнул его по спине, указывая на первый установленный стержень:

– Следуй туда, бугай.

Йом бы врезал ему как следует, но бойцы словно почувствовали нарастающую агрессию и уложили его на лопатки, напяливая кандалы. Его выволокли за предел загона и втолкнули в клетку, установленную на повозку. Он огляделся через плечо – запряжена пара лошадей, но каких-то странных… Ощущение, словно от их ноздрей разносился теплый пар.

Подкатили остальные повозки с клетками, коней распрягли и больше он их не видал. Развалившись на набросанных мешках с зерном, он поглядывал на цепь бродяг за пологими холмами, взбиравшихся по отвесным ступенькам, выбитым в горах. Послышались окрики, зазвенели хлысты. Из загона потекли рабы, распределяемые по повозкам. Йом внимательно следил за выходившими, надеясь увидать своих друзей. И ему повезло, Хейма и Слепца направили к его клетке.

Стража в стальных шлемах и плотно сшитых кожаных дублетах протолкнула их и еще троих внутрь.

– Почуешь на перинах? – усмехнулся Хейм. Он так называл всякие мягкие подстилки, так как после дерева и сухой затвердевшей земли всякое покажется периной.

Йом пододвинулся, пуская друзей на мешки.

– И как их мозги еще не сплавились в этих канистрах на голове? – поглядел Слепец на удаляющиеся фигуры.

– Ничего, скоро ваша лафа кончится – проговорил усевшийся рядом полноватый мужичок, опоясанный презрительным флагом – так называли порванные портянки, которыми вначале хлестали по голове упавших во время перевозки телег рабов, а затем обвязывали живот, дабы все видели по избитой физиономии чего ждет ленивцев.

– Если освобожу мешок, желчи поубавишь? Или так и брызжет? – спросил Йом.

– Пошел ты!

Стража немедленно откликнулась на повышенный тон, приближаясь к повозке. Они выехали в строгой последовательности по направлению к городу. Йом не видел его изнутри, но зрелище обещало быть захватывающим, о чем он незамедлительно поделился с соседями.

– Зрелище там только одно – это ты – влез в разговор сидящий у опоясанного испещренный шрамами смуглолицый мужчина. Глаза, налитые кровью, с нескрываемой злобой оглядывали Йома и его друзей.

– Думаешь, справился бы со мной? Один на один?

Смуглолицый схаркнул ему на ноги

– Порежу как свинюшку.

Хейм придержал Йома за локоть, кивнув головой налево. И точно – смотровая вышка с арбалетчиками.

Наконец, звук колес сменился на барабанную дробь. Каменная кладка – значит город уже близко. Повозка вырулила с колеи на пригородную дорогу. По бокам раскрывались дома из песчаника с широкими навесами, под которыми раскладывали множество товаров на сбыт. За ними пустующие конюшни. Нет, он определенно видел пар из ноздрей! Но где же кони? На клетку навалилась тень – двухслойные ворота из опускающейся решетки и бревен, а там… Заурчал живот – пряности, запахи жасмина, перемешивающиеся с жареным мясом, и варящейся рыбой, приправленной чем-то чрезвычайно ароматным и приятным. Безмерные толпы на широченных улицах, низенькие домишки с мелькающими средь них отдельными башнями, украшенные растянутыми до середины своего размера и вьющимися на ветру гобеленами.

– Пахнет Торговой Империей. Похоже на Сонтейв – сказал Хейм.

– Это она и есть, – ответил смуглолицый, – потому вы и навеки рабы.

Дети тыкали на повозки пальцами, что-то щебеча, а на развилке, обтекающей аллею фонтанов, тянущуюся вплоть до дворца, скопились жители, обсуждая непонятную многим диковину: из земли, уносясь в небо и обгоняя своей высотой самые крупные башни протягивалась объемистая свая с сечением, напоминающим резьбу у гвоздей. А подле нее весь перекресток был занят массивным плоским диском с вкраплениями причудливой формы, изогнутыми столбиками и ободом, достигающим толщины двух метров. Охраняли его наемники и просветитель, снявший белоснежный плащ, но тем не менее, не расстающийся с ним и таскающий в руке, точно сокровище. Но в большей степени Йома впечатлили купола, подобных строений он не видывал никогда.

– Храм поклонения Ветру – проговорил Слепец, когда Йом так и впился глазами в золотой купол, из которого подымались, обвивая, тонкие золотые стебли, сплетаясь над куполом в монолитный ствол, с раскидистой кроной, покрывающей целую площадь.

– Древо роскоши.

– Оно…

– Из его лепестков отжимают золотую пыльцу, так что по сути это растущая драгоценность. У нас им обмазывались жрецы перед песнопениями.

Далее шли ухоженные цветочные сады, обрамлявшие дома знати, вдоль желтеющих стен стояли корзины с душистыми травами, ближе к дворцу от фонтанов расходились канальцы к рядам скамей – здесь, на улице, под ступенями ожидали приема правителя. Повозка повернула налево, отдаляясь от роскошной палитры к скромным серым постройкам, сокрытым за небольшими изгородями. Тут и привычная нищета, хотя и преобладал порядок. Улицы регулярно подметались, вывозился мусор, естественно, за счет рабов. Для Йома это было в диковинку. На Безымянном все сваливалось в кучу, и каждый проем точно приспособлен для хранения хлама или отходов. Сам город оставлял смешанное впечатление, по меркам Йома, это даже не город – а крупное поселение.

Когда их привезли на участок, где проводится аукцион, они заметили, что город находился на пологом холме. Напротив въезда, за невысокими парапетами виднелась бухта, к которой шла бетонная дорога, огороженная с обоих сторон камнем. До городской стены дорога проходила сквозь три проходных пункта, вкопанных в землю подобно бункерам, виляя меж возвышенностей и низменностей. Вероятно, когда-то остров подвергался осаде с моря. Сам аукцион состоял из помоста и, позади него, трех, стоящих по соседству, крытых сцен, где располагались трибуны для аукционеров и ложи для покупателей. Менее состоятельный слой населения усаживался на скамьи перед помостом, а те, что «поглазеть» выстраивались сзади. Между помостом и скамьями выводили по десять рабов на оценку, затем по одному подводили к помосту, откуда каждый мог поглазеть и осмотреть его, а владельцы лож имели право оценить товар, как говорится – руками.

Участок отделялся от иных частей города лоджиями, в глубине коих меж колонн размещались статуи наиболее прекрасных девушек-рабынь и лучших победителей арены мужчин-воинов. Единственная вещь, которая неслабо смущала – виселица подле входа и мешок с тухлыми яблоками у ее основания. Чуть поодаль, около лоджий стояли три палатки.

Йома и остальных вывели, строя у парапетов, чтобы на случай бунта – сбросить с обрыва. Там же ряды перил, к коим присоединяли цепями кандалы. Да такие низкие, что рабы вынуждены были сгибать спины. На аукцион собирался люд. Слепец видел, как хозяева хватали за волосы рабынь и волочили к скамьям. «Я никогда не вел так себя с женой», – он еще не осознал в полной мере рабства, поскольку все его заточение длилось немногим боле сезона.

– Знаешь, – шепнул ему Йом, – я задаюсь вопросом, почему тебя зовут Слепцом?

Он лучезарно улыбнулся, обнажая ровные как по линейке зубы.

– Дело в том, что я выиграл жену на весенних игрищах, победителю полагалось провести ее до шатра. До этого я видал ее раз на балконе и влюбился. Дрался же и ловил девушек с завязанными глазами на слух.

Ну и перепутал.

– То есть?

– Это ты так ей потом сказал? – спросил Хейм.

– Они одинаково были одеты!

– Чем не повод… – продолжал он невозмутимо.

Йом на всякий случай огляделся – стража занималась проверкой документов у посетителей.

– Я был сзади! Она вела.

– То есть ты шел за девушкой и даже не удосужился посмотрел на ее лицо? – спросил Йом.

Тут влез и Хейм

– Догадываюсь, куда он смотрел.

У Йома возникла неприятная ассоциация, и он прекратил расспросы.

– А чего мы ждем? – спросил беловолосый седой старик.

– Открытия карнавала Медвардом, – проговорил смуглолицый, который ехал рядом с Йомом, – видишь ту качалку? – указал он на виселицу. Старик кивнул. – Так вот, дед, тебе понравится, – добавил тот ухмыляясь.

Йом было полез ему влепить кулаком, но ощутил, как холодная сталь коснулась бедра. Он не видел, откуда тянется рука, но благоразумно не стал оборачиваться. Когда прихожане расселись на лавках, заправитель аукциона в розовой мантии прошелся к рабам. Он подманил пальцем Йома и приказал подоспевшему цирюльнику сбрить лишние волосы и наскоро омыть ему голову, поскольку «нынешние гости выразили желание не приглашать обезьян». Он ворочался, не позволяя срезать волосы у лба, иначе бы открылось пусть и малозаметное, но клеймо. Две рабыни принесли чашу, куда его мокнули головой и затем, расчесав волосы отправили обратно в строй. То же проделали и с Хеймом, обстригая тому любимейшие бакенбарды.

Занесли паланкины, и оттуда, кланяясь толпе сошли те, ради кого по сути и проводилось данное мероприятие. Заправитель аукциона легкой походкой взошел на гладко тесанный помост, где уже сидел счетовод за П-образной трибуной. На сцену поднялся герольд и протрубил в рожок.

– Уважаемые дамы и господа представляю вашему достопочтенному взору восемнадцатый аукцион, организованный благой милостию нашего законного государя Медварда второго, нареченного Вознесенным! Да сбудется его пророчество и вознесется он в Поднебесье!

На земле быстро расстелили ковры, куда и вышли приглашенные танцовщицы, «дабы гости не заскучали».

Повторно протрубили, объявляя аукцион открытым. Далее по накатанной:

герольд объявлял имя раба, раб подходил к постаменту, где счетовод записывал его имя, после чего выкрикивал начальную ставку.

А аукционер расхаживал вокруг выходящих рабов, расхваливая их достоинства и тыча в тела тростью.

Пошла первая десятка. Рабов выставляли на обозрение, аукционер только и успевал комментировать, попутно прошагивая мимо постамента, где ему подавали бокал вина, дабы не пересохло горло. Аукционистов поприбавилось, молоток то и дело стучал – «продано!» А из толпы рабов раздавался крик – «зверюга!», сразу же наказывающийся хлыстом. В общем, ничего нового Йом не заметил, и, заскучав, сосредоточился на мыслях, приглушая звуки внешнего мира. Так продолжалось до тех пор, пока он не услышал шушуканье рабов. Йом поднял глаза… а затем увидел ее – Тень. В полуразодранной повязке, растрепанные волосы, расцарапанная грудь. Подошел торговец, разорвал ей подол платья, обнажая бедро: «Оцените!» – прокричал он, под возбужденные возгласы.

Под одобрительный гул он повертел ее кругом, а та даже и не сопротивлялась! Где же гневный блеск в глазах?! Где воля?! Хейм мимолетно глянул на Йома, трогая локтем того за запястье – мол, ты чего побледнел? Творилась какая-то чертовщина. «Она не могла здесь оказаться!» – думал Йом. Может, ему мерещится? Он проморгался, но Тень никуда не пропадала, а произнесший ее имя аукционер разбил все надежды.

Когда средь толпы она заметила Йома, то взгляд ее принял виноватый вид.

Так что же там было такое, на Цепях?! – попытался он вспомнить, но не мог, память словно схлопнулась на том моменте. Он было закричал, но обходящий рабов торговец предусмотрительно засунул в рот кляп:

– Твоя подружка? Хороша! Она просто восхитительна! – торговец оторвался от Йома, сбросил капюшон и прокричал, – ставлю три сотни бошек сраного императора!

Никто не захотел перебивать ставку.

– Глупец, – сказал ему с ложи полнощекий в зеленом плаще, – эта баба не стоит и десятой той суммы. «Прекрасное приобретение!» – прокомментировал лот №124 герольд. А довольный собой торговец взял Тень под руку и повел, как бы случайно, по направлению к Йому

– Она тебе дорога? Из-за тебя, подлец, у меня возникли проблемы с господином Медвардом, потому мы пошалим с ней сегодня. Она мне дорого досталась, пора отрабатывать долг!

– Фто ы ей… – Йом рычал, пытаясь выплюнуть кляп.

– Ну, как себя чувствуешь? Тебя нагнули и отобрали девчонку, а ты – бессильная мошка, в которой закипает злость. – торговец рассмеялся и пошел прочь, – докончите без меня.

Он повел ее в палатку неподалеку. То ли что-то было не так, но Йом слышал стоны, тихие крики боли и лязганья, исходящие изнутри.

Йом дергал цепь, пытаясь разорвать звенья. Хейм и сосед не могли его успокоить, однако это удалось стражнику, когда Йом отвлек внимание ближайших господ на скамье, тот всадил ему в бедро копье. Из-за большого количества разнообразных песен, звучных танцев и буйных обсуждений рабов, происшествия мало кто заметил. Йом утих, прижимая ладонью рану и погружаясь во внутреннее сосредоточение, но не удавалось.

Он все время думал, как же это связано – ее вина, и вода, водоворот. Он точно помнил, что шел за ней по доброй воле, а дале все смешалось в смазанную точку. Но потрясения на этом не закончились. Очередь дошла и до Слепца. Тот улыбнулся другу, и в спокойном расположении духа последовал за девятерыми рабами. Ему приказали снять халат и сбросить набедренную повязку. Затем дворянин, поставивший наибольшую цену, подошел и бесцеремонно ощупал его мошонку, утвердительно кивая

– Меня устраивает голос. Он отлично впишется в хор евнухов. Да-а-а! Кастрация исправит мелкие недочеты. Он лишится наследия, зато станет обладателем особенной роли и будет выделяться из толпы.

Погруженный в себя, Йом ничего не услышал, но отчетливо увидел, как к его другу приближался человек с серпом. Улыбающаяся маска закрывала его лицо. И кто придумал подобный рисунок?

Йом представил свое тело, перенаправляющее энергию в руки и расслабился, предаваясь переводу жировых отложений под кожей в мышцы.

Резкий рывок, и цепь разорвалась, а он перескакнув через голову стоящего впереди раба, набросился со спины на аукционера, и использовав кандалы как петлю, сломал шею. Посетители охнули, бойцы устремились к Йому, но пороняли оружие, хватаясь за глаза. Изменило ситуацию копье, метнутое наугад. Оно прошлось по боку Йома, и он, потерявши концентрацию, упустил заветные секунды, что и привело его к краху. Несмотря на отчаянное сопротивление, его задавили числом. С тяжелыми кандалами на руках он отмахивался мечом, отвечая на непрестанные выпады, но рабы из его ряда не пришли на помощь, хотя надломленные перила позволяли им выбраться. Они просто наблюдали за тем, как их товарища оттягивают к обрыву. Неудачную атаку первой волны стражников подменили щитоносцы, и Йом вовсе обессилел. Яростные удары отскакивали от башенных щитов. Они сомкнулись стеной и теснили Йома к парапету. Заметив, что кандалы увеличивают силу удара, Йом внезапно перешел из отступления в нападение, буквально опрокидывая одного щитоносца за другим. А за маленькой битвой, не слезая со скамей наблюдали зрители, хлопая в ладоши. Наконец, руки его опустились, и он уже не имел сил их поднять. Щитоносцы встали как вкопанные, ожидая приказа. Едва не валясь с ног, он услышал звучные хлопки ладоней

– Браво! – сказал торговец, успевший выбраться из палатки, – гражданам понравилась забава, но пора кончать! Представьте его под ясные очи государя!

Йома приволокли к центральной сцене, но Медварда среди присутствующих не оказалось, тогда его хотели было вернуть обратно в ряды рабов, предварительно отхлестав и отрезав пальцы, но неожиданно прозвучал тихий и властный голос:

– Как зовут этого раба? – высокий беловолосый мужчина в плаще лорда сошел со сцены. Йом ощутил запах секвойи, – так вот куда тебя упрятали. Давно он на острове?

Счетовод спешно перелистывал именные, аукционист бросился отыскивать свидетельства его прибытия, но лорд остановил их, подняв руку

– Это не важно, ему полагалось получить свободу в качестве работника по закону Поднебесья? Как там: все, участвующие в строительстве вправе рассчитывать на выкуп души? Что ж, душу то он вправе выкупить, а тело останется с нами. Продать обратно в рабство, да так, чтобы пожестче, – он показательно сжал кулак.

– Хороший батрак! – прокричал аукционист про Йома, а что означал сжатый кулак он узнал чуточку позже.

Стражники надели на голову стальной колпак похожий на ведро и забили битами по нему, пока тот не потерял сознание, а из ушей не хлынула кровь.

Меж тем, серп сверкнул и Слепец, с подкосившимися ногами, закричал, двое громил взяли его под руки, а аукционист стукнул молотком «продано!», записав Слепца в писарей и певчих.

– А теперь, после того как мы насладились демонстрацией первобытной силы, поведаю вам трагичную историю любви прекрасного певца – Слепца! – пропел герольд. Принесли картину, где изображена обнаженная молодая девушка с венком из цветов. – Он воспылал любовью к этой даме, но суждено погибнуть в темной яме! Так было до тех пор, пока наш господин, не показал Слепцу, что был он не один! С того златого дня минуты вдохновенья открыли струны в нем и радость песнопенья! Прозрел Слепец и стал… Певцом! Он имя поменял! Возрадуемся ж мы его преображенью! Не возжелать Певцу иного положенья!

Народ зааплодировал. Из толпы вылезла знатная женщина:

– Хочу его себе! Как это прекрасно! Картины!

Глава – 3 —

Амалия тихонько коснулась плеча Неизвестного

– Мы так и пробегаем по островам?

Он не разговаривал с ней с тех пор, как они покинули остров Цепей. Он вообще стал молчалив и хмур после череды тамошних происшествий. «Ворчливее старика» – прописал ему диагноз один из членов экипажа, когда они повстречали проплывающий мимо почтовый корабль.

– А ты хочешь остановиться? Было бы где.

– Мама говорила, что, убегая, мы предаем себя.

– Мудрая женщина.

В тумане морской глади проблеснул скользящий свет. Маяк, значит остров неподалеку. Желтоватый огонек Стагмина озарял палубу. Он не раз их выручал, когда корабль дрейфовал, сбиваясь с курса. Хотя и дал ныне небольшую осечку. По показаниям компаса Неизвестного, они немного отклонились от намеченного маршрута. Он взобрался на покатую крышу кабинки и подошел к мачте. Погладил стагмин – тот издал звук, похожий на шепот морских волн – успокаивает. Амалия любила его и, при ясной погоде, снимала с мачты, к которой он присасывался ворсинками, и обнимала, а он грел ее в ответ. Она называла его солнцем.

Неизвестного беспокоило то, что Стагмин не ощутил подводного вихря, едва не затянувшего их в бездну накануне. «Видать и ты устаешь» – подумал он, поглаживая теплую и приятную на ощупь «кожицу». Как шерсть. Туман потихоньку рассеивался, постепенно обнажая бескрайнюю даль. Ржаво-красный силуэт маяка в круговую разбрасывал свет. Острова еще не видать. «Маяки вместо звезд… Так неровен час – и потеряться можно». Когда-то он верил сказкам об их влиянии на разум, но миф давно рухнул, хоть и застрял в сознании некоторых людей, и доселе воспринимавших «отклоняющееся» от заведенного поведение, как «проверку на прочность» и «верность родной стране». Главное то, как Барданору удалось внушить сию абсурдную мысль? Будто твои побуждения и вовсе не твои. Будто чувства обманчивы, а разум – ошибочен, если он полагает правдивым то, что не соответствует государевой воле.

Мимо проскользил раскуроченный подводным вихрем корпус танкера. «Его двигатели обладали достаточной мощностью, чтобы вырваться из плена, но корпус не выдержал напряжения и разорвался» – подумал Неизвестный, глядя на то, как он то погружаясь, то выныривая из-под воды, дымел из захлебывающегося дымохода. Подплывать к такому было опасно, потому они посторонились, меняя подводное течение на более удаленное.

Внешне смена подводных течений заметна только в кристально чистой воде. Тогда можно разглядеть, как под морской гладью словно проходят туннели, или, скорее движущиеся «трещины» как на льду, утягивающие все, что не попадя в бездну. В особо сильных потоках противиться маленьким судешкам и вовсе бессмысленно. Разве что отдельные типы танкеров, барж, тягачей да Странников могли сопротивляться воле океана. Неизвестный не раз слышал о том, как угодивший в стихийный поток быстроходный Волнорез, швыряло о скалы, пока тот не утонет. А чего стоили истории о целых кладбищах кораблей!

– Я чувствую ее зов, – проговорил он.

– Чей?

– Метки, она… как бы манит меня исполнить предназначение.

– Неизвестный, ты в порядке? – озабоченно поглядела на него Амалия, а он не находил слов, чтобы подобрать внутреннее ощущение, рвущееся наружу. Образ конечной цели – Остермола – маячил на границе его сознания.

Вдалеке обрисовывалось основание острова, а справа от него горизонт делила черная полоса, улетающая в невидимую даль океана. Неизвестный попросил подать ему подзорную трубу, и, пригляделся: мост!

– Что там? – спросила Амалия, и он передал ей трубу.

Видно плохо, но она разглядела бортики, о которые с силой бились пенящиеся волны, захлестывая поверхность водой.

– Вероятно, он соединяет остров Скал и Темплстер. Но не вижу, чтобы его кто-то пересекал, он словно…

– Заброшен?

Чем ближе они подплывали к острову, тем более спертым и удушливым становился воздух, в нем парили частички пепла, сушило нос и щипало глаза.

Турбинные двигатели позволяли развивать высокую скорость, а из-за особенностей их строения, корабль не задирал нос вверх, а плыл ровно, потому приостровные волны из разных подводных потоков, хаотично сцепляющиеся друг с другом подобно диким животным, не мешали сближению с островом. Классические корабли вымерли после потопа, они были неприспособлены к причаливанию и открытому плаванию в буйных водах, так как изменившиеся условия не позволяли преодолевать даже мимолетные водяные вихри. Потому и началось строительство турбинных машин.

Неизвестный снова поднес к глазам подзорную трубу. Весь остров походил на выпирающий действующий вулкан, пронизанный сетью туннелей. Маленькие фигурки шныряли по ним как по игровому полю настольной игры. Затвердевшие вулканические породы на фоне пламенеющего алого заката, иссеченного пеплом. Неизвестный поглядел на карту в руке – по идее, в жерле угасшего вулкана возведен город. Во внутренних стенках скалы вырублены ступени, соединяющие кольца-уровни города, и чем ниже – тем боле эти кольца выпирали краешками из предыдущих, пока не доходили до дна – замерзшего озера. «На Острове Скал должно быть тепло», – подумал Неизвестный, пряча за дыхательной маской глаза.

Горизонт прояснился, а водные тропы слабели.

Вот он Остров Скал. Его архитектор – Эльвин Мудрый, обосновал проект города в жерле вулкана тем, что он – единственно надежное укрытие от ненасытных бурь. Кто же знал, что он завязывал себе карьеру. Пытливо выскребывал трудом местных бедолаг базальтовую породу и грязевые массы дабы докопаться до золотого песка и железной руды. Трубы, пронизывающие стены вулкана, под напором подавали разжижители на вкрапления минералов, отмывая их от примесей, а выкипающие кислотные пары выбрасывались с отдельных вышек, образуя газовое облако. Выбросы убивали даже мимолетных птиц, вздумавших сократить перелет через неблагополучные земли скрежета железа и всполохов пламени

– Это оно? – спросила Амалия, сжавшись на дне лодки.

Ноющую язву на теле земли представлял он. Вскрывшийся нарыв, изливающийся соком крови. Место раскола, соединяющее лед и пламя.

– Да. Это и есть земная преисподня.

Облако гнетущей жары заволокло их катер в свои сети. Над Островом Скал постоянно висел смог. Он не рассасывался ветром, черное пятно – единственное определение, подходящее для него. Красная скала, источающая жар и черное пятно…

Жерло недействующего вулкана огибали двойные, черные как сажа стены. Издали Остров Скал напоминал Вавилонскую башню, вшитую в скалу. У подножья Скалы строились и теснились рядом, одни за другими каменные дома. Рассыпавшиеся лестницы, ведущие к жерлу, давно истерлись и сливались со скалой. Само жерло напоминало разорвавшуюся трубу. Оно было столь же широким, как и «корень» из-за того, что находившийся внутри город нуждался в свете. С внутренней стороны огибающих жерло стен, вырисовывались врезанные в посеревший камень, парапеты с факелами и арбалетчиками. Вместо крутых лестничных пролетов на башню поднимались в ящиках, обитых железом. Их крепили тросами к вершине стены, и поднимали поодиночке. Как снаружи, так и внутри вулкан охватывала спиралевидная дорога с пропускными пунктами. Иной путь, проходил через подземелья. Вначале сплошной спуск вниз. Потом равномерный и кривообразный подъем наверх. Там и работали все заключенные. Как знал Неизвестный, на Скалах было отменено рабство. Обычно, сюда отсылали всех приступивших порог закона, в той или иной степени. Времени на судебные разбирательства не хватало, проблему как всегда решили одним щедрым махом, согнав недовольных в рудники.

Курирующие патрули на мостах пропустили их судно в маленькую бухту. Они не привлекли особого внимания. Даже старый пес у свалившейся крыши под утесом не стал лаять, только лениво повернул слепую морду, принюхался, и положил обратно на лапы. Кроме них в бухте стояло свыше десятка судов, однако если приглядеться, то у каждого можно найти тот или иной след течи. Вытянув ладонью вверх руку Неизвестный почувствовал влажность. Медленно и уверенно приближалась зима. Как ее переживут не имеющие кров над головой?

Высокогорная дорога терялась в соседствующем со скалой отроге, на котором рос ячмень, а за перевалом виднелся маяк.

Маневренный катер Неизвестного подплыл к водным постам. К темноте на острове планировала задержаться флотилия разнородных кораблей. От шлюпок с ворованным мясом до крейсеров и галер, поджидающих место на причале. На пути к острову располагались водяные мельницы на небольших платформах с выдвижными прожекторами, разгорающимися ярче после полного оборота колеса. Это были первые пропускные пункты, между которых находились ворота. Периодически открывались створки в приостровную цепочку каналов—дорог. Происходило это только после полной проверки экипажа. Водные посты стыковались тонкими мостами, а у водных станций, принимающих грузовые танкера, ждали сигнала чрезвычайные отряды. Во избежание прорывов и инцидентов, на водных постах в вышках размещались рычаги и рупоры. Опустись рычаг, и ток воды прекращался, открывались задвижки турбин охлаждения острова, и каналы пустели, давая осесть кораблям на мель. Не нападешь и не убежишь. Сеть каналов намеренно располагалась над подводным котлованом. Случись что, и противник как на ладони.

Впереди скопились множественные очереди. Корабль Неизвестного зажали – спереди танкер-мусоровоз, а сзади – и по сторонам – баржи да Странники.

– Еще этой вони не хватало – поморщился он, и тут задул ветер. Из грузового отсека одного из танкеров понесло бумажные клочки. Неизвестный поймал пролетающий лист. Страница газеты. Амалия наклонилась, заглядывая через плечо. Оглавление – Сводки империи. Остров (имя затерто) объявил войну, на Коргоре открыт фестиваль городов, крупнейший банк Сонтейва обанкротился, великий аукцион стартовал успешно и прибыль покрыла все расходы, превысив семнадцатый запуск в десять раз. Магистр просветителей пообещал объявить имя своей избранницы, командующий имперской гвардии и почетного караула объявляет второй набор открытым, призыв на службу отсрочивается по причине явки императора на Совет Мира и торжественной церемонии, «продается остров, рабы прилагаются», а в Торговой Империи процветает мошенничество и ростовщичество, наживающееся на страданиях людей. «Сколько воя о событиях и проблемах на дальних землях, о которых, небось, народ только и знает из подобных газетушек, и практически ни слова об островах Севергарда – подумал Неизвестный, глядя на карикатурное изображение Сонтейва – пухлая копилка-свиноматка лопается, а из трещин сыплются деньги. Он повернул страницу: обрывок текста – найдены тайные записи… И ниже велась дискуссия о приемлемости изображения свиньи. По мнению анонимного писателя из Остермола оно двусмысленно, отсюда возникает вопрос – не является ли автор карикатуры саботажником или подкупленным шпионом?

Неизвестный вздохнул. Он и поныне сталкивался с тем, как жители островов с яростью бросались обсуждать все, что о НЕ-Севергарде, да и вообще что угодно, лишь бы ненароком не промелькнуло тихое – «а у нас?» Подобное не то чтобы воспрещалось, скорее – возбранялось. И чем ближе от «тухлых окраин» (как выражались имперские жители) к центру, тем сильнее ощущалось это непонятное Неизвестному влияние. По пути на остров Скал они останавливались у Маяковой Стоянки – Хардона – развалин бывшей высокогорной башни, переоборудованной под нефтяную вышку, чтобы пополнить запасы, где он и наслушался сих бесед. Хотя особой необходимости и не было, по большей части его интересовала информация, кою он и выуживал с помощью своего «дара» от клейма. Ему не удалось постичь принцип ее действия, но метка работала, и оппоненты выбалтывали все полезное против воли. Так он узнал, что корабль с «детишками Амалии» проходил там, опережая их на неделю, а также завел полезное знакомство с капитаном одного транспортника. Он пока не думал на кой оно ему, но не видел причин отказываться от дополнительного союзника в будущем.

Звонкий гудок – Неизвестный быстро спустился в кабину и потянул рычаг, сбавляя скорость. Из-за воспоминаний едва не прозевал застопорившийся танкер. Корабль проскользил по инерции, после чего Неизвестный сбросил якорь – пробка. Морская пробка – это было столь непривычно, наблюдать неисчислимое количество людей, вывалившихся на палубы по сторонам и галдящих обо всем на свете. Амалия залюбовалась на наряды, развешанные у проходящей по левому борту низкопалубной баржи. «Традиция! Еще здесь создайте пробку, мудаки, – донесся голос капитана Скорохода, – в ответ, не сбавляя тон другой капитан суденышка перешел на ругань, и, чтобы не слышать их гонора, на одной из барж запустили двигатель. Неизвестный поглядел на то, как хихикающая Амалия, оперевшись на локотки и подпирая голову, наблюдала за расхаживающими по плоской палубе торговцами. Они неспешно привязывали к столбам концы веревочных лестниц, забрасываемыми с лодок покупателями. Притащили раскладывающиеся палатки. За считанные минуты на голом палубнике образовался базар.

– Хочешь поглядеть? – спросил Неизвестный.

– А можно?

Он поворошил карманы плаща, вынимая мешочек с монетами, и бросил ей, – Ты заслужила, только не долго!

– Как же я туда доберусь? – озадаченно спросила она.

– Доверишься мне? – улыбнулся Неизвестный. Амалия ответила улыбкой, тогда он спустился в машинный отсек, и чуть позже вылез оттуда с раздвижной лестницей, перекинув ее на палубу капитану позади, он взял Амалию за руку и провел над водой. Когда они перелезли через фальшборт, Неизвестный заплатил капитану «за стыковку», беря с того обещание о том, что он заранее предупредит его гудком, когда пробка рассосется, и, воспользовавшись подъемным краном, погруженные в контейнер, были перенесены на соседнюю палубу торгового парома. Амалия пробежала вперед. «Давно не стриглась», – подумал он, замечая, как волосы на полуоблегающем комбинезоне опустились ниже лопаток.

На дощатом настиле, покрытом лаком собралось множество купцов и людей. Каких только сословий не видал Неизвестный: и расхаживающие в шелках и бархате члены гильдии торговцев, и цеховые ремесленники, заручающиеся ссудами на проживание, и горожане Темплстера, посещающие остров Скал как диковинку-экскурсию и охающие при каждом «пейзаже», и странствующие наемники в кожаных дублетах и плащах, готовые продать свой труд всякому, кто предложит должную сумму.

Пока Амалия бегала от прилавка к прилавку, он оглядывал пробку. Плывучие платформы торговали провиантом, рейсовые катера «гоняли» меж крупных барж, предлагая свои услуги по перевозке пассажиров и багажа вне очереди. Шныряли патрульные катера, проверяющие у кораблей пропуска или разрешения на разовый въезд. Неизвестный не беспокоился – его корабль проходил по габаритам беспошлинного входа. Далее, ближе к острову, справа, лодочные причалы и утлые лодочки, до краев набитые товарами: тут вам и кашемир с сукном, и алмазная руда с выкованными из Алкогора амулетами, и поддельные документы, и даже персики и виноград в герметичных банках.

Неизвестный глянул на сомнительного рода товар, к нему сзади тут же положили руку в карман, тихо шепча на ухо какой паспорт нужен – Скал или Темплстера? За второй, как выяснилось, тройная плата. Он поблагодарил торговца, отстраняясь от прилавка. Не хватало, чтобы его обобрали, пока он бродит по рынку. А толпа была знатная – еле проглядишь, где кончается торговая площадка и начинается нос судна.

Вдруг ему бросилось в глаза мимолетное голубоватое свечение в руках девочки-дворянки, одетой в поношенную шубку-платье с отваливающимся воротником. «То ли, что я думаю?» – Неизвестный задумал приобрести кое-что Амалии, направившись к ребенку.

– Сколько просишь? – спросил он у нее, – я не враг – прибавил он, заметив ее испуг.

– Сто серебряков.

– Большая цена.

– Простите, – она спрятала комок в руках, – но это все что у нас есть, отец разорился и семье не хватает на пропитание.

Он бросил ей мешочек

– Пересчитаешь, когда отойдешь, но никому не показывай!

Когда она испуганно отдала ему тепленький и мохнатый шарик, он ушел. А та, развернув кулек, бросилась догонять – он отдал две сотни! Неизвестный активировал плащ теней, и принялся искать Амалию. Потоки бородатых и заросших мужиков бороздили прилавки с самоделом. Ружья, кривоватые арбалетные болты, перешитый из разнородных тряпок ширпотреб, кирки, стальные дыхательные маски, и прочая мелочь. Иногда платформу покачивало на волнах, и мелкий товар с треском разбивался. Но Амалия была дальше. «Что ей дело до милых блестящих побрякушек? Заключенных подавай!» – подумал с негодованием Неизвестный, но тут же успокоил себя – она же не видела тюрьм. Трое в черно-зеленой рабочей униформе окружили девушку, Неизвестный схватился за рукоять меча, но те, наученные замечать резкие движения отошли

– Остынь, дед, детишек не трогаем.

– Амалия, тебе не стоит здесь находиться, пойдем, – он ласково потянул ее прочь, но та вложила сидящему за столиком монету, получая взамен вырезанный из дерева амулет

– Можжевельник, а вдохни – чуешь? Как в лесах!

Неизвестному и самому стало интересно, да и разносящийся подле усевшихся на перевернутые ведра запах, непривычно будоражил ноздри, но он сделал голос строже, и девушка послушалась.

– Девчонка просто увлеклась живописью, – проговорили ему вслед, Неизвестный пригрозил кулаком.

– Они не совершили ничего плохого.

– Кто-то просил не оставлять себя одну. Исполняю обещание.

Они подошли к краюшку платформы и Неизвестный уселся, свесив ноги. Амалия со страхом глянула вниз – на воду, но он взял ее за ладонь, и она присела рядом.

Пробка тянулась вдоль горизонта, а с противоположной стороны острова, из-за веерообразного вулкана, проскальзывало красно-оранжевое зарево, разметавшееся по серым облакам. Амалия тихонько вздохнула, поглаживая зажатый амулет. Поднесла к носу – протяжно вдыхая, и закрывая глаза. Неизвестный рассеянно поглядел на нее, погруженный в созерцание нескончаемых кораблей.

В основном, торговля велась поодаль курсирующих крупногабаритных барж, где протоки были более узки и течения не вымывали мелкие судёшки с побережья. Но находились и смельчаки, приближавшиеся на баркасах прямиком к корпусам барж. Они перебрасывали веревки, крепившиеся корабельными матросами за кнехты, и получая квитанции, пускали тех на баркас за грузом. Накрытые пленками мясо, рыбу сомнительного качества да тушеные овощи. Лодками рулили и женщины, орудуя веслом. Были и здания наплаву, с крытыми террасами – морскими стоянками, к которым причаливали торговцы. Здесь же запасались консервами, пометками на картах об изменившихся маршрутах и подводных течениях, продавали отметины с редкими «плодоносными тропами» – наиболее выгодными и менее затратными путями. Крупные суда нанимали бригады Путеводителей, те, что помельче – одного или двух, поскольку их услуги стоили крайне дорого, а оплатить проложенный безопасный маршрут стоило не малых денег. Обменивались и новостями «с империи», по стоянкам развозила вести морская почта. Плавали и челноки с громкоговорителями, оповещавшие о продвижении очереди.

Вообще, по словам прогуливающихся мимо людей, проживание у границ острова Скал куда приятнее, чем в «жерле», хоть и немного опаснее. В случае наводнений многие постройки затапливало вместе с жителями.

Амалию потянуло заглянуть на одну из таких трехэтажных стоянок, где за столиками с видом на покатый берег прохлаждались владельцы судов.

Сама морская стоянка опиралась на четыре сваи и крайне походила на нефтяную платформу, только ближе к воде и с обзором на опасное, но от этого не менее манящее море. Там они и узнали о Путеводителях. Так же им сказали, что до берега его корабль не пропустят поэтому потребуется пересадка. Естественно, сразу же нашлись лица, готовые оказать перевозку за пару монет. Неизвестный с улыбкой отказался, выводя девушку к лодкам, где, уплатив переправу, их доставили обратно на корабль.

– Оставим корабль у какой-нибудь стоянки ближе к выходу в море и подальше от очередей. Наверняка, имеется пристань для мелких судов. Кстати, погляди-ка, – он снял с шара полотняной мешок.

– Что это? – поглядела Амалия на причудливо переливающийся северным сиянием клубок.

– Световой Камень, прикоснись к нему – пусть он запомнит тебя в моих руках и примет как друга, иначе испугается и померкнет.

Световые Камни отличались привязанностью, и в чужих руках умирали, теряя связь с их владельцем. Как выражался мастер Эйхарт, первооткрыватель Световых Камней: «Вот она – природа любви, сердце из камня ведающее о чувствах боле тех, что бьется». Его часто упрекали за излишнюю сентиментальность, а он с юмором отвечал: «мы как день и ночь, без дня – не взойдут побеги, а без ночи – не заняться любовью».

Амалия с любопытством осмотрела греющий холодные пальцы шарик, – «он такой мягкий!» Удостоверившись, что подарок ей понравился, Неизвестный оставил ее в каюте, а сам отправился подыскивать место для стоянки.

Глава – 4 – Барданор

– Когда-то я любил ее, – произнес Барданор, почесывая отросшую бороду напротив кристально чистого окна, и от того накладывающего на панораму Нижнего Города Остермола его отражение. С остермольской колокольни открывался превосходный доступ к наблюдению за всем происходящим. У Барданора было несколько детей, но явным фаворитом отца выступал маленький сын. Когда император брал ребенка на руки, тот любил дергать или играться с длинной бородой, и смеялся, наблюдая за реакцией отца. И, хотя, бывало больновато – Барданор постоянно говорил, что тот вырастет настоящим мужчиной.

Последущие события произошли крайне смутно. Играющее в прятки сознание подбрасывало ему раскаленные угли из воспоминаний. Любимого ребенка унесла чума, пролезшая через нищих в Остермол, после чего Барданор приказал повесить каждого второго и сжечь трупы, а остальных выпроводить за городские стены «на волю стихии», где нескончаемые ветра и приливы уничтожали их жилища. Мотивировал он это решение ликвидацией чумы, что, отчасти было верно, чем и заслужил благодарность народа, и спасение своего шаткого положения. «Оппозиционеры потерпели крах, благодетель милостивейшего государя спасла столицу империи от смуты» – такую надпись выгравировали на центральном вокзале Нижнего Города, в Верхнем же – просто открещивались, поговаривая «Боги не позволят нам сгинуть вместе с чернью!». После этого он сбрил бороду, чтобы навсегда забыть о… он забыл о чем. Про жену император вспоминал и того реже, хотя ревность, рвущая в клочья сердце не слабла. Она ему изменяла! Когда он впервые узнал об этом, его перекосило от ярости: «молчи, женщина!» – кажется, он замахнулся на нее сервизным ножом. Ему запомнились и ее слова. «И дался тебе этот беспризорник! Он же сын нищенки-шлюхи и бесславного сословия!». «Ты сам виноват! Сам вычеркнул меня из статуса жены!» «И почему тебя раздражает тот, кого ты ни разу не видела?». «Ты уделяешь подонку время, положенное семье!».

«Она довела его», – подумал Барданор. Он схватился за скипетр и всучил ей по лицу, она падала, хватаясь за щеку, но с молчаливым упрямством. Он видел скатившуюся слезу – душа так и норовила выкрикнуть – «извинись, разрыдайся и тебя ждет пощада!» Но, она стиснула зубы, а Барданор, успокоившись добавил: «Скажешь завтра служанкам, что тебе нездоровится, усекла?». «Эта дура не унималась!» – вспоминал Барданор не замечая, как сжал руками стол. «Какой ты пример подаешь детям и своему народу… тебе все сходит с рук, потому что психованный мальчик – император. Но, это ненадолго, уже стул под тобой трещит, еще пять лет назад ты не трясся за свое положение, как старый импотент – со своим членом». Он медленно закипал, а последняя фраза стала роковой – парой минут ранее, он, пыхтя, едва поднялся с кровати. Тогда Барданор снова вломил ей: «Добавки захотелось? Организуем! А пока – с глаз моих долой! Откуда ж ты, гадюка, выродилась!», – когда он кончил с криками, оказалось, что та, отстраняясь от удара, стукнулась затылком о шипы подсвечника. «Вот и уделал жену, – подумал Барданор, – все равно стерильная бестолочь! Не могла принести мне сына!». Он остыл, а, через месяц – завел новую. Барданор утешал себя тем, что после рождения первого ребенка, погибшего от чумы, его любимца, Маниэль стала бесплодной, потому на ночь он часто приговаривал: «И что она тебе дала? Ни имени, ни наследника, ни приданого!» Но и новой жене не суждено было долго радовать очи государя. Слабая здоровьем, она как-то простудилась, пока они катались на дирижабле, облетая страну, и скоропостижно скончалась, оставив трех дочерей. Младшая, наиболее похожая на мать, была слишком к ней привязана, и узнав о смерти матушки, убилась, выпав из окна. Как он горевал по этому поводу! Как убивался слезами! «Вероятно, то от нехватки заботы», – думал ныне Барданор. С тех пор он подыскал себе иную особу, обладавшую примечательной фамильной историей, тихой как сон и послушной как мул. С ее отцом он оформил купчую на рождение наследника. До тех пор девушка являлась почтенным гостем при дворе. Барданор не заключал брак из политических соображений, поскольку союзники лежали у ног, а враги империи оставались непримиримы.

«А еще…», – его мысли перескользнули из памяти о женщинах к собственной персоне – после того срыва у него заскакал голос. То громкий, то резко тихий, грубоватый, с хрипотцой. Барданора раздражало подобное изменение, он считал себя выше «каких-то эмоциональных дрязг простолюдинов».

Недавно, его – императора! Выперли с Фекса – острова над Горном и Крондиром в нейтральных водах. Почти что выставили за дверь! Уж он отплатит им! «Здания Мирового Совета были построены на средства Остермола и Рокмейнселла. А потом, его просто не пустили сойти с корабля, так как какой-то конюх в шапке сказал, что его имени не было в списке приглашенных! В Треклятом списке гостей не оказалось императора!» – Барданор с бешенством смахнул со стола письма, заливая их чернилами. «Что ж – их проблемы», – поглядел он на промокающие бумаги с прошениями. Тогда он пригрозил тому чурбану: «да я распну тебя и твою семью, ты! Животное!» А тот учтиво ответил: «Простите, сэр, но в доступе вам отказано». Император многократно пожалел, что не привез с собой небольшую армию. Один недовольный жест, поднятая бровь – и все на острове получили бы такой урок, который запомнится как выжившим, так и их потомкам на сто поколений. Но, обратившийся на ухо гвардеец прошептал: «Ваше величество, нам лучше вернуться на палубу, – а когда император заколебался, тот прибавил, – для вашей же безопасности». И правда: толпящиеся у плато с волнистыми ступенями горожане яростно выпаливали проклятия «за убиенных на рудниках мужей и сыновей». Сейчас Барданор вернулся в Остермол и готовил отказавшему в приеме острову «подарок». Когда же известие о том, как выпроводили императора разошлось по землям, посыпались прошения «образумиться» и «недоразумениях». Консьержа обещали выпроводить с земель, но что за мелочность – капля в море!

– Они называют это – образумиться. Образумиться – значит, стерпеть оскорбления, нанесенные царской особе, – Барданор поглядел на верного ему до гроба капитана гвардии, – ты как считаешь, недоразумение позабыть о свершившимся надругательстве?!

– Непростительно, – ответил он в такт.

– Рад слышать, ты умнее моего брата. Пост лорда-защитника ныне излишне его тяготит, передай ему, что моя армия пройдется катком по наглецам. С ним… или без него.

Затем в кабинет к императору заглянул придворный писарь и хранитель чеканного двора, набросавшие приблизительные расходы, в кои обернется уничтожение острова. Император велел провести сборы и развязать войну, выступая под флагом торговой империи, а захваченные корабли перекрасить. Коли они рискнули тягаться с ним, то пусть ощутят весь «вкус» поражения. Прибывшего же дипломата, ожидающего приема в Нижнем Городе, он передал на потеху просветителям после того, как из подслушанных разговоров ему доложили, что остров Фекс уже принес извинения, требовал снятия блокады Пролива Талых Вод, отделяющего его от большей части империи, кроме, разве что Крондира и Рокмейнселла, а также обеления репутации, «поскольку мы – нейтральный остров, не присягающий на подданство. Вышла досадная ошибка – кою признает правительство Фекса и потому предоставляет право беспошлинно размещать корабли в его водах». Барданор скомкал замаранное кровью послание:

– Эти сучата заседают в моем дворце! Я его построил! Он быстро кончился? – спросил Барданор, – вызовите просветителей, занимавшихся делом посла, если гаденыш откинулся раньше времени…

Когда в обитый красным деревом кабинет вошел магистр просветителей, Барданор велел их оставить

– Полагаю, ваше решение не останется незамеченным, – проговорил магистр, глядя вслед удаляющимся слугам.

– Я вызвал тебя не за поучениями, меня интересуют пограничные земли.

– Скоро ушей столицы достигнет известие о бунте на острове Цепей, в народе пойдут волнения, из-за долгов на Темплстере долгое время не уплачиваются заработные платы, господин Мэльфорт просит предоставление ссуды на погашение займов, а Остров Скал переполнен от наплыва торговцев. Там не разберешь, проникло ли влияние или нет, слишком много голосов, не слыхать эха.

– Откуда вообще явился мятеж? Почему мне становится известно о нем только, когда Верховный Канцлер самолично заявляется на порог!

– Посылать отряды усмирителей опасно, водяные вихри в последний месяц непредсказуемы.

– Предлагаешь оставить подонков безнаказанными? – Барданор покраснел, а на шее заходила жилка, что и заметил магистр ордена мигом, сложивший руки в примирительном жесте:

– Я лишь объясняю, что расходы… не покроют выгод. На пограничье у императора плохая репутация, не надо усугублять положение.

«И ты, змея, заговорил о положении?» – проскочило у Барданора в голове, – История решит, кто по ту сторону баррикад – проговорил он зловеще.

Столь мелкое событие выбило его из колеи, а виной всему – как подозревал император – его телесный недуг. Будь он здоровее и крепче, ситуация бы в корне изменилась. А пока… он терзался мрачными предчувствиями, реагировал на любую тень, задерживающуюся как в углах, так и на лицах людей. «Еще надобно разобраться с братом пока тот чего не наворотил. Ох уж эти семейные узы» – подумал Барданор, накидывая на плечи красный халат из тонкого атласа, драпированного бриллиантовыми пуговицами.

Стеклянные стены дворцового сада, открывающие взор на Нижний Город, пропускали холодный ветер – лето близилось к завершению, а с ним – и набегали холода. Ступенчатый город сливался с рябящим океаном. За отдельными домами с рифлеными крышами и световыми стенами, чистоплотными улицами и вразвалочку прогуливающимися прохожими, где завершался Верхний Город, торчали трубы Нижнего. Они выбрасывали горячий газ, но, из-за конструктивных особенностей Остермола, он не затрагивал Верхнего города. По бокам располагались прямоугольные башни, от которых шли под уклоном мосты, соединявшие Верхний Город с Нижним. Получалось так, что вершины встречных башен Нижнего Города совпадали с уровнем асфальта Верхнего. Между ними, под соединительными мостами, бушевали мощнейшие волны, штурмующие камень. Там же нередко проскакивали киты. Потому у подножий скал, где завершалась канализация, были вырублены бойницы для их отстрела и отлова. Мощный глубоководный поток стягивал морских обитателей, не давая им права плыть по своей воле. Поэтому основной массив кораблей причаливал у проходных врат Нижнего Города, а отдельная пристань Верхнего, на которой располагались резонансные столбы, сдерживающие волны, принимала лишь особых гостей.

Император попшикал на шею одеколоном из розмарина, откладывая бутыли во внутренний карман халата. В империи было принято все иметь при себе, потому и каждый тип одежды предусматривал многочисленные карманы и тайники, от жилетки до плаща лорда. Нередко последние таскали с собой всевозможные виды противоядий, изготавливаемых ими саморучно, потому что нередко в отравлении участвовали собственные подданные, утомленные изнурительным трудом и голодомором. Он поднял завалявшийся на полу свиток. «Цены на зерно падают», – подумал Барданор довольно. Блокада Фекса снизила его сбыт, и город вынужден был сбивать наценку, что шло только на руку империи – стирать остров с лица земли – слишком дорогостоящее предприятие, которое аукнется в будущем, когда придет зима, и те немногочисленные фермы с пшеничными полями накроет снег. «Надо распорядиться отправить через месяц – другой, баржи. Несмотря на вражду, они уступят. Ради собственного выживания, а там и рукой подать до принятия подданства».

Промеж рассаженных по горшкам кустарников, вздымающихся к потолку, инкрустированному перламутром и яшмой, располагалась ниша. Прямиком по центру. Внутри стоял монумент.

Барданор грузной походкой направился через залу. Женское изваяние, выныривающее из моря с ловчей сетью вместо головы, поднимающуюся и ниспадающую под острым углом. На сети «висели» случайно застрявшие, согнанные под ветром предметы. Как говорилось в древних писаниях – эти вещи – события, из которых складывается судьба. У длинных ног ее, прикрытых обтягивающим платьем, валялись тарелки, чашки, кости и скелеты – те, что она не отловила. Религию Ветра не особо жаловали в Империи, потому и бога-символа Ловчую – относили к варварским обрядам. Барданору же просто понравилась фигура девушки, от того он и заказал ее у известного мастера. Иногда император подолгу разглядывал изваяние, трогал изгибы, а вместо ловчей сети переставлял голову женщины, лежавшую в шкатулке у ног статуи. Он не знал – то ли поклонялся судьбе, то ли насмехался над ней, поскольку в эти моменты лицом его овладевала презрительная улыбка. Меж тем, вылезала и ржавая хворь, влияющая на разум. Император полагал, что, когда найдется отчищенный иридиум – он обретет спасение. До тех пор лишь во дворце Рокмейнселла, средь твердого камня, он ощущал себя оплотом силы и господства.

Ржавая хворь проявлялась целым рядом убийственных симптомов. Большинство из них императору удавалось избегать. Кроме одного… Когда через поры на поверхность кожи выбрасывался гнилистый налет, твердеющий со временем и обволакивающий тело подобно маслу, организм начинал задыхаться. Тело как бы становилось тепловым инкубатором. Налет нагревался и наносил сильнейшие ожоги, если вовремя его не размягчить и содрать. Бронзовый цвет блестел подобно металлу, что придавало человеку вид какой-то ожившей статуи. Обычно, Барданор при первых признаках налета и покраснения вен – перебирался в ароматные ванны, где смесь из десятка растворов ликвидировала последствия «прогрева» и размягчала кожу. После он имел обыкновение прохаживаться по дворцу, чтобы восстановить нарушенное кровообращение.

Дале шел внутренний балкон с балюстрадой, откуда можно было разглядеть вход в дворец снизу. Четверка гвардейцев в парадной форме охраняла ворота. Остальная часть придворной стражи курсировала в парах по по левому и правому крылу, проверяя гостевые покои на наличие зазевавшихся посетителей или незарегистрированных посетителей. Там же, если глядеть налево простирался нижний тронный зал, где шелковый балдахин с вставками из аметистов закрывал сверху трон из слоновой кости. «Его следовало поменять» – подумал Барданор, мастера обещали произвести работу за неделю. За окном раздался гудок – приехала карета. Накануне рельсы проложили вплоть до дворца, соединяя чеканный двор и торговую палату. Из кареты вышла прислуга, несущая контейнеры и сундуки, чтобы перенести их в дворцовое хранилище, а руководил всем хранитель чеканного двора, раздавая приказания и направляя десятки носильщиков к разным входам. Отлитые монеты с Остермольского двора чеканились ограниченным тиражом и перевозились в специально помеченных для того контейнерах с прорезями внутри, куда их раскладывали или засыпали в зависимости от размера и меновой стоимости. В хранилище золото рассыпалось по чашам, где пересчитывалось, тщательно взвешивалось и рассортировывалось по мешочкам. Барданор вызвал лифт, и, дождавшись, когда кабинка приехала на второй этаж, спустился в парадную, откуда присоединился к занятому пререканиями с гвардейцами хранителю.

– Имеются проблемы? – спросил он у хранителя, гвардейцы без промедления пропустили его вместе со слугами.

– Чем обязан вниманию вашей милости? – поклонился хранитель, и они продолжили следовать за носильщиками, идущими к двери хранилища подле тронного зала.

– Меня беспокоит неравномерность поступления средств в казну. Городу нужен новый водопровод, а Остермол не обладает должным уровнем доходов.

– Император, введение налогов сейчас – во время столкновений с Торговцами – не лучшее время.

– Вы собираетесь мне перечить, хранитель?

– Я лишь взываю избегать неразумности.

– По моему мнению, неразумно перечить и пререкаться с наместником богов на земле. Сколько вам понадобится времени на сбор десяти тысяч иридиумовых слитков?

– В резервах империи не имеется чистого…

– А я говорю о нем? – прерывал его Барданор, ощущая неясную злобу, – Привезите его к зиме, ученые придумали способ запалить и разжечь солнце.

Хранитель сжался от ужаса, но благоразумно промолчал, а когда они вошли в обитое серебром хранилище, заверил императора в своей верности престолу, после чего ему было позволено удалиться.

Хранилище состояло из главного помещения с купольным потолком и параллельных ответвлений, разделенных аркадами, опирающимися на полуколонны. В главном помещении были установлены продольные скамьи напротив стеллажей, где за счетами сидели счетоводы, отбивая пальцами по кругляшкам, перебрасывая их из угла в угол счетов, и что-то записывая пером в блокноты на коленях. Те, что заседали у возвышавшихся над остальными скамьями кафедр, с колпаками на головах, поглядывали на прокручивающийся в центре прозрачный шар, в котором перемешивались прошения о выплатах, после чего запросы и письма вынимались наугад дабы оградить рассмотрение жалоб от коррупции.

Барданор отвлекся – его всегда занимал вопрос – как они – жители острова Скал – выживали без торговли во время смещения водяных вихрей, перекрывающих водяные тропы? Земля Скал ни рожала ничего, кроме мха да горного клевера и, практически непригодна для земледелия. Вероятно, как он подумал, во всем замешан Безымянный остров и Цепи, но тогда Верховный Канцлер нагло лжет о недостатках «жизни на отшибе». Впрочем, он еще не докатился до того, чтобы усомниться в верности давнишнего казначея, пусть и смещенного на некоторое время, пока не освободится место в имперском собрании.

Задняя стена у хранилища отворялась, откидываясь на землю, после чего открывался вид на гигантский грузовой лифт, спускающийся по отвесной горе в небольшой порт для одного-двух кораблей. Раздался отчетливый шум прибоя, морская пена брызгала, омывая обтесанный камень, а взгляду открывалось нечто невероятно красивое, пусть и уступающее по своей устрашающей мощи виду из бойниц Рокмейнселла. Это великое и беспредельное море, перетекающее в бездонный океан, от чего и породилось ругательство – «иди ты в бездну!» Земная кора отличалась своей неравномерностью. Морями в Севергарде именовали места, где определенный слой земной плиты образовывал некое подобие огороженного палисадника или ямы, заполненной водой, но менее глубокой, нежели окружавший ее океан. Иногда моря были настолько мелкими, что там можно было ходить пешком или же плавать на лодке, они вырастали в невероятно просторные болота, расходящиеся на десятки километров. Однако, перепады глубины были настолько резкие, что сразу за ними могла идти километровая впадина. Дно океана, в прошлом бывшее землей, казалось, раскурочило метеоритным дождем. Когда стена окончательно отворилась, превращаясь в лестницу, разбросанные по камням и у спуска к воде резонансные столбы засветились, объединяясь между собой протянувшейся по воздуху голубоватой «нитью». Рокот волн мигом стих, море разгладилось, пряча «морщины», а скопления туч развеялись, оставляя на небе затянутую белую дымку, не сходившую оттуда еще со времен потопа. Мало кто из взрослых людей пережил его, а детям издавна внушали об исконном зле солнца, выжигающем глаза.

«Пора бы и сосредоточиться на насущных проблемах», – подумал император, вспоминая о том, что Фекс сделал запрос помощи у союзников, и, вероятно, те уже стягивают войска. А еще надлежало разобраться с Донверхеймом, сместить тамошнего правителя и стабилизировать поступления денежных сборов, а, так же, вывезти на баржах в Рокмейнселл новобранцев с природными минералами. Все равно, скоро в этом острове не будет надобности, особенно, когда статус столицы империи ляжет и на Хэнгтервол, а Донверхейм он обратит в обычную колонию, куда будут ссылать на добычу руды преступников. «Водовороты неподалеку Донверхейма за годы взаимоотношений с Севергардом нанесли куда больше потерь, чем выгод, потому нет причин его содержать и дальше» – перечитал Барданор свое послание, но, когда к нему подошел почтовой, убрал его в нагрудный карман. Все-таки «родина» задаром не продается. Он еще помнил свое детство, и, пока любовь к прошлому перевешивала целесообразность.

Заметив появление императора, гвардейцы вывели из помещения всех, кроме троих счетоводов, заседавших за кафедрами, дабы избежать лишних ушей.

– Каковы приказания?

– Поручите казначеям оплатить счета ордена протекторов.

Кто бы мог подумать, что монахи-воители обходятся столь дорого? Его брат впадёт в ярость, если он не погасит долги протекторов перед дальними городами, поскольку им всюду в пределах Севергарда было положено оказывать гостеприимство, и далеко не все правительства оказывали щедрость в этом вопросе. По словам брата, протекторы нередко жаловались на то, что вместо скромного номера или койки им подсовывали тухлую похлебку и провонявший от блох матрас с ночлегом на улице. Такого лорд-защитник стерпеть не мог, хотя большая часть его «угроз» и ограничивалась карой богов да взыванием к совести. Повсеместно орден защитников считали причиной всех бед, поскольку куда бы ни влез протектор – он стремился отстоять интересы как зачинщиков, так и пострадавших. «Соблюдать нейтралитет крайне затруднительно в наше время». «Для начала хотя бы соблюдайте свой кодекс, – отвечали им, – там говорится о защите нищенствующих и немощных, а не наоборот, вы же помогаете и тем, и другим, точно ростовщики». Это сравнение крайне оскорбляло защитников, потому нередко Барданор предлагал распинать за клевету, на что брат отвечал: «подобные меры – чрезмерны».

Недавно они вступили в яростную перепалку, когда он заявил, что «дар свободы мучителен для людей, и он, как истинный благодетель, освобождает их страданий, позволяя ему руководить страной». Лорд-протектор обвинил его в надменности, а Барданор влепил брату пощечину, хотя и сам от инерции и того, что тот и не дрогнул – едва устоял на ногах. «Будь предо мной кто-то другой, несдобровать бы тебе», – прокричал он, вызывая стражу, но лорд-протектор уже ушел, все такой же безмолвный и холодный к оскорблениям. «И после случившегося – он говорит мне о надменности!» – император не заметил, как им овладела злоба. Но, когда заметил уставившиеся на него удивленные взгляды подданных, мигом нашел силы усмирить себя. «Неужели я проговорил что-то вслух?» – растерянности его не было предела, а в голосе просквозила ярость

– Что вы слышали?!

Счетоводы дрогнули, почтовой уронил шкатулку с конвертами, гвардейцы непринужденно стояли в карауле у лифта. Подданные молчали.

– Когда я отдаю приказ – отвечайте! – он подбежал к ближайшему замершему почтовому. «Мальчишка», – мелькнуло у Барданора в голове, но это не помешало ему схватить того за шею и прислонившись ртом к уху прошептать:

– Или ты признаешься, и тебя ждет темница, или же я прикажу сбросить тебя с обрыва мимо лифта.

– Милостивый государь! – раздался старческий голос средь ошарашенных счетоводов, – мой внук не сделал ничего плохого, прошу вас, смилуйтесь, – а затем голос старика в мантии перешел на строгий тон, – а ты, негодный мальчишка, опустись пред императором на колени и целуй руки!

Когда же хватка Барданора не слабела, а лицо почтового наливалось кровью, и он, судорожно хватая воздух, вцепился ногтями в руку императора, старик не выдержал и ринулся с кафедры, чтобы обнять императора за ноги, но гвардейцы отбросили его назад, а почтовой… Отдышавшись, Барданор поглядел на обмякшее тело

– Пригласите лекаря, гаденыш расцарапал мне руку, – император оглянулся, – старика в темницу, пацана – приведите в чувство, коли еще дышит.

– А, инцидент, ваше величество, – спросил гвардейский офицер, – когда лорд-протектор вернется, его непременно заинтересует…

– Никакого инцидента не было, – проговорил Барданор ледяным тоном, – ты меня понял?

Затем, после трапезы и пощипывающих мазей, он надел белые перчатки и, утомленный, завалился на трон, укрываемый балдахином

– Сегодня император не принимает, – ответил Барданор на запрос глашатая о том, чего заявить собравшимся в приемной. На подносе принесли обед. Как положено – бутылка из винного погреба и фрукты. Он самостоятельно откупорил вино и послал всех слуг прочь.

Глава – 5 —

Неизвестный разыскивал дорожную книгу, в которой были указаны свободные места для мелкогабаритных судов. Его попеременно отсылали от стоянки к стоянке, где он пробивался сквозь плотные потоки людей, поджидал транспортные баркасы, включал плащ теней, пересаживался, высматривал стоянки средь громадных корпусов танкеров и барж, закрывающих остров, а низенький баркас рулил и рулил, лавируя промеж пропускных пунктов и выискивая обходные пути. В островные каналы таких незаконных «водителей» не пускали, там только по пропускам и разовым разрешениям, коих у контрабандистов не имелось, а заниматься отловом мелких судешек себе дороже – чуть что, и незадачливый танкер врежется. Официальный «переезд» с корабля на корабль вплоть до каналов и обратно осуществлялся по выделенной меж пропускными пунктами водотоками, по которым курсировали рейсовые погрузочные платформы, набирающие сотни пассажиров. Затем, за платформу цеплялся тягач, и ее «отвозили» к берегу или каналам. Это оказалось куда быстрее, чем шляться по кораблям, оставаясь в тени, хоть и обходилось дороже. Так Неизвестный миновал очередь и добрался до «морской гостиницы» – как гласила вывеска, где смотрящий за посетителями, предоставил его взору свободные номера, включая те, что на берегу, а также внутри кратера, в городе. Однако, когда он подманил того вместе с торговцем, дабы расплатиться за провозку, ему отказали в предоставлении жилья ссылаясь на то, что у него «деньги не те».

– Что за барахло ты суешь нам под нос?! – возмутился владелец платформы, – стража!

Неизвестный едва успел сбежать, пользуясь плащом теней. «Проклятье!» – прошептал он, глядя на собравшийся подле стоек с номерами вооруженный отряд, и прочесывающий этажи. Он привлек ненужное внимание, и это вряд ли останется незамеченным. По меньшей мере семеро людей, сидящих на момент его входа на первый этаж харчевни, опознают его, если он явится сюда еще раз, а то и на острове. Значит, обратно на платформе ему не перебраться. Разве что, ждать заката и смены обслуживающего персонала. Бродя меж рядов, так чтобы тень не попадала на глаза, он узнал про разновидности монет. Оказалось, что курс валюты привязывался к острову, и единой мерки не существовало. На ценность денег влиял политический статус острова и взаимоотношения с близлежащими территориями.

Оказалось, иногда курс обмена рознился от одного к трем, до одного к девяти. Все зависело от острова, где проводились торги или имелся некий обменный банк. Так же он узнал, что многие тем и живут: катаются по свету, да обменивают валюту в зависимости от положения на островах. Где кризис – там цены вырастают. Они скопом туда – сплавлять набранное «добро», где процветание – закупают. «Вот уж кто наживается на страданиях людей, а не мы, – говорил ростовщик, пока девушки омывали ему ноги, – у этих перекупщиков…». «Их и перекупщиками назвать сложно! – возразил ему сидящий напротив мужчина, похлебывающий пиво, – зарабатывают на воздухе, мы то риски несем, а они – волчьи отпрыски!» «Что же вам мешает заняться тем же, господа? – в плывучую харчевню вошел разодетый в черный однотонный плащ, но с золотым швом молодой мужчина, и бросил на стол мешочек с золотом. Неизвестный отошел подальше к выходу, где его нельзя было случайно заметить и пригляделся. Легкая щетина, шрам вдоль щеки, и правильные черты лица, как у классического красавца. «Совесть, вот что! – встрял ростовщик, – вам то неведома ее природа». «Потому и богат», – ответил он с ухмылкой из-под капюшона, а завсегдатаи уже поняли, что этот мешочек идет на «пойло за счет заведения» – так в шутку они называли редкие акции, когда каждый проходимец мог опробовать новую партию выпивки. Как и было предсказано – ничуть не смущенный Смотритель тут же прокричал – «Пойло за счет заведения!» И в харчевню мигом нагрянули толпы людей. Неизвестный еле унес ноги, а сталкивающиеся с воздухом люди, ошарашенно взирали на пустоту. Затем, он прислонился к столбу, освещавшему потемневшую под вечер платформу, выпирающую из здания, куда и причаливали суда, и проследил за идущими на обмен валюты. Нагрянул дождь, плащ теней пришлось выключить, запах гари и пепла улетучился, стало прохладнее, и он уже не взмокал под теплой одеждой. Осталось последовать за уносящейся шлюпкой в обособленно возведенный на воде барак, поменять деньги на те, что пользуются спросом и разыскать место, куда приспособили детей. Или, по крайней мере, набрать сведений о них. Следуя за целью, он переправился на баркасе, аккуратно ступая на край, пока хозяин отвлекся на сбор за проезд. Затем спустился в подсобку, где и обнаружил уже знакомого мужчину в черном плаще. Тот повернулся в сторону Неизвестного и дружелюбно улыбнулся:

– Наблюдаешь, странник?

«Какого…?» – пронеслось у него в голове, он перепроверил заряд плаща, – шумоизоляция блокировала трение одежды о кожу. Заметив суету Неизвестного, он наклонил голову, поднося к лицу раскрытую ладонь – туда плюхнулась прозрачная линза,

– Она подсвечивает силуэты, это для моей безопасности. Кого-то ищешь, странник?

– Детей.

– Оо, – выдохнул сигаретный дым мужчина, – не думал, что работорговцы нагрянули на остров Скал. Здесь вас не любят, – он оглядел одежду Неизвестного, – Погоди, ты не из барыг. Просчитался, так зачем детишки? Припасаешь на случай голодовки?

– Отличная шутка, – ответил хмуро Неизвестный, – но не смешная.

– Как посмотреть, – докуривая вытянутую палочку проговорил тот,

– Знай меру.

– Не приемлю угроз в своем доме, понимаешь? – докуренная сигарета полетела к ботинку Неизвестного, а он резко приблизился к черноплащему, за что тут же получил удар головой о голову. Потирая лоб, мужчина расправил плащ

– Тебе туда, – сказал он, уступая проход к лестнице, ведущей куда-то вниз, – и даже не думай, – прибавил он, замечая, как рука Неизвестного приблизилась к мечу, – борзая собака, – он едко улыбнулся, – марш в подвал.

Неизвестный, толкнул его, проходя мимо, а тот ударил тыльной стороной рукояти по спине. Мгновение – и Неизвестный наготове, а черноплащего… и след простыл. Удар пришелся меж позвонков, и, частично парализовал руки. Неизвестный вынужден был задержаться, чтобы прийти в себя. Спустившись в глубину, он слышал, как за тонюсенькими стенами из металлических листов плещется вода, а в углах разросся грибок, распространяя неимоверное зловоние. Неизвестный уже усомнился в правильности маршрута, когда натолкнулся на подтекавшую деревянную дверь. Спрятав оружие, он решительно толкнул ее вперед. Дверь поддалась, обдав его запахом печеного хлеба и молока. Неизвестный удивленно взирал на подводную столовую, освещаемую маленькими лампочками, торчащими на проводах из низкого потолка. Пригнувшись, он зашел в помещение.

– Чего ищешь в Кормушке? – обратился к нему сидящий за круглым столом игрок, перекидывающийся с остальными в карты. За столом находились окуляры, приделанные к шлангу, уходящему в потолок. Периодически к ним кто-нибудь приближался, чтобы осмотреть окрестности.

– Эй, животное, отвечай.

Неизвестный проигнорировал говорившего, направившись прямиком к стойке, где стоял обложенный всяким хламом полноватый мужчина с пролежнями на боках. Рубаха едва прикрывала выпирающий живот. Копируя движения черноплащего, он небрежно бросил на стол мешок и барыга без колебаний распорол ножом завязки, пересчитал монеты и выдал небольшую горсть взамен. Пока это происходило Неизвестный спиной ощущал неприятный и липкий взгляд, а по спине струился пот. То ли от духоты, то ли от волнения быть раскушенным.

– Тут недостаточно, – сказал он, когда взвесил руками новое содержимое.

– А ты прикинь и докинь.

Игроки встали из-за стола, побросав карты и подошли вплотную к Неизвестному:

– Не местный, и это очевидно по туннельной вони, разносящейся от тебя. Откуда же незнакомец? – спросил голос позади, а в спину уперся нож

Неизвестный поднял руки, демонстрируя пустые ладони

– Я с Цепей.

– Беглец? Надо же, и не гнушаешься обиранием разоренного города.

– На острове Цепей все стабильно, а я посланник.

– И какую же весть нам принесли? – рассмеялся барыга, укладывая руки замком на стойку и вытягивая шею. Неизвестный подался вперед, но на его спину легла тяжелая рука. Тогда-то он и активировал плащ теней.

Через пять минут все, кто находился в помещении валялись на полу, а Неизвестный, перепрыгнув через стойку, осматривал замок на сундуке. Он обернулся к опирающемуся на стену спиной полулежащему торговцу

– Открыть не поможешь?

– Я бы помог тебе харю обработать, – он схаркнул кровь, отирая рукавом распухшие губы, – как ты, не против, животное?

Неизвестный поглядел на него пристально, метка блеснула, и тот разговорился, объясняя шифр.

– Вот видишь, могли обойтись и без мордобоя, – сказал он, когда уложил в заплечный мешок последний слиток, после чего, перешагивая через корчившихся от боли людей, ушел из подвала.

Когда эффект метки ослаб, он ощутил привкус желчи под языком и острое чувство вины – «я бросил их там, без помощи!» Но, возвращаться было поздно, потому он продолжил следовать по водяным стоянкам в поисках запасных мест, поскольку все основные оказались занятыми кораблями. Больше всего ему понравился раздвижной мост, который, по словам контролера из будки, привезли с острова ученых – Карсара. Контролер нажимал на кнопку, а блоки моста поэтапно выдвигались друг из друга, позволяя пройти как по верху, так и спустится по лестнице ниже, к воде, где можно было войти в саму полую конструкцию и в безопасности от волн провести на берег товар или личные вещи. Для этого у входа стояли тележки.

Однако, его не отпускало чувство беспокойства. Странная перемена в характере, пусть и временная, заставила его насторожиться. «Неужели метка вводит его в какое-то состояние аффекта? Почему он отреагировал столь жестоко и без разбора, даже не пытаясь примириться? В чем проблема?» На краткий миг его словно подменили, и потому Неизвестный чувствовал себя несколько подавленным.

У самого берега, где каналы соединялись в небольшой залив, а сухой воздух глубоко проникал в легкие, вызывая хрип, ему по некой случайности довелось очутиться в трюме, когда он прятался от проходящих по пристани протекторов. К счастью, последние не обладали линзами на подобие тех, что имел тот контрабандист – подумал Неизвестный, и так же не имели плащей теней. Потому он без проблем перебирался с корабля на корабль, выжидая момента, когда никто не отслеживал пустующие палубы. Наконец, он пролез на борт судна странного типа – несколько палуб, из которых большая часть заперта на массивные замки, а под верхней, где должны были располагаться пушки – в углах прятались дети. Они заметили заползающую в помещение тень и в молчании уставились на замерший силуэт, не видя его источника. «Да это же с Цепей!» Неизвестный узнал их чисто случайно, по биркам на куртках, которые приделали им Амалия с Ферниром. Похоже, сюда «на хранение» торговец с Цепей и перевел их, но где же он сам? Неизвестный вышел к лестнице, по которой можно было взобраться на любую из палуб и прислушался к тихому гулу из машинного отсека – кто-то перекладывал уголь. Слух не подвел – выше главной палубы, в рубке, кто-то причмокивал. Периодически доносился металлический треск. Неизвестный взобрался туда. В рубке присутствовал, по-видимому, владелец корабля. Закинув ноги на приборную панель, он потягивал какую-то палочку, его зрачки помутнели, из-за чего казалось, что у него белые пустые глаза. От дыма закружилась голова. Оконная сетка была плотно запечатана, от чего в рубке возникала невероятная духота. Но, капитан, по всей видимости, был настолько обкурен, что потерял всякую чувствительность. Неизвестный расстегнул воротник, подходя к нему и потряс за плечо, но тот и не думал даже реагировать. Тогда Неизвестный оглядел помещение и увидел ведро подле двери, выходящей на балкончик. Он спустился к воде, набрал ее до краев, и, вернувшись, окатил холодом с головы до пят. На что поймал нескончаемый поток ругани, чем и привлек в рубку остальной экипаж. Неизвестный выждал на балконе, пока те соберутся, осмотрят рубку, заглянут на балкон, и, никого не обнаружив, уйдут. Заодно и приметил поодаль шипастую башню, на которую со всех сторон были «накинуты» тросы. Ее должно было разорвать или вырвать из земли, поскольку зацепленные за шипы корабельные тросы тянули в противоположных направлениях, но та стояла и даже не думала покачнуться – словно материал ее состоял из чего-то невероятно прочного, а корень уходил в глубокие недра. Но его привлекла не башня, а ветхое строение на плато позади нее. «Похоже на приют» – подумал Неизвестный, внимательно разглядывая через раскладную подзорную трубу гибрид из множества надстроек. Услышав удаляющиеся шаги, он сложил ее, деактивировал плащ и вернулся в рубку.

– Спокойно! Без резких движений! Я за выкупом товара. Детей, – уточнил он на всякий случай.

– Твою ж налево, они нам доставили немало хлопот!

Капитан пялился в потолок, пытаясь совладать с дурманом, а одежда буквально высыхала на глазах, отдавая влагу в воздух.

Голодные и съежившиеся комки не еле вторые сутки, поскольку предоставленные торговцем деньги иссякли, и их вот-вот полагалось выгнать. Когда он спросил, как долго они находятся в таком положении, никто, включая владельца судна не смог дать внятного и вразумительного ответа, поскольку сам владелец пребывал под воздействием местного наркотика, происхождение коего Неизвестный определить не смог. Он потряс его за одежду, и тот предоставил ему ключи, пообещав «насувать в зад паленого иридиума», если он еще хоть раз посмеет очутиться на его посудине. Ему так же хотели показать, каково нарушать порядок и охранники, но Неизвестному не было до них дела, и он просто посталкивал тех в воду, предварительно искусно обезоружив. Затем он распорол связывающие детей веревки, и, забрав с корабля сундук с золотом, поодиночке, используя плащ теней, перевел их к Амалии, где та тут же бросилась укрывать и кормить ребятишек.

– Во время погрузки они торчали под дождем! Ты понимаешь? Дети! Как ты их нашел?

– Разыскивал дорожную книгу и сведения о новоприбывших с Цепей. Думаю, их надо приспособить на острове. Негоже оставаться здесь, посреди оравы торговцев, которые не примянут пустить их на продажу. Я нашел одно выгодное место, вероятно приют, и, походу – он заброшен. На островах нет дела до благотворительности, но на те деньги, что мы имеем его можно восстановить и привести в годное состояние. Ты же этого хочешь? – поглядел он на Амалию. Затем он отрулил корабль к морскому посту, где, заплатив за разовый проезд приличную сумму, получил разрешение на въезд без осмотра.

– За услуги надо платить, – улыбнулся постовой, высовываясь из окошка массивного пирамидоподобного поста, – после чего был дан зеленый свет, и массивные многослойные створки раскрылись, открывая путь во внутренние каналы, впадающие в мелководный залив, и берег за ними.

«Черт бы их побрал! – выругался Неизвестный, когда они на достаточное расстояние отплыли от поста, – ощипали как курицу». Меж тем, приблизился тягач, и «проводил» их до стоянки, где в ряд выстроились такие же небольшие суда. Оттуда с противоположной стороны платформы в линию стояли баркасы, отплывающие непосредственно к острову. Дале – несколько плато, подобно складкам на сморщенной коже, и крутые подъемы к жерлу потухшего вулкана, по кайме которого проходили узкие дороги-тропы, где то и дело мелькали повозки, набитые людьми. Справа же… Выходящий прямиком из прорубленного хода в вулкане – широченный мост, скрывающийся за горизонтом и уносящийся к Темплстеру. Местами он проседал, где-то, наоборот. Часть конусов по бокам давно потухла, но некоторые из резонансных столбов тускло поблескивали под серым небом. Вероятно, они и защищали мост от окончательного разрушения.

Переправив группами детей, они сошли на каменистый берег. Волны почти не ощущались, а тенистый ил оседал, не успевая добраться до суши. Помимо шипастых столбов на берегу находились постоялые дворы, откуда посетители в сопровождении проводников отправлялись пересекать плато и крутые подъемы, ведущие к «лифтам» и жерлу, чтобы попасть в город. Дети мельтешили вокруг, Амалия то и дело хватала их за руки, раздавая из мешка еду. Неизвестный же раздражался, они замедляли ход и привлекали излишнее внимание. Посторонние взгляды, обычно, лишенные смысла и скользящие безо всякого интереса, застывали на шумной толпе, как он ни старался их успокоить. Благо, у Амалии это выходило куда лучше, потому он оставил их на ее попечение, приказывая ждать на месте, и отдалился, ускоряя шаг по направлению к приплюснутому строению, объединявшему амбары и гостиницу для ночлега. После Острова Цепей Скалы казались просто сосредоточением света. Конечно, в жерле ситуация могла измениться в обратную сторону, но побережье выглядело достаточно светлым, прибавь сюда еще и сигнальные столбы, раскиданные по острову… по ночам и вовсе покажется елкой в гирляндах. Постоялый двор встретил Неизвестного запахом пива и мясной похлебки. Он отворил дверь, пропуская мимо просветителя. Тот даже и не глянул в сторону Неизвестного, погруженный в пересчет монет на ладони. Когда он зашел к перечисленным запахам прибавился и пот. А по полу проходился кровавый след. Неизвестный аккуратно обошел его, посетители за столиками прекратили обсуждения, в замирании уставившись на пояс с ножнами.

– Я с миром, – сказал Неизвестный.

– Тот мышара сказал тоже самое, и где Вэль сейчас? Отправился в бездну! Из-за карточного долга!

– Что-то буйно ты разговорился, – рассмеялся сидящий поблизости длиннобородый, – а коли он вернется?

– А коли так – насажу на пику!

– Пика то небось невелика!

Раздался смешок, потонувший в молчании. Неизвестный осмотрелся

– У вас прикончили приятеля, а вы развлекаетесь.

– Сегодня – приятель, завтра – предатель, – резонно ответил кто-то из угла.

– Мне необходимо попасть в город, есть проводники? Разумеется, за плату – Неизвестный разложил на столе монеты с изображением императорской головы.

– Мы солдаты, а не извозчики, – ответил ему заросший черноволосый мужчина, одетый в плащ поверх кольчуги. Пока Неизвестный обернулся на голос, чужие руки уже потянулись к монетам, но он быстро среагировал, обнажая меч.

– Обожди! – сказал сидящий подле желавшего прибрать деньги и стукнул его по руке, – мы не обдираем гостей. Как тебя звать? Подъеду ко входу, а бошками императора больше не красуйся. За такое здесь и убить могут.

Неизвестный кивнул и вышел. К тому времени Амалия подвела детей к отпертому амбару. Малышня начала спрашивать почему он оставляет красные следы. Неизвестный чертыхнулся – таки вляпался. Меж тем ворота амбара распахнулись, и вышел обритый налысо мужчина.

– Стольких за раз не провести, – он махнул рукой, приглашая внутрь. Когда Амалия рассадила детей по перевернутым лодкам, он продолжил:

– Разделим на два потока, дабы не вызвать подозрений, с интервалом в день.

– Кому принадлежит здание подле столба с шипами?

– Ты о виселице? Какому-то местному торгашу или муниципалитету, черт его разберет, зачем тебе та развалина?

– Куда мне девать впоследствии детей?

– Думаешь, покупатели одобрят и оплатят расходы на его содержание? Или ты собираешься оформить продажу вместе с домом?

– Я везу их не для продажи.

Мужчина так и замер в удивлении,

– На кой они тебе?

– Закрыли тему, сколько берешь за работу?

– Все, что ты выкладывал на стол.

– Не многовато ли будет?

– В самый раз.

Неизвестный уступил, зная, что терять время он себе позволить не может. «Надо поскорее убраться с берега, пока нас не приметили протекторы, просветители или еще кто», – подумал он, раздавая инструкции Амалии, а сам прикидывая план выкупа и ремонта бывшего приюта. Он знал, что защитники чувствительны к меткам, потому пожелал идти первым в разведку. Если его разоблачат, то оставленных Амалии денег хватит на дорогу к Темплстеру и покупку жилища. Неизвестный не мог решить, что делать с островом, и, потому, когда мужчина удалился, а накормленные дети задремали на принесенных матрасах, он достал из заплечного мешка завернутую в шелковую ткань книгу, которую ему «подарил» Верховный Канцлер, и с трепетом прикоснулся к ее обложке. Раздался шорох, он оторвался, оглядываясь, но тот мигом стих. Тогда он снова прикоснулся к книге, разворачивая переплет. В ноздри влился легкий аромат, а он потерял ощущение пространства и времени. Его как бы обволакивало ореолом спокойствия и постепенно пробуждающейся тревоги. Последняя нарастала по мере того, как он хаотично листал страницы, в глазах помутнело, Неизвестный ощутил, как руки обжигало пламя, а сердце замедленно ухало, наливаясь свинцом и колющей болью. Одеревеневшие пальцы перелистывали потяжелевшие страницы. Казалось, он силился поднять не бумагу, а литую сталь. Живот скрутило чередой спазмов. Неизвестный скорчился, и… еле сумел захлопнуть книгу, тут же отброшенную прочь. Наступило облегчение. Неизвестный вздохнул. Воздух вновь свободно поступал в легкие, а он… кажется, получил ответ. Но, едва он расслабился, как его скрутило и смачно вырвало прямиком на обложку. Затем, через пару минут это повторилось, и он в бессилии рухнул рядом, нюхая собственную непереваренную пищу. «С таким не совладаешь» – он сумел улыбнуться сквозь слабость, и провалился в безмятежный сон.

Глава – 6 —

Когда их подняли в клетке к ободу потухшего вулкана сухость резко сменилась на сырость. Тросы, как и сами подъемники выглядели хлипковатыми, но стража впихивала как можно больше людей за раз, чтобы содрать денег за смену. Иногда случались разрывы канатов и тогда «лифт» с несчастными летел прямиком на камни, а стражники просто отвечали, что не углядели, как пролезли безбилетники, и дело на том закрывалось. Между собой же стандартно отговаривались: «сами виноваты, куда лезли? Никто не принуждал». После прогона по стене, их пропустили во внутренний город, представляющий собой спираль из колец, каждое из которых обозначало тот или иной уровень. Проход со стены осуществлялся через откидной мост, который, в случае необходимости поднимался, чтобы никто не мог быстро покинуть вулкан. Их сразу погрузили всех вместе в крытую повозку, поэтому Неизвестный не успел рассмотреть каких-либо деталей, и, на протяжении всего пути видел лишь гравиевую дорогу.

Детей приспособили подле одного из заброшенных святилищ протекторов. Неизвестного с Амалией не пустили внутрь, поскольку «чужаки могли осквернить священное место», как им сказал гвардеец охранявший вход. Массивные двери давно слетели с петель и их просто сложили домиком, организовав подпорки, дабы те не разъехались. На прощание Амалия подманила детишек и, предваряя их слезы, вытащила из-за пазухи световой камень. Каждый ребенок в тихом восторге дотронулся до невероятно красивого переливающегося голубоватым светом комка. Стагмин же пришлось оставить на корабле. Вдали от воды он постепенно хирел и угасал. Амалия поцеловала каждого из них в лоб, в особенности пару близняшек, столь крепко напоминавших ее саму.

– Будьте послушными, ведите себя хорошо, ладно?

Дети закивали и Амалия, улыбнувшись отвернулась, а в глазах встали слезы. На том и попрощались.

Неизвестный искал странников из торговой империи для соглашений, а Амалия устроилась работницей в гостиницу, где ей и выдали номер, как говорится «за глаза», и в прямом и переносном смысле. «И правда красивые» – подумал тогда Неизвестный, глядя в бездонно голубые лучистые «колодцы».

Неизвестный ориентировался на подсказки из книги. После пробуждения он смутно помнил содержание, и, скорее ощущал «тропу» интуитивно. Поэтому не мог ни оформить в мысль четкий план действий, ни выразить словами слетающие с языка готовые фразы. «По крайней мере, мои действия обрели последовательность» – подумал он, замечая, что вместе со стремлением он ощутил и непривычную прибавку сил.

Чтобы избежать проблем с местными порядками, он доплачивал страже, причем нередко его обдирали на каждом новом кольце, когда он поднимался или спускался, иначе он вынужден был выстаивать в общей очереди и непрерывно подвергаться досмотрам. Как выяснилось, платная очередь была ничуть не меньше, разве что исключала «позорное» раздевание до нижнего белья, да еще и в легкий морозец. Женщин и детей пропускали быстрее, предварительно облапав все, что только можно. Там уж кто куда горазд – и попробуй пикни, ударить – не ударят, а просто не пропустят. Потому и первые молча терпели ощупывания, или же стриглись подобно мужчинам, уродовали себе лица и носили мужскую одежду. «К счастью» для стражи – на подобное из гордости и представлений о чести пойдет лишь малая часть. Потому та безнаказанно «проверяла» каждую девочку и женщину, исключая старух, коих в столь суровом месте можно встретить реже проблеска солнца – то есть практически никогда. После подобного приема на островах Цепей и Скал, Безымянный казался вполне дружелюбным островом. Вообще, по сравнению с островом Цепей город в жерле был совсем небольшим. Возможно, он раза в два, а то и три уступал Цепям, и в полтора – Безымянному. Хотя здесь и имелись земли на внешней «корке», снаружи, но там преимущественно находились одиночные случайно раскиданные поселения да крупные склады, предназначенные для торгового оборота. А еще, Неизвестный не заметил сколь-нибудь серьезных оборонных сооружений, не считая пары маяков с баллистическими пушками. Остров охранялся исключительно пешей стражей да морскими постами в пунктах приемки кораблей. Из очереди говорили, что подобные «осмотры» творились и за пределами сети маяков. Но, обычно, для процедуры женщин уводили в отдельное помещение.

Если направиться от периферии колец к центру, то «на дне» города можно увидеть ледяную корку с ледниковыми отложениями, из-под которой просвечивал ало-желтый минерал. Там же, неподалеку, кольцом выше – основывались поселения горняков, гнездящихся в подвесных домах, утопленных в стенку-потолок жерла, поскольку внутреннее пространство вулкана поэтапно сужалось к горлышку, и часть крайних строений или подвешивались на цепи, цепляемые за вбитые в стену-потолок колышки из сплава с Огненных Земель, или же застраивались в форме обычных параллельных улиц, но тогда свет толком и не попадал на «подстенки», а по помещениям разрастался грибок. Чуть выше – два кольца с предприятиями. Трубы от них изгибались и уходили в стенки кратера, дымя снаружи. Периодически объявлялся «час прогрева», тогда зажигали уголь и через специальные клапаны, выходящие на центр выпускали пар, но допускались подобные мероприятия не боле, чем до полудня. Неизвестный подумал, что в это время, когда большая часть людей отсиживается по домам, с включенными фильтрами на форточках, окнах и вентиляции, удобнее всего вести подрывную деятельность. Конечно, при условии, что имеется дыхательная маска, а она ой как на вес золота. Еще и не определишь – сложнее найти инъекцию «грязного» иридиума или ее. С чистым, то, никто и не сравнивал. Тот бесценен. Откупившись на постах, Неизвестный следовал по проверенному маршруту, выискивая облачения торговцев с Сонтейва или, на край – Утренних островов. «Коли торгашу по пути – силится он вас развести. Знай: то не случай» – помянул он высказыванием Лейма. Да и кто выдаст прибыльные торговые пути? Пусть и такому клиенту, как Неизвестный? А то, что торговцы были в курсе его личности – он уже не сомневался. Фернир послал на Скалы весточку, где говорилось о проданных тем детях, и передаче их на хранение на имя Неизвестного. Узнал он о том в местном обменном банке, ему выписали счет, который он был не в силах погасить. «Три тысячи». Когда Неизвестный возмутился ему добавили: «Четыреста за прогон и две шестьсот за хранение. Месье, у нас свободный остров, а вы оскорбляете его достоинство бесчинством и лицемерием, будьте добры выплатить или лишитесь права на груз». На том его и погнали из банка в шею, зарекаясь не пускать до полного расчета.

Впоследствии Неизвестный «облегчил себе участь» тем, что приспособил нашивки канцлера на плащ теней. Аккуратно срезав и подшив на плечи с манжетами, он остался доволен результатом, хотя и сомневался – не нарушена ли целостность маскировки. А носить канцлерский плащ здесь – опасно, он скорее рискнет одеться в него на Темплстере, нежели под боком у торговцев. Здесь, на перепутье торговли, весть мигом разнесется по всему свету, а он не хотел подвергать огласке свое мероприятие раньше времени. Нашивки давали ряд преимуществ, одно из которых – отсутствие необходимости оплачивать переходы и бесплатное питание с элитным жильем. А, поскольку, отследить его перемещения из-за невидимости было практически невозможно, он успешно расследовал городские кольца, договариваясь с торговцами о сделке. Условий ее он не сообщал раньше времени, ему требовалось найти кого-то, кто действительно с Сонтейва, а не прикидывается таковым, обладая в запасе ржавой посудиной. Ему ни раз приходилось натыкаться на просветителей, с подозрением взирающих на пропускаемую мимо очередей персону. Только статус избавлял его от ненужных вопросов, но то – дело времени. Когда-нибудь они догадаются связать воедино события на острове Цепей и его одежку. Неизвестный многократно благодарил про себя Альфредо за то, что тот додумался перекрасить и стилизовать плащи теней под дождевые плащи. Иначе не миновать ему на Скалах беды. Ткань плаща теней поглощала и импульсы, издаваемые меткой, потому он и продержался так долго незамеченным.

Однако фортуна решила изменить ему, и как то бывает, в самый неподходящий момент. Неизвестный как-то забрел в городок горняков. Висячие дома как птичьи кормушки или боле того – клетки, сцеплялись между собой неким подобием проволоки, по которой из одного края в другой запускали, подвешенную на нее крюком, корзину с продуктами, вещами или же приспособлениями для ремонта и работы без необходимости спускаться на землю. Повстречавшись в обозначенное время с торговцами, он объяснил им сулящие выгоды от союза, и назначал последующие «собрания». Все шло обыкновенным чередом, пока он не влез в драку, чтобы разнять борющихся низкоросликов. Они вцепились друг в друга руками, Неизвестный попробовал их разъединить и… оторвал металлические конечности. Раздался дикий визг, Неизвестный включил плащ теней и отступил к стенам дома, наблюдая за примчавшейся стражей. Низкорослики, тыча носами в землю затараторили в яростном визге, показывая то на отвалившиеся конечности, то на стены домов. Стража помогла им зацепить за крючки на плечах руки, и тогда Неизвестный увидел, как из-под сползших до локтей рукавов проглядывали искусственные мышцы, вплетаемые в плоть и кровь, и подсвечиваемые трубками на плечах, наполненными желтой полупрозрачной жидкостью с примесью крови. Этот вид заставил его поежиться, а карлики, едва стража принялась обходить ближайшие двери и стучаться, в поисках Неизвестного, вцепились обратно, тягаясь между собой в силе. Он вполне расслабился, накатывала зевота, а тут то и его метка внезапно «закипела», и он, оглянулся. Стража не преминула призвать протекторов. В поношенных зеленых плащах, двое – один излишне молодой, озирающийся на висячие постройки, и второй – с проседями на висках и лысиной с носом коршуна, спокойно направлялся к вызвавшим его стражникам, как вдруг, зачем-то прижал палец к губам и обнажил меч. Тот что младше последовал его примеру, старший дал знак страже, и та отчистила улицу, оставляя Неизвестного загнанного в угол.

Он не заметил на выбритых лицах защитников меток, но ощущал их присутствие волнообразными потоками, отражавшимися в его голове. Им было не под силу снять маскировку плаща теней, но скоро свет на небе переберется с востока на запад, и тогда его тень на земле могут заметить.

И почему он не удалился с улицы вовремя? «Передохнуть решил, вот тебе на!». Старший защитник остановился, и Неизвестный чутким слухом меченого уловил:

– Видишь аномалию? Словно в том углу что-то мерещится? Вернее, чувствуешь? Младший кивнул, и тут протектор метнул туда, где еще минуту назад стоял Неизвестный, какой-то диск, разложившийся в ловушку. Дорожная пыль с грязью поднялась, застывая в воздухе, словно в том месте образовался вакуум, стягивающий отовсюду предметы, а затем, потрескивая упала на землю.

Неизвестный, медленно перемещавшийся в противоположный конец, выждал, пока протектор приблизится, чтобы забрать ловушку, и прислонился к низкому окну, у ступенек, так чтобы тень падала внутрь помещения. Кажется, протекторы были осведомлены о плащах тайн, или же просто догадывались о невидимости. Защитник раскидал еще пять таких ловушек. Попеременно собирая их с земли, а младший с мечом наизготовке вперевал взгляд в узкие треугольные проемы меж зданий на земле. Внезапно они сменили тактику. Младший отступил к выходу из сжатой улицы, а старший бросал ловушки в противоположном от себя направлении. Неизвестному приходилось приближаться к защитнику, дыхание его учащалось, и он едва сдерживал сердце, когда пульсирующий наэлектризованный воздух дотрагивался до его сапог или же плаща. В любой момент что-то могло пойти наперекосяк. Едва на влажной поверхности заметят возникшие следы или же проскользнет тень – он пропал. Его спасало только то, что здесь было достаточно сухо, и подошва не отпечатывалась на каменистой почве. Поглядев на далекие выступы над собой, Неизвестный трижды пожалел, что оставил магнитный диск у Амалии. Протектор был крайне упорен, и упрямо вел расследование, количество ловушек множилось, а свободное пространство сокращалось, вплоть до пары «туннелей», проблема состояла в том, что Неизвестный не знал радиус поражения ловушек, и в любой момент мог угодить в них, а те отличались размерами. Протектор же без напряжения, полностью сосредоточенный шептал какие-то слова.

Этот медленный танец с постоянными замираниями продолжался не меньше часа. По спине стекло немало пота. Тело источало запах, Неизвестный боялся, что по нему защитники обнаружат его. Но нервам не прикажешь. Стража давно рассосалась по кольцам города, а протекторы неутомимо выслеживали нарушителя. «Неужели они не утихомирятся?» К окнам прильнули жители, с любопытством взирая на проделки защитников, но в большинстве своем те обитали наверху. Первые этажи пустовали, потому и Неизвестный оставался столь долго незамеченным. Когда он в очередной раз прислонился к окну с широким внешним подоконником, вдруг изнутри раздался вскрик. Неизвестный напрягся, но не зашевелился, тогда он услышал детский голос, и, повернувшись поглядел на мальчика, разглядывающего ложащуюся на пол тень. Ребенок вновь поглядел на окно, но, никого не увидев, провел носком ноги по тени, Неизестный легонько пошевелился, и маленький ребенок с восторгом… позвал мать. Когда та прибежала с метлой в руках, то, никого не увидев, дала тому подзатыльник, а Неизвестный переводил дух, наконец-то выбравшись за пределы ответвленной улицы. Здесь то плащ теней его и подвел – мерцнул силуэт, а парой мгновений позже его по щеке полоснул меч. Кровь разлилась в воздухе, но Неизвестный, прижимая щеку ладонью, таки сумел сбежать. Преследование длилось до развилки, где неопытный протектор упустил его. «Разуй глаза, юнец!» – услышал Неизвестный вдогонку. «Ну и достанется тебе» – подумал он.

Вернувшись в предоставляемое чиновничье жилье, он подумал, что неплохо бы снимать висячий дом. Туда и добраться только по висячей лестнице или же магнитному диску, и никто не нагрянет внезапно с проверками. Амалия еще не вернулась с работы, но по двум комнатам расходился мягкий цветочный аромат и винный запах. На днях Амалия попробовала настоящее Солхеймское вино, и сказать, что ей понравилось – все равно, что ничего не сказать. Она была в восторге, до этого ей не доводилось пробовать что-то помимо похлебок да отварных костей с прожилками. Раз, конечно, довелось ей попробовать простецкое на Цепях, но они ни в какое сравнение ни шло с тем, что предоставляли на Скалах. Темнело, Неизвестный выглянул в окно. Выходное отверстие вулкана загустело в дыме, и дале ничего не видно. «Опять прогревают» – подумал он и переключил рядом с окном тумблер. По ухоженным комнатам пронесся легкий ветерок отфильтрованного слегка суховатого воздуха, а Неизвестный взял с низенького столика прибор, похожий на чайничек, и прошелся с ним по газовым фонарям, расставленным на полках по углам комнат. «Чайничек» подносился к фонарю, затем сбоку, на подставке, откручивался клапан и, когда прижимаешь носик к отверстию – внутрь нагнетался газ, после чего, клапан автоматически защелкивался, и можно было включать свет. Тут дал знать о себе неглубокий порез, о коем он странным образом забыл. Пройдя к умывальнику, он полоснул на ранку спирта из небольшой фляги, и завалился на жесткую кровать. Чувствовал он себя отвратно, да и по шраму его теперь легко узнать. Вскоре, когда выхлопы развеялись, вернулась и Амалия.

– У тебя грязное лицо, – говорит она, отжимая спиртовой компресс, и вытирает ему заросшую щетиной щеку, кровоточащую щеку. Затем он спускается в нижний ярус, представляющий какой-то погреб, где на потолке рос… «Мох… Как в нашем убежище на нижнем уровне, где в грязи земли любил сидеть старик по имени Альван, подаривший маленькому мальчику – Неизвестному, игрушку – мячик на магните, утонувший при прорыве иридиума. Он называл его дедушкой…». Он выносит оттуда вино, попутно включая тумблер с просушкой, и усевшись, он на кровать, а она на диван, устраивают себе трапезу. Ранее Неизвестный отвергал всякого рода удовольствия в еде, но со временем, когда приспособился на Скалах к роскоши, перестал отказываться от того, что по истечению срока годности все равно выкидывали. Амалия нередко уносила со стола все излишки нищим с улиц. Его это умиляло, хотя он больше верил в глобальные перемены, устраняющие не симптом, а причину. И таковую он видел в текущем устройстве мира, его делении на имущество господ и… имущество господ, по которому, как муравьи, обустраивающие чужой муравейник, которых в последующем отправляли на убой, влачили свое существование эти угрюмые и уставшие жители имперских островов.

Он не имел еще полноразмерной картины об изменениях, бремя коих рухнуло на его плечи, но твердо знал, пусть и с периодами необъяснимого сомнения – куда следует наносить удар, а именно – по собственности островных лордов. Ничейные земли пустуют, и какие-то карточки, утверждающие их права на распоряжение ими не способны помешать его планам. Тем более, Вольные Острова выступят с поддержкой, когда увидят эффективность его мер. Он не малого добился, выискивая желающих сотрудничать торговцев. Ему стали известны основные мотивы, двигающие их на столь крупные риски, ходовой товар и расценки со слабыми местами.

Подогнув одну ногу Амалия пристально смотрела и слушала Неизвестного. «Для торгашей чересчур значим этот путь, ведущий на Скалы, даже больше, чем для империи, поскольку местный лорд не является на имперские собрания и прибирает часть капитала себе. Полагаю, я окажу существенную услугу остальным лордам, нарушив поставки, и те, кто предпочитает торговлю с Севергардом, перенаправят паруса к иным имперским островам, а остальные… Окажут нам содействие в полезном для общества деле». Он говорил с таким энтузиазмом, что, казалось, будто и сам верил в осуществимость своих слов. Хотя, мгновением позже, его уже беспокоило то, что он не имел четкого представления, ради чего все его потуги. Периодически ему казалось – ради людей, их блага и мира, но также возникали и противоположные мысли, он не мог определиться – к чему идет, и к чему ведет Амалию. И эта неопределенность ввергала его в панику, когда он задумывался о своем жизненном пути. Что же дальше? Что же дальше?! Он лезет в чужие судьбы, при этом не имея представления, как разгадать собственное сердце. Но вот, чьим-то толчком сомнения сталкиваются в беспамятство, и он пробуждается, наделенный смыслом: «движение не напрасно, а раз так – то не напрасен и творимый им мир». Он предполагал, что после взятия контроля над островом сможет обеспечить исполнение договоров с кораблями торговой империи.

Из страха блокировки проходов к острову Скал, те примут его условия, и не решатся потерять одну из крупнейших торговых точек. В подобные моменты он ощущал, как нагревается метка над глазом, точно она чувствовала его терзания, или же… была их источником. «С ней что-то не так», – думал Неизвестный. На Скалах она сбоила, иногда пропадал слух, притуплялось зрение, терялся навык общения с людьми, снижался жизненный тонус. Хотелось завалиться на постель и не вставать. Когда Амалия предположила, что это, вероятно, из-за залежей грязного иридиума в шахтах, он в задумчивости, согласился. От учителя Альфредо на Безымянном острове, он узнал, что происходящий сбой в работе метки полностью переводит ее сильные стороны в слабые, например, проворство в неуклюжесть, ум в тупость, выносливость в истощаемость. Тогда он не придал особого значения этим состояниям, но про «обстрел» на мосту просветителей не забывал никогда. Учитель предстал там во всей беспомощности, ибо, надеясь на свои способности, и разом утратив их, был сродни кроту, вытащенному на свет. А протекторы будто подсознательно чувствовали, и ненароком забредали в дом, где отсиживался Неизвестный, приглядываясь к постояльцам. «Ничего, – утешала его девушка, – скоро их призовут на осмотры в Темплстер или столицу, я так слышала». Он надеялся на ее правоту, но долго избегал посещения улиц. Тем временем, за содержание детей набегали долги, и если их не погасить, то их выгонят, а там – первые, кто поймает, «продадут с молотка», приспособят на черновые работы или, хуже того – в шахты. Что на такое способны некоторые из дельцов нижних Колец – он не сомневался.

Для дальнейших «мероприятий» ему нужна печать владельца острова, но та, вроде как, хранилась в канцелярии. Создавать шумихи вокруг нападения на хранилище он не хотел. Сразу вычислят, кто воспользуется. Выкрасть печать – более привлекательная задача, только пока-что осуществлять ее не с кем. Доверяться индивидам на подобие Оливера, он желанием не пылал. Поговаривали, хитрец избежал виселицы. Или Неизвестному так показалось. Он трезво оценивал свои шансы. Проникновение в хранилище – не работа для одиночки.

Подкуп стражи обойдется в копеечку. В случае же провала – он лишится всякой возможности договориться с торговцами. «Ох уж эти крайние меры…». Потому и оставался еще один вариант… Ждать, пока Лейм кое-что уладит, и оповестит его об этом.

Протекторы пару раз «навещали» двухъярусный номер, предоставляемый Неизвестному, но Амалия всегда вставала в дверях, не пропуская внутрь. Разрешения на обыск у них не имелось, но иногда они чрезвычайно настойчиво просили войти, поскольку «здесь могли быть следы преступления». После их ухода она обычно с облегчением выдыхала:

– Я боюсь.

– Ну, запретить бояться я тебе не могу, разве что – разрешить не бояться.

Амалия с легкой улыбкой усаживалась рядом, и, они вместе ждали новостей от его друга. Так томительные часы обращались в радостные мгновения, преисполненные беззаботности и покоя.

Когда девушка в очередной раз возвращалась из Святилища, где навещала детей, в особенности тех двух милых близняшек – Аю и Маю, ее придержал за локоть человек, прятавший лицо в капюшоне. Дыхнув перегаром, он засунул в карман ее длинной куртки письмо, после чего, отдалился, сделав шаг обратно к крыльцу, и вынимая из-за пазухи наркотическую палочку. Позади кто-то страдальчески закричал, девушка обернулась, ускоряя шаг – никого. Этот странный город вносил в душу какое-то ощущение скомканности, непонятности. Точно взяли сосуд, намешали туда все подряд и выставили отведать. Люди вели себя необъяснимо и странно, говорили о свободе, но повсеместно шествовали отряды стражи, то и дело обыскивающие квартиры. Говорили об искренности, но не выявляли эмоций, о взаимовыручке, но без соучастия, о друзьях, но без чувств. И чем больше она общалась с представителями, заехавшими с центральной части империи, тем сильнее ей казалась некая натянутая маска… Она не могла подобрать слов, но это нечто всюду являлось ей в разных образах. Даже торговцы из Империи Солнца, с присущим их типу цинизмом, не могли соперничать с цветущим в сердцах «имперцев» бесчувствием. Это даже не холодность, а безучастная серость.

А еще… Она услышала о неких Обезличенных, проходящих особый ритуал-обработку, после которого отступники от пути общества получали право вернуться обратно в «семью». Звучало, как безумие, но ей такого наговорили бабки-прачки, что Амалии иногда снились кошмары с участием армии размазанных белых лиц. Она ненароком вглядывалась в приезжих в поисках каких-то зловещих черт, но все, как ей казалось, обошлось страшной сказкой, не имеющей отношения к реальности.

По выщербленным ступеням девушка прошла пропускной пункт. Предъявив «погон» с плаща Неизвестного, она свернула в ответвление, примыкающее к стенке кратера, огороженное гофрированным железом. За несуразным ограждением вырисовывались кирпичные дома, с односкатными крышами, поверх коих надстраивались точно такие же жилища. Наверху, вдали от сырости и находился их ночлег. «Ну вот и милый дом». Осталось подняться наверх. Внутри по восходящей вели разноразмерные ступени. Каждый этаж заканчивался перекрестком, отводящим в квартиры, то налево, то направо, то вниз, то вверх. Амалия рассматривала известковые натеки на потолке. Ближе к «верхам» те пропадали, и перекрестки-коридоры приобретали индивидуальные черты, роспись или резку по камню. Развилки походили на домовые лестничные площадки с острова Цепей. Хотя, здесь они ограничивались отдельным многокрышим зданием-платформой, на котором как грибы «рассаживались» иные поменьше. Амалия свернула на развилке, переступая высокие порожки. У входа ошивался защитник. Девушка пообещала созвать постояльцев, чтобы он объяснился, зачем ему надобно караулить под дверью, и тот, поклонившись, удалился.

– Кажется, они в курсе, кто тут прячется, – проговорила Амалия, защелкивая на щеколду двуслойную дверь с шумодавом.

– Было бы так – давно вскрыли, но их что-то остерегает. Значит, пока нам беспокоиться не о чем. Сменив место, мы их спугнем, и тогда они наверняка поймут, что коли бежать – так есть от чего. Потому – сохраняем спокойствие.

Амалия заметила, как он сам нервничает, выкладывая эти слова.

– Ты что-то задержалась.

Амалия объяснила, как ей «всучили» послание.

Неизвестный нахмурился, прочитав письмо. Лейм предлагал ему пост легата, подкупив часть выборщиков. Тогда он получит доступ к парадной цитадели и почтовой службе, а оттуда уже, ориентируясь по обстановке, добудет и восковую печать. «И откуда у тебя взялись круглые суммы, Лейм?» – прошептал Неизвестный. Оторвавшись от перечитки, он оглядел себя в зеркало над умывальником – шрам еще заметен, да и скроется не скоро. Хотя «усилия», прилагаемые меткой совместно с иридиумовой мазью и добавкой в виде кристаллической пыльцы, ускорили процесс. Отчасти ему повезло, одной из дополнительных способностей метки, как и у Йома, оказалось ускоренное заживление ран, пусть и в меньшей степени. Вернее, его бывший друг обладал заживлением. У Неизвестного же, из-за возникшей обратной связи с голосом, провоцировался ускоренный обмен веществ на лице, затягивающий порезы. Отсюда и быстрый рост волос и щетины, которые он, до поры до времени, ежедневно состригал. С глубокими ранами, конечно, не совладает, но, Неизвестный вел себя осторожнее и реже попадал в передряги.

Неожиданно по Кольцам разошелся скрип, а за ним последовал отточенный голос из громкоговорителей: «Внимание, сограждане, введен комендантский час. Просьба покинуть улицы вплоть до дальнейших указаний». Неизвестный прильнул к окну. Вначале люди замерли, а, затем бросились по домам, барабаня в двери и окна. Улицы расчистились за считанные минуты. После чего из граммофонов полилась стройная успокаивающая музыка, а со спущенных от «каймы» кратера лифтов сошли две сотни стражников, начиная прочесывание местности. Разбившись на отряды, они расхаживали по улицам. Руководил офицер в белом мундире, выискивающий нужные номера домов и сверяя их со списком. Когда они попадали на необходимую улицу, часть солдат вырывались вперед, блокируя пути отступления, а остальные штурмовали входы. Они выламывали ногами двери, проводя быструю зачистку, после чего, выволакивали «нарушителей» и сгоняли в шеренгу на Верхнем Кольце. Вот, отряд приближается к дому, где укрывался Неизвестный. Он попросил Амалию быстро собрать вещи и заправить кровати. Затем, почистив обувь, он обнял ее, и включив плащ теней, они вылезли через окно прямиком на скатную крышу, где, отползая в сторону, уперлись ногами в водосток, замерев в ожидании. Внизу слышался звук роняемой мебели, ругань, прерываемая палочными ударами, затем тишина. Чей-то вопль, отчетливо жесткий голос офицера, звук сбиваемых с ног, падение, тишь… и… прямо под ними распахнулась дверь. «Протекторы таки что-то учуяли» – подумал Неизвестный, и, в подтверждение его слов, по улице не торопясь заскользила невысокая фигура в зеленом плаще. Неизвестный стиснул зубы от ярости – едва протектор поднимется в комнату, то тут же заметит, что ее оставили совсем недавно, и уж явно додумается заглянуть за окно, где увидит левее, метрах в пяти, тени без их владельцев. Из здания выволакивали молящих о пощаде нарушителей и укладывали с руками за голову на земле, а защитник беззаботно перешагивал их, иногда наступая на руки или ноги, и выкидывая безразличное «извиняюсь». Перед самой дверью он неожиданно поднял взгляд наверх, и Неизвестный едва не выругался – метка! У него метка! Он его почуял! Неизвестный огляделся в поиске плоской металлической поверхности, за кою «зацепится» магнитный диск, и, приметив таковую, выводящую на выпирающий боком за пределы ограждения мансарду, распустил веревку-провод и метнул диск. Тот смачно щелкнул, но Неизвестный незамедлительно обхватил Амалию за талию, и прыгнул следом. Девушка только и успела обвить его руками, после чего последовал сильный удар.

Перелетев на противоположную сторону улицы, он уперся ногами в хлипкую пристройку, выше которой и начиналась покатая крыша. Окно с их комнаты распахнулось, стражники взирали на осыпавшуюся часть штукатурки, водя стволами ружей вокруг. Неизвестный замер. Хорошо, что свет шел сбоку, и тени отбрасывались в глубь улицы, а сливающаяся с цветом стены веревка так и застыла на месте. Слух его обострился, он услышал вошедшего протектора, раздающего команды, стража отвлеклась, – «пора!». Он коснулся особым образом до веревки, и та подбросила их прямиком к диску вверх. Когда Неизвестный дотронулся до створок окошка, те податливо уступили. «Точно скворечник» – подумала Амалия, переступив через подоконник и оглядывая душный уголок со скошенными потолками. Наваленная мебель с плотным слоем пыли – тут давно никто не жил. Позади разгорячился воздух, Амалия мигом затворила окно. «Похоже, протектор понял, что они покинули номер, и велел произвести внеплановую сушку», – сказал Неизвестный, и правда – за окном уже скапливался густой дым, обжигающий легкие. «И где же здесь тумблер вентилятора?» – подумал он, прикрывая рот рукавом плаща. Не хотелось тратить драгоценный ресурс маски, но переключателя нигде не находилось. Амалия уже облазила углы, тогда он передал ей завернутую в кожаный сверток маску, и они нацепили их на лица. Просушка может длиться до часа, а то и двух, Неизвестный подумал проверить первые этажи – быть может, на них кто-то живет, но вслед за комнатушкой шел просторный чердак, заставленный мебелью. Покрытые тканью шкафы, прямоугольные столы, тумбы, прогнившие стулья. Миновав помещение, он раздвинул загораживающие ход шкафы, и по самодельным ступеням они переместились в герметичный пристрой. Из-за стен гремели предупреждения на повторе: «Комендантский час! Запрещается перемещение по улицам. Всем оставаться на местах, объединение в группы наказывается».

Полупустой дом. На столе беспорядок, интерьер порос паутиной, на этажерках накиданы дырявые маски, а в углу, подле камина… сиплое дыхание. Неизвестный дал знак Амалии не двигаться, а сам, доставая меч, обошел преграждающий прятавшегося человека, стол. Старик. И тут в памяти его кое-что проскользнуло, и он, невзирая на безобидный вид последнего, с яростью прижал его к кирпичной кладке.

– Не похож ты на покойника, Лосьен. Уклонился от правосудия, мерзавец?

– А девчушка, вижу, с тобой, жива и невредима, – кряхтя пытался он отодвинуть от шеи меч, обхватив рукоять.

– Нас едва не прикончили твои сообщнички на пару с братьями Морсами.

Старик уже кряхтел, и Неизвестный заметил, что переборщил. Упав на пол и отдышавшись, он отер рукавом заслюнявленный подбородок

– Все знают старика Лосьена, как лгуна и обманщика, но мало кто ведает о его прошлом, ибо никому не важно прошлое. Все без оглядки и без сожалений, куда нам, старикам угнаться за вами! Вам светлое будущее подавай, да с приправкой из горчицы, чтобы вставило наверняка!

Он перебрался на кресло качалку с поломанной ножкой. То прогибалось под его весом, хотя старик и был худ. Зашевелив пальцами по набросанным на полу коробкам, он поднял одну и вытряхнул содержимое – шарфы, обвязал вокруг шеи, и накинул на грудь плед. Неизвестный не мешал, торопиться некуда, он пододвинул к старику стол и уселся туда, а Амалия расположилась поодаль, поглядывая за окно.

– Ну, как ты, голубушка? – обратился Лосьен к Амалии, но та даже не повернула головы, а губы плотно сжались.

– Оставь ее в покое, – нахмурился Неизвестный, – и сообщи-ка лучше, как ты избежал петли.

Под неторопливый разговор он выяснил, что Лосьена отпустили по возрасту. Как прощенный, он мог заменить кого-то из висельников, и по уговору с Оливером, тот бы содержал его сына, но старик передумал. «Мой мальчик и без того настрадался, веревка облегчила его участь, толку ощущать дряхлость в членах, когда тебе не стукнуло и тридцатки?» Амалия ужаснулась, и с отвращением впервые поглядела в глаза старику, но тот выглядел подавленным. «Сынка то я любил, да нет ему спасения, привлекли в итоге за соучастие… Не припомню разве что лорда Генри. Хотя и видал там кого-то в его одежке». Старик плотнее завернулся в плед, по коже расходились крупные мурашки, а со рта сочился гной. Скрюченными пальцами он выискивал что-то по карманам одежды, но вот, дрожь ослабла, и он затих.

– Как видишь, досталось мне сполна, – проговорил Лосьен, когда бледное лицо налилось румянцем, – «людей губит или нищета, или избыток счастья» – говорится в святилищах протекторов. Полагаю, поочередно и первое, и второе.

В комнату просачивался запах гари, старик мотнул головой в сторону окон, и Амалия, заметив его посыл, надавила на «брови» над ними. Опустились герможалюзи, плотно прилегающие к оконным рамам. Темно, Неизвестный хотел было запалить газовую лампу, но Лосьен попросил его «потерпеть», «через пол часа нам нечем будет дышать, вентиляция не работает, а труба от камина запаяна». Снаружи слышались глухие окрики, неразборчивое бормотание да топот стальных сапог.

– Вот и я думал, что не найдут, – не замолкал Лосьен, – а камин шикарный! Подписан каждый кирпич – привез из своей родины мой брат, – он сошел на шепот. – Двое братьев, мать да сестра. Отец наш устроился работать на консервный завод, где клепали рыбные консервы из речушки да чугунные карги. Через год наша семья уже не могла переносить рыбный запах, кроме собаки с кошкой, разумеется, – он рассмеялся взахлеб, – животины были просто без ума от мясного питания, ведь дотоле им доводилось пробовать лишь просушенные водоросли с креветками да перемолотое зерно. Братья пахали обходчиками железнодорожных путей, устроились видите-ли в Торговой Империи! Хвалились, какая опасная работа – сторожить днем в стоградусной жаре и ночью в лютом морозе…

– Ты бы сообщил что-то полезное, или умолк.

– Разумеется, – Лосьен приободрился, приняв важную позу, какую только возможно сделать на разваливающемся кресле, – Многоразовые печати для островных лордов изготавливают в темплстерской сталелитейне, откуда их рассылают на собрание лордов Севергарда, где те получают свои полномочия, так что… подыскивай себе замену в плане или же плыви в Темплстер.

– Как ты узнал?!

– Для этого не надо быть гением, канцлер подсылал своих людей, когда ты ушел. Те провели допросы всех заключенных в поисках печати. Куда бы она могла деться? Я то до сего момента думал, что Оливер ее припрятал и приберегал для себя, а вон оно что! Иначе на кой тебе этот общипанный остров? Голые скалы да сборище рудокопов…

Внезапно вмешалась Амалия

– Пробуешь спасти свою шкуру? Думаешь, откупишься сведениями и Неизвестный тебя отпустит?

– Твою подругу так и раздирает от злости, чем Оливер не угодил вам?

– Сговором с Морсами, и, вероятно, с Йомом и Тенью.

– Думаю, для него это было бы новостью.

– И где же он прячется? В соседней комнате? Острове?! – Неизвестный снова было стиснул старика, но тот залился кашлем, выплевывая мутную слизь.

– Пока я еще дышу, запоминай… – Лосьен остановился, переводя дыхание, и продолжил, – ограниченный срок использования печатей нередко обеспечивал полную явку на собрания, а сложность изготовления не позволяла сделать подобное на своих островах. При этом «завод» по производству и выпуску печатей охраняет императорская гвардия, а не местная стража. Смекаешь?

Подошла Амалия

– Ведешь нас в ловушку?

– Нет, дура! – выкрикнул старик, и получил по губам. Охнув, он обиженно глянул на Неизвестного, а затем на нее.

– Ты забыл, что мы боле – не товарищи, – произнесла Амалия.

– Объясняйся, Лосьен, если нам и не к спеху, то тебе – явно надо больше воздуха.

– Превратился из доброго дяди в политического выродка? – старик замер на полуслове, вжимая голову в плечи, – это значит – все лорды у тебя как на ладони, главное – успей к их сборам. И твори свое…. «правосудие»… А гвардия и не подумает отлучиться от хранилища, у нее приказ один – сторожить, и оловянные солдатики с радостью его исполняют, пусть вокруг кипит война – они стойко отстаивают честь престола!

– И зачем тебе поддерживать чьи-то планы?

– Все дело в мести, хоть кто-то отыграется на засранцах, разоривших мою семью.

– Мне казалось, вы не из дворянства.

– Так и есть, – старик хотел что-то прибавить, но залился кашлем, а со стороны входа в чердачную «квартиру» послышалось скорое перестукивание. Обострившийся слух Неизвестного уловил учащенное дыхание. «Их вычислили!». Он схватил Амалию за руку, глянул на Лосьена – развалился, закатившиеся глаза… Он явно не в себе. Тащить на плече быстрее, чем их настигнет стража он не сумеет.

– Прости, старик, и спасибо за услугу, – проговорил Неизвестный, и, сняв плащ теней, отдал его Амалии, – надевай скорей, он так же вытряс из мешочка монеты и передал ей. «А ты?», «Протектор может заподозрить неладное, с отрядом стражи я не справлюсь, а бежать… – Неизвестный выглянул сквозь щель жалюзей, – нам некуда». Входная дверь контролировалась отрядом стражи, протектора не было видно, а на улице маршировали двадцатки – отряды из двадцати солдат. Когда Амалия надела плащ, Неизвестный удалился в глубь помещения. «Это позволит ей ускользнуть, когда все внимание будет приковано ко мне. Надеюсь, она помнит, как надо дышать… Плащ хоть и гасит звуки подле себя…»

Но, вместо стражи и протекторов, в комнату зашел просветитель. Длинный белый плащ с позолоченной драпировкой на швах, а под ним облегающий тело для облегчения движений костюм с двойным поясом, где гнездились всевозможные приспособления. Он снял дыхательную маску – прилизанные волосы, посыпанные какой-то стружкой, придающие им позолоту.

Услыхав кряхтение, просветитель улыбнулся и расправив правую руку, из рукава выскользнула рукоять, которая мгновенно разложилась в какой-то хлыст. В левую он приспособил меч. Тот так же имел изогнутое лезвие. Неторопливо обойдя шкафы, он резко повалил один на пол, но кряхтение повторилось, тогда, выйдя из тамбура, просветитель поддел ногой старика

– Что же? Бросили тебя? – спросил он вслух, и… меч погрузился ему в грудь, Лосьен разомкнул глаза, пытаясь схватиться за причиняющий боль предмет, но просветитель резко отстранился, а затем – вытер о валявшийся на кресле-качалке плед лезвие.

– У тебя пол часа, приступ мы сняли, – просветитель убрал меч в ножны, – сам расскажешь, куда делись товарищи, или мне продолжать? – он приблизился к старику, замахиваясь кнутом. Тут то Неизвестный и не выдержал, он беззвучно нанес удар, тонкая струйка крови, а лезвие застряло под плащом. Просветитель молниеносно развернулся, а увязнувший меч Неизвестного отлетел в сторону. Не теряя времени, он выхватил с пояса нож и бросился на просветителя. Но хлыст в секунду обвился вокруг его кисти и затвердел, подобно стальному силку, куда угодила птица. Перехватив инициативу, просветитель напряг мышцы рук

– Наконец-то! Я думал, ты так и пропрячешься, и нам придется сыграть в игру. Стоит выразить благодарность протекторам – их броня потрясающе сдерживает удары, вот раздобудем плащ! – просветитель отвел руку налево, и Неизвестного ударило о стену, затем направо, и он «вмазался» в шкаф, роняя на себя стопы книг, а хлыст адаптировался к ситуации, то слегка вытягиваясь, то сжимаясь, то смягчаясь, то твердея. Единственное, что не менялось – сила сжатия его руки. А его длинна не позволяла добраться до владельца. Он пробовал обвить его ногами, чтобы затем, толчком сбить с ног, но тот не давал ему время скоординироваться и обрести точку опоры. «Что за чертова штуковина?!» – пронеслось в его голове, когда он в очередном падении разломал кресло-качалку под собой. На Безымянном просветители не обладали сими технологиями, его мотало как игрушку, и это не позволяло опомниться. Удар-боль, удар-боль, треск-удар, и так без конца. Он уже плохо различал, где верх, а где низ, когда внезапно просветителю наскучило сие мероприятие, или же, устали руки. Неизвестный разглядел, как тот запыхался, а лицо разгорячилось. И вот – кольцо размыкается, Неизвестный валится на пол, перекатываясь в сторону, а тот… Перекидывает через стальную рейку под потолком хлыст, который… ухватывает Неизвестного за ногу, и вздергивает вниз головой. Вспыхнуло клеймо, озарив на миг напряженное лицо Неизвестного.

– Кого я вижу! – вскричал просветитель, – клейменую…

Треск. Едва успев отбить метательный нож, он выпустил из руки хлыст, который сиюминутно обмяк, а Неизвестный, падая, метнул следующий, который и угодил в цель. Просветитель зашипел от боли, но таки вынул меч, а Неизвестный притянул хлыст к себе. «И как этим пользоваться?» – по сути, в остальном он оказался практически безоружен. Револьвер валялся в рюкзаке у Амалии, как и запасные ножи. Он взмахнул им, устремляя к просветителю, но тот с легкостью его перерубил, и бросился на сближение. Неизвестный еле успел уклониться, опрокидывая стеллаж, и проскальзывая под столом. «Надо увести его как можно дальше от Амалии» – подумал он, но вдруг, пред ним двери сами по себе захлопнулись. Он обернулся – метка на лбу просветителя полыхала желтоватым оттенком.

– Как видишь, и я c тузом в рукаве. Ты испортил мой Ро`тарн, знаешь, как он восстанавливается? Берется кожа вокруг метки и кусочек мозга, – просветитель нанес удар, рассекая Неизвестному плечо через плащ, он еле отклонил последующую атаку, перехватывая просветителя за локоть – опасное сближение. Пинок ногой, после чего свист лезвия прозвучал в сантиметре от уха. Увильнув, Неизвестный сбросил плащ, освобождая руки, просветитель повторил за ним, оставаясь в неком полу-пиджаке, полупальто. Метка его сверкнула, и пол под ногами Неизвестного затрясся, а с потолка осыпалась краска. Атака – он отскочил, и просветитель взвел с пояса однозарядный мини-арбалет, но тут его же способность сыграла с ним злую шутку. Прямо на его голову свалилась надломленная арматура, а Неизвестному только и нужна была передышка – он выбил из руки оглушенного просветителя меч, и ударил по лицу.

Вбежали солдаты, и тут Неизвестный воочию увидел всю мощь метки просветителя. Какие-то невидимые тиски было обхватили его изнутри, но метка Неизвестного вспыхнула, и отраженная сила… настигла вспомогательный отряд. Звук спахивающейся коробки и… ошметки мяса. На них как бы обрушился незримый пресс весом с тонну.

Просветитель же застонал точно старик, и рухнул в бессилии. А пол под убитыми провалился, увлекая за собой треть здания.

Глава – 7 – Ульф

Сквозь распахнутый балкон, мимо прозрачных штор до пола, в опочивальню проникал теплый воздух. Ульф открыл глаза на рассвете. Салиса молча ждала, когда он проснется. Глядя на сонное лицо жены, сбившиеся локоны и растрепанные одеяла, едва прикрывавшие естество, он притянул ее к себе, но, вспомнив о неотложных делах, отстранился, накидывая на голое тело пурпурную мантию из бархата.

– А в торговой империи обожают золотой цвет, – заговорил Ульф, и вошедший поверенный дворца прибавил:

– Какое расточительство! Тратить на походную одежду…

– Ты не ошибся местом, Ен?

– Прошу простить, – Ен откланялся до пола, и, замерев в ожидании, рассматривал настенный барельеф, изображающий победное шествие Уиффа – отца Ульфа, на фоне Древ Наследия. «Лесопилки скоро отработали» – подумал он, вспоминая, как император Шешшен уничтожил веру народа, вырубив тысячи лесов под корень. Наконец, Ульф завязал мантию на восемь поясов

– И как вы это носите при такой жаре? – спросил он, чувствуя, как тело медленно преет, шея обливался потом, а плечи едва втиснулись в приталенную одежду. «Еле продохнешь».

Однако, прием гостей во дворце полагалось осуществлять в титульной мантии, и Ульф собрался духом, благо дальше следовала открытая терраса, прекрасно продуваемая южным ветром. Он окинул рукой открывшийся вид. Пенистый лес колыхался в легком перешептывании листьев, а поодаль виднелась горная тропа.

– Надеюсь, я оставляю остров и жену на попечение в достойные руки, он резко поглядел в глаза Ену, черты лица заострились, – я рассчитываю на тебя. Позови-ка Кассия.

Ульф спустился по ступеням во внутренний двор, примыкавший к крепостной стене, где меж толстых колонн и арочного моста располагалось присыпанное песком поле для тренировок. Из амбара напротив вышел Кассий. Коротко остриженный и в легкой кожаной куртке-безрукавке он поигрывал мышцами, блестящими под ярким облачным небом. Заметив Ульфа, он подтянул на левой руке протез и направился к бочке, смывать с лица сажу.

– Как там Костер и Клейм? Я бы хотел взглянуть, чему научились сыновья в мое отсутствие.

– Прибираются после тренировок.

– Опять запряг их чистить конюшни? – рассмеялся Ульф, – ничего, даже детям лорда надлежит повозиться в грязи, иначе привыкнут к роскоши. Пока они обсуждали за чарками вина с Кассием планируемую поездку в Севергард и конфедерацию торговцев, рассчитывающих заселять Мерзлые Земли, из амбара выбежали наперегонки Костер и Клейм. Старший в мать с волосами цвета пшеницы, а второй, как и дочь копировали каштан отца. Дети протянули отцу оружие. Он оглядел их мечи – все в выбоинах и глубоких царапинах.

– Скоро пора заменить тренировочное оружие на настоящее – проговорил Кассий, и Ульф уже представил перед собой возмущенный и полный укора взгляд жены. Костер и Клейм выжидающе вперили в отца взгляды – думаю, уже пора. Едва он докончил, как оба бросились к отцу на шею. Им не терпелось опробовать настоящие клинки в деле.

Их учитель – Кассий, был выходцем из ордена защитников. Его отправили из Святилища в странствия по настоянию лорда-протектора. Он видел, как тот страдает вдали от родины, и отпустил его, под условием, что тот никогда не забросит практикование учения. С Ульфом они были близкими друзьями, и тот всюду брал его с собой, и как советника, и как телохранителя. Его лезвие несмотря на долгие испытания временем и поединками не утеряло первозданной чистоты, но он так и не раскрыл секрет материала, из которого оно сотворено.

Ульф ответственно относился к воспитанию детей, потому после военного дела они занимались в письме и речи, изучали географию и политику. Его дочери же – Мелисе – прививали светские манеры и умение говорить на разных акцентах, дабы у жениха, откуда бы он ни был не возникло трудностей при общении. Хотя он и настаивал на том, чтобы будущим супругом ее был житель южных островов, или же Коргора. Оставался еще один вариант – его одинокий друг Варлон – она как раз отвечала характерам к его запросам, но согласится ли он, когда ей стукнет шестнадцать – взять ее в жены? Слишком юных девочек тот «недолюбливал».

Оставив сыновей, они прошли с Кассием в клуатр – крытую галерею, с декоративным садом по центру, окруженную «коридорами», отделенными от сада бортиками, на которых до потолков росли колонны с росписью. На обустроенных со спинками скамьях остывали слуги. Дворец имел естественную систему вентиляции, модернизированную технологиями, ведущими забор воздуха у подножий Замка, и прогоняющих его через полую холодную пещеру внизу. В результате часть помещений прекрасно подходила для отдыха после изматывающей жары. Хотя, по сравнению с Империей Солнца у них климат куда приятнее – как то отметил Кремирский посол, прибывший год назад оттуда с предложением.

В садах, как и рассчитывал Ульф, проводила время Мелиса. Рядом с его дочерью сидела бабка, обучающая ее шитью. На коленях и вдоль всей скамьи была разложена ткань. Мелиса излучала ореол красоты и легкости, а венок из сплетенных воедино продолговатых фиолетовых лепестков придавал ей образ некой сказочной принцессы. Аккуратный овал маленького личика обрамляли пышные спиралевидные локоны с длинными прядями волос. Она так увлеченно исполняла какой-то узор, следуя указаниям женщины, что не заметила, как подошел отец. Заметив лорда, бабка удалилась с реверансом, а он поинтересовался – не наскучивает ли ей общество старых людей, когда в ее возрасте предпочитают молодых, на что получил ответ, что мать ей не разрешает покидать стен дворца после заката, и она выражает сим свое недовольство.

– И куда же тебя приглашают? – поинтересовался Ульф, но девушка уклонилась от ответа:

– Не в том суть! Говорят, на торговой площади проводится распродажа украшений, и там есть перламутровое колье с желтым бриллиантом, мне подруги сказали!

– Хорошо, беги, – он погладил бросившуюся на шею девушку по спине, – но не набирай чересчур много, все равно все их ты переносить до следующего сезона не успеешь.

Доходы от торговли в текущем сезоне позволяли раскошелиться на подарки. Проблема боле состояла в том, что, кроме дочери, сыновья ничего шибко и не желали. Им подавай приключения, открытия, неизведанное, новое. Они хотят повидать Остермол, Темплстер, Поднебесья, Сонтейв, Мерзлые Земли, победить морских пиратов… Родной дом ужасно наскучил, за десять лет они облазили все потайные ходы и пещеры, и, знали кратчайшие пути в любую точку острова. Ульф обеспечил им бестревожное детство, но считал, что детям еще рано погружаться во вселенскую грязь. Пусть вначале целиком и полностью освоят земли своего дома и ближайших соседей, разберутся в собственных чувствах, а, лишь затем отправляются в дальние странствия. Его беспокоило, что Барданор, прознав о патенте на взросление, может призвать Костера в гвардию. Пусть капитаном, пусть даже в столичную – потом бед не оберешься, поскольку когда-то эта гвардия опустошала его земли, пока не была отброшена его отцом Уиффом, и империя не заключила с ним пакт на вольное служение. Пускай окрепнет их ум и дух, и, когда посторонние влияния будут не в силах изменить их мнения о доме, он отпустит их со спокойной душой и чувством выполненного долга.

Они прошлись до оружейной. Тут их нагнал посыльный:

– Ваше величество, мастер над монетой Империи Солнца…

– Передайте этому женоподобному отродью, что я с евнухами дел не веду. Пусть предоставят мне для переговоров мужчину.

– Хорошо, как и договаривались, – господин нынче занят важным и неотложным делом, но, когда найдется время уделит ему долю внимания со всей страстностью и рвением.

«Господин…» – это слово звучало в голове Ульфа как-то неестественно. На их острове искони презиралось рабство, как пережиток отсталой культуры и варварства, а когда он узнал, будучи юношей, как Торговая Империя наживается на долгах иных островов, впал в ужас и отвращение. С годами он стал более терпим к проявлениям «иноземных привычек», но отнюдь не позволял им приживаться в своем доме. Пройдя мимо торговых врат, они повстречали выстроившуюся цепочку стражи, проверяющей содержимое носильщиков. Те заходили попарно во двор с объемными тюками за спиной – спрессованными листьями, которые пойдут на чай. Тюки «насаживались» на стержень, на который носильщик мог опереться в дороге, слегка откинувшись назад, чтобы передохнуть от сильного веса. Он немного понаблюдал за отдаваемыми офицером распоряжениями, и, подойдя к столу у входа подписал продление его полномочий на год.

Они остановились напротив изолированного крыла дворца, куда допускались только представители правящих семей. Чаши с бьющими фонтанами распускали на пруду по обе стороны узкой каменной дорожки крупные круги.

Как только Ульф вновь заговорил о Мерзлых Землях по коже Кассия пробежали мурашки. Он бывал там однажды, и этого оказалось достаточно, чтобы обморозить кожу, навсегда потерявшую природную красоту, и отморозил конечность.

– Собирай вещи, – докончил разговор Ульф, – я раздам указания, навещу жену, и уходим с рассветом. У тебя есть достойный кандидат на замену?

– Найдется.

– Если он устраивает тебя, то сойдет и для меня, – улыбнулся Ульф, а затем разослал страже указания о том, что на время его отсутствия дворцом и островом заведует его жена – Салиса, а помогают ей в этом назначенные Кассием советники.

Едва Ульф ступил на веранду и присел на край мягкой постели, как она разразилась в крике

– И ты уезжаешь, предупреждая меня накануне?! – Салиса была в некотором шоке.

– Что случилось, глупышка? – спросил Ульф, опускаясь на кровать и мягко дотронувшись пальцами до ее губ.

Она отвернулась от него, демонстрируя обиду.

– Я вынужден отъехать в Севергард по запросу императора.

– Мы в такой отдаленности от империи… Ты бы мог послать его, и пока он отправит тебе ответ и у него найдется на то минута разгребать одно единственное письмо среди сотни других… более важных территорий… Пройдет полгода, а то и больше.

Он внимательно ее выслушал, снова погладил по щеке

– В этот раз все серьезней. Намечаются значительные сделки и союзы…

– Ох, снова сделки! Только не говори, что мы продадимся торговцам! – она замолчала, но, не выдерживая паузы, продолжила, – и кто будет помогать мне, пока ты возишься с государственными тайнами?

– Имена огласятся позже.

– То есть тебе они неизвестны.

– Я полагаюсь на чутье Кассия.

– А моему то не веришь!

– Ты снова о столичных опасностях или лорде Медварде? Он не может справиться с волнениями на собственном острове. Ни о какой опасности не идет и речи. Тем более, что я направляюсь в Остермол, а не на остров Роз.

В иных случаях она бы вспылила, но вспомнила, что ее муж в отличие от прочих островных лордов не держал ее аки птицу в клетке. И за то она была ему благодарна, прощала ему холодные речи и глаза. А он разрешал ей все, чего может пожелать женщина, и ей… стоило многих усилий удерживаться от злоупотреблений. Например, кулон обошелся ей в семьсот золотых имперских голов, что по прикидкам казначея – чуть меньше месячного обеспечения дворца. И, хотя, Ульф незамедлительно был уведомлен о тратах, он лишь лениво отмахнулся – мол, пускай тратит на что захочет, ему все равно их некуда приспособить. Рабочие заняты до отвала, не хватает рук, а не материала. А еще он часто размышлял над биографией Барданора, поскольку в последние годы сам существенно изменился. Он перерос того добродушного и прямолинейного мальчика, и изредка Салиса на пару с дочерью говорили, что он для человека, не живущего войной подобного его отцу, избыточно суров. «Но что поделаешь в этом мире, где каждый потенциальный союзник назавтра может обернуться злейшим врагом?»

Про императора расхаживало немало слухов. Часть из них сообщали, что, будучи упертым перфекционистом, тот всегда стремился к реализации своего мнения, невзирая на последствия для ближайшего окружения. Ради контроля над ситуацией в политике он выявлял крайние формы эгоизма, вплоть до уничтожения оппонентов и настройки тотальной слежки через орден Просветителей и Рассветную Скрижаль. Первоначально он скупил слухи чтобы успокоить жену, но позже его так увлекло изучение недостатков императора, что он потратился и на выкуп информации о членах его семьи, чем и был потрясен. Бывшая жена Барданора являлась вылитой копией Салисы, и точно предупреждение – в момент, когда он получал сверток с «новостями», прогремел сильнейший гром и в древо наследия по соседству ударила молния, спалив его дотла. Тогда он подумал о том, что нет чести в раскрытии чужих грехов. Ведь кем он представлялся для граждан Остермола? Дикарем, промышляющим войной, неподконтрольным бунтарем и мятежником против государственного порядка. Совпадали ли полученные им сведения с истиной? Да и так ли нужна эта «истина»?

Бывало, он задумывался о своих поступках, кои привели пять лет назад к гражданской войне, пусть и закончившейся победой и миром. О вынужденных жертвах, не дающих покоя, о надеждах тех, кто с точно такой же уверенностью, как и он – выбирал противоположную сторону. К чему все эти напрасные противостояния на общей для них всех земле? Мало бы кто ожидал увидеть под маской решительного человека какие-то присущие его душе колебания. «Перед отправлением надо оформить приказы и не забыть разослать птиц» – подумал он, и, поднявшись на второй этаж дворца по обхватывающей колонну лестнице, уселся за письменный стол. Рядом, в птичьей клетке, за ним наблюдала белоснежная сова. Он просунул ей на палочке корм. «Ну, как ты? Готов к путешествиям?».

Глава – 8 – Салиса

Салиса проследила за силуэтом удаляющегося мужа, после чего еще с час нежилась в кровати, вдыхая аромат цветочных лепестков, проникающих сквозь легкую дрему в чуткие ноздри. Лазурное небо постепенно обретало светлый оттенок, а генератор солнца на крыше дворца стягивал дневной свет и преобразовывал в полупрозрачные лучи, пучками расходящиеся с потолка чрез каменные ракушки по хоромам. Сами ракушки имели золотистый цвет, и пропускаемые ими лучики так же приобретали легкую и нежную согревающую теплоту. Порой Салиса закрывала глаза и представляла, как нечто величественное и прекрасное источало схожий блеск и сияние, только вдалеке, с неба, где ныне кроме туч да облаков не видать боле ничего. «Каким оно было – первозданное солнце, озаряющее мир? И чья рука лишила народы небесной милости?».

У занавесов прозрачная ваза, где в подкрашенной голубым желеобразной воде распускался многоголовый букет пышных роз. Ей вспомнилась первая брачная ночь – мать наущала дочери – «закрой глаза, когда окажешься с ним в спальне и думай о доме, думай о Сонмире, а чувства придут после». «Хоть в чем-то она была права» – подумала Салиса, вспоминая ее отношение к себе.

Салиса оделась и вышла на балкон осмотреть владения мужа. Ночами она частенько отворяла окна, пока Ульф спал, и, опершись на локти, смотрела то на звездное небо, то на перекатистые волны в лунном отблеске, то на зачаровывающие горы с рельефными склонами, обмокаемыми в туман с зеленоватым заревом, источающим миллионами горных светлячков.

Если пройти по границе дворца до выходных дверей с обратной стороны, можно услышать шум прибоя, и плещущихся птиц, стекаемых в маленький и уютный залив, где ежегодно вьются сотни гнезд.

А от разноцветного сада, омывающего стены дворца, расползались пурпурные гирлянды, подсвечивающие тропинки, пригодные для прогулок. За садом виднелось русло реки, куда сходились воды с садовых фонтанов. Скрываясь у подножий гор, русло впадало в кристально чистое и холодное пещерное озеро. Вода там, как то запомнила Салиса, подобно горному ручью, леденистая, освежающая и вместе с тем вкусная, точно в ней намешан жасмин и какой-то непонятный сладко-кислый фрукт. У завитых узорчатых крыш дворца раздалось щебетание. Она подняла голову – слетелись «на кормежку» молодые пары, с земли стрекотали орды кузнечиков, ей стало невмоготу стоять здесь, посреди камней, и страстно захотелось спуститься ближе к природе, дабы ощутить всю прелесть ее дыхания, охватывающую бесконечным отливом красок и холмистых перекатов на пологих склонах, засеянных виноградными полями и розовым вереском, дугой обходящем зеленые гребни пары сопок. Меж них в пшеничной лощине проделывал вираж монорельс, по которому вскоре пустят первый локомотив, при условии, что в следующем году договорятся с Севергардом о разовой закупке поезда. Она уже представляла каково это – ехать на рассекающей гряды впадин, отрогов, насыпей и полей, стальной силе, неиссякаемой и так притягательной. На последних мыслях ей припомнились могучие гривы железных коней, носящихся на воле без устали и печали, полных силы, черпаемой из каких-то кристаллов, заключенных в их сердце. Так ей рассказывали когда-то, в глубоком детстве, будто нашелся алхимик, ожививший сталь с помощью некоего камня, вдохнувший в кусок металла жизнь, превосходящую дотоле живущих существ. Будучи искусным мастером, он нередко проводил годы в одиночестве, упражняясь в искусстве владения собой, проживая на одном из оазисов близ огненных земель Сонтейва. Алхимик выведывал тайны природы, самозабвенно предаваясь петлянию по оазисам в дикой пустыне, он почти покорил свой нрав и волю, пока вдруг случайно не повстречал Корсарскую принцессу в сопровождении вооруженного каравана. Девушка так глубоко запала ему в душу, что он непременно порешил овладеть ею, ибо годы воздержания от женщин сводили его с ума. Но в большей степени он страдал по их эстетически-прекрасным пропорциям, кои он нередко вырисовывал на стенах дворцов, за что и был изгнан из крупнейшего города в Торговой Империи. Так, бродячий художник и, по совместительству, новоиспеченный алхимик, получивший базовые знания по зельеварению и смешиванию эликсиров у одного из странствующих торговцев, отправился в дальнее странствие без цели, но с глубоким вдохновением отсутствия смысла. Его прежняя страсть к разгульной жизни переместилась на почву прекрасного, и, воплощая свои желания на полотнах, он обрел большую популярность. Но, по мановению злого рока, на царском приеме ему довелось влюбить в себя дочь коронованного Златого Короля, за что ему было обещано срубить голову, но та вступилась, и все обошлось лишением гражданства. Что же касается Корсарской принцессы, кою он встретил десятилетия спустя, то ее облик так и напомнил какой-то фрагмент, отложившийся в его душе с дальней юности. Притупленные чувства медленно оттаивали, и вот, он вновь принялся за былое дело. Алхимик не спал семь дней и ночей, пока чудо сотворения не предстало пред ним во всем великолепии, да так, что он подивился делу рук своих, и не мог сдержать слез. Но вскоре помрачнел – пред ним находилось пусть и уникальное создание, но всего лишь камень, и как бы он не вселял в полыхающее сердце надежду, камень неподвижно молчал. Он часто разговаривал с ним об их совместном будущем, ибо не мог смириться с невозможностью получить лелеемую им мечту – живой образ идеальной красоты. Он бродил вокруг статуи, распевая стихи, ночью беседовал с ней под треск костра, а поутру прощался, уходя на поиски воды и пропитания.

В ней присутствовало все: и эстетической наслаждение, захватывающее дух, и грация величественной королевы, и покорность служанки, и сдержанность жены, и сладострастие, и целомудрие, и знание секретов Богов. Недоставало лишь одной маленькой детали: души. Как ни бился художник-скульптор о камень, ему не удавалось преодолеть отделявшую его и мечту прослойку из безжизненного материала. Тогда он вновь обратился к алхимии, выискивал священные тексты и тайные манускрипты. Окончательно испортил зрение, корпя над книгами по пути от статуи до пригородных рынков и обратно, он заклинал ее, делал попытки вызывать демонов и духов, но все как вилами по воде – безрезультатно. Призывы чудодейственных сил и зельеварения окончились проливным дождем и затянувшейся засухой.

Когда же он в бессилии рухнул на земь, замечая, что с камнем ему не совладать и никакие усилия не оживят прекрасный облик, так глубоко засевший подобно занозе в его сердце, он впервые воззвал к ненавистным ему Богам, моля их о любой возможности вдохнуть в изваяние жизнь. Далее придание расходилось. По одному из толкований то ему удалось. Он ощутил помутнение рассудка, и усиленно принялся оттачивать лицо статуи. Затем, в качестве пускового реагента он использовал собственные глаза, таким образом ему удалось оживить прекраснейшую женщину, созданную им в кропотливом труде скульптора, но он не имел возможности ее узреть.

Девушка, же увидя слепого и незрячего старика склонилась над ним и расплакалась, считая, что пред ней ее отец, как то ей вложили в голову боги. И она обняла его мягкими руками, а от слез ее на земле распускались цветы и пробивались, питаясь невероятно живительной влагой душистые травы. Пустыня расцвела в роскошный оазис. Волосы девушки напоминали цветочные поля, а ее голос – неземное песнопение.

Она и выхаживала старика, пока тот окончательно не окреп, но более он не мог видеть и, следовательно, не имел возможности оценить созданную им «дочь» во плоти. И та, в свою очередь, считала его лишь отцом, и, с потаенной скорбью он мог вкушать лишь плод дочерней любви, даря в ответ лишь скупые ласки, пока смерть не разлучила их.

Салиса часто ощущала трепетание в груди при чтении или пересказе историй о несостоявшейся любви, словно в ее жизни не доставало той искры буйных сил, обуревающих и овладевающих душой, словно ей требовался выход некой потаенной энергии, непрерывно сдерживаемой под ролью превосходной жены любящего мужа. Нет, она ни в коем роде не жаловалась на судьбу, но… иногда ей хотелось чего-то большего, некоего приключения с необычайным итогом. Или же… то сказывался расцвет ее цветка юности.

Под платье закрадывался теплый южный ветер, нежно ласкавший чувствительную и шелковистую кожу. Его бархатные струи перебирали пучки волос, мягко трепали их, обвевали тонкую шею сохранившего детское выражение лица, спускаясь по нарумяненным щекам к полным грудям, проскальзывая мимо них, в слои шелковистой одежды, где он дотрагивался до «обнаженной» теплой и загорелой плоти.

Сколь многое значил Ветер для летних островов. Он – отец, чьё семя, занесенное неведомой волей с дождём, произрастало в теле болезненной земли, не способной удерживать и питать плоды боле сезона подряд. Как выражались крестьяне: «кормилец, чей гнев сулил засуху, а милость – благоденствие». Потому и праздновался каждую весну день весеннего благоденствия, когда жители сел и полей радовались урожаю, устраивали танцы и пляски, а правители Утренних Островов распахивали винные погреба и откупоривали бочки, приглашая на ночные застолья под открытым небом на поля близ русел рек. И, хотя, понимание Ветра и его религиозного содержания и разнилось от острова к острову, Ульф не преследовал какую бы то ни было религию, и на Острове Ветров считалось крайне непозволительным попирать чужую веру. В обмен на терпимость члены различных религиозных сект и жители, придерживающиеся своего понимания стихий, получали кров над головой и бесплатный отпрессованный рис. Некоторые добровольно «отлынивали» от работы, записываясь в ряды верующих, чтобы получать кормежку с жильем. «И, неужели, кто-то по своему выбору соглашается на подобное навсегда?» – удивлялись они как-то с подругами. Салиса не представляла, как можно жевать одну и ту же пищу изо дня в день. Ее бы рвало при одном только виде приевшейся массы, но, однажды, к ней приходил монах: «чего бы не подарила жизнь нищему – он все примет с благоговением», с сей речью он в умилении получал миску риса, и, завернувшись в поношенную ризу, удалялся под тень деревьев. Ей запомнилась его рослая фигура и узкий лоб, не сочетавшийся с блеском гения в глазах. Хотя имелось что-то мистическое в его образе. Перед приемом пищи монах воздал похвалу богам, после чего весь день просидел в медитации, а тень от дерева не сдвинулась с места.

Салиса оглядела зарисовку на мольберте у выпирающего подвесного балкончика. Сняв туфли, она вдела ноги в мягкие тапочки и, переступив на поддерживаемую тросами платформу, прошлась до его границы, где под ногами и вовсе было ударопрочное закаленное стекло. На двойных перилах, защищенных от порывов ветра деревянными вставками, разместились палитры с масляными красками. По вечерам они упражнялись здесь с дочерью в искусстве живописи, и, как говорила та: «подражания природе». «Да…, – с легкой горчинкой подумала женщина, – подражание». Обыкновенно, она таскала мольберт с собой, путешествуя по стране, включая приемы мужа, где, сев поодаль рисовала гостей и обстановку. Но, после того как в мире воцарилась нестабильность, она боялась покидать остров. Мастера различных искусств редко наведывались к ним, потому что в империи положение Ульфа воспринималось «сомнительным», Верховный Канцлер даже делал предположение, что тот занимает нейтральную позицию, а это уже был посыл на государственное обвинение, ибо по закону полагалось «отдаваться делу страны со всей благостью и страстностью». Вот и оставалось ей – малевать холсты, не имея под рукой достойного учителя. Разве что… раз она повстречала на площади некоего Художника Душ, тот так очаровал ее своей речью, что она едва не согласилась выкупить всю его коллекцию творений, а то и отдаться. Но та шаловливая мысль мигом остыла под беспристрастным взором сопровождавшего ее протектора. От Художника исходило некое невыразимое влияние, затрагивающее струнки внутри ее сердца, и отдающее теплой истомой при одном лишь взгляде на его картины. Те словно оживали и двигались, когда она впивала в них взор. «Знать бы, где он сейчас?» – подумала Салиса, но подоспел Кассий, прервавший ее мечты:

– В зале ожидания посол с Цветущих Роз.

– Накормите его, – проронила она, – и куда направляется мой муж?

– В Севергард, разумеется, – уклончиво ответил Кассий.

– Ты ведь понимаешь…

– Он велел не распространяться подробностями.

Салиса глубоко вздохнула, а Кассий настоятельно заговорил:

– Семья Медвардов имела неоспоримое влияние. В прошлом она владела обширной зоной механических лесопилок, – он поперхнулся, и Салиса заметила, как последние слова вызвали клокотавшую в его груди ярость, – эти сволочи стерли с лица земли нашу веру, а боги их даже не покарали! – в подобный момент его голос становился резким, жестким и злобным, точно бушующий океан. Но, как и подобало воде, по завершению «мятежа», на ней не оставалось и следа былого гнева. Кассий почтительно поклонился, пообещав разузнать о цели его визита, а Салиса отвлеклась на голос дочери, доносящийся с внутреннего сада. Архитекторы еще не доработали акустику в восточном крыле, от чего звуки чересчур легко проникали во вторую спальню и прилегающие к ней помещения. Спасало то, что насаженная масса деревьев отчасти защищала от шума, исходящего снаружи, где велась реконструкция Башни Темнолесья. Ухватив мольберт под мышку, Салиса сошла по обшитым коврами ступеням к перекрестку, где, повернув налево, добралась до Зимнего Сада. Золоченные настенные панели переходили в белый мрамор, отделка специально производилась под цвета родины ее отца – белый и желтый. Или, как говорил тот в шутку об успехах Ульфа: «накрахмаленный желторот» – естественно, не в серьез. Ее муж с улыбкой вспоминал отца. Дворец не имел пригорода в черте садов, поскольку Ульф считал, что царской семье необходим покой в перерывах меж важными политическими решениями, но при этом, двери его не были закрыты обычным гражданам. То и дело велись приемы, осуществлялись процессии и намечались договоры или ссуды.

Мелиса сидела подле пианино, разглаживая юбку, а служанки показывали ей как правильно нажимать на клавиши, слегка приподнимая пальцы в отточенном ритме с паузами. Их руки порхали над инструментом, заставляя слиться звуки в стройную мелодию. Склонив голову на бок, Салиса следила за девушками. Периодически игра приостанавливалась на милую болтовню. Мелиса вторила соседке, готовой махнуть куда-то далеко-далеко. «Я вся истосковалась на этом острове, – пожаловалась она, мы здесь – как в плену». Салиса удивилась, как, иногда, и у нее возникали схожие мысли, хотя, как она помнила свою юность – тогда ей не хотелось ничего, кроме «видеть мужа каждый день». Мелиса же хотелось узреть неизведанные горизонты, сулящие новые возможности. Она лепетала, едва успевая проглатывать окончания слов. «Только отец да его старший сынуля придерживаются консерватизма!» – выкинув малознакомое слово, она замерла, дабы то произвело наибольшее впечатление, – «И вот, меня ограничивают!» Но, тут одна из служанок случайно обернулась, а вслед за ней и остальные. Мелиса покраснела, а ее мать сделала вид, что не слышала проходящего разговора

– Вы так прекрасно играете на пианино, Миланья, – проговорила Салиса, – словно рождены на струнах ветра. Такой талант заслуживает быть замеченным.

Девушка расплылась в смущенной улыбке, выглядывающей из-под длинноресницых глаз, а Салиса переключилась на дочь. Все та же лакированная кожа с «имперской» бледностью, – Мелиса, ты внушаешь мне беспокойство о твоем здоровье! Хоть раз выйди с подругами на солнечные ванны!

– Но мама! Где ты видала солнце?

Салиса знала, что ее дочь не любила загорать. «Жжется кожа и неприятно печет», – говорила она, недовольно наморщив лоб и пухлые губы. Вдруг со стороны восточных ворот раздался треск, точно куда-то ударила молния. «Найдите дядю, девочки!» Подтянув платья, Салиса побежала на звук, опасаясь разрушения башни. Ее предупреждали о том, что строительство велось слишком близко к стенам. Она сократила путь через узкий коридор с недостроенным бассейном. Мягкие полу-туфли полусапожки зачерпнули воду, вызывая мимолетное раздражение. Салиса полагала, что обрушение прошло где-то на «окраине» восточного крыла, но источник звука оказался куда ближе. Арочный мостик высился над приемной, где… Женщина взглянула с балкона: иностранный посол, разукрашенный в лилово-черный, склонился над валяющимся у его ног дворцовым герольдом. Немедля нашлась и стража, а посол с Роз получил под дых, сиюсекундно взведя револьвер. Дворцовая гвардия застыла, ожидая дальнейших распоряжений от неуклюже встающего герольда. Задыхаясь от гнева, посол выпалил:

– Я спрашивал о приеме! – дуло то и подрагивало, уставившись на «обидчика», вторую же руку он завел за спину, пятясь к выходу.

– Оружие запрещено проносить во дворец, – проговорил окончательно оправившийся герольд, – или уберите его, или солдаты будут вынуждены бросить вас в тюрьму.

– Меня?! Арестуют?!

Герольд сжал пальцы, и ближайший к послу стражник выбил оружие из рук. Громыхнуло, отдаляясь раскатистым эхом в пол, но посол не растерялся, и схватился за ножны, неумело вытягивая декоративный кинжал.

– Смотри, не порежься, – рассмеялся Кассий, затворяя за собой дверь, – выкладывай с чем пришел, пока мы не вышвырнули тебя за пределы острова.

Посол приосанился, и, «процитировал» высокопарную заученную фразу, со всеми вставками и междометиями о благородной истории семьи Медвардов, блюдшей законы гостеприимства из поколения в поколение, чего нельзя заявить с уверенностью об их соседях… Кассий гневно глянул на него, тот поперхнулся, и, скомкав выступление, перешел к ключевой фразе. «Медвард предлагал закрепить союз женитьбой, и потому… скоро направляется на Остров Ветров».

– И это требовало излишней суматохи? Почему не обождать…

– Господин не терпит ожидания! Вскочил посол, но умолк под холодными взглядом Кассия.

– На Острове Ветров Медвард почетный гость, а не господин.

Внезапно стража пропустила в помещение укрытого в капюшон гостя

– Я из лиги сопровождения. Случайно услышал, будто к нашему послу применили силу, это правда? – незнакомец чиркнул друг о друга указательным и большим пальцами, меж коих проскочил тонкий всплеск молнии.

– Вас дезинформировали, – встрял Кассий, но человек не придал значения его словам

– Я дождусь ответа, или пора применить силу?

Стража сгрудилась вокруг них, а Кассий отдал распоряжение об обыске имущества «гостей».

– Притормози! – едва не сорвался с места «конвоир» посла, – вы можете уладить свои дела, я ничего не видел.

– Так то лучше, – сказал Кассий, и, когда незнакомца выпроводили, обратился к послу, – Медвард… он не обозначил условия помолвки?

Тот протянул ему сверток, но Кассий не притронулся к вытянутой руке.

Салиса спустилась по ступеням, и все обернулись на звук цокающих каблуков.

– Как вас зовут? – спросила она.

– Альма Амальрик – представился посол, осуществив безукоризненный поклон Салисе, в его позе проглядывало облегчение.

– Кассий, мы же приютим гостя на ночлег? – с требовательным вопрошанием обратилась она к бывшему протектору.

– Безусловно, – Кассий махнул рукой, и стража удалилась, а служанки бросились искать свободный номер неподалеку от прихожей.

Вообще, у защитника складывалось впечатление, будто посол боялся тюремного заключения меньше, чем провала «переговоров», точно по возвращении на Розы его поджидало что-то куда страшнее.

– Письмо оставь себе, наверняка, раз от него у тебя трясутся ноги, ты его предварительно вскрыл, так что внутри?

У Амальрика поползли глаза на лоб, но он упрятал «мешавшийся» ищущим место рукам кинжал обратно на пояс, сцепив ладони, как бы обороняясь от невидимого врага.

– И что с вами будет в случае неудачи? – доброжелательно спросила Салиса, приближаясь к нему на расстояние вытянутой руки, – наша семья умеет хранить секреты.

Амальрик побледнел,

– То есть… вы отказываете?

– Разве вы могли предположить, будто направившись без сопровождения и предварительных уведомлений, без разрешений и стола бесед, я отдам свою дочь первому встречному?

Кожа Альмы Амальрика вовсе перешла в белый воск, по которому сбегал пот, а зрачки расширились до неимоверных размеров.

– Что вам наобещал Медвард? – спросил строго Кассий, – не забывайте, вы едва не совершили преступление в стенах дворца.

Вмешался сопровождавший посла человек

– Не забывайтесь, подобное обращение приведет к пагубным последствиям.

– Кажется, я ясно выразился – на досмотр его! Выпроводите с глаз моих.

– Если ко мне притронется хоть один из твоих рабов, калека, я отсеку ему руки – ответил бесстрастно сопровождающий.

– Что ж, – развел руками Кассий, – стража! Взять преступника, будет сопротивляться – убить. Так, о чем мы вели речь? – обратился он к Амальрику, моментально позабыв об угрозах, – ах да, награды. Чего наобещал вам господин Медвард?

– Золота…

– Лжесвидетельство не идет вам к лицу, – сурово отрезал протектор, заставив Салису удивленно воззриться на него, – следи за его движениями, они раскрывают куда больше, чем то кажется. Так в чем изюминка?

– Земли! Он отнимет поместье, которое перейдет в собственность…

– И как оно называется? – невинно задала Салиса вопрос.

Посол затормозил, как бы задумавшись

– Карамель.

– Около озера на Розах?

– Да! Неподалеку…

– Не припоминаю такого, – отпарировала она, – так, когда начнется в вашей истории правда?

Кассий, разглядев замешательство, поторопил события:

– Думаю, ночь-другая в темнице ему не помешает… Стража!

– Стойте! – забубнил Амальрик себе под нос, – моя дочь – клейменная в детстве сирота, Медвард пообещал раскрыть ее причастность к беспорядкам в Ла-Грале, если я не вернусь…

– И что же мог натворить… – начала Салиса, но Кассий ее прервал, вызвав еле сдерживаемое негодование, – Амальрик, у нее дар – верно? – Кассий подманил жестом чашника, – подайте господину воды, и приготовьте холодную комнату, ночью его ждет долгая горячка… Салиса… Не могли бы вы оставить нас наедине?

«Он совсем распоясался», – подумала она, но выполнила просьбу защитника. Все-таки тот был открыт и честен с ней во всех обстоятельствах… Не считая случая с мужем. Ей же стало любопытно прознать о сопровождавшем посла незнакомце, не возжелавшем даже снять капюшона, она переоделась и вышла на оживленную площадь перед дворцом. В сады пускали строго по расписанию, «дабы не нарушать покой царской семьи», и Салиса могла спокойно прогуливаться, наслаждаясь тишиной и пением птиц. Над головой, если обернуться – тихо переливалась тень от солнечных часов. «Уже полдник» – подумала она, а это значит скоро стража отчистит сад от излишков народа, и раздаст талоны на посещение иных садов, раскиданных по острову Ветров.

На пригорке размещались посеребренные кованые ворота, за которыми и начинался «публичный» сад, а тысячей метров дальше – замыкающие ворота, где по бокам в пышных колпаках с пиками, по «стойке смирно» нес службу почетный караул. Обрамляла дворцовый сад живая изгородь, переплетавшаяся с ажурным узором кованых заборов. Она же отграничивала садовые тропы под стать каждому «кварталу», изменяясь в цвете сообразно содержащимся там оттенкам деревьев и растений. «Здесь царит беспечность, а в империи зачинается война».

За спиной Герольд, смерив посла презрительным взглядом, пропустил мимо, провожая двусмысленной улыбкой. Салиса обернулась – Альма Амальрик выглядел крайне растерянным и подавленным, но, заметив ее, приободрился

– Мои извинения за театр.

– Иногда нам не хватает зрелищ, – ответила со смешком Салиса, и накопившееся между ними напряжение спало.

– Ну, – пожал он плечами, – эскиз моей судьбы вам известен, знать бы мне заранее, что оно так обернется, и никогда моей ноги не ступило бы на земли Медварда.

– Лорды похвально отзывались на собраниях о вашем уме, как же вы угодили в ловушку?

Амальрик печально вздохнул

– С Медвардом надо быть настороже, он похож на занозу, зараженную чумой, поначалу не обращаешь внимания, а после – она уже владеет всем телом.

Отворив очерченную жемчугом калитку, они прошлись по голубой Аллее. При полном погружении в созерцание, сад представлялся запутанными дебрями. Чуть свернешь с хожих мест – и окажешься в цветочном лабиринте. Но, именно эта атмосфера душистых ароматов и позволяла пронять даже самое суровое сердце, а после – окунуться в чудо природы с головы до пят. Раненных солдат часто оставляли после перевязок в схожих местах, дабы те рассеивали свое внимание и отвлекались от ужасов войны.

– Я поставлю в известность мужа о вашем положении. Небеса милосердны к порядочным людям.

– Боги весьма избирательны в покровительстве, иначе Медвард бы не добился престола. Когда я поступал на службу, на троне сидел его старший брат. Но вот, он куда-то делся, а Медвард… правит на свое усмотрение, – не договорив фразу, Амальрик уже выглядел выдохнувшимся. Жара плохо на него действовала, и он медленно остывал, сокрытый тенями крон, – Кстати, благодаря ему я и кое-что узнал, и это знание спасло мне раз жизнь.

– И в чем же оно заключается? – спросила Салиса, и тут Амальрик убрал со лба волосы, где женщина увидела остатки клейма. Она едва не бросилась бежать прочь, но Амальрик предусмотрительно схватил ее за локоть,

– Мне срезали ее, и это крайне болезненная процедура, так что – я не заразный, – он улыбнулся, – так вот, при солнечных затмениях метки можно дестабилизировать, и все клейменные, как бы… выходят из строя. Меня часто мучали головные боли и кошмары, тогда я дождался в свите слуг, когда Медвард объявит охоту на ведьм, и те мне наскоро срезали все лишнее. Почти ничего не почувствовал, только жар и холод, а дальше беспамятство.

– И вы выжили? – Салиса слушала его с недоверием, и ей явно было не по душе произведенное открытие.

– Просто передайте эту информацию мужу, она ой как пригодится ему в кишащем просветителями, Хэнгтерволе.

– Он направляется в их логово?!

– Дипломатическая миссия, как и у меня.

Женщина схватилась за голову, ей захотелось вырывать клочья, лишь бы унять возникший в сердце неизгладимый ужас. Пред ее лицом снова встала картина из детства. Замазанное кровью замкнутое помещение, и оно – бесчувственное, в белоснежном плаще и одеяниях, отпускает убитого деда, и аккуратно снимает лайковые белые перчатки, и, брезгуя прикасаться к крови жертвы, выбрасывает их на тело задушенного внука. Затем улыбается ей до ушей, и советует «быть паинькой».

– Вижу, вы не по наслышке знакомы с происходящим там…

– Ладно, – нетерпеливо сказала она, – что с того? Он давно не мальчик, и справится с трудностями, а вот у вас возникают серьезные проблемы.

– Вас выводит из себя моя откровенность? – Амальрик внимательно отслеживал ее выражение лица.

– В зале вы не казались мне настолько любезным. И куда направитесь?

– Вероятно, назад, с вашими словами к Медварду, – развел он руками.

– Наверное, это ужасно.

– Наверное, – согласился он как-то излишне отстраненно.

Она тут же обратила на него взгляд

– Вы что-то задумали? Признавайтесь.

– Вряд ли вас удовлетворит мой ответ. К тому же, мне надо ухаживать за больной женой…

– Оставайтесь, у вас же имеются слуги.

– Медвард уже издал приказ об изъятии имущества. Моя семья держится на иждивении у брата, но его надолго не хватит.

– За какую же провинность он так жесток?

– Я выступал против его кандидатуры много лет назад, когда покойный батюшка Медварда заключал союз с империей.

– Вы так думаете?

– Он сам мне сказал, и, в качестве искупления предложил добыть согласие.

– Но обвинение притянуто за уши, вас несомненно оправдают.

– Медварду нет нужды в доказательствах. Он поступает сообразно своей логике, а кто ему перечит – оказывается в моем положении.

– Насколько я помню, у вас есть влиятельные союзники, пригласите их на собрание или совет. Если я не ошиблась, сейчас там приготовления к островному празднику, чем не повод? Он и не догадается, а там и вывезете семью…

– Вы не понимаете! Ему боятся перечить в совете! Когда он входит – воцаряется тишина, и окружающие его старики не молвят без позволения, иначе рискуют не проснуться, а лекари скажут – подвело сердце! И никаких разбирательств!

Салиса ощутила некое раздражение, хотя бессознательные опасения ее на счет молодого правителя Роз подтверждались. Ей следовало предъявить Ульфу сомнения. Но на руках она имела все, кроме фактов. Вернее, ничего, кроме слов и интуиции. Она видела его единожды, и этот странный, манящий и в то же время отталкивающий подобно заостренному копью взгляд вселял тревогу. Рядом с ним невозможно было расслабиться, но Ульф, кажется, тогда ничего не замечал, и лишь обаятельно шутил с придворными дамами, да перекидывался парой слов… Или же она видела не Медварда… Память вела себя странно. «То от недосыпания» – подумала Салиса. В последний месяц сон проходил рваными кусками чередуясь с долгими пробуждениями.

– Он взбеленится, когда узнает…

– Вы так печетесь о его чувствах?

– Или, наоборот, испытает злорадное наслаждение, – говорил Амальрик в пустоту, – прошу, не могли бы вы отозвать досмотр? От доклада моего спутника зависит мое будущее.

– Вы понимаете, что ваш конвоир угрожал мне и моим людям в моем доме? – Если Медварду не понравится содержимое доклада… Он позаботится о том, чтобы вся моя родня пропала с лица земли.

Вдруг у Салисы проснулась жалость, и она дотронулась до его ладони. – Переночуйте, и все обдумайте. Не торопитесь на тот свет. Я попрошу передать вам коньяк из погреба, или вино… Нет, лучше коньяк.

Глава – 9 —

Взвинченная пыль вперемешку с хрустящим щебнем, скатывающимся по скользкому бетону, постепенно оседала.

– Амалия, зови врача!

– К черту лекарей! – раздалось кряхтение из-под завала, – Неизвестный сориентировался на звук, и, вскочив на наклоненную плиту, отбросил в сторону развалившийся шкаф.

– Боюсь, на этом острове ты уже не завербуешь себе стольких помощников. А в Темплстере и подавно. Чёрное серебро властвует над империей!

Плащ защитил Амалию, поглотив оседавшую с потолка штукатурку без серьезных повреждений, старику же повезло меньше. Хотя поле действия метки и не попало в место, где он лежал, но обрушившаяся мебель неслабо расцарапала тело. Распахнув рубаху, он смочил бинт спиртом, и, чтобы отвлечь старика от боли, поддержал разговор

– Ты то сам его видел, Лосьен?

– Дело не в существовании, – рассмеялся старик, – а в вере. Ай! Черт!

– Потерпи… – Неизвестный прижал полотно к ране, разрезая края пополам на повязку.

– Я был бы идиотом, исключая возможность его существования.

– Тогда почему оно не действует на меня? Амалию?

Старик раздраженно сплюнул

– Да покуда я знаю! – он запрокинул голову, оттягивая шею. Боль была нестерпимой.

– Жить будешь. Амалия! – одернул он растерянную девушку, – врача!

Как назло, накрапывал дождь, а осыпавшаяся откуда-то известка застилала дымкой место обвала, в результате чего Амалия не сразу нашла способ перелезть через отделяющую дверной проем полуразрушенную стену. Рядом валялся арбалет просветителя, Неизвестный прицепил его на пояс. Заряжен.

Старик отключился, Неизвестный потряс его за плечи, ощущая бездонную пропасть, вдруг возникшую в его сердце. «Он мне не посторонний», – при сей мысли вспомнился его сын. Облезший и состарившийся. «После его смерти, Лосьена ничего не держало в этом мире, кроме слепого выживания». Но складки вокруг рта зашевелились, и старик с всхлипом вынул из порванного нагрудного кармана пиджачка мятую и запачканную кровью фотографию, после чего вновь обмяк. Неизвестный вновь потряс его «очнись!». Старик нехотя раскрывал глаза, чтобы окинуть ближайшее пространство, и, с обрывистым вдохом, отрубался. Такие пробуждения и впадения в беспамятство сменялись все чаще и чаще. «Куда, ты черт подери, запропастилась!» – подумал Неизвестный, и поднялся на ноги. В глазах стоял какой-то вязкий туман. Вероятно, его оглушило при падении. Он глянул на сжимаемую стариком фотографию – к ней приколота дата…

– Каждую минуту я желал разорвать ее! – Лосьен распахнул глаза, подобно бездонным окнам, куда еще в сморкающийся мозг проникал отблеск света, – гляньте на это молодое пышущее жаром лицо, на эти энергичные мышцы, гладкую кожу, и что мне остается? Дряхлая старость! – он поперхнулся кровью, а Неизвестный неотрывно погружался в его взгляд. Пол часа назад он ненавидел, проклинал старика за участие в массовом истреблении, а сейчас – не находил и следа ненависти. Верно она утонула вслед за утягивающим за собой и еще карабкающимся по направлению к свету сознанием, хватающемся за ветхую плоть, лишь бы не провалиться в черную яму небытия.

Он не заметил, как вокруг медленно собирались люди, перешептываясь и обсуждая произошедшее, они вглядывались в обломки, но не приближались, а как бы буднично обсуждали неожиданное событие. Лосьен неподвижно развалился на каменной плите,

– Ты здесь? – спросил Неизвестный, без надежды, шея Лосьена напряглась, и тот притянул его за рукав ближе к губам

– Эти то не помогут, хватай девчонку, и убирайся отсюда, я… – заговорил старик, – достаточно поглазел на жизнь. Заодно и прощение получил. А так… хоть пред смертью побуду героем…

– Чего ты несешь?! Сейчас, она найдет…

– Кого найдет? Оглянись, идиот! Они выходят из домов и смотрят, никто тебе не поможет!

Неизвестный поднялся на ноги.

Народ, скроенный в единую сеть с недоверием воззирал на просьбы мельтешащей Амалии, они сомкнулись, не позволяя ей выбраться от завала в поисках врача. Она кричала, просила их, заливаясь слезами о помощи, но те точно статуи выстроились и не пропускали ее никуда.

– Они полагают, что чувства внутри, борющееся сострадание с долгом – то проделки Черного Серебра, подрывающего их верность родине.

Вдруг кто-то бросился искать стражу, дабы та разобралась в происшествии, а толпа еще пуще прежнего вцепилась в Амалию, не позволяя ей выбраться. Старик дернул Неизвестного за рукав и боле не шевелился. Тогда-то Неизвестный и очнулся, бросившись выручать девушку. По мере приближения метка заискрилась, разбрасывая в сантиметрах от лица всполохи, а народ мгновенно расступился точно от прокаженного чумой. Он потянул девушку за руку, но та не могла высвободиться. Одна из женщин вцепилась ей в волосы, а парень обхватил руками ногу, и, невзирая на сыпавшиеся на его руки удары, не отпускал, будто следовал некоему подсознательному приказу. Неизвестный приблизился вплотную, и ощутил, как метка его ослабела – сразу же к нему робко потянулись со всех сторон руки, пока еще только касающиеся плаща. Он попробовал высвободить Амалию, но его уже обглаживали по одежде, а сотни пальцев медленно сжимали ткань. Испугавшись, он взвел арбалет и выпустил болт в парня. Хватка ослабла, и, прижав девушку к себе, он растворился в тени.

Когда они выкарабкались из этого хаоса, Неизвестный позволил себе задышать, мысленно благодаря метку за спасение. Амалия была не в меньшей мере потрясена.

Куда-то подевалась стража с защитником.

– Смотри! – шепнула Амалия, Неизвестный поднял глаза к кромке кратера. В небо, похоже с океана, струилась зеленая нить, полная энергии.

Он сразу вспомнил книгу из хранилища ордена.

– Это Всплески.

– Что?

– Потоки преобразованного в газ иридиума. Вероятно, там находится подводный вулкан или что-то в этом роде.

Он укрыл Амалию плащом. Мимо промаршировал крупный отряд, возглавляемый юнцом, разодетым в золотую тогу. Скученная толпа расползалась по квартирам. Юнец, удовлетворенный осмотром и поведением граждан, отдал приказ сторожить обвал до прихода протекторов, и с остальной частью стражников направился… к старому святилищу защитников. Однако, Неизвестный и Амалия не заметили этого, и, укрываемые плащом теней, поднялись на Кольцо выше.

– Знатно им мозги промыли, – произнес он, – нам надо подыскать ночлег. Есть кто на примете?

Амалия поглядела на него. Хотя он и говорил с неким запалом и веселостью, она чувствовала, как на душе его скребут кошки. Затея бунта бесповоротно рухнула…

– Бодрей, – улыбнулся Неизвестный, – коли они верят в всесильную империю, нам надо выступать от ее имени.

– И как ты себе это представляешь?

– Увидишь, надо просто завладеть радиостанциями и на некоторое время вывести из строя местного управителя.

– Просто? Ты всегда говорил, что все куда сложнее, чем кажется. Думаешь он сидит без охраны? Ты вообще думаешь?! А если тебя убьют?!

– Я работаю над этим, мы уже приблизительно знаем, как реагируют стражники на вызовы. Знаем примерное их количество. Знаем, что тут есть просветители и по меньшей мере пара протекторов. На первый взгляд – то бесполезные сведения, но это до того момента, пока мы не найдем им применения.

Камень и бетон сменился необожженным кирпичом. «Темплстерское кольцо» – прочитала Амалия вывеску. На подъеме городские постройки заканчивались, уступая место вулканическому камню.

Им предстоял опасный участок, и волнение Неизвестного подтвердилось. До деревянных ворот, отпираемых лишь по приглашениям вне очереди, протянувшейся на сотни метров, необходимо преодолеть патрульный пост, разделяющий Кольца. Укрепление состояло из двух башен на деревянных платформах и врат, поддерживаемых в закрытом состоянии натянутыми тросами. Патруль периодически обходил поток людей, наблюдая за нарушениями. Неизвестный поглядел на небо – свет блекло проливался чрез плотный слой облаков. Эффект плаща теней стойко удерживался, он выбрал место, где земля была не столь влажной, и провел Амалию под ворота. Теперь им оставалось только сесть и ждать, пока те не соизволят их открыть. В пасмурной погоде прекрасно скрывались «следы» плаща, и они умудрились даже слегка перекусить, согреваясь друг о друга.

Затем, они прошмыгнули в одну из повозок, и, так доехали вплоть до развилки, где сняли номер на постоялом дворе. Просторная комната, убрана скромно, немножко подтекает по углам, но для ночлега сгодится. С улицы включилась просушка.

– Кажется, холодает, – прошептала Амалия, подходя вслед за Неизвестным к окну. Он потрогал ее лоб:

– Да ты горишь! – он уложил ее в постель, и, положив руки на плечи, наказал не вставать до возвращения с лекарем. Затем сделал надрез и соскреб немного кожицы с кровью, упаковав ее в пробирку из под использованного иридиума. «Должно быть, какая-то лихорадка», – подумал он, глядя на ее мутноватые блуждающие глаза. Но схожие состояния вызывали и яды. «Смешишь себя. Разве у нее имеются враги?»

Наскоро собравшись, он отправился искать антидот, и поиски привели его в самые дебри города на нижнее Кольцо. Первое, что он отметил – группы людей, собирающиеся под электрическими фонарями. Плащ сбоил от нехватки света, потому он придерживался стен, глубоко ускользающих в недра вулкана.

Многочисленные патрули позади, как и «сторожа» нижних Колец. Дозорных с парапетов, закрепленных на стенках кратера не примечалось, а от забора, огораживающего «сердцевину» вулкана по кромке Кольца, веяло холодом. «Довольно пустынно, – подумалось ему, – и до неприличия тихо».

Метка обострила слух. Продвигаясь вперед, он прислушивался к сидящим. Говорили о последствиях снежного шторма, обрушившегося на Темплстер, об отмене рейсов в Остермол и нехватке зерна. Последнее вызывало ожесточенные споры, даже большие, чем грядущая война. Никто не знал против кого она будет вестись, но по островам разъезжали глашатаи, формирующие батальоны и объявляющие набор офицерского состава в гвардию. Подле таверны, около бакалейных лавок, прикрытых ситцевым полотном, рабочие помешивали в бочках воду, добавляя туда что-то вкусно пахнущее. Неизвестный вышел к ним, заинтересованный сладким запахом.

– Хочешь попробовать? – забрал черпаком бакалейщик воду, и разлил по чашкам. Неизвестный поблагодарил.

– Алкоголь?

– Пять литров разбавляем пинтой рома. Обеззараживает водичку. Серебра то у нас нет, а так, – он чокнулся с воздухом, – и пить не страшно – не охмелеешь.

Неизвестный повернулся к лавке

– Откуда товар?

– Торговец? Порошки с Солхейма, а ром – спроси-ка у тех молодчиков, – бакалейщик указал черпаком на братию торговцев, оберегаемых четырьмя массивными громилами. Стол им вынесли персонально на улицу, вместе с кушаньями. Они громко посмеивались, не сдерживаясь в выражениях, но, переходили на приглушенное шептание, когда дело касалось мест сбыта или забора.

К счастью Неизвестного, он услышал все необходимое, прежде чем приблизился к столу.

– Не думал, что достопочтенные господа обитают на дне города.

Охрана преградила ему путь, но один из торговцев дернул их за одежду. Торговце прекратили перебрасывать кости со ставками и оглядели Неизвестного с головы до пят

– Мы предпочитаем столь мерзкие пристанища потому, как тут не найдётся любопытных глаз.

– Плащ теней? – спросил торговец слева, покрытый бородой, – с Безымянного или Хэнги?

– Безымянный. Мне нужен антидот, у моего спутника лихорадка, вот пробы – он передал им капсулу, – все будет достойно оплачено.

Один из торговцев привстал, и прикрикнул. От скамей под навесом к ним мигом заторопился старик в потрескавшихся очках и поношенной мантии,

– На изготовление потребуется время… – прошепелявил он беззубым ртом, осматривая цвет крови, – тем более, по городу поползла инфекция, и…

Торговцы вопросительно глянули на Неизвестного.

– Допплата за молчание. Скоро на остров нагрянут Ликвидаторы, и бросятся выискивать по домам ее источник.

– Благодарю за помощь…

– Деньги вперед, мы не работаем с пустыми руками.

– Разумеется, – Неизвестный положил на стол мешочек, полный монет, но старик не сдвинулся с места.

– То плата торговцам, а как же мне?

Неизвестный было подвинулся, готовя к бою метку, но охрана сжала ему руки,

– Или подписывайся или проваливай, – сказал приказным тоном торговец. Неизвестный добросил второй мешочек, – волен! Возвращайся через неделю.

«Чертова обдираловка!» – с еле сдерживаемой злобой подумал он, но надо спешить к травникам у наружной стороны кратера, близ побережья, а после – к Амалии, пока той не сделалось худо. Неизвестный пересчитал остатки некогда крупной суммы – такими темпами он к концу месяца обратится в нищего. «Надо как-то приспособить канцлерскую печать…»

«Нагреваешь людей», – услышал он позади. «Лихорадка? Да там, небось, чума!». «Клиент платит – надо обнадежить!» Он подумал о Лейме. Тот, услыхав подобное, сразу бы полез в драку, и… возможно, был бы прав.

Неизвестный решил сократить путь. Одну из внутренних стенок вулкана сделали плоской и приспособили под грузовые лифты. Пробравшись к погрузочной станции из амбара с дырами в крыше, он взобрался на нагруженную пряностями корзину. Подошел рабочий, подергал за трос, и лебедка потянула корзину наверх. На середине пути он перелез в соседний контейнер, набитый соломой, где и разлегся, устраиваясь поудобнее, пережидая, пока наступит очередь его «ящика». Впритык к стене располагались строительные леса. Рабочие проделывали в вулканической породе отверстия, в которые вбивали зацепы и крепления для дополнительных тросов и страховки груза от падений. Но вот, закапал дождь, и Неизвестному не суждено было отдохнуть. Он перепрыгнул на стальную раму, и, прождав, пока рабочие успокоятся, не найдя источника шума, спустился к Кольцу. «Отсюда и не разглядишь, что там на дне», – Неизвестный подошел к краю и склонился над пропастью. «Похоже на лед». Пообедал, расплатившись местной валютой, параллельно слушая о том, как потоп настиг пограничные земли. Говорили о уцелевшем Башмаке – каком-то острове, прозванном так из-за толстой «подошвы». Он узнал о том, что, иногда океан бушует, производя огромные цунами. Волны затапливали целые острова. В основном страдали жители окраин, но, доставалось и имперским колониям. «Природа все не утихомирится. Мстит нам за порченные земли». «Какая природа, дурень? О себе думай, болтун!».

Пройдя жилой район, Неизвестный натолкнулся на сборище людей, окружившее старца. Тот залез на неотесанный валун и рассказывал какую-то историю. Толпа скопилась приличная. «Чем он завлек их?». Внезапно один из прохожих взял Неизвестного за руку и поволок за собой, в толпу. Неизвестный не сопротивлялся. На тощем теле старика свисала туника. Услышав имя: «Барданор», Женщина сбоку отпустила дочь и настерегла не уходить. Сама, тем временем, пристроившись к первой шеренге, чтобы лучше слышать и проникнуться настроением. Неизвестный высвободился и проследовал за ней.

– Разум императора помутнился от вина, роскоши и собственной мании величия. Он стал слеп как дряхлый старик, – глашатай замер дожидаясь эффекта и добавил, – мне, кстати, семьдесят пять, и я еще вижу…

По толпе прокатился хохот.

– А наш император не видит встающих перед империей проблем! Не воспринимает слов советников. Помешан на пророчестве! Озабоченный собственной персоной он, как и мы, помнит те слова: «Никто не положит скорбящую руку порчи на престол, никто не возродит власть угнетенных, никто да не возымеет гордыню счесть себя избранным. А храбрец, попытавшийся искусить судьбу, падет от руки провидения! Вестники вещают о приходе Странника. Они – уже среди нас! Благую весть доносят! Рука богов отбирает их, не ведая лиц и душ, и дарует Вестникам силу, мужество и упорство. Так, из немощного младенца вырастает благородный муж! Да вознесется каждый страждущий, брошенный в мир! И не усомнится он в собственном предназначении. Ибо глаза наши – враги наши! Разверзнем же сердца, братья и сестры, и не возропщем супротив замысла мироздания! Запомним – раз и навеки – мы в руках Богов!».

Неизвестный почувствовал образовывавшуюся рядом с ним пустоту, стремительно расширяющуюся и зыбкую, как сон. Все замерло, каждый человек – верно оловянный солдатик. Парализовалось движение. Он перестал дышать – воздух наполнило какое-то остекленение, сковывающее ощущения, провал в пустоту. Вдруг его схватили и подняли на руки.

– Вот он! Наш спаситель!

«Спаситель? Эти люди не менее лишены ума, чем император… Амалия! Где ты? Быстрее стоит покинуть данный собор лжи, иначе может стать поздно»

Раздались далекие выстрелы, и толпа рассосалась. Ринулась в разные стороны, перестав напоминать организованное построение. Распалась, невзирая на оголтелые речи старика.

Неизвестный остался один по среди пустой улицы. Потрогал лоб – метка теплая. «Что ты черт подери, делаешь со мной?!» – но, едва он опомнился, как к нему, не торопясь подошла пара протекторов.

– Не задело? – встревоженно спросили они.

Неизвестный непонимающе смотрел на них, переводя взгляд с одного на другого. «Они не понимают кто я такой», – догадался он. Он оглядел свои руки: дорогой плащ, подаренный верховным канцлером, оказался впору.

– Все в порядке, я не прочь наведать местного эм…, – он сделал вид словно подыскивает уплывшее из головы слово, и все равно поражался… Неужели его дар настолько изящен? Никаких свождений с ума, создания куклы марионетки. Просто умение заставлять довериться, открыть правду лжеца, узнать его мысли и чувства? Однако, минуту назад он подставил его, и благодарить своевольную силу все равно, что поклоняться грому сидя на листе железа с надеждой, что молния ударит не в тебя.

– Островной прокурор не прочь встретить императорского сановника, и приветствует всякого гостя, пожаловавшего на Скалы.

– Я навещу его, только вначале слегка приду в себя. Полеты, знаете ли…

– Двери его обители всегда открыты для вас, – протектор понимающе кивнул, и они удалились.

«Это, как минимум, странная беседа», – подумал он, ощупывая клеймо. Ему не нравилась навязчивость, с коей она включалась, когда ей вздумается.

Он почувствовал покалывание в пальцах, и его волосы слегка приподнялись от ветра. Неизвестный сузил глаза, и в падающей с карниза тени, заметил оратора, из—за которого видимо и сотряслось все происшествие. Тот поманил Неизвестного к себе пальцем.

– Вы нужны нам. Всем. Им, – он указал пальцем на плотно прижавшиеся друг к дружке дома, – и им, – он показал на видневшиеся в стенках вулкана черные дыры.

– А чем вы занимаетесь помимо агитаторства в сообщество бунтарей?

– Разгадываю мозаику судьбы. Складываю кусочки в единое целое, пытаюсь представить немыслимое и осмыслить недостигаемое. Ищу частичку Бога. Он следит за нами невидимым взглядом, ждет от нас правильных действий. Дает нам волю, а с избранными – говорит.

– О богах не слышно уже столетия.

– Мы можем не знать об их существовании, составив себе планку допустимого и возможного. Вот только планка – шторы в маленькой белой комнате. Она, светлая, и мы живем в ней. В ней все определенно, конкретно, кристально ясно, понятно и достоверно, лишено противоречий. Так и довольствуемся «малым». Хотя, после всего сотворенного своими руками, довольствоваться малым – недопустимая мечта. Так вот, я о комнате. В ней висят шторы, черные, мрачнее угрюмой гримасы грязного сапожника, раскидывающего ругательства направо и налево. Поэтому, веря, что за черным всегда есть свет, мы, любопытствующе, лезем туда, и, за ним обнаруживаем непроглядную тьму. В ужасе отскакиваем назад. А на самом деле? – за шторами пробиваются поющие птицы в витых гнездах. Там властвует вечная весна и равноденствие, журчит ручей, переливаясь синевой и отражая от себя радужный небосвод. Заглянув туда однажды, тяжело оказаться вновь в запертой комнате, хоть и выкрашенной в белое. Но, людей пугает ответственность. Ведь в открытом мире, чистом от грязи, каждая пылинка подобна сигнальному огню. Ее очертания заметны за тысячи миль. Человек боится сам себя, боится того, что может совершить… поэтому он строит Поднебесье – пародию, жалкую копию увиденного раз мира. Плод технического сумасшествия. И то правильно: не всем есть доступ в такой мир. Люди разучились видеть свет. Само Солнце стало для них иллюзией.

– Мне кажется, я слышу нотки презрения от благоверного человека.

– Я лишь вселяю в людей то, во что они верят и сообщаю вам то, в чем вы нуждаетесь больше всего. Чего ожидаете от будущего. Это спор с самим собой. Не потакать питающим ум сомнениям. Они окружили нескончаемым потоком, замкнули круг. Вы считаете, что ваша идея обречена, как и мир. И, тут же сомневаетесь: правильно ли: сложить знамена? Перекрасить в бардовый цвет? Белый? Опасаетесь беды, вмешиваясь в события выше вашего понимания… Я не даю бесплодных надежд. Научитесь понимать. Ваш дар позволяет видеть незримое. Каждому ли нужна помощь? Вспомните легенду первых людей, основавших империю. Вынувших, выдернувших с корнем человечество из гиблых земель. Что они получили взамен? Что? Мы увидели следующее: кто хотел жить лучше, кто не сидел в своей каморке опаляя слезами никчемную жизнь. Кто вспахивал подзолистую почву, не сдавался. Они – бунтари против неизбежности. Встали живым щитом, закрывая собой мир от злобы тех, кто изначально не хотел ничего менять. И за кем осталось поле? За теми, кто привык жить ни с чем и ни с кем. Видеть чужое счастье стало им не в моготу. Оно обнажало ущербность их существования. Поэтому, они разрушили и сравняли с землей Севергард. Гнали беженцев, трудящихся от молода до стара, к границам, где, загнав в самые убогие закоулки земель, поговаривали: «вы всю жизнь трудились, потрудитесь еще пару лет, ничего с вами не сделается». В итоге – гражданская война, а, потом – катастрофа. Она – блаженное лекарство от недуга цивилизации. Вас еще не раз будет одолевать желание сдаться, но подумайте! Подумайте о тех, кто жаждет просветления. Проблеска света в беспробудном мире. И… не бойтесь своего пути. Куда бы не завело провидение, знайте – пред оком Бога меркнут каждодневные невзгоды.

Неизвестный невольно моргнул. Оратор исчез. Словно испарился. Никаких изменений в материи, никакой телепортации, невидимости, перевоплощений. Он пропал так, словно его и не бывало. Будто Неизвестный угодил в театральную инсценировку разума, играющего с самим собой. «Прекрати шутить со мной!» – выкрикнул он в воздух, но метка уже остыла. Коли так продолжится – он достигнет апофеоза сумасбродства…

Потратив пол дня на путешествие до доков, он таки отыскал одного знахаря, торгующего травами, и, изложив симптомы, прикупил несколько от яда и бреда. После чего отправился обратно. Но, выяснилось, что путь в кратер был перегорожен на время поисков зачинщиков, подорвавших здание. Неизвестный просидел сутки в ожидании, пока откроют проходы и запустят подвесные клетки с тросами.

Когда он вернулся – жар у Амалии усилился. Она бредила! Приготовив концентрированную настойку, он поил ее с ложечки, утоляя истрескавшиеся губы влагой.

– Ты меня узнаешь?

Девушка уставилась в потолок, проскальзывая глазами по иссеченным в камне трещинкам.

– Я скоро… – обнадежил ее Неизвестный, сжимая ледяную ладонь Амалии, или же то успокаивал себя. Он откинул одеяло – грудь покрыта потом. Амалия никак не отреагировала на обнажение. «Да, тут не до застенчивости», – подумал он грустно. Как бы хотел он увидеть ее прежней! – Неизвестный схватился за волосы. Трепетающее, сбивчивое дыхание, еле опускающаяся и вздымающаяся грудь. «Рано хоронить!», – приказал он себе, и встал на ноги, после чего поспешил ко дну кольцевого города.

Глубинные ворота, ведущие туда, как обычно, не обслуживались и не охранялись, а были намертво заколочены, а к ним прибиты таблички, предупреждающие всех мимохожих об ответственности за укрывательство преступников. Неизвестный перебрался внутрь с помощью магнитного диска, и занялся поисками лекаря. Торговцев не видать, улицы пусты, фонари освежали улицы неустойчивым мерцанием и потрескиванием, где-то сыпались снопы искр, окна у домов заколочены, а двери представляли собой некое подобие гермозатворов. Сверху объявили о часе прогрева, и Неизвестный засуетился в поисках маски. «Забыл дома». Он оглядел однолицые фасады домишек. «Где ж ты обитаешь?»

За толстым слоем стекл еле просвечивались огоньки то ли свечей, то ли переносных фонарей. Тем временем, запах гари донесся уже и до его ноздрей, вызывая пощипывание при вдохе. Его спасало то, что нагретый воздух вздымался вверх, почти не оседая на нижнее Кольцо, а сама процедура запускалась где-то повыше, чтобы не растопить лед, зачем-то держащийся в сохранности во впадине, по центру, за толстым забором. Небо над ним заволокло скоплениями густой мглы. Насыщенный пылью, воздух теплел. «Душно», Неизвестный расстегнул воротник, но тут же закашлялся от холодных струй, исходящих с переулков.

Он стучался в каждую дверь, но ему никто не отпирал. Он слышал шаркающие звуки, сиплое дыхание и застывшую немоту, разделявшую его слова и просьбы с теми, кто внутри. «И правда, похожи на имперцев», – подумал он, вспоминая слова Амалии. Что ими руководило? Апатия или безразличие?

Меж тем, дышать становилось труднее, легкие все реже схватывали чистый виток воздуха, и все чаще к ним вкрадывались влажные частички то ли порошка, то ли сажи. «И куда теперь?»

Он прислонился к ближайшему окну. Сквозь сомкнутые ставни слышался раскачивающийся говор, точно кто-то читал заклинания по вызову духов. Неизвестный постучал в дверь. Простояв так минут с десять, он отстранился, выискивая какой-нибудь подъемник или выступ, но гладкие стены не оставляли шансов на проникновение. «Мне бы пригодился прототип магнитного диска мастера Альфредо» – подумал Неизвестный. После ряда модификаций, Тот умел цепляться практически за любую поверхность. Неизвестный же довольствовался металлом.

Он вернулся к воротам, и, пользуясь диском, взобрался на грань створок. «Если перекинуть его как-то на крыши, чтобы он зацепился за карниз…» Но ближайшие дома и врата отделяло по меньшей мере двести шагов. А горло уже, тем временем, знатно сушило, из глаз лились слезы, застилающие глаза. Он слез обратно, и прошелся под фонарями, пряча лицо в плотной ткани плаща. Ему просто нужна наводка, любое сообщенице, фраза, выкидыш, и он найдет старика, содравшего с него троекратную сумму, а, после – пропавшего в никуда. Гарь уже просачивалась к ногам, и обволакивала множество крохотных улочек, расходящихся в грязевых разводах, именуемых междомным пространством. А еще, стало плохо от угарного газа. Кружилась голова. «Надо торопиться», – подумал он, подыскивая место переждать прогревание. «Хоть где-то же должны быть обычные двери?!» Взгляд затмевался, легкие выворачивались наружу, слезы заполонили глаза, стекая по щекам, из пересохшего горла вырывались хрипы. Покачиваясь, Неизвестный забежал под навес, где еще сохранилась концентрация кислорода. Продвигаясь вдоль стены, он заметил углубление, и нырнул внутрь, оказавшись на следующей улице, скорее являющейся полостью, объятой со всех сторон камнем. У верха пещеры были установлены вентиляционные решетки, оттягивающие дым, но в этот раз все вышло наоборот, и через незаблокированный проход, благодаря мощным лопастям, газ усиленно всасывался. Однако, Неизвестный выиграл время, хотя и не имел представления куда он забрался. Но боле его терзало мрачное недоумение. «Дно» словно обескровлено, ни света, кроме пары мерцающих фонарей, ни звуков, помимо вибрирующей земли, ни души…

Обвиснувшие сосульками балконы, по асфальту навалены опломбированные ящики, воняющие тухлой рыбой, отрывисто свистят лопасти винтов. Сыро… и душно, как в бане. Витает табачный дым. Неизвестный поднял с земли окурок – а где его владелец? Он успел дважды взмокнуть, а распахивая плащ, немедленно мерз в удушливом морозце. «Ощущение, что меня засунули в духовку» – подумал он, ища укрытия по петляющим «коридорам» ответвлений, завершающихся тупиками. Приземистые дощатые сооружения, склеенные меж собой каким-то наполнителем, похожим на обожженную глину. Над балконами тянулись провисающие провода. Наконец, Неизвестный нашел «брешь»: одна из дверей ходила ходуном, когда он тянул за ручку. Прицелившись, он выбил ее плечом, и… уперся в забетонированный проем.

– Проклятье! Да где вы все?! – прокричал Неизвестный, задирая голову.

– Посторонние не пользуются доверием в Севергарде, – донеслось до него из переулка. Неизвестный обернулся на голос. Маленький проем. И как он его не заметил?

Там, навалившись на стену, следил за его потугами мужчина. В бледно-кровавом пальто, накинутом поверх растрепанной рубахи и брюк, говорящий раскуривал наркотическую палочку.

– Месье Декарт интересуется – ищите ли вы кого?

– Здесь так принято встречать гостя?

– На Скалах вообще не принято кого-либо встречать, – Декарт бросил докуренную палочку, и раздавил ее ботинком, – проторчим здесь, задыхаясь газом, или сменим обстановку?

Ноги подвели, и Неизвестный завалился на ставни, сгибаемый одышкой.

– Поплохело? Скоро проветримся…

Ему не понравился новый «спутник», но выбора особого не представлялось, и он последовал за ним, держа наготове меч. Они завернули в проулок, где едва бы нашелся хоть один лучик света. Метка автоматически усилила слух и слегка обострила зрение. Неизвестного удивило ровное дыхание Декарта, не сбивающееся несмотря на высокий темп. Он словно родился и всю жизнь провел в трущобах, хоть по одеждам того не скажешь.

Где-то у отдушин скреблись когти, из мрака выныривали крысы, прошмыгивающие в обломанные трубы, отводящие излишки влаги за пределы улиц.

Приблизившись к сливающимся со стеной воротам, ведущим в крытый дворик, Декарт достал какой-то складной инструмент, открутил ручку, и, согнув ее пополам в демонстрирующих силищу ручищах, разломал на две части, после чего, использовав одну как упор, а вторую, как ключ, попробовал выломать дверь, – непредвиденная задержка, – сообщил он как ни в чем не бывало Неизвестному, – потерпи маленько…

Тут то он и заметил скрываемые тем механизмы, прикрученные к мышцам на болтиках. Он не успел спросить, как дверь вскрыли, и спутник ввел его в сарай, напичканный сеном и подсушивающими его подвесными лампами. Найдя запирающий механизм, Декарт вернулся и запечатал дверь изнутри,

– Обойдемся без посторонних, – улыбнулся он, и повел Неизвестного на второй этаж, откуда они вышли на плоскую веранду, возвышавшуюся над землей примерно на этаж. Далее шла лестница, освещаемая приглушенным светом из-под абажуров, надетых на электрические лампы.

– Представь, каково тут будет, если из недр прорвется газ, – Декарт улыбнулся, – потому то фонари не в моде. Так кого ищем?

– Мне не нужны напарники.

– Ты прав, но тебе нужен проводник. Кого ищем?

– Травника, старика, очки, низкий, дл…

– Достаточно, – остановил его Декарт, – на Дне их всего двое – тот, что лысый и тот, что подлый. Полагаю, нам ко второму.

Декарт поднялся по лестнице и постучал в металлическую дверь. Отодвинулась заслонка, куда он просунул какую-то карточку и шевельнул губами.

Заскрипели отпираемые замки. Дверь заскользила, погружаясь в щель внутри стены.

– Проходи.

– Со мной гость.

Неизвестный последовал за Декартом, но ему на плечо упала рука.

– Смотри, без шалостей!

Зал, заставленный стульями и креслами, море народу, шум и гам…

Декарт вел его к дальнему углу, где открывался удобный обзор на всех находящихся в зале.

– Почему я ничего не слышал?

– Зеркалки, – махнул Декарт в сторону налепленной по стенам фольги.

– Звукоотражающий материал, – пояснил он.

Когда они подошли к угловому столу, с занавесками по бокам, там распивали ром имперский торговец и сомнительного происхождения субъект, разбрасывающийся ругательствами на правителя Скал.

Декарт отодвинул занавеску и подманил торговца. Неизвестный заметил перекочевавшую пригоршень монет, и отдельные слова «выразить… признательность». Когда торговец, расплываясь в улыбке, ушел, Декарт сразу сменил тон

– А ты – убирайся, покуда твоя клевета не достигла ушей Александра.

Декарт вальяжно расселся на мягких подушках, – ну вот, стол чист, остается принять вина и дождаться нужного человека.

Неизвестный сел в тени, не желая привлекать излишнего внимания. Под этим углом Декарт чем-то напоминал описание Медварда с острова Цветущих Роз. До Неизвестного ни раз доходили неприятные слухи о творившихся зверствах на вольных островах, но что его удивляло, так то, что Корона не ведала, или не желала знать о происходящем. Как и лорды Пограничья. Он встречал раз беглеца с Роз, мальчишка выдал себя за ублажителя господина, отправленного в виде подарка Александру, так как ходили слушки, будто он тоже любил мальчиков. Сбежал во время шторма. Его долго искали, но Амалия укрыла ребенка в Святилище. «Где ж он сейчас?»

Низкие потолки чередовались с высокими, и зал походил на изломанный бумажный домик. Похрустывали доски под топчущимися людьми, пивовары разливали пиво, подслащая медом, и словно и не было никакой катастрофы, словно ржавые постройки и имперский гнет не существовали для буйных и непокорных сердец, обитающих на весьма неприглядном пастбище, жалких пядях земли, огороженных, сжимаемых в тисках горной породой. Неизвестному показалось, что Дно – то самое место, народ, который он искал. Искра, соприкасающаяся с камнем. Подложи дров, и маленькая крупица запалит огонь свободы сквозь вздохи и тягость оков. «Вулкан извергнется» негодованием, которое не сдержит император сластивыми речами. Он или выполнит требования, или же…

«Разве есть что-то преступное в желании обладать собственным участком земли?» – подумал Неизвестный, и пообещал себе воздать им по заслугам за годы лишений и терпения, а метка… Вероятно, она давала подсказки, показала ему, как то можно осуществить.

На долю секунды он в ужасе задумался, точно та и направляла его руку, но вот, доски сотряслись от вошедших посетителей, и Декарт замахал им рукой.

– Богов ради, следи за языком, – шепнул он Неизвестному и поднялся на ноги, дабы обняться с четырьмя мужчинами, облаченными в черные накидки на манер лордов, и джинсовую ткань под ними. Неизвестный удивился тому, что им было позволено входить с оружием в руках, в то время как его пропустили лишь по той причине, что меч не виднелся под слегка работающим плащом теней.

– Он из ордена Кинжалов, – представил его труппе Декарт.

– Очередной сектант? – недружелюбно повстречал Неизвестного широкоплечий беловолосый мужчина, – кого спасать пришёл? По чью душу?

Неизвестный пораженно уставился на Декарта, «Какого?!» – промелькнуло у него, но он сумел сохранить самообладание.

– Я ищу освобождения…

– Обойдемся без проповедей. Мы – Братство Искателей.

– Хорошо… мне это для…

– И без подробностей. Чего надобно? Снаряга? Информация?

Неизвестный явно угодил не туда, куда полагал первоначально, и Декарт, похоже, не тот, кем представлялся.

– Когда ты узнал, кто я? – задал вопрос Неизвестный, а метка обожгла кожу на лбу. «Товарищи» Декарта как по команде машинально повернули шеи в его сторону, не заметив всполоха клейма. Декарт поморщился, сдавливая виски

– Я и не знал…

Казалось, присутствующие были удивлены не в меньшей мере, чем он. Однако, от них не ускользнуло само ее наличие,

– Меченых не жалуют у пограничья. Прежде, чем мы возьмемся за работу, нам надо убедится в твоей благонадежности. И чур без выходок с этим… твоим…

– Моя нужда ограничивается знахарем и торговцами с Сонтейва.

– Весьма скромные запросы…

– Скорее, где они находятся? – Неизвестный торопился.

Декарт выложил на стол наполовину заполненный иридиумом шприц. Один было потянулся взять его, но главный ударил его по руке

– Полагаю, наши проблемы этим не ограничатся.

Тогда Декарт добросил еще монет

– Ну, раз мы заодно… – улыбнулся он Неизвестному.

– Завтра, когда рубильники протрубят отбой, здесь же. А пока – выпьем? – Неизвестный предположил, что то – предложение без права отказа, ибо прочие Искатели расселись у углов, преграждая путь «к отступлению».

– И как вы отыскиваете цели клиентов? – поинтересовался Неизвестный, стараясь отвлечься от текучести времени.

– О! У нас в наличии особые средства… Вспомогательные приемы и методы…

Отделившийся Искатель принес выпивку, а первый, что принялся болтать без умолку, плел и плел бесполезную «воду». Он уже не следил за ходом беседы, выпивка его развезла, и чувство необъяснимой удаленности происходящего овладело его разумом. Неизвестному подумалось, что даже заставь Искателей говорить часами, вряд ли получатся выудить хотя бы пядь полезной информации. Посетители заведения обходили столик с Искателями стороной, и Неизвестный догадывался почему. Мало кто возжелал бы пойти на дополнение к какому-нибудь слушку, проданному за бесценок. Бармен же не предъявлял претензий, когда те гоготали, заливаясь смехом чересчур громко, и лишь в противоположном конце залы он заметил недружелюбные взоры, пусть и тщательно скрываемые. За годы на Безымянном он научился различать эмоции. Без сего навыка там не выжить. Как оказалось, в Севергарде тоже.

Говорили о приросте мигрантов, перебирающихся в Темплстер. Неизвестный так же узнал, что мост, соединяющийся с островом Скал разрушен, пути сообщения сбиты, и почтовые дирижабли ходят как получится. Таким образом, послание от Лейма он получит ой как не скоро. Он мысленно воспроизвел будущую роль Легата, и скривился в гримасе, вызывая у Искателей недоумение.

– Ну, а вы? Тоже отлыниваете от призыва? – спросил Декарт.

– Мы – орден Искателей.

– И граждане империи по совместительству, – добавил он, – не припомню пункта в приказе, где говорится о льготах для вас…

– Декарт, мы торопимся… – скрипя зубами, проговорил Неизвестный.

Тот отмахнулся, продолжая выпивать, тогда Неизвестный засобирался. «Потратил на какого-то полоумного пол дня!» – его едва хватало сдерживать негодование и ярость.

Он испытывал нервозность. Следовало торопиться, а не засиживаться допоздна в надежде на крупицы бестолковой информации. «Долбаный пьяница!»

А Декарт, отстраняясь от Искателей, встал вслед за Неизвестным, полный шутки и иронии, и подбрасывая в руке мешочек, звенящий монетой, который он вначале кидал Искателям.

– Ты едва не сорвал мне бесплатную консультацию, – укоризненно проговорил он Неизвестному, – как видишь, мы знаем, все что тебе нужно, сэкономили мои деньги, и даже более того – выпили отменного пойла!

– А что с этого поимел ты? И зачем ты мне помогаешь? – спросил Неизвестный, когда они отошли на достаточное расстояние, где их никто не услышит.

– Личные счеты, ничего особенного, – сказал Декарт, затягивая на талии пояс.

– Мне надо знать, что они сказали… Если это отразится на мне или…

– Репутации, бла-бла-бла, – Декарт улыбнулся, – намечается встреча с Александром.

– И с чего ты такой веселый? Он же правитель острова.

– Потому то я и доберусь до подонка.

– И?

– Проявлю дань уважения.

На миг он показался ему сущим дьяволом, а метка тревожно накалила лоб. Меж тем, Декарт протер ключик и подал Неизвестному, завернув его в карту

– Твой старикан приблизительно в этом квартале.

– Это дубликат? Не идешь со мной?

– Я вернусь, когда улажу парочку дел.

Они разошлись у порога, и Неизвестный возобновил поиски, имея на руках план местности. Прогрев окончился, и на улицу высыпались жители низа, шныряя от двери к двери, простукивали защелки, кто-то волочил по земле мешок с зерном, из сараек протаскивали развешивать на лианы из веревок пропахшие гарью одеяла и ковры. Толкаясь, пробежали детишки, с обмотанным шарфами лицами, выпирающими вперед, будто намордники. За раздвинутыми вратами амбара виднелась мелкая поросль, пересекаемая плотной рассадой. «И как растения приживаются на голом камне?» – подумал он, пересекая проулок, выводящий к неприметному строению из поперечных блоков. Ступеньки вели в подсобку, граничащую с подъемником, ведущим на крышу. Неизвестный глянул на карту и толкнул дверь. Ключ подошел. Скрипнул засов, и запирающий механизм рухнул на пол. Неизвестный пригляделся. В поросшем паутиной полуподвале отсвечивала переносная лестница. У потолка запертый люк. Неизвестный прицелился и метнул туда магнитный диск, после чего с силой потянул трос на себя. Стены задрожали, осыпалась побелка, вздымая в воздух частицы пыли. Гудение, порождаемое трением стали о сталь, всполошило крыс, и те выбежали из вентиляционных шахт, проскальзывая под ногами к выходу. «Многовато вас развелось».

Люк сорвался с петель, вываливая стоящий на нем шкаф. «Значит, владелец помещения прятал запасной ход». Шума вполне достаточно, чтобы пробудить даже мертвеца. Неизвестный прикрыл дверь, и, повторно бросив диск, взобрался в комнату. В ноздри вдарил запах гниющей плоти. Когда глаза его приспособились к темноте, он заметил лежачие тела. Те были всюду. На скиданных матрацах, тумбах, спиленных подоконниках, ваннах. Его едва не вырвало. Неизвестный прикрыл нос рукавом и пошел по извивающемуся коридору вперед. Полумрак. В комнатах по сторонам ворочались привязанные к койкам люди «Чем он тут занимается?» Его пронимал страх. За поворотом и вовсе непроглядная темень. Неизвестный чертыхнулся, напоровшись коленом на свинцовый лист. По коридору разнесся гул, ворчание в комнатах сменилось затишьем. Неизвестный переждал с минуту и пошел дальше. Ботинки проскальзывали по полированной поверхности. Мешались жестяные подносы, раскиданные по полу, и каждый шаг сопровождался хрустом и тонким звоном. Он шел, ориентируясь на изгиб стен. Обувь промокла до нитки, владелец помещений явно не спешил с уборкой. Неизвестный сконцентрировался на слухе, и, влекомый бормотанием вдалеке, боролся с онемением в ногах. Разлитым веществом оказался местный анестетик, «замораживающий» конечность и отключающий болевые рецепторы. Было противоестественно не ощущать ног, он не понимал, куда ступать и как. «Или это…» – Неизвестный погрузил в лужицу палец и понюхал – что-то без вкуса и запаха.

Споткнувшись о тумбу, он увидел очертание предмета в комнате справа. Теплое свечение рассеивалось по периметру. Переступив высокий порог, Неизвестный поднял со стойки керосиновую лампу, и склонился над женщиной. Длинные белокурые волосы. По телу и, в особенности, вокруг рта спайки кожи. От нее несло спиртом. «Она, что – пьяна?» Ни следов ран, ни видимых инфекций. Он приложил ладонь ко лбу – жара тоже нет, зрачки в норме. Тогда Неизвестный срезал веревки, но та не шевельнулась, а замерла, как робот.

– Пойдем со мной, – он протянул ей руку, но вспомнил об Амалии, – ладно, не хочешь – как хочешь…

Поднял светильник и вернулся в коридор. Лестничный пролет ближе… Тени расползались к потолку, озаряемые неровным колыханием пламени, утопая в параллельно расположенных комнатах. Вдоль потолка протягивалась проводка, завихряясь у лунок в стене. «Значит, здесь есть электричество…» Дале койки пустовали, Неизвестный уже не обращал внимания по сторонам, однако, справа его невольно зацепила внешность лежащей в комнате женщины. «Она…», Неизвестный приблизился. «Сестра-близнец?» Крепко спала. Он вышел, но в следующей комнате… «Еще одна?! Тут что-то не так… черт возьми! Что-то не так!» Неизвестный судорожно ощупал ее кожу, потянул за волос… Внезапно возникла внутренняя тревога, усиливающаяся с каждым ударом сердца.

Рядом, на столике, валялась папка, а поверх нее – помятая бумага со «списком лиц, подготавливаемых для…», Неизвестный наклонился, чтобы разобрать последнее слово.

Пламя моргнуло и погасло – в светильнике кончился керосин. Неизвестный поискал на ощупь выключатели. Не найдя ничего, кроме голых стен, он решил запихнуть в глубокий карман документы, но вот незадача, случайно толкнул столик, и папка упала, листы высыпались, залетая под койку. В полной темноте, он не без труда собрал их в кучу. Вдруг его локоть сжали. Женщина… Ее глаза светились в темноте. Неизвестный отшатнулся и выбежал из комнаты, но тут же был вынужден затаить дыхание, обливаясь потом. Впереди, по лестнице ниже, заявились голоса. Он обернулся, вытянув руки, чтобы убедиться, что за ним никто не идет, и, стал вслушиваться. Обсуждали торговлю… Неизвестный подполз ближе и выглянул из-за перил

– И к вам не наведываются …?

– Подрабатываю чумным доктором, к таким нет вопросов, – старик улыбнулся, – коли вы понимаете о чем я. Так, сколько тел вам надо?

– Для чистоты эксперимента… порядка семидесяти.

– Семидесяти?! Это займет время…

– Я могу чем-то помочь?

– Вряд ли, запишу на счет Розенваля. Исследование лопнувших бубонов.

– Смотрите, коли информация просочится в город – вам несдобровать.

– Успокойтесь, вы получите заказ, мне нечего опасаться. Документы то липовые, чума не заявлялась на порог Скал уже десять с половиной лет.

Говорившие распрощались, а Неизвестный юркнул в коридор, переводя дух. Его чуть не заметили.

Звук хлопка.

– Договорились!

Удаляющиеся шаги.

Он проверил заряд плаща, активируя невидимый режим, и бесшумно спустился в вестибюль.

Забетонированный дверной проем, широкоформатный стол, занимающий более половины помещения, окна, переделанные под отражатели, усиливающие поток света, отделка под дерево… «Роскошное пристанище для одинокого обитателя глубинки». На столе механические клещи держат увеличительные стекла, набросаны чертежи анатомии человека в разрезе, электронная панель, заполненная шкалами и надписью «отладка». Вместо люстры тонкие трубочки, улавливающие свет. Подобное он как-то видел на Безымянном. Стеллаж, заставленный колбами. «Насыщенные кислородом» – прочитал Неизвестный и чертыхнулся. Влажная подошва оставила превосходно отпечатавшиеся следы. Слух уловил возвращающегося обратно хозяина, посвистывающего мелодию. Неизвестный в панике оглядел помещение – нет запасных выходов, рванувшись с места он себя выдаст. Хаотично соображая, он сорвал со спинки кресла плед и вытер подошву, после чего скомкал его и засунул за пазуху, включая плащ.

Старик нерасторопно вошел в вестибюль, натягивая перчатки. Сбоку казалось, будто он погрузнел с последнего визита на нижнее Кольцо. Он оперся на стол с торца, склонившись над увеличительными линзами, и тут, дернул голову вправо – замечая следы. Рука его нырнула под стол, сработала тревожная кнопка, а он прокричал

– У меня кто-то шарился!

Шипение, ответный голос:

– Вызвать отряд?

Старик осмотрел окружающие его предметы поверх очков.

– Нет… нет нужды.

А Неизвестный, тем временем, проскочил в сторону, откуда тот пришел, к выходу, после чего постучал кулаком в дверь.

Старик набросил дверную цепь, высовывая нос

– Она не была заперта.

– Чего тебе?

– По вакцине, тебе удалось выяснить? – нетерпеливо спросил Неизвестный.

– Она готова, но у меня нет времени на… Уф! – он попытался вырваться, но Неизвестный сильно прижал его за шиворот шеей к цепи, тогда старик попытался захлопнуть дверь. Неизвестный сморщился от боли, но вставил в проем ботинок, а вслед за ним, просунул и лезвие меча.

– Вы так настойчивы, – старик снял цепь, удерживающую дверь, – Проходите, – он отошел, поправляя одежду.

– Так какую заразу подцепил мой друг?

– Я приготовил снадобье, доваривается в компиляторе. Оно сдержит развитие болезни, однако… надлежащее лечение он получит только в Сонтейве, – старик сочувственно поглядел на Неизвестного, – вам стоит подумать о домах милосердия, там за вашим другом присмотрят.

– Но что? Что с ней?!

– Женщина? Надо же, неспецифично для Морейи…

– Как она лечится?

– Прекратить инфицирование можно только стерилизацией носителя.

– То есть? – Неизвестный ужаснулся, он должен убить Амалию? – Нет, она больна чем-то иным!

– Послушайте! Старик положил ему на плечо руку, – приступы будут периодически возвращаться.

– Какие еще приступы?! – Неизвестный ударил его, – извините…

– Я привык, – лекарь поднялся, усмехнувшись, – жар, ясновидение, обострение восприятия, предвосхищения. Можете воспользоваться ее даром… Напоследок.

Он ощущал себя беззащитным пред ликом смерти.

– Предвосхищения? – рассеянно повторил Неизвестный.

– Некая пародия на гениальность, и все, сопутствующее ее симптомам…

– Симптомам?

– Я долго исследовал людей, и однозначно утверждаю: все гении больны. Мании преследования, величия, навязчивые идеи… Избавь меня боже от мудрости!

– Сомнительное заявление от любителя экспериментов и научных изысканий, – проговорил Декарт, высовываясь в окно, – удивительно, но оно не заперто. Старик обернулся

– Как вы…

– Я так… проведать товарища, – улыбнулся он Неизвестному, – еще не закончил? – и вылез обратно на улицу.

– Достаточно! Вы спланировали это! – лекарь нацелил на Неизвестного револьвер.

– О, вы храните оружие, и, наверняка – без разрешения, – подумайте, к чему приведет пальба? Вас арестуют, а звуки выстрелов разойдутся по окрестностям. На Дне хорошая акустика.

– Что ж, вы правы, – он отвел дуло, – но альтернатив у нас нет. Как и в терапии.

– А иридиум?

– В текущем состоянии она может не пережить инъекцию иридиума, хотя… шансы есть.

– Так, так! Не отклоняйтесь от темы! Как мне помочь ей! Здесь!

– Я лекарь, а не чудотворец, – развел он руками, – не опуская оружия, – забирайте с прилавка инъекцию и выметайтесь из моего дома!

Пятясь к двери, он не переставал делать успокаивающие жесты. Не шибко то хотелось схлопотать пулю. Дед не отставал. Из-за стариковского напора, он вышел не так, как зашел, угодив на глухие задворки. Тесные стены, полотнища, растянутые от крыши до крыши… «Мрачновато».

Чрез навесную арку, дорога вывела его к сырым мглистым домам, как бы напоминавшим потекшую черную тушь или краску. Обеспокоенный здоровьем Амалии, он лихорадочно обдумывал будущее. Получение гражданства Торговой Империи, да еще и в придачу – Сонтейва, дорого обойдется. Он даже сомневался, реально ли его купить в центральные регионы, поскольку там, как он слышал, повсеместно контрольные пункты, отслеживающие нелегальных мигрантов.

Где-то поблизости переход на кольцевую улицу, он явственно ощущал запах дыма, но глаз подметил лишь перекошенные тротуарные плиты, обычно размещаемые на более высоких Кольцах, но никак не на Дне. И типичные для городских условий газовые фонари… или их макеты. Это его насторожило, он совсем заблудился. Последовательность номеров на домах не соблюдалась, и он понятия не имел, где находится. По всей видимости, эта улица отправилась на реконструкцию, но до ремонта дело так и не дошло, о чем свидетельствовали покинутые контейнеры-бараки и укрытые полиэтиленом каменные блоки.

Треугольное строение вклинивалось в квартал, деля его пополам. Левое вело к подъему, правое – к равномерному спуску.

Заморосил дождь, барабаня по скользкому дорожному покрытию. Неизвестный задрал голову: «откуда ж ты берешься?»

Воняло кислотой, а он без капюшона. Испортит волосы или того гляди – облысеет. Впереди борозды, точно следы от гигантских гусеничных траков. Размером с приличную повозку, там же скапливалась вода, смешиваясь с грязью и щебнем. Дугообразный проулок… и силуэты. Неизвестный молниеносно отскочил, активируя плащ… без толку. Разряженный в ноль и промокший, тот наскоро потерял способность к маскировке. Обочина. Он ступил на что-то липкое… по наклонной плите стекала кровь, а с вывески, вниз головой, свисал подвешенный за ногу, протектор. Мертвый. Туловище испещрено зияющими ранами,

– Неизвестный! – окликнули его.

Он отдалился, озираясь по сторонам,

– Неужели позабыл меня?

Он еле поспел уклониться от просвистящего в воздухе клинка,

– Думал, завал остановит меня? Он следовал за тобой, но вот досада – за все надо платить.

Неизвестный удивленно поглядел на него,

– Не узнаешь друга?

Неизвестный мимолетно глянул на тело. Зеленый плащ протектора, цепочка силы, пустая глазница… Фернир!

– О, знакомый взгляд! – заметил просветитель безумные глаза Неизвестного, – говорят, зарезали в переулке. Им овладели уличные прохвосты, а затем – выбросили в море. Я рыбачил как раз неподалеку.

Просветитель не договорил, а под глазом отпечатался фингал,

– Быстрая реакция… Для дедули вроде тебя, – просветитель и не намеривался защищаться, – выяви свою ярость, мне надо, чтобы ты иссох до дна, прежде чем я убью тебя.

Он занял открытую позу,

– Ну же! Смелее! Сыграй в нападающего!

Удар прошелся по ребру, отсекая кусок плаща и раня кожу.

– А мы кусаемся, да? – рассмеялся просветитель, и скатился по скользкому асфальту, получая пинок, – какое отчаяние!

Просветитель обнажил меч, но Неизвестный вложил в удар такую силу, что опрокинул его навзничь. Тот перекатился по плите, цепляясь Ро`тарном за вывеску, и взмыл в воздух. Неизвестный занял круговую оборону. Тактика, заимствованная от протекторов. Пусть он и не овладел ей в совершенстве, но кое-каким приемам научился. Он подвел меч к груди, слегка оттопыривая вперед лезвие, и замер, переключаясь на слух. Усилившийся ливень подавлял звуки. «Надо забрать отсюда Фернира». Лицо заливало водой, ему пришлось уставиться в дорогу, дабы вообще что-то различать. Расплывчатая тень соскальзывает. Взмах мечом, мимо. Слепит прожектор. «Что за?!» Тень повторно нападает и взмывает в воздух. Промах. Неизвестный отступает к стене, чтобы обезопасить спину, но погодя соображает, что тем облегчает задачу просветителю, и отдаляется как можно дальше от перефирии. Порыв ветра… дождь меняет траекторию, хлещет прямо по глазам. Удар наотмашь, угодил! Ливень на мгновение утих. Это позволило Неизвестному взять ситуацию под контроль.

Он подловил просветителя на посадке. Рассекающий удар, неуверенное отступление… Неизвестный выбросил из-за спины приготовленный диск. Лязг, тот примагнитился к подошве просветителя. Неизвестного подбросило, и они вместе взмыли в воздух. Его швырнуло, перекидывая через просветителя. Параллельно он нанес режущий удар, раскалывая доспех за счет силы инерции, и вот – падение. Он нагнал падающего просветителя и они на пару обрушились на камни. Кнут Ро`тарна разорвался, хрустнуло ребро, а он придавил его своим весом, прижимая трясущимися от прилива адреналина руками. Диск отвалился, валяясь поодаль, а Неизвестный наносил удар за ударом, превращая лицо просветителя в огромную опухоль.

– Думаю, довольно… – прошептал просветитель разбухшим языком и потянулся пальцами к Неизвестному. Его тело сотрясалось от слабости и подступавшей смерти, но он упорно протягивал ладонь, пока не добрался до лица и… провел костяшками по щеке, а после…

Оглушительный грохот влился в голову Неизвестного, точно по нему прокатился поезд. Ломило грудь, он рухнул, корчаясь на земле, а просветитель… просто прижимал палец к его коже на виске,

– Чувствуешь ее? Чуешь, да? А мне легко! Как легко! – засмеялся он, – а все раны, как рисунки, переносились на тело Неизвестного, принося неубывающие страдания. Затем, просветитель отбросил от себя поверженного врага как кучу мусора, и пошатываясь, поднялся на ноги, – Уф! Ну и досталось тебе! Я думал, будет легче! Надо быть аккуратнее! И как я дойду в таком виде до… Придется одолжить твою одежду! – он принялся стягивать ботинки с ног, а Неизвестный не мог пошевелиться.

– Перенос боли – полезный навык. Благодаря клейму нет необходимости побеждать, достаточно каснуться кожи… и раны перенесутся, обмениваясь местами. Наконец, восторг его угас и он вернул былую серьезность:

– Знаете, Неизвестный почему метки достались преступникам? Потому, что в мире нет вины или виновных, и все свободны, а вы – упёртые морализаторы пренебрегли этим правилом и были покараны. В результате убийцы и насильники, как вы высказываетесь о нас – ваши Господа. Вы пытались отыскать вину там, где ее быть не может – то есть в поступках, но каждый поступает как хочет, сообразно своей воле. Вина и добродетель существует лишь в ваших головах, а не в моей свободе. К счастью наивных душ, истинный властитель этого мира понимает вашу ошибку.

– И кто же ваш хозяин? – Неизвестный сумел опереться локтем, приподнимая спину с мокрого асфальта.

– Свобода, – просветитель осмотрел магнитный диск. Глубокая царапина, – Не пытайся вставать, я проверил на себе, – сострадательно произнес он, – ребро угодит в органы, и быстрее помрешь, на вот, – он подбросил флакончик, – обезболивающее. Как видишь, я не стану тебя мучать или измываться над трупом, мне нужны были только ботинки, и я их забрал. До встречи в Бездне.

Единственное, что не учел просветитель – его волю. Неизвестный дополз до диска, затем – до ступеней, где вскарабкался на крыльцо. Нога подставляла. Он серьезно хромал. Пересилив боль, он отпилил перекладину и сместерил из нее подобие трости.

«Выбраться на кольцевую… Разве что брести по дороге… А Фернир?» – Неизвестный поискал глазами друга, но вывеска пустовала, как и земля. Опершись на палку, он заковылял по восходящей дороге, останавливась на передых каждые минуты две. Его потряхивало, а грудь душили собственные кости, хотелось разорвать плащ и рубаху, дабы легкие раскрылись, и он задышал, но нельзя. Потому, он треща зубами, затянул пояс туже, и, напрягшись, шел и шел. «Декарт, где твоя помощь, когда она так нужна!» – подумал Неизвестный, но одернул себя: «не мог ли он подстроить встречу? Следов то бывшего „напарника“ и не видно».

– Эй! Пьяньчуга! Ты знаешь правила…

Неизвестный встряхнулся, раскрывая глаза. Он… таки сумел! Изнуренный, но вышел на кольцевую!

– Сюда иди! Или ты не понял?! – его ткнули древком копья, – Воррен! Доложи на пост о нападении…

Стражник обследовал ранения Неизвестного, – не хило уделали, кто нападавший?

– Просв… – стражник успел закрыть ему рот ладонью, – Хмм… сожалею, – а в живот уперся кинжал, но не успел он докончить начатое, как изо рта его вынырнуло лезвие вместе с всплеском крови, окропившем одежды.

– Не доглядел я за тобой, и вот – спаситель в беде! – Декарт помог ему подняться, – на Кольцевой возобновили движение повозок, там тебя и спрячем, где ночуешь?

– Не твоих ушей дело…

– О, ошибаешься, я инвестировал в тебя время, а отплатить ты мне можешь только тем же. Раны не позволят тебе добраться туда самостоятельно, а судя по упорству, с коим ты выискивал травника, дело скорое.

– Третье кольцо… Дом с черепичной крышей, вторая развилка…

– Умница, – Декарт похлопал его по плечу.

– Я – не твоя зверушка, береги руки.

– Придержи угрозы до выздоровления, брат мой, – проговорил он после паузы, когда поблизости объявились извозчики на паровых телегах.

– Повздорили?

– Всыпал бабенке, а та оказалась при брате, – сказал Декарт.

Извозчик понимающе ухмыльнулся:

– Залезай, герой.

Телега тронулась с места, покачивая полновесными боками, подергиваясь на впадинах, да подскакивая от угодивших под колеса каменьев. Декарт накрыл Неизвестного полотном, предназначенным для овощей, а сам уселся рядом, закидывая ногу на ногу и подложив под зад мешок с зерном. Плавный въезд по кольцам прерывался стоянками дозаправки, где кочегары подавали в паровые котлы уголь, однако из-за дождей, остановки пустовали.

– Слыхал… Меченого порешали! Как курочку в переулочке! – рассмеялись поблизости.

– Тише ты, – шикнул сосед, – нас слушают.

Декарт придавил откидывающееся покрывало:

– Проходная, не высовывайся.

– Мечтаю оказаться там, Поднебесье – город богов, – проговорили с соседней повозки.

– Разве что разжиревших, и с отвисшими животами, – ответил Декарт, – Эй! Начальник или кто там на посту! Коням надо воды!

– Вам с неба не хватает? – ухмыльнулся постовой, скрываясь в деревянной башне.

– Говорят, мир оплакивает умерших, но мне кажется, что земля просто смывает кровь и следы своих преступлений, – сказал неожиданно Декарт.

– Но убивают люди, – возразил Неизвестный, выглядывая за спинку повозки.

– А как же. И смерть придумали люди.

Вспыхивающие стволы пламени, вздымающиеся от нефтяных вышек… «Внешний периметр!» Но Неизвестный так ослабел, что опустился на фанеру и мог лишь слушать чужой говор.

– Давно не заправлялись?

– Сам глянь, горючее на нуле, коли закончится в дорожке, то задним ходом эта колымага разнесет…

– Проезжайте! Лендри, отвори ворота!

Часом позднее их задержали. Как стало известно, повозку угнали накануне. Неизвестного повязали и намеревались уволочь на допрос. Декарт его выручил. Естественно, если убийство патрульных считать вызволением из преступления, коего он не совершал.

– Они покрывают Александра, – прокомментировал Декарт свои действия.

– Они исполняли приказы!

– Это одно и то же. Вдобавок, мы получили ценные сведения об его местопребывании, – сказал довольный напарник, наматывая на кулаки бинты. Он попробовал забросить Неизвестного на плечо, но тот со злобой поднялся сам, ковыляя с «тростью» позади Декарта. На ступенях, в доме, пришлось тяжко, но Неизвестный стоически терпел, не выявляя и тени бессилия, разливавшегося по его телу.

Вот и знакомая дверь. Он толкнул ее коленом, упираясь в дверную коробку, и прислонился лбом к холодному бетону.

– Давай девочка, держись! – раздалось из комнаты.

Неизвестный в ярости отбросил палку, и, вломившись, оттянул от Амалии Декарта. Но потерял равновесие и повалился на стол, сломав его своим весом.

– Отойди и доверь дело профессионалам, коли сам не на ногах – оттолкнул его Декарт, закатывая рукава, – после займемся и тобой.

– Срочно… вещество… кх… – Неизвестный кряхтел, рука непроизвольно расслабилась. Ампула с лекарством стукнулась о пол, а он провалился во тьму.

Глава – 10 – Йом

Над головой парила точка, назойливо маячившая пред глазами, затем она выросла до птицы, и Йом силился ее поймать – не ухватить. Не дотягивались руки. Распустившиеся лепестки роз благоухали, манящие апельсиновым ароматом. Аппетитный запах сочного винограда и фиников затуманивал рассудок подобно крепкому одеколону, и в то же время, будоражил воображение. Под ухом катится ломтик яблока. Он подвернул голову, чтобы взять его и съесть… Обрывистый крик.

Опухшие пальцы онемели, Йом приподнял голову – следы от молотка.

– Не шевелись, скотина! Тебя штопали двое суток, а ты ща все попортишь!

Он простонал. «Птица…». Оказалось, то – муха запуталась в паутине. Насекомое медленно увязало в клейкой ловушке. К жертве неторопливо приближался паук. Взгляд расплывался, но он продолжал следить за сценой, не имея сил отвернуться. Вот паук настигает муху и вонзает в тушку клыки, впрыскивая яд. На мгновение Йому показалось, что его вновь уносит в даль сновидения. Границы предметов размываются, превращаясь в однотонное сияние. Путы ослабшего тела растворяются, и Йом возвращается в сказачную страну. Он снова – неустанный странник, бродящий по бескрайним просторам. Держит путь – куда пожелает, не связан чуждой волей, всецело – творец судьбы. Перед ним тропический лес. Вооруженный лесорубом, он принимается скашивать поросль, продираясь сквозь дебри. А, когда ему надоедает игра в упорство, разворачивается, направляясь в обход. Никто не заставляет продолжать напрасную трату времени. Он решает покорять горные вершины. По извилистым тропам продвигается на Север, к подножью одной из сопок. Видит горный ручей, ниспадающий в маленькое озерцо. Недолго думая, он раздевается догола и ныряет в льдистую воду, всплывая на поверхность под водопадом. Часом спустя он ловит в капкан живность и отваривает кролика на суп. Растягивает палатку. Подвешивает сушиться белье, укладывается поудобнее и… засыпает.

Йом просыпался свободным, а затем, протирая глаза, обнаруживал сокрушительную истину неволи. «Я валяюсь где-то в погребе… рядом с подвешенным мясом» – подумалось ему, когда получилось кое-как осмотреться.

– Вас некуда было складировать, – проговорил мясник, отрываясь от разделки туши, – ты жутко насобачил господину,

– С каких пор лавочники занимаются врачевательством? – спросил Йом, ощущая ломоту в затекшей шее. Валик, по всей видимости, выполнен из металла.

– Не морщи лоб, швы разойдутся. Докончу с мясом, и промоем твои царапки.

Вздохнув, Йом расползся по доскам, прищуриваясь от обилия ламп. Глянул искоса: над соседствующей «койкой» высился Крондирский герб.

– Чего пялишься?

Йом опустил взгляд ниже, и испытующе уперся глазами в глаза говорившего. Дворянин отвел взгляд,

– Будем знакомы, – протянул Йом ему руку, но тот в ужасе отшатнулся

– Гребаные оборвыши! – он замахнулся кулаком, но, из-за смещения веса, доски поехали, и дворянин долбанулся со скамьи, разбивая в кровь нос, – меченый выродок!

– Из калеки метка делает человека, – высказался мясник, постукивая палкой по отбивной.

Дворянин придирчиво осмотрел одежду, подмечая прикованную к ноге цепь. Он вспомнил, как его оглушили, после чего, забросили в повозку точно мешок.

– Приказываю выпустить меня!

– Ради личной безопасности откажу, – не отрываясь от уминания за щеки хлеба чавкающе ответил мясник,

– Я – член городского совета. Отложи жратву, животное, и преклони колена!

Ковер, завешивающий дверной проем, приподнялся, в помещение вошел смуглокожий мужчина с тряпичной маской на лице. «Он шумел?». Получив утвердительный жест, он подошел и ударил нарушителя вначале по щеке, а, когда тот закрыл лицо, с размаху врезал в пах, после чего выбросил шутку на непонятном языке, взял со стола порцию риса, и скрылся. Дворянин скорчился от боли.

– Вам стоит благодарить судьбу. У Мухалима скверный характер. Поэтому, чтобы получать разрядку, ему позволено удовлетворять нужды за счет пленников. Сам господин Хэль одобрил его меры.

По изменившемуся лицу, до дворянина, похоже, стало доходить, что ситуация его плачевна, и то – не просто уличные бандиты.

– Гражданин!

– Я же работяга, откуда у нас гражданство? – безразлично ответил мясник.

– Дай ему договорить, – встрял Йом, и дворянин благодарно кивнул ему.

– Моя должность допускает… – его одолела болезненная бледность, он боялся оговорок или грозящих ему невыгод, от чего каждая реплика, выскальзывающая из рта «пахла» пряной слащавостью, – определенные преимущества, вы можете рассчитывать на мою благосклонность в зале заседаний…

– Тьфу! – сплюнул мясник, – как же вас угораздило… – и затих, прислушиваясь. За небольшим оконцем промелькнула повозка. Остановив напротив входа, патрульные помогли с разгрузкой. Когда очередь дошла до пленных, из одиночной клетки выволокли заключенного и впихнули в помещение, где находился Йом. Заросшее существо, в драном халате, с безумным взглядом, метавшимся по углам. «И меткой» – додумал Йом про себя, ощущая нависшее напряжение. Габариты кандалов явно не соответствовали худющим кистям, костлявому торсу и тощей физиономии пленника. Однако, мясник с опаской отстранился, подталкивая его тыльной стороной копья к стене. Пара вбежавших наемников прибивали цепи, задирая руки вверх. Пока происходила эта процедура, сопровождаемая заселением новых «заключенных», «безумец» исподлобья поглядывал на «сборище». Когда патруль покинул скотобойню, мясник убрал маску покорности, и вообразил себя царем

– И как тебе удалось подраться в роли раба! – Рассмеялся мясник над Йомом, – ты сумасшедший дурачок!

– Разве тебе положено говорить с нами?

– Ох, не напоминай мне о моем подчиненном положении – он положил ладонь на тесак, я умею… заставлять извиваться. Этот порывистый танец… Рвущиеся зигзагом конечности – мясник едва не оргазмировал, поминая что-то из прошлого, – раньше я потрошил людишек, а теперь вынужден обхаживать домашний скот да мусор. Когда придет время уборки – я постараюсь выполнить превосходную работу. Ни один след не останется от дерзкой тушки.

Йом, имей малейшую возможность, переломал бы руки этому неотесанному мужлану, но дворянин не примянул воспользоваться моментом,

– Вам не обязательно исполнять приказы…

– Правда… – он глянул как-то жадно на дворянина, – есть способ изменить ваше положение, господин: перепишите на меня поместье и признайтесь в краже. Тогда я отпущу вас, – он вышел, и сразу вернулся, – бумаги. У вас девять минут…

– Это насилие над совестью! Возмутился дворянин, – я не вор!

– Вы цените жизнь? – спросил риторически мясник, разжигая на отчищенном столе газовый фонарь, и приподнес к скамье с дворянином бумаги. Тогда Йом впервые и увидел, откуда выводится печать крови. Мышцы дворянина напряглись, кожа побелела, выпучились вены. Он прерывисто задышал, а на ладони… вырисовывалось очертание герба. Он не глядя проставил печати, и, в усталости, опрокинулся на спину, пока с него снимали цепи. «Мясник еще и глупец» – подумал Йом, «вернуть поместье, переданное по ошибке не составит труда. Суд лишь попортит ему репутацию, от того то он так и печется…»

– И что же я украл? – поинтересовался дворянин, стоя на пороге.

– Любимую игрушку Медварда…

Смеркалось, Йом приглядывался к собратьям по заточению, дабы розыскать хоть какую-нибудь зацепку, способствующую освобождению. «Как и в день моего прибытия на остров», – подумал он, испытывая горечь, разбавляемую тоской. «Безучастные создания. Их дрессируют будто животных, а они – терпеливо сносят унижения, да еще и благодарят за подачки». Преисполненный дурного настроения, Йом пребывал в неком наваждении, грезя о воле наяву. Рожденный свободным, он ощущал всякий раз преграды, как подстегивающий удар хлыста, толкающий его на вилы, лишь бы не быть связанным, не важно, чем – клятвой, братством, браком или привязанностью к ближнему. Излишняя настойчивость общества гнетуще воздействовала на него. Хотя только в нем он ощущал полноту души и жизни, но не был счастлив так, когда, будучи свободным, сам являлся хозяином себе. Йома больше устраивали путешествия с единомышленниками, без ограничений по пространству и контактам с другими. Здесь же, на Утренних островах, иные порядки, иные нравы, и его недовольство всюду расценивали за своеволие, кое являлось тут неизгладимым пороком. Потому и непрекрытая непосредственность и искренность Йома создала немало врагов, готовых вцепиться ему в глотку, либо приноровить, приспособить, перекроить на рабский манер. Это вызывало у него бешенство, и, не важно, говорил ли он с рабами или же исполнял приказания. Монахи, на коих он первоначально возгладал наибольшие надежды, описали его положение «неискоренимой гордыней. Протестом против небесной милости и законов мироздания». И эти воспоминания были куда болезненнее, чем состояние его телесной оболочки, ибо от боли он мог удалиться – она преходяща, а от мыслей и чувств – никогда. Так он и пришел к выводу, что по ним – тяга к жизни соизмерима с преступлением. К чему тогда медитативные тренинги, если проще – удавиться на соломенном ковре?

С потолка капал мазут, плюхаясь около ног. Он падал, опрыскивая кожу и вызывая покраснения. Обувь куда-то стянули, по телу бегали мурашки. У опорной колонны в центре помещения поблескивали полированные рычаги, сулившие свободу, и мясник всякий раз с улыбкой оглядывал заточенных, когда те впивались в запирающий механизм глазами. В углу пара мужчин терлись спинами, утоляя жажду тел, за столешницей женщина слизывала с кости ошметки мяса, обнажая беззубый рот, за ней копошились пары рук, распростертые цепями, точно на распятии. На дырявых носилках восседал проповедник, погруженный в себя, и взывающий подергивающимися губами к неведомым богам.

«Что у него общего с мужеложниками, лысой бабой, подвешенным психопатом и святошей?» – подумал с отвращением Йом, перебирая в голове всевозможные повинности, за кои судьба его посадила в лодку с потенциальными висельниками. И тут, как по хлопку, «почуявший» течение его мыслей, заговорил очнувшийся безумец

– И вот, они сидят вместе, рядом… в клетке… Блаженство!

– Ненормальный… – прошептала женщина, швыряя ему в живот костью.

– Внемлите!

– Сбавь тон, – угрожающе процедил мужчина с краснючими глазами, поднимаясь с нар, а безумец тут же бросил на него взгляд,

– Детей насильника свидетельствуем мы!

Тот, будто обличенный, умолк в шоке.

– Серийный убийца, психопат, воришка, – взгляд его перекочевывал по мере «обозначения» обвинений, предатель (взгляд его задержался на Йоме, вызывая у того прилив крови к лицу), политический преступник, проповедник, и… что? Что у них общего?! – его голос перешел на крик, – Что их объединяет?!

– Замолчи! – мясник ударил его под дых, обливаясь потом, и все в ужаснейшей догадке уставились на него,

– Точно! – вскликнул монах, с выколотым глазом, – мясник! Из Кастормы!

– Верно! – неумолимо изрекал безумец,

Недоставало двоих… описания самого безумца и… Вора… Но дворянина же отпустили? Или…

– Никто из вас не выйдет отсюда живым, – шипяще изрек мясник из Кастормы, приготавливая орудия пыток, – раз я раскрыт, тайну надлежит покрыть неизвестностью…

«Вот чего несет он, – подумал Йом, – они не вписываются в шаблон общества. А потому – заблаговременно виновны».

– Будь ты проклят, чертов мерзавец! – вскликнула женщина, пытаясь уцепиться за горло безумцу, но цепь на ее лодыжке не позволяла ей дотянуться, и она просто царапала ему ноги, а сорванные ногти ее валились рядом.

– Прежде, чем свершится правосудие, внемлите! – остановил он подоспевающего мясника, и тот с ухмылкой сказал:

– Коли боишься, обожду. Мне до утра дел немерено с вами!

– Вот так, несмотря на тождество нашей природы, те – люди, облачили нас в мантии преступников! О эти безгрешные судьи!

– А ты то чего сотворил, фанатик?

– Убивал.

– И поделом тогда, взаправду хоть кто-то из нас виновен…

– На то моя воля! Грязные обличители! – он точно полыхал, а в комнате напряженно росла неуправляемая ярость и бешенство.

И тут то Йома осенило – фанатик то меченый! Он дестабилизирует их всех, чтобы выбраться! Похоже, остальных не каснулась тень догадки, и они всецело пребывали во власти эмоций, дергаемые как марионетки. Безвольные, но так же и волящие. В их лицах кипела неистовая природа, первородные лики дикарей.

Фанатик раскричался, и мясник бросился затыкать ему рот, пока никто из посторонних не услышал. В это мгновение в комнату и ввели сопротивляющегося Хейма. «Я вам руки поотрываю, сволочи!». Тот, вместе с конвоирами, замер, околдованный воплями, но, едва его глаз задел Йома, присмирел, а когда те повернулись к мяснику, он забросил на шею цепь и потянул руки на себя. Хрустнули позвонки, отвлекая на себя второго конвоира и мясника, но женщина поставила ему подножку. Мясник упал плашмя, выронив оружие, отлетевшее под ноги Йому. Тот мигом срезал путы и подбросил тесак Хейму, успевая налечь на ближайший рычаг. Хлыст обвил руки, и Йом повержен. Освободившаяся женщина присоединилась к нападавшему конвоиру. Отбиваясь, Хейм перебросил ее чрез спину, а Йом сцепился с мясником. Он был крупней, пусть и неповоротлив, и, когда его тяжелая рука сжималась в кулак, то едва была меньше половины лица. Но Йом обладал проворством и клеймом, благодаря чему оправлялся от сильнейших ударов быстрее, чем тот успевал делать вдох-выдох. Он сумел освободиться от хлыста и повалил громилу, выпуская очередь неуловимых ударов в челюсть. Однако, Йом недооценил мясника. Заметив, что Хейм сдает, он оторвался от соперника и его неуклюжих попыток защититься, и слез с «жертвы», спеша другу на помощь. Но мясник подмял Йома под себя, и, обхватив лоб стукнул затылком о пол. Свет померк в глазах, взбрызнули искры, и черные пятна с белой пеленой заволокли взор. «Хейм! Сзади!», – успел отрывисто крикнуть он, стуча зубами. Подкашивались колени, дрожь растекалась по пояснице, он кое-как нашел точку опоры, ухватился за хлыст, но безумный фанатик оттянул его за ноги, и зубами прокусил пальцы. Йом пнул по лицу, выбивая ему зубы, однако тот намертво впился волосатыми ручищами, намереваясь добраться до шеи. Ступня вновь и вновь настигала лицо фанатика. Постанывая от боли, он неутомимо притягивал Йома. А мясник вовсю орудовал палицей, повергая на земь не только Хейма, но и конвоира, случайно оказавшегося в зоне поражения. Женщина, заметив перевес, пнула мясника меж ног, и закатались под скамью, сраженная шипованной насадкой.

Хейм оправился, высвобождая пару жавшихся друг к дружке мужчин. Он отвлек на себя женщину, ожидая поддержки, но те сиюминутно бросились к выходу. И им бы удалось сбежать… Разве, что на их пути оказался мясник. И то, что тот сотворил дальше – не описать.

Заметив угрозу, он взвыл, метнув в беглеца палицу, и в исступлении набросился на женщину, отбивающуюся ножом. Лезвие пробило ему пах, однако, он в бешенстве перегрыз ей глотку, и сплюнул смачный клок плоти. Фонтан крови орошал комнату.

– Сраная дикарка! – раздался изменившийся голос. Мясник кое-как отбился от разъяренного любовника, изъявшего из проломленной груди собрата орудие смерти. Его переломанные пальцы остановили застрявшие в ладони шипы, и он, ухватив любовника за горло, смачно насадил на стойку с кольями, после чего с заплывшими кровью глазами, погрузил тесак в еще дышащее тело дикарки, отсекая ей грудь.

Йом же высвободился, ударив локтем под дых фанатика, но шатающийся мясник нанес сокрушительный удар в печень, от которого он завалился на бок. Фанатик издал идиотский смешок, хлопая в ладоши, и обмер. Из живота убийцы выползло лезвие, а за спиной Хейма раздался звук плети. Все замерли, точно ошпаренные, словно в их голове отпечаталась рефлекторная связь «хлыст-хозяин».

Командирский тон, бригада в мундирах повязала рабов, выворачивая им руки, Хейма подволокли к дубовому столу. Надзиратель в голубой мантии осмотрел ранения убитого, затем задал пару вопросов на своем наречии собрату любовника. С Хейма сорвали рубаху, затем двое солдат держали руку, а третий отмерял линейкой место сечения. Пилил ему кисть. Он орал, а надзиратель, вынув из внутреннего кармана свиток, объявлял: «Прими вечное солнце кровь ослушавшегося тебя сына и пощади мерзкую душу его за преступление! Приговори грязную плоть его к покаянию и направь блудный ум к просветлению! Из милосердия Скрижали мы выведем тебя к рассвету малой ценой – скверную плоть отсекая, вещь порочную…»

– Кончай уже, – заглянул в помещение просветитель, – он поднял руку на господина, ибо покушение на слуг его – равно попиранию авторитета и неуважению. Но ваш владыка милостив, и по всевышней благодати его величества Медварда, мы лишаем тебя не мерзкой тварной оболочки, но орудия ее.

Хрясь.

Хейм отключился, и его вытащили вслед за взбунтовавшимся в ярости Йомом, попутно «угостив» парочкой хуков справа.

«Он спас меня. За это ему отпилили руку», – Йому стало дурно. Прежде его никогда не равняли с животным, а то, что он видел вокруг, всегда обходило стороной, но тут, прямиком на глазах, калечили близкого ему человека, и он был абсолютно бессилен. Это казалось невероятным, дурным сном, он хлестал себя по щеке, но пробуждение не наступало.

Кажется, их куда-то везли.

На рассвете Йом пришел в себя.

– Здорово нахлобучили, героем держишься! – проговорил Хейм, и они обнялись точно братья. Друг поморщился. Хоть культю и зашили, фантомные боли никуда не делись.

Рядом лежал дворянин.

– Не трогай, чернь!

– Что с ним? – ухмыльнулся Йом,

– Проиграл хозяину в карты, бьюсь об заклад, а затем передумал – да не тут то было, себя заложил, вот и сдулся. Теперь он нам ровня.

– А, так это ты вчера…

Дворянин отполз к углу палатки, рисуя в воздухе защитные обереги.

– Меня задержали из-за ваших разборок! Я почти пересек границу нейтральной зоны! Ах!

– Ранен?

– Чего ноешь, как мальчишка? Поди сюда, – Хейм склонился над вжавшимся в пол мужчиной.

– Не боись, не откушу. Хреново выглядит, – завершил он осмотр, – надо рассечь опухоль, выдавить гной, и по-новой зашить. Йом, выполняй. Я, как видишь, плохо орудую правой.

Ох и орал он. Пока Йом орудовал откуда-то взявшимися нитками, промывая иглу и намокшую повязку в кувшинчатых плодах, Хейм отправился за водой.

– Кстати, почему мы свободны? – спросил Йом, доканчивая работу.

– Поди сюда, – подманил он Йома, откидывая край палатки.

Пред ним раскинулись рисовые поля, прореженные орошительными каналами, палатками, и горы, а на ногах вполне сносные кандалы.

– Ну вот и все, Йом. Мы теперь плантаторы, как ты и мечтал!

– На нас только эти… побрякушки?

– А куда бежать? – рассмеялся Хейм, – оглянись: слева горы, справа горы, впереди море, а позади стены с арбалетчиками. Нас перевели в продовольственный регион, кто-то замолвил за тебя словечко, иначе бы мы уже валялись в отходной яме. Скоро придут смотрители, приведи нашего друга в презентабельный вид, или его спишут, как порченное имущество.

– Честно – мне на него плевать.

– Все ребячишься, – пока он жив, у нас есть шанс на свободу. Не только потрясать задницей, прогибаясь под тюфяками и непосильной работой, но и…

– Да толку, Хейм!

– К тому же, у меня план, – он потряс культей. Его голос был полон тайны, и несмотря на увечье он заинтриговал Йома. Поворошив под корнем дерева палкой, он выкопал флягу.

– И кто они – твои друзья?

– Рабы.

– Рабы? – Йом едва сдержал смех, – да ты с дубу рухнул!

Но Хейм так оживился духом, что еле приглушал голос, готовый разразиться громовыми тирадами из обвинений и грядущей кары обидчиков.

– Тебя не злит то, что ты лишился руки?

– Руки – не жизни, когда меня вели сюда, я передал парочку посылок нашим товарищам. Как видишь, обмен вышел неравноценный, но вполне удовлетворяет меня и по сей день. Вряд ли бы я добился от старухи с косой той же благосклонности, как и от стакана браги с южным ветерком. Они рассмеялись. Йом оценивающе оглядел Хейма. Его физическая форма оставляла желать лучшего. Видимо, потеря сказалась куда сильнее, чем он убеждал себя.

– Спалим амбары с запасами, – это выманит стражу, как тебе идейка?

– Звучит заманчиво, но…

– Договорились! А пока – познакомься с коллегами. Нам работать с ними бок о бок, и эти твои «служанки», как знать, раз да спасут шкуру. Йом вернулся в «коллективную» палатку, и бегло оглядел будущих «коллег по цеху».

Позже Йом узнал, что подавляющее число надзирателей – выходцы из рабов, заложившие своих товарищей при нарушениях, или повышенные путём жребия раз в год. «То есть, я убил надзирателя, а тот был вынужден стать им? Плевать!» – от сей новости его охватила ярость, и он едва не врезал чернокожему рабу, поделившемуся с ним информацией.

И мало того, некий Скатор, заметив Йома, которого провели в лагерь, замычал и забился в угол, пряча лицо

– Это он обидел господина! – с заплетающимся языком молвил Скатор, но вслух выговаривалась какая-то блеющая несуразица, а в душе его сотрясались рыдания, – Из-за него она больше не заходит сюда по ночам к Скатору и не является во снах.

С того дня Скатор просыпался в слезах. Ранее ему снилась какая-то женщина, она гладила его по волосам, а теперь сны эти являлись все реже и реже.

– Он не в себе? – поинтересовался Йом.

– Похоже, малыш тебя опознал, – сказал некий Хэльт.

– Это из-за тебя казнили его старшего брата?

– Без понятия, о ком речь, – раздраженно ответил он им, и тут ему припомнилось, – в конце концов, это – надзиратель.

– Вель был милейшей души человек, он за всю жизнь никого не обидел, родился рабом и им же умер! Знаешь, сколько ему доставалось из-за нас?! Бесчувственная скотина.

Йом пригрозил кулаком, ясно давая понять, что не потерпит обвинений, а сам устремился прочь. «К черту вопросы и этих отбросов!»

Глава – 11 – Скатор

Выдался длинный день, и рабов распустили на время подготовки к карнавалу, предварительно нацепив круговые звенья, отделяющие один рабочий отряд от другого. Кормежку проводили на пышном склоне, усеянном мелкими кустарниками. Преимущественно фиолетовой сиренью и папаротникообразной голубой ракушкой. В честь празднества им полагалось внеочередное блюдо. По традиции, раз в месяц всем выдавали миску копченого мяса и горсть сухих листьев с дерева Ис, берущего свои ростки из пещеры упокоения.

Место наибольшего плодородия определялось областью захоронений. Дерево Ис хорошо росло в темноте и около усыпальниц, но плохо переносило дневной свет. Пучки густых коротких веток ежовой формы, длинные маленькие колючки на концах, светло-зеленый цвет объемных листьев, каждый шириной и длинной в ладонь. Питие дерева Ис считалось ритуалом. Для обычных людей – на случай помин или упокоения, для жрецов ветра – почетная обязанность при каждом полнолунии, а для рабов – показать их зависимость. Древо служило вечным напоминанием того, что за них распоряжаются другие. Сегодня его день рожденья – день рожденья Скатора. Подошел белобрысый низенький мальчик с ангельским ободком глаз, но рабы знали, что он старше их, и внешность может врать не хуже улыбчивого дурачка Скатора.

«Мальчик» всегда говорил одну и ту же приевшуюся фразу: «Никто, отбросы общества, живущие по дозволению и превеликой милости Большого Хозяина».

После непродолжнительной тирады, он раздавал каждому рабу по высушенному листку Ис, а провинившимся на работах – пинком по горбу – в качестве знака отличия. В левой руке он держал скипетр, забираемый из рук надзирателя. Медленно перешагивая он слегка покачивал руку, заставляя издавать скипетр легкий свист, похожий на комариную вибрацию крыльев.

Рабы принялись за еду, сидя на прогреваемой земле.

– Тут тепло, – сказал довольный Хэльт, раб с вольных островов, решивший доплыть до края света. – Но надолго я не задержусь. С первым встречным кораблем я отправлюсь к большому барьерному рифу. Моряки, подбросившие меня сюда, говорили – он очень красив.

Раздались легкие смешки. Хэльт серьезно посмотрел на рабов, и в особенности, на разглядывающего золотой диск, просветителя.

– Эй, это мое! – выкрикнул он, резко вскочив, и попросил вещь назад.

– Хорошо, – Просветитель положил диск, окинув Хэльта оценивающим взглядом. Затем, к нему подбежала девушка в разорванном платье и неразборчиво затараторила. Просветитель отвлекся, Хэльт быстро сел на свое место, предварительно вытерев наплывшую лужу грязи сапогом. Обувь была его достоянием. Из редкого материала – древесной кожи. За помощь во время шторма дали, когда он вместе с экипажем перетягивал парус у грот-мачты.

– Стало быть? ты попал сюда сам. Добровольно?

– Они пообещали забрать меня на обратном пути.

– И ты им поверил? – на него уставились шокированные лица.

– Нет, я что – похож на дурака? Я знаю, что они меня надули. Какой им резон плыть сюда, если они держали курс на юго-запад, но течение сбило с пути и унесло нас на восток.

– Отличная сказка! Сплавили товар без сопротивления!

Хэльта оскорбила манера сотоварища, но он не замолк, как то рассчитывал говоривший, – они меня не обманут – показал Хэльт на высокий склон, с возвышавшимися на каменной аркообразной гряде, деревьями. Маленький хрупкий домик Большого Хозяина здешних мест находился там. – Им нет смысла лгать. В противном случае я их достану, и им придется говорить со мной лицом к лицу.

– Ты не считаешь себя… зависимым? – осторожно предположил высокий раб с покатыми плечами. Иногда он нервно подрагивал, вспоминая свист, сопровождающий взмах плетей. Он родился на этом острове, но так и не научился приспособляться к своему положению.

– Почему я так должен думать? Вся зависимость, – с видом ученого показал Хэльт указательным пальцем на висок, – здесь.

– Но они, смотрители, надзиратели, великие господа.

– Они сделаны для ленивых. Для глупцов и больных. Мы должны трудиться вместе, а не по отдельности. Я тружусь? Скажите мне, меня наказывали хоть раз? Хоть раз я провинился? Чего не скажешь о многих из вас.

И рабы, готовые ответить на его грубость, не нашли слов. Ведь он излагал правду.

– Вот видите.

– А его поведение? – указал другой раб на повешенный плащ просветителя и дом Большого Хозяина.

– Их эгоизм можно простить. Ваш надзиратель, скорее, испытал трудное детство. Родители забросили воспитание ребенка, и он вырос высокомерной слизнявой причудой. Мне его жалко. А Большой же Хозяин там – его я не видел, может он и не существует. Может, он – средство запугивания, бабушкины сказки на ночь, что-то вроде: «не лезь за сладким ночью, а то сцапает чудо-юдо».

– Если ты так считаешь, тогда почему ты еще здесь? Торчишь, просиживаешь свои ноги, зарастаешь грязью и смеешься над самим собой – остро заметил Симфир.

– Тише ты, – проговорил Вэльфор, – самый высокий из рабов, настоящая ходячая скала, атлант, расправивший плечи.

Симфир поглядел на него со злобой, но она разбилась как водоросли о скалу. «Ну ничего… Есть такая пытка, падающая капля воды, капает себе и капает, затем жар в голове становится не выносим и черепушка раскалывается, как скорлупа под молотком», – думал он воображая сцену мести.

На стоянку заглянул человек в черном плаще и маске, закрывающей лицо. Он поглядел на сборище рабов, затем обратился к просветителю. Тон его голоса повысился. Они что-то активно обсуждали. Наконец, диалог закончился

– Пора – произнес он коротко и ушел.

Начиналось трудное утро, полное пота и крови, содранных ногтей, порванной кожи, ноющего тела, сухого языка и осипшего горла, проклинающего «грязных отродий» надзирателя. Белесое небо пекло обнаженные тела. Пахло мускусом вперемешку с ядреным газом, вздымающимся с горячих источников в низовье. Хэльт шепотом жаловался на место работ, «с виноградной лозой проще, там и отведать успеешь, пока не смотрят, и с голоду не помрешь, а тут – жди рациона, подачки!»

Безветрие. Жара и духота подкашивала даже крепких телом. Измотанные рабы валились на земь. Надзиратели немедленно пускали в ход хлысты, осыпая «ленивый скот!» ударами и угрозами. Под вечер шел пересчет провинностей, и следующие за ним лишения кормежек.

По колено в зарослях риса и кукурузы, они работали день от дня. Рабы счищали голыми руками кожуру и древесную кору, отмывали крупицы золота на специальных искусственных скважинах.

Вечно прорывающиеся пузыри на пальцах, постоянные мазоли, кровоподтеки от поучающих ударов собственного собрата по несчастью. Просчет одного раба отражался на судьбе «бригады», потому «хандра» и «слабость» карались жестко. А ежегодное перераспределение надзирателей наводило шороху и рассекречивало сговоров.

Удачная машина, мир механизмов… легко доказывал свою надежность: рабы стали не доверять соседу по лежаку, спящему в двух метрах, больше, чем случись им повстречаться просветитель или того хуже – Бездна. Внимательно, с неиссякаемым подозрением, они вслушивались в утробное усталое дыхание «сокамерников», припоминая все высказанные ими когда-то, в душевном порыве, тайны. Перед «жребием выборов» страсти накалялись. Нередко спящим вонзали самодельные штыки, дабы «виновники» исповеди унесли секреты в могилу. Поглощенные страхом быть исполосованными этим уродливым скипетром с выдвигающимся из него тонким лезвием, раны от которого отказывались заживать, они сдавали просветителям собратьев, задумавшихся о побеге или мятеже. И, вместо братства, пекущегося заботами о взаимовыручке, судьбой рабов распоряжался случай.

Наказание убийцам надзирателей, как и надзирателям за превышение полномочий (при подтверждении их показаний кем-то из просветителей) решали сами рабы. «Никакой чудовищной Скрижали, никаких пыток и ущербных для тела и духа моральных чтений – гласил закон, – только справедливость: накажи так, как хочешь, чтобы обидчик был наказан». И рабы наказывали… Алчность, рожденная в боли, давала всходы: семя ненависти овладевало заблудшими сердцами, уничтожая всякие попытки достучаться до глубин души. До бездны, где скрывались испуганные дети, отвергнутые суровыми родителями. А от ненависти до беды – шаг. Перед отправлением в место ночлега их раздевали догола и проверяли одежду. Если на досмотре обнаруживались вещи, запрещенные к хранению, то просветители избирали одну из мер пресечения «преступлений»

– На прииске, несколько рабов пробовали утащить золотую пыльцу, надеясь выкупить свободу, но урок им преподался суровый: их накормили этим золотом, желудок не справился, и они медленно умирали, – проговорил Симфир, когда заметил, как один из сотоварищей припрятывал за пазуху плоды.

– А ты глазей и слушай меньше, не то достанется ненароком.

Скатор одобрительно промычал, уплетая за щеки зеленые ягоды.

«Придурок» – подумал Симфир про себя, отстраняясь к бревнам. Он не хотел, чтобы надзиратель огрел его по спине. К вечеру приятно холодило изъеденную москитами кожу. Однако адский зуд мешал сну, и утомленные рабы потягивали мышцы, оглядывая свои исхудавшие тела. Их намерено не кормили в полный живот, дабы они не задумывали планы побега или мятежа. А, если и получалось организоваться в сплоченную группу, то недостаток сил не позволял им реализовать задуманное. В прошлом, среди их секции дважды шли сговоры с местным населением. Пока – безуспешно.

– Видали замерзшую волну? – спросил с энтузиазмом Хэльт. Вообще, на его фигуре местный рацион отразился в наименьшей степени. Когда он говорил, то выпрямлял спину, демонстрируя развитую грудь и тугие переливы мускулистого тела. Симфир поглядел в его узкие глаза, затем перевел взгляд на великана и слова язвительства остались невысказанными.

– Волну? Ты о той, что тает десятки лет?

– Знаешь? – быстро возникшим интересом и уважением переменился Хэльт. Секунду назад он выражал взаимную неприязнь, а сейчас – готовый слушать.

– Она напоминает беззубую дряную челюсть старухи – прорвало Симфира.

– Почему? Ты ее видел?

– Меня везли сюда мимо.

– Почему тебя везли? Ты провинился, совершил проступок или сделал что-то не то? Заставили?

– Ты правда настолько тупой, что даже Скатор – взрослая бесполезная детина, примесь вонючей мочи под моими ногами и визга бабы, понимает.

– Симфир – послушно повторил Скатор.

Хэльт впервые обратил свой серьезный взор на Скатора. Полуглухой от рождения, он считался слабоумным. Представлял собой благородное полированное лицо с серебрянной как у Защитника с детских картинок, бородой и причесанными волосками. Широкие мощные плечи, глаза – две капли воды, знающие о мире больше, чем он мог высказать вслух, блестящие седые волосы. Ему едва перевалило за сорок.

– Сука в течке – презрительно сказал Симфир. – заткните его кто-нибудь.

– Тебе бы стоило поостеречься ярких фраз, мы здесь почти одни, стража далеко. Думаешь, сложно удавить тебя голыми руками? А этот человек… Смеешься над ним, а он способен перемолоть тебе кости.

Симфир замолк, но, когда с высокого холма показалась выцветающая длинная тень, процедил сквозь зубы: «Вряд ли ты посетишь весь мир. Разве, что болтаясь в воде среди отходов».

Глава – 12 – Йом

«Тень…». Его воспоминания складывались в единый образ. Он потерял сознание, очнулся на рабовладельческом судне плывущем к Медварду. Но от кого спасал ее? Он не помнил, чтобы девушка была испугана, хотя из того что имелось – помнилось немногое. Не помнил он и агрессии лорда Генри, как и того, куда все подевалось. Незавершенная, незаполненная дыра в памяти обгладывала душу, и он надеялся разгадать тайну.

Для начала следовало разобраться со своей судьбой. Однако, оставался главный и неразрешимый вопрос – как отсюда выбраться, и, самое главное: куда? Он не имел представления где находился на этом «острове цветущих роз и бабочек». «Ее продали с молотка…» – он чуть не зарычал. Обработка плантаций выводила Йома из себя. Спасала метка, погружаясь в которую он находил успокоение, так недостававшее буйному сердцу. По левую руку трудился Хейм, перекладывая сбитые с деревьев плоды в мешки, затем Йом помогал ему закидывать их на плечи, и подвязывал к поясу. Истекая потом, тот волок груз до станции, где ремонтные бригады чинили рельсы после подрыва.

– Твоих ребят дело?

– Проверяли, сработаются или нет. Как видишь, – на мучительной гримассе друга проскользила улыбка, – имеем успехи! Уф!

Но не успел Хейм очухаться, как хлыст обвил шею, и лицо налилось бордовым оттенком.

– Ты чертовски хреново работаешь! – прозвенел металлический голос, – может, тебя заменить?

Йом огляделся – «никаких свидетелей поблизости». Понимая, что не окреп в должной мере, он подтянул пальцами лиану, и рванулся на помощь другу.

И напоролся на соперника не по силам. Его побили. Просветитель провел фирменное комбо, завершившееся болевым приемом и склонился с усмешкой:

– В провинции Хальсаль принято принимать на службу евнухов, поскольку их не прельстит женская красота и брак, следовательно они будут сохранять нейтралитет и верность господину. Обдумай мои слова перед сном, – и вырубил решающим ударом.

«Эта провинция торговой империи», – подумал Йом, очухавшись на плантации. «Что за мерзостный запах?!» Кто-то решил подшутить и закидал его навозом, пока он валялся в отключке. «Кости переломаю!»

Подоспел надзиратель, щедро одаривший его хлебом и проклятьями. Но, увидав, что Йом, вообщем-то, работоспособен, сменил гнев на милость и погнал таскать мешки с зерном. «Какая покорность! А всего-то требовалось проучить разок по настоящему!» – восхищался тот, подгоняя наиболее буйного из рабов. «Отличный раб! Продолжим воспитание и вылепим из недоумка рабочую лошадку».

Йом же вовсе замкнулся. Ранее он не испытывал трудностей с просвителями. «Что-то пошло не так, метка подвела…» Он чувствовал себя уязвимым, и его это бесило, но выказать опасения было некому.

Он вспомнил, как публично опозорился и проиграл белоплащим бандитам мастер Альфредо на Безымянном. «Как же ты там, старина?» – подумал он, а в сердце проникла тоска. «Что-то заскучал я по братству».

Поблизости ошивался полудурок, увивающийся за рабом Хэльтом. «Этот простофиля, как и я когда-то – считает, что на цепи и работа – лишь символическое заточение. Ха! Ох и влипнет он в беду с таким подходом». Однако, Йом просчитался. Хэльт принял правила игры, или, делал вид, что участвует в ней, а вот он не мог смириться с положением. И так и норовил нарваться на неприятности, устраивая потасовки и срывая планы строительства железных дорог, за что его перевели в карцер.

Накануне он, как обычно, завалился на землю, погружаясь в полудрему и мечтания. Да другу его – Слепцу больновато пришлось, но он обрел свободу… Увидает Империю Солнца, как и мечтал всю жизнь… Конечно, детей ему не видать, рабы успели сообщить о трагедии. «Теперь он евнух, зато пред ним открывается дорога к государственным чинам. Будет каким-нибудь внештатным советником или придворным певчим».

Громыхало, подолы палатки подмокли, хотя они и перетащили ее на возвышенность с позволения надзирателей. За бурной грозой едва различался тяжелый храп утомленных рабов. Ему не спалось. Благо, метка придавала поутру сил, иначе он бы давно помер от чрезмерных усилий и раннего подъема. «И как они живут без нее? Ты устаешь уже к полудню, выматываешься, страдаешь бессоницами или же валишься с ног, как какой-то скот. Не имеешь своей воли, хрупок и жалок, фарфоровая игрушка в руках господ, оцененная недочеловеком». Самочувствие Хейма беспокоило Йома. Они сошлись братьями, как бы не разминуться врагами! Он отдалялся, невзирая на веселый вид, и изрядно хмурился, когда видел то, с какой легкостью атланта Йом исполняет труднейшую работу. Хейма сложно было обозвать завистником, но потеря отразись глубже, чем он полагал изначально. Со временем он начал понимать рабов, и легкомысленное пренебрежение улетучивалось следом за уверенностью в их победе. «Их?» – он одернул себя. «Неужто позабыл, что сам в беде». «Побочный эффект от метки» – он переоценивал собственные возможности и был до крайности пристрастен в оценке способностей других. Вообще, он часто встречал неприязнь, потому как был не совсем человеком, а, по меркам рабов и воплощенным полубогом. Он не боялся смерти, просветителей, надзирателей и самого Медварда. Они знали, что Йом им – не ровня, но, наблюдая за тем, как тот тщательно выполняет работу, подбадривает окружающих, задает «тон» общим усилиям, и, что из-за его способностей он постоянно обеспечивает отряду выполненный норматив, а, следовательно, и освобождение от наказаний, рабы постепенно прониклись уважением к необычному спутнику. Иногда случались перепалки, не перерастающие в открытые столкновения. Часто возникающие разногласия лишь сплочали отряды против общей цели. «Хейм постарался». Йом выполнял мотивирующую функцию, а его друг – агитационную. Он вовлекал все больше рабов. Они, конечно, нигда не собирались все вместе. Это могло рассекретить план, поэтому Хейм действовал осторожно. По всему острову распространялись необычайные слухи о героях-избавителях, чья сила, ум и проворство сулят освобождение. Конечно, когда об этом прознало начальство, оно моментально отреагировало повышением трудовой нагрузки и усилением наказаний, но могли ли те предвидеть, что подобные меры только усилят ропот недовольства? Многим рабам было нечего терять, они лишились семей, близких, будущего, свободы, надежды, а рассказываемые истории вновь возвращали им утраченное чувство собственного достоинства. «Если умирать – то человеком!». Йом просил поискать среди пленных других меченых, и, кажется, Хейм натолкнулся по меньшей мере на пару таковых среди рабов. Они умело маскировали свои возможности, однако подосланные рабы вышли на контакт и те поддержали замысел. Хорошая весть пришла накануне, и Йом с чувством полного удовлетворения улегся на травяную подстилку. Сон медленно наползал на веки, как вдруг, покров ночи сорвал вломившийся Хейм

– Йом! Где ты, черт тебя дери! У нас проблемы!

Он выглядел испуганным, и как бы с опаской искал его, точно знал, какая последует реакция за тем, что он увидит.

Когда Йом приподнялся с земли, то заметил испачканные кровью руки. Хэль ворошил вещи рабов, перекладывая в самодельную сумку воду и припрятанный алкоголь.

– Просветитель – помнишь? Он измывался над… – речь Хейма затормозилась.

– Ты убил его?! – воскликнул раб, кажется, Вэльфор, – он схватился за голову, срывая волосы, – нас выпорят и сожгут!

– А ну тише! – прикрикнул Йом, грозя кулаком разрыдавшейся двухметровой махине. Как он комично сейчас выглядел!

– Где беда?

– Ты только не горячись… – прошептал Хейм, и пропустил Йома вперед.

– Никому ни слова! Усекли?

Он откинул пленку и, ведомый другом, удалялся в рисовое поле. «Хейм теперь убийца. Будут последствия», – озабоченно подумал Йом, – далеко еще?

– На окраине нашей территории, близ блокпоста.

Йом поморщился, его как-то раз приголубили там копьем в колено. Несмотря на регенерацию, то еще саднило и давало о себе знать, когда он взваливал на плечи набитые зерном мешки.

– Объяснишь в чем проблема?

– Ты же умеешь накладывать повязки и обрабатывать раны?

– Было дело, куда мы идем? – Йом огляделся. Над полем, кажется, проскользили факелы, но шум дождя перебивал иные звуки.

Палатка. Растекшаяся лужа крови под навесом… «Он что – приволок сюда просветителя? Кончать его надо, а не лечить!»

Он откинул вход, и… оцепенел.

Обрюзгшее до неузнаваемости лицо, распростертое по смятой подстилке тело, и набухшие ноги, там, где…

– Нет! – он бросился обнимать потерявшего сознание друга.

– Черт, если тебя услышали… – прошептал Хейм, пригибая голову, и проходя внутрь.

Йом узнал Слепца по татуировке на животе, отпечатанной раскаленным прутом.

– Почему… его выбросили?

– Голос не подошел, ошибка в возрасте… Послушай! – он стиснул Йому плечо, – у Слепца жар с бредом, кажется, инфекция. Я увидел, как его волок к нам этот просветитель, и, подумал, что он хотел его убить…

Йом сбросил бинты с бедер, и взору ему открылось распухшая опухоль, чернеющая и дурно пахнущая.

– Они даже не позаботились…

– Отойди! – Хейм отпихнул друга, устраиваясь поудобнее около больного, и принялся обливать рану вином.

Слепец застонал, раскрывая незрячие глаза.

– Зараза! Ты ему только делаешь больно, Хейм!

– Так работай, а не болтай!

Йом попросил нож, затем быстро вскрыл себе вену, после чего… погрузил лезвие в пах Слепцу.

– Ты сдурел?!

Йом молча стерпел удар, в ушах звенело. Хейма трясло, он не понимал происходящего.

– Смотри, чтобы кровь капала под прямым углом, я… могу отрубиться… так что держи… Когда заметишь, что губы побледнеют – перевяжи руку.

И тут пошло чудо – соприкасаясь с кровью Слепца, кровь Йома искрилась и шипела точно лава, угодившая в леденящую воду.

– Какого… – только и прошептал Хейм, – Ты! Один из них! Просветителей!

– Ты все неправильно понял, Хейм.

– Так объяснись!

– Я из братства Парящих Кинжалов… – начал Йом долгую повесть, предстояла длинная ночь, потому он упомянул все, что влезало в память и о прошлом и о метке. «В ней что-то демоническое… противоестественное» – возразил Хейм, но слушал.

Кровотечение остановилось, а к утру припухлость спала, обростая свежей коркой розоватой здоровой кожи. Пока Йом валялся, измотанный ночным испытанием, Слепец заснул беспробудным сном. Хейм хотел напоить его, но тот не отзывался, и молча посапывал. Вливать же в горло боялся – вдруг захлебнется. Тогда он разбудил Йома.

– Что это значит?

Друг внимательно выслушал Хейма.

– Он потерял много крови…

– Но дышит!

– По крайней мере, умер без боли… – сокрушенно проговорил Йом, вытирая руки.

– Эй, слышишь! Он дышит!

– Из этого состояния не выходят, понимаешь? – объяснял он точно малолетнему, – мы или обречены вечно приглядывать за ним, или же…

– Не вздумай! Слепец твой друг! Так ты поступаешь с…

Йом ударил Хейма,

– Заткнись! Поищем воды и сварим ему похлебку.

– Надо проведать лагерь, когда солнце достигнет пика горы Хэль, нас погонят на работы, присмотри там за ним.

– Ну уж нет! Идем вместе!

Когда они вернулись, то обнаружили там лишь бойню и сломанные каркасы палаток. Рабы пытались бежать – это ярко прослеживалось на застрявшем меж камней поодаль Вэльхосе.

– Это из-за меня, – сокрушенно проговорил Хейм, – кара за преступление против…

– Если они нашли тело… – прагматично прервал его Йом, – где ты его уложил?

Он указал в противоположную от убежища Слепца сторону.

– Молодец, – Йом похлопал Хейма по плечу, – благодаря им мы свободны. Походу, мы вне общего списка, поэтому наше отсутствие незамеченно городскими служителями порядков. Радуйся, все прошло, как нельзя лучше. В противном случае, поле бы прочесывали патрули, а здесь – стояла охрана.

– К черту мне такую свободу и такую радость!

– Когда поймешь наши возможности на воле, тогда бросишь ныть.

Они осторожничали, но никто не объявился на поиски беглецов.

– Среди тел недостает четверых.

– Слабоумного с остальными переводили наконуне на соседскую плантацию, им повезло уцелеть.

– Сколько их было – остальных? – не отставал Хейм.

– Выруби паникера, ты же мужчина! Трое и было…

– Уверен?

Йом подкинул палок в огонь, и они молча позавтракали. «Скверно вышло». Затем, в том же оцепенении, переоделись в брошенные у палатки надзирателя, туники, и направились к Слепцу. По пути заглянули на покинутую винодельню, где отыскали заплесневелую склянку с напитком. «А теперь по полю с волей!» Там их и повязал поисковый отряд. Пока Хейм дежурил, Йом обыскивал разоренный палаточный лагерь, и, подвыпив, упустил врагов. «Ну как, устроили мятеж?», – прошептал Хейм с отвращением, пока его тыкали носом в землю.

Задержка была недолгой. К ночи стража допустила оплошность. По просьбе Хейма, они ослабили ему захваты на худосочной левой кисти. «Иначе я не смогу работать». Тогда Йом применил клеймо, и, пока, те промывали налитые кровью глаза, бегая к реке, Хейм освободился и раздобыл кинжал. Так Йом узнал, что друг его – тоже левша.

– Уведу их от вас на восток.

Они условились встретиться у разбитого лагеря под виноградниками, и Йом поспешил возвратиться к Слепцу.

Там и поджидал «сюприз».

Лесники проводили обыск. Так называли поисковые отряды, устанавливающие ловушки, которые ловят беглых рабов. В камуфляже из листьев, они превосходно сливались с окружением. Йом разулся и сосредоточился на ощущениях в ногах. По земле нисходила вибрация. «Отдаляются. Кто-то переступает на месте». Подол палатки приподнялся, спиной пятился Лесник, выволакивая на мешке Слепца.

Йом незаметно вынырнул из зарослей и обхватил горло под маской какого-то истукана. Лесник потянулся к кинжалу, но Йом опередил его, и всунул острием в живот раза с три, а затем перерезал глотку. Второй Лесник погиб от удара в затылок. Следующего он настиг за раскладыванием растяжки, замоченной в ядовитой лозе. Тот развернул голову, когда Йом налетел на него и опрокинул на растяжку. Вылетели удерживающие скобы, ими он обмотал шею Лесника, и засунул в рот. Уже через десять секунд того хватил паралич. Йом деловито подошел к траншее и сбросил в воду тело. «Тяжелый, зараза».

Тогда то его выбил из равновесия влетевший в спину Лесник. Обхватив могучими ручищами за пояс, он оторвал Йома от земли, но тот извернулся, и забросил ногу на шею, делая резкий рывок телом в бок. Хруст смещенных позвонков, Лесника подкосило, и они скатились в траншею, где массивное тело вдавило Йома в затхлую воду. Пузыри воздуха выдуло из легких, он лихорадочно впивался ладонями в илистое дно, но не мог выползти из-под тяжеленной туши. От поверхности его отделяла вытянутая рука, он напряг последние избытки сил, касаясь пальцами полуденного воздуха…

Звезды двоились, пока свет и тьма не слились воедино. В неразличимый образ недостижимого света.

Глава – 13 – Амалия

Амалия выжимала компрессы, откладывая их по очереди в чаны с уксусом и водкой. Декарт ушел за снадобъями. Как всегда, моросил дождь, проверяя мир на наличие жизни. По громкоговорителям обсуждалось деление Колец на районы. Ближе к верхушке кратера установили монорельс, и первые путешественники оценивали скорость съезда вертикального лифта.

Одиночный звонок в дверь. «Кому понадобился „часовщик“ в столь поздний час?» Неизвестный намеренно «устроился» часовым мастером. Ювелирная работа успокаивала его, позволяла собраться с мыслями и настроиться на нужный лад, как и обеспечивала превосходное прикрытие. Он не любил эксцессов, а этот сигнал как бы намекал на неожиданность.

Амалия прибрала вещи и задвинула дверную щеколду так, чтобы, выходя, дверь к комнате за мастерской заперлась изнутри.

Откинула дверное окошко.

– Ну, что – мышка, отыскали тебя. Бежать больше некуда. Сама дверь отопрешь, или нам помочь?

Амалия наспешь закрыла окно, придавив говорящему пальцы.

– Мелкая дрянь!

По металлу заколотили кулаком, и… все стихло.

– Я ожидал от столь юной девочки смирения, – проговорил яростный голос по ту сторону, – придется проучить.

Амалия нервозно осмотрела мастерскую. Хрупкая дверца едва ли надолго задержит ломившихся людей.

– Кончай с шалавой!

На дверь обрушился град ударов, сталь постанывала под упорствующими кулаками, но вот, к ним присоединился молот или…

Амалия беспорядочно бегала по комнате, ища оружие для самозащиты. Обстановка накалялась, наполнился грохотом, а затем – шум смолк. По двери аккуратно постучали перчаткой, Амалия рискнула выглянуть, но замок сам сместился.

В проеме стоял ухоженый, бледнолицый мужчина, разодетый в черный плащ с изысканной вышивкой на груди. Раскрасневшееся лицо. Видно, что он взмок. Позади, на каменном полу, корчились виновники шума.

– Не беспокойтесь, я уже отдал распоряжение, и, скоро, их приберут. Больше они не доставят вам неприятностей, – он заметил замешательство девушку, – забыл представиться. Я советник лорда-защитника, миледи.

– Как мне известно – такой должности не существует.

– Просто не находилось человека, достойного ее занять, – он мягко улыбнулся. «И без тени коварства», – подумала Амалия.

– Ваши размышления непременно интересны, но вошли вы без разрешения.

– Миледи, я бы хотел напомнить вам, что я дипломат и несу с собой слова, а не меч или кубок с ядом.

– Мы оба знаем какой вред могут причинить сплетни.

– Даже если они выведут вас из шаткого положения? – он без заминки вошел в помещение, как домой, и осматривал мебель, – позвольте спросить – как давно мать поведала вам свою трагичную судьбу?

Амалию занимало то, как бы советник не углядел оставленный под рабочим столиком меч Неизвестного. Судя по их перемещениям, Надзор не обладал сведениями об ее спутнике.

– Если не уйдете, я позову стражу.

– Разумеется, они не заставят нас ждать.

Амалия бросилась к окну с призывами о помощи. От хлебной лавки отделилась фигура. «Декарт! Хвала Богам!»

Советник явно опешил.

– Перед тем как излить волны негодования подумайте о перспективе! Вам не пригодятся навыки прачки и домработницы! Вас примут с уважением!

Мимо прошел бедняк в лохмотьях. От прелого тела несло запахом испражнений. Он заглянул в комнату, советник подбросил ему монетку, – За службу.

– Никакого унижения и сна в хлеву, под одной крышей с вонючим сбродом! – советник омерзительно поморщился.

Коридор уже «убрали», и гвардейцы сторожили лестницу. «Ничего, они для него – не проблема» – подумала Амалия. Она видела Декарта в действии, и верила, что он разберется с парочкой каких-то наглецов.

– Вы особенная женщина, вам не место среди бродяг.

– И сколько вам платят за такие слова?

– Немного, – сокрушенно проговорил советник – эта должность – не хлебное место, а доступ к мировым тайнам.

– Торгуете ими? Кто вам сдал меня?

– Дешифровка вне моей компетенции. Помню, светало… торговые ряды… Кажется, Цепи? Поправьте, коли ошибся. Я видел вас в кандалах. Жуткое зрелище… Лицезреть свое отражение в подобном обличии.

– Замолчите! – пред ней буквально ожила картина творившегося на том острове, ужаса.

– Вы приговариваете меня не дослушав. От имени трона…

Вошел Декарт, растолкав упершихся гвардейцев,

– Пшел отсюда! – гневно глянул он на советника.

– Что ж, вижу – вас не переубедить. Возникнут проблемы – ищите Лайма из Горна, – он откланялся и ушел.

Неизвестный, тем временем, возвратился из плена болезни, и, прикрываясь простыней, высунулся в мастерскую.

– У нас гости? – спросил он Декарта.

– Да так, посторонние заглянули. – переглянулся он с Амалией. И та спешно поменяла Неизвестному постель.

Слегка светало, и городскому правлению пришло на ум активировать «просушку». Они сидели, попивая настойку.

Девушка отпрянула от настойчивых действий Декарта. Поглядела в окно – «я и привыкла к жизни в трущобах».

– Ты что – не в настроении? Он хорошо улавливал чужие эмоции.

– Все в прошлом, – ответила она туманно, и Декарт закончил расспросы, поглаживая ее волосы.

– Давно вы вместе? – спросил он, мотнув головой в сторону обложенного компрессами Неизвестного.

– С Безымянного. Мама привела меня к нему, когда нас преследовали ищейки с Рифстенола. Он… Мне, как родной отец.

– Похоже, он хорошо с тобой обходился, раз ты доверилась… – неловкая пауза, – он не вкурсе, кто ты? Ну и взвалила же твоя мать беду на плечи странника! Извини.

– Она… знаю, звучит, странно… провела гадание на Книге.

– Книге?

– Понятия не имею, у Неизвестного в сумке похожая.

Амалия рассказала Декарту, как боялась, что Неизвестный, с его прирожденной ненавистью к Императору, вдруг прознает о ее родственных связях.

– Больная тема, – заметил Декарт, – ему бы донести о праве на ошибку…

– Ты двусмысленно выражаешься.

– Я на твоей стороне, и не враг вам.

Декарт помог с готовкой,

– А когда вы встретились? – поинтересовалась Амалия.

– При сомнительных обстоятельствах. Он откапывал тебе лекарства в месте, где обычно хоронят, а не лечат. Я перебрался на Скалы, когда ледокол с моими друзьями потерпел крушение. Один выжил, и побирался на побережье, пока не получил пропуск в Темплстер. Сейчас мосты затопило, а то и размыло, дороги перекрыты. Правители даже хотели прокладывать железную дорогу, но после обильных дождей и штормов, остановились на повозках с телегами. Немало бед испытали земли Севергарда.

Окопы протянулись от северного моря до границы…

– Сколько тебе лет?

– Достаточно – рассмеялся Декарт, – разве возраст – преграда? Меня частенько обвиняют в заносчивости, но… смысл в том, что я разделяю людей на тех, кто мне дорог, кто просто – по пути, а кто – враг. Так что – не думай прогонять, если увидишь меня в гневе – я не всегда был таким. И не всегда – являюсь.

Амалия украдкой глянула на него. Когда она очнулась, то первое что увидела – необычайные фиолетовые глаза. А затем – покрытую шрамами полуобнаженную грудь. Он вспотел. Душно в помещении, она обратила внимание на его красивое загорелое тело, скрываемое плотным сукном и дождевиком, ныне висевшими на спинке стула. Затем он рассказывал ей, как заполучил «следы прошлого». На удивление красивая и грамотная речь завораживала, хотя и отталкивали некоторые его привычки, как то – курение наркотических палочек или пристрастие к азартным играм.

– Тебе не больно вспоминать? – одернула руку Амалия, желающую коснуться его кожи.

– Ни сколечки, без них – я не был бы цельным. Те события позволили мне… – он положил ладонь на ее руку, – встретить тебя. Изменись единожды в моей жизни момент, и дороги судьбы развели бы нас по разные стороны баррикад…

– Баррикад?

– Ох, это просто высказывание такое… со старых времён… Периода переворотов. Войны Запада и Востока. Печальная картина былого.

Неизвестный разгуливал по квартирке, и они прекратили разговоры, занявшись, каждый – своими делами. Похоже, он мало замечал окружающие события, и вовсю был поглощен чтением Книги, так и метался из угла в угол, едва слыша просьбы Амалии и соседей. Потому, час спустя, Декарт вновь приблизился к Амалии. Они мило болтали, однако, его игры показались ей слишком откровенными. Амалия попыталась остановить его руку, и испуганно вскрикнула, когда та не поддалась. Совсем легонько, а Неизвестный уже тут как тут.

Он ухватил Декарта за шиворот и швырнул на пол. Тот поднял пальцы, показывая, что сдается и не окажет сопротивления. После чего, под бдительным контролем, ему было позволено взять часть своей одежды, и Неизвестный вытолкал его на улицу.

Амалия заплакала. Ей показалось, она переоценила напор Декарта. «Он просто выражал нежность, а Неизвестный… был собой»

Глава – 14 —

– Тише ты! – оскаблился Декарт, получая тычку в позвонок. Опекаешь дочурку от молодости, – проговорил Декарт. Ему явно было неловко и он подбирал слова, – мой совет, не мешай ей ошибаться…

Он еще не попадался, как пятнадцатилетний мальчишка. Замешательство выводило из себя.

– То есть, позволить связаться с шарлатаном вроде тебя?! Ее чуть не изнасиловали на Цепях!

– Извини… он выглядел рассеянным, – я не подумал.

– Такие как ты – никогда не думают.

– Ну… ты же не скажешь ей, разобьешь девочке сердце…

Неизвестный потянулся к мечу.

– Эй тише тише, – Декарт выставил между ними нож, – сейчас ты отойдёшь и я уйду. С миром, понял? И да… – он развернулся у порога – используй рот не только для болтовни… я обещал зайти вечером, после демонстрации. Убийство мирных жителей на митинге… она меня утешит и обогреет. Тебя когда-то утешали женщины?

– Ты покойник, – блестнула метка, продираясь сквозь волосы.

– Событие, меж тем, по твою честь, – Декарт поморщился, и, пятясь, удалился.

Неизвестный сжал и расслабил кулак. «Долбаный провокатор».

Ему многое предстояло обсудить с девушкой, да и выяснить о митинге, поэтому он пообещал заплатить соседям за любые сведения о Декарте, если он, вдруг, надумает объявиться рядом с их домом, и отправился на поиски людских «сборов».

На кольцевых постах проводились тщательные досмотры, которые он миновал благодаря плащу теней. Метка чесалась, и Неизвестный опасался, что она сработает в самое неподходящее время.

Район, куда стекался народ, располагался напротив Тарвардского дворца, выбитого в скальной породе. «Вне сомнений – он принадлежит Александу». Выше по Кольцу маршировали шеренги бойцов. Неизвестный никогда не видел такого количества солдат. «Да здесь целая армия!». Раздался приказ, и они медленно направились к площади. «С земли их никто не заметит». Он понимал – надо уводить людей, заставить их разойтись, пока не поздно. И все бы ничего, пока среди толпы не мелькнул алый плащ Декарта. «Тебе то какое с того дело?» – задумался Неизвестный, стараясь не показываться страже на глаза. Он удобно пристроился на карнизе, откуда его тень могли заметить лишь из пары окон, и заблаговременно приготовил оружие для предотвращения возможных расправ. Ему крайне не нравилось сборище вояк с ружьями. А Александр – местный властитель, похоже, и не намеревался выходить к людям.

«В чем же причина сборов?» Он не находил иного агитатора, помимо шныряющего меж рядов горожан, Декарта, раздающего листовки. Неизвестный перехватил одну, и взобрался обратно на ключевую точку.

«Сколько земли – посмотрел он. И она на продаже неведомым покупателям…» – прочитал Неизвестный заголовок с собственноручной подписью. «Декарт рылся в моих вещах?!» – он побелел от ярости, но утих, когда ему пришла в голову альтернатива в виде доверчивой спутницы. «Что ж, своих выгод он не упустит. Но и мне надо быть начеку». Неизвестный кое-как повторно устроился на покатой крышке, когда ощутил струящийся ветерок.

– Фернир?!

– Гийом посоветовал выручать нашего непутевого братишку, – улыбнулся он, присев рядом, и они обнялись, прижимаясь плечами.

– Черт, как!

– О чем ты? Гляди! – отвлекся он на площадь, – Организовали все по высшему классу!

– Ты бы знал, что я видел. – ошалело промолвил Неизвестный, не веря сердцу.

– Я наблюдал за твоим помощником… Кажется, Декартом. Неординарная личность. Присядем?

Свет низошел с неба, и они одновременно отключили плащи тайн на подзарядку.

– Ты хорошо учишься.

– Признай, без нашей с Гийомом помощи, так бы и возился с бумажками еще пол года, прежде чем решился на действия. Неизвестный добродушно улыбнулся. Присутствие старого друга успокаивало. Вполне вероятно, что он имеет здесь союзников.

– Есть еще кое-что… – было видно, как он колеблется, – это… связано с событиями на Цепях. Я решил, что пока лучше оставить… находку между нами.

– Кажется что-то намечается, – прервал его Неизвестный, вглядываясь в пошумевшую толпу.

Фернир подсунул ему конверт от Гийома. «Плотный, чего же туда напихали?»

– Раз мы снова разделяемся, прочитаешь на досуге. Осмотрю бреши в рядах, и пути отступления. Дымовые шашки с собой?

Неизвестный одобрительно кивнул, удивляясь, как повзрослел бывший ученик.

На вырубленый в камне балкон, который венчал карниз, вынырнул на свет коротко остриженый мужчина с рыжими волосами. Плечи обхватывал плащ лорда, скрепленный на груди запоной в форме птицы, стряхивающей пламенные крылья. На поясе красовался фамильный меч – Кормилец. На сколько знал Неизвестный, его прадеды зарабатывали на жизнь войной. Отсюда и гордость за «подлинно мужской труд».

Александр, кажется, его звали так, начал издалека. Он завел тему о безалаберности и халатности, и народ его слушал, попутно разбирая газетные листы, раздаваемые извозчиком с телеги. Удостоверившись в мирности демонстрации, Александр, из любопытства, пожелал выйти к людям. Он укрылся в тени балкона, а двери дворца отворились.

– Как то чересчур гладко, – заметил Неизвестный, – твои планы?

– Надо проверить, промывал ли Декарт нашему народцу головы…

– Погляди. Может, упустил чего?

Неизвестный предоставил ему текст переделанного письма. По его мнению, все звучало вполне логично, но Фернир только выругался

– Зараза!

– В чем дело? – насторожился Неизвестный.

– Ах! Ты ж не играл с нами в детстве…

– Чую, не к добру…

– Нет времени объяснять… Видишь текстуру бумаги? Напоминает скомканный клок? А теперь сверни по углам – прямо на глазах Неизвестного лист туалетной бумаги сложился в… «Пятьдесят имперских бошек тому, кто швырнет в политикана камнем!» – заревел голос Декарта.

Фернир сорвался с места, чтобы прекратить разгорающееся зрелище. Силуэт мелькнул в толпе, но он опоздал. «Это провокация!» – вскричал мужчина из первых рядов, и его запинали за это сограждане. «Верни землю, скотина!» – завопила толпа. «Будьте трезвы!» – повысил тон Александр, теряясь в неумолимом рокоте, полном гнева, сомнений и отчаяния. «Вас сгонят с трона, как и на Цепях!». «На место, вам говорят!» – вскричал Александр, но был вынужден поспешно ретироваться, прячась за стенами укреплений тут же заштурмованных людьми. Его закидали камнями с мусором, а шеренга бойцов выдвинулась из околостенных укреплений. Обнажились мечи. «Последнее предупрежд…» – загремели громкоговорители, моментально сбитые со столбов.

Неизвестный едва успел разбросать дымовые шашки, как ряды солдат сомкнулись, заряжая ружья. Толпа ломанулась на заграждения, и столь же стремительно бросилась в рассыпную.

Пороховая гарь затопила улицу, смешиваясь с дымовыми завесами. Крики и стоны гонимых людей. Ужас отражался в глазах паливших, но они исправно выполняли долг солдата. Неизвестный спрыгнул с карниза, отвлекая огонь на себя, и активировал плащ, сбивая стражу с толку.

Шальная пуля пробила плечо.

– Сучий потрох! – солдат отбивался от набросившегося «дикаря», обезумевшего от пальбы и помутняющего рассудок дыма.

Неизвестный закашлялся, разнимая нападавших. Бросился к орде, теснящей прижатых к обрыву горожан. Вырубил солдат по одному, успев схлопотать вторую пулю.

А островная «армия» прибывала, соскальзывая на тросах вдоль стенок вулкана. Ему не справиться – понял Неизвестный, и, было решено отвлечь нападавших на себя. Прицелившись, метнул магнитный диск на хлипкий навес, укрывающий добрую часть дороги. Выпущенную веревку растянул вдоль проезда, и первые ряды попадали, запинаясь о невидимую преграду. Он «отозвал» диск в сумку, и ринулся вниз по дороге, заранее распрощавшись с жизнью. Тягучий мазут растекся по воздуху… Легкие наполнила тяжесть, точно на грудь наступил великан, он мгновенно выдыхался. Фернир, похоже, включил «сушку», и так разогнал ораву преследующих солдат.

– За мной! Головы к земле! – выкрикнул Неизвестный, пропуская вперед напуганных людей, скрываемых дымовой завесой. Он ненадолго удалился, чтобы опрокинуть водонасос, размывающий следы, после чего продолжил направлять беглецов. Он вел их наугад, всецело положившись на интуицию.

Если кто-то падал, Неизвестный подбегал, помогая вернуться на ноги, подгонял отстающих. Его целью было вывести население из эпицентра событий. И чем дальше – тем лучше. «Там, гостиница!», – прокричали впереди. «Еще рано делать привал!», – но, оглядев ближайшее окружение, он понял, что они не в силах преодолевать большие расстояния. Неизвестный опередил поток и обследовал гостиницу. «Пуста, отлично!». «Все внутрь!», – скомандовал он, сбивая цепи с дверного замка. Но на этом его вылазки не прекратились. Он приносил к порогу тех, кто не мог идти, и только когда последняя фигура исчезла в пепельном дыме, он запер дверь и оглянулся. Лестница наверх была усеяна ранеными. Хныкали дети, выли женщины, прижимающие мертвых мужей. Пока он проходил мимо, его дергали за плащ, тормозили с требованиями и расспросами. «Тише!», «Мы выживем?!», «Все уладится!», «Мы в безопасности?!», «Солдаты отстали?!» «Не шумите!», – отбивался Неизвестный. «Моя жена ранена!» – его ухватили за ногу, «У меня сын снаружи!», «Где здесь врач?!» – взмолился Неизвестный, кое-как справлясь с ответами и удержанием равновесия.

Голова ехала кругом. Ему еще никогда не доводилось управлять такой массой народа. А, тем более, успокаивать испуганных до смерти людей. Будучи сам раненым, за час он выбился из сил, и повалился на освободившееся кресло. «Где же Фернир?» Неизвестный в изнемождении прислонился к оконной раме. Хаотичная дробь пуль прекращалась. Изредка раздавались отдельные хлопки, вспышки изрыгающих пламя стволов, кольцевые станции всполошили окрики солдат.

«Когда же они угомонятся?! Насосы работали на полную. Из двуслойного окна город представлялся карандашным рисунком, на который случайно опрокинули банку с серой краской, так что кроме контуров вышло неразборчивое месиво. «Дождь бы не помешал», – подумал Неизвестный, забывая, как еще вчера проклинал мерзостную погоду. За годы на Безымянном он привык к ливням, но лихорадочные приступы приучили его следить за тем, когда и куда он идет. Хотя… он часто нарушал это правило. По стеклу заскользили капли. «Как по заказу». Неизвестный вымученно вздохнул

– Ну, друг, прости, не до тебя… – он бы с радостью отпил вина и забылся. Горло саднило: то ли пыли надышался, то ли пересохло. А тело волокло ко сну, удерживаемое окаменевшим взором. «Я словно бы умер», – подумал он, ощущая некое облегчение, точно с него свалился весь груз ответственности за жителей островов и предстоящую миссию.

В переулке мелькнула тень. «Фернир?» Напрашивались мысли… Неизвестный пытался припомнить происходящее. «Какой дурдом, сидеть бы мне в доме на дереве и горя не знать с друзья…» И, вдруг, до него дошло в чем была разница между нынешним Ферниром и тем, кто привидился ему в дождь… Обстановка…

Неизвестного обдало ледяным холодом. «Быть не может…» Просветитель показывал ему будущее?! «Или… у меня поехала крыша». Он свалился с подоконника, пробуя вскочить на ноги, и, засобирался, ощущая давящее беспокойство. Но еще больше смущали лица, встретившие его, едва он переступил порог. Полные отчаяния, горечи и боли, они лелеяли надежду, персонифицированную и воплощенную в нем, Неизвестном. Их нежданном спасителе. Как ему хотелось крикнуть: «Это Декарт вас настроил!», но усталость и непонятное чувство вины грызло потрепанную душу. Случайно узнанный, непонятно как, он уже им обязан. Одним лишь именем своим, пока не откажется от него, будет в вечном долгу у обделенных, и так же вечно повинен в их горе. По крайней мере на острове Скал.

– Выручаешь, – донеслось из-под лестницы. «Какого?!» – Неизвестный протолкнулся сквозь очередь к перилам

– Декарт! Я же ясно объяснил…

– Мне некуда идти, отдашь на растерзание этим мерзавцам? – сделал он удивленное лицо, – а я думал – ты герой.

Неизвестный остро почувствовал прикованные к затылку взгляды. Под ребрами клокотала ярость, смешанная с болью. Сдержался.

Как всегда.

– Проследите за ним, – скомандовал Неизвестный, но испуганные взгляды дали ему опомниться. Напомнили, где он и кто напротив. А в груди раздражение: «на вас не положишься…»

– Этот остров мне задолжал, понимаете? – развязывал комедию Декарт.

– Тебе то?

– Я чуму предотвратил.

– Изрезал зараженных?

– Как догадался? – искренне удивился Декарт, и словил от женщины пощечину.

– Пары гильотин достаточно, чтобы превратить Севергард в империю добра – пробубнил Декарт, – а не ваша умилительная болтовня.

Неизвестный оттолкнул его, спеша за тенью Фернира.

– Нервы ни к черту, да? – окликнул Декарт, догоняя, – сполосни, – он протягивал помутневшую флягу, – Ай! Пошел ты!

Мимо пронеслась санитарка, подхватывающая брошенного младенца. Вестибюль наполнился визгом.

Неизвестный приоткрыл дверь. Дунуло пеплом. Пригнул голову: «Такими темпами…»

– Передумал? – усмехнулся за спиной Декарт.

«Клянусь богами, если он не заткнется…», но тот словно уловил настроение и отступил. Как оказалось – за повязкой. Неизвестный покачнулся.

– Не успел очухаться, и снова в койку? – говорили в уши отдаляющиеся голоса. Преодолевая себя, он с силой распахнул дверь, которую мгновенно запечатал порыв ветра. «Проклятье! Откуда здесь песок?!», Неизвестный приподнял рукав и бросился назад. «Обещай…» – раздался женский голос.

Жгучая боль с тошнотой прошли. Он очутился в какой-то кунсткамере, напичканой незнакомыми украшениями на стойках. Сервированные столы, готовые к приему гостей, белые скатерти… Неизвестный оглянулся назад – пустой зал. Еще минуту назад здесь стоял несмолкаемый людской вой.

Неизвестный глубоко вдохнул. До его ног с лестницы тянулась струйка крови. «Метка бережет мой разум?» – говоря откровенно, он ощущал лишь безразличие к своей судьбе. Что там сделается с телом, победят или проиграют Парящие Кинжалы, предали ли его друзья или он ошибся, да и куда денется Амалия? – он словно потерял чувства. «Обещай…» – повторился ласковый шепот из угла. Неизвестный приблизился. Здание точно разрезали ножом, он стоял… на краю пропасти. – Аль… Альфредо? Он коснулся плеча галограммы, и фигура учителя дрогнула как вода, раскрываясь внутрь. «Воспитать его…»

– Безымянный остров… – Неизвестный помнил этот завод, помнил распростертый город у ног… Похоже…

– Подожди! – Неизвестный бросился его спасать, но подул ветер и развеял фигуру в песок. Он ударился о земь, разбивая в кровь плечо.

Пустыня. Миражи кругом, а вдалеке… какой-то чудный город. Торговая Империя?

– Обещай…

Эйфорическая легкость влекла проведать закоулки покинутого дома. «Раз уж я не в себе или умер, куда торопиться?» – подумал Неизвестный, но, решил, что без рюкзака, который он оставил в комнате – никуда не пойдет. Там еще осталась его привязка к близкому человеку, связующая нить воспоминаний по отцу, которого он бросил на произвол судьбы… который пошел на все, чтобы дать ему спасение… Иногда Неизвестному казалось, что его фотография ценнее тысяч мимолетных дней после. «Пока меня еще удерживает что-то в старом мире» – подумал он, и ощутил странную перемену. Свет будто померк и перестал быть доброжелательным приютом души, а вдоль пола перебирал пыль сквозняк. Холод коснулся ступней, пробираясь по коже вверх. Неизвестный недоверчиво осмотрелся: вещи подрагивали на месте… «Обман зрения или бред», – успокоил он себя. В записях Протектора Энотиана он читал о кошмарных видениях, посещающих и преследующих пациентов лечебницы по ночам. Одно их описание веяло ужасом. «Как он мог придумать такое? Или…» Неизвестный ощутил, как чья-то ледяная ладонь добралась до шеи. Вздрогнув, он вышел из оцепенения, и отправился проведать комнату. Люстра покачивалась, мерцали свечи, поскрипывали доски. Он настороженно замер пред замком, замечая, что несмотря на сильное волнение не слышит биения сердца. Гладкая ручка холодила ладонь. Отворил дверь.

Что-то изменилось в обстановке.

Вещи разбросаны – кажется, так было неделю назад… в другом месте… Он точно попал в искривление времени. Вот письмо, брошенное у фильтра… Повертел: незнакомо. Первернутая столешница, разбитый фонарь – «здесь была драка?», он обошел треножный мольберт, на который ниспадал лунный свет, чтобы взглянуть на рисунок. Неизвестный подался назад, ложа руку на рукоять меча. Сквозь белое покрывало просвечивала маска… его маска, кажется, облитая кровью. «Что за игры?» – сердце бешено заколотилось. Картина поблескивала, однако он не решался срывать покров. Чутье подсказывало: в чем-то подвох, и он медлил. «Так, так! Это – разыгравшаяся фантазия, кроме нее никому и дела нет до моих рисунков». Он приблизился к мольберту и дотронулся до ткани…

– Еще не время – шепнуло за спиной.

Неизвестный отшатнулся, задевая лезвием штору. Гардина обрушилась, а в коридор, похоже, возвращались знакомые голоса.

В ботинок что-то стукнуло. Неизвестный наклонился. С опрокинутого рюкзака вывалилась «канцлерская» книга. «Надо же, какое совпадение…» – подумал он с раздражением. Судя по звукам, он скоро придет в себя, а пока – куда торопиться? Книга призывно лежала. «Самое время разобраться в происходящем» Разложил подле ног книгу и откупорил флягу, чтобы сполоснуть лицо, если сознание поползет в сторону. «И какую историю ты предложишь мне сейчас?»

Объятый беспокойством, он предвкушал головокружение и рвоту. Пальцы машинально потянулись к воротнику, но страница уже раскрыта. «Суша и море разделились и низверглись потоки, отчищающие землю от гнета человека!» – порыв ветра перелистнул главу, где фоном расплывался звездный узор на черной поверхности земного шара: «Вестники вещают о приходе Странника. Умирают, так как вся их роль – донести весть. Рука, принадлежащая неизвестной силе отбирает их не ведая лиц и душ. Тому, кто попадает под ее хватку, дарует могущество, смелость и упорство. Из немощного младенца вырастает благородный муж. И он, Вестник… бродит по свету. Непризнанный пророк, дабы оповестить мир о приходе Странника, а увековечив его имя – гибнет, оставленный божественной силой!» – распевал невидимый хор. «Не моя ситуация», – отмахнулся Неизвестный, но перетекающая с книги энергия парализовывала волю. Далее раздел – изречения Тамильона: «Существуют шесть семян и четыре из них – уродующие наш облик, ибо нужен непрестанный труд для преодоления забвения. Вспомним же их! Семя Сомнения – погрязший в думах, останется в них. Семя Раздора – услуги темного владыки. Семя Гнева – восход алого (испепеляющего) солнца, сменяющийся – Семенем Ненависти. Оно приводит к недоверию и смуте, близит извечную вражду, братоубийство и слияние с сестрами и матерями. Провозвестники его – слуги окаянные клеймом демонским. Носители их – исчадовы твари, не ведающие милосердия и любви. В самозабвенном самолюбовании они строят из себя мелких божков. Идолов языческих из сребра и камня. Легионы заблудших душ выстроились с подношениями к ложным богам, этой червоточине мирового порядка. Они – рассадник нечистот, изменяющих основе нашего бытия – вере. Да снизойдут вселенские Боги и осветят наш меч Светозарный, коим мы обрушимся на силы зла! (магистр Раттикот из Горна «Об исследовании клейм демонских)».

Текст замерцал, открывая раздел: «Война богов»: «Раздор следует за Войной, предшествующей смерти. Но само прикасновение хлада Бездны – не означает конец. Роковой исход наступает после. В простонародье его кличут Пустошью. Неведомый Бог-символ ужасающ, он не оставляет следов былого. Стихия его – водная гладь, обратившаяся в болото и засасывающая путников. Единожды Боги-символы объединились, чтобы покончить с мороком, неиссякаемым излучением, оценепеняющим существование. Они потерпели крах. Как покончить с тем, что столь же бессмысленно, незыблемо и вечно как пустота! Пустота в скорби, пустота в ярости, пустота в равновесии, радости, отчаянии и горе! Пустота в самой опоре мира! И боги поняли – чтобы противостоять Пустоте, им следует стяжать мир. Но затее их не суждено свершиться. И случился раскол – смерть приближала пустоту, а жизнь ее отдаляла. Великое противоборство стихий!»

Неожиданное прерывание: «Когда-то Лорда-протектора величали Великим Заступником, куда вам до былого!»

Страница перелестнулась, и, из ниоткуда посыпались буквы, укладываясь на бумагу: «Был некий принц, он говорил, что его королевство разрушили люди, но сам он себя к ним не относил».

«Ничего не понимаю…», – сердце наращивало ритм… Страница: откровения Изгоя. Нарисован карандашом. «Протектор Энотиан?!»

Книга захлопнулась.

Впервые она решила за него. «Даже к лучшему, – подумал Неизвестный, – у меня не было сил сопротивляться». Кружилась голова. Он облокатился на подоконник. Во рту ощущался вкус желчи. Неизвестный сомневался в достоверности испытываемых переживаний, хотя и надеялся почерпуть из них полезные сведения. На удивление быстро оправился. Подтянул лямку и перевернул мешок верх дном. «Где же записи?!» – последнее сообщение в Книге, похоже, действительно имело ввиду Защитника. Он насторожился: «или кто-то рылся в вещах, или метка делает из меня идиота». Постарался восстановить воспоминания, и тщательно осмотрел комнату. Мольберт с картиной мешал концентрации, но он не приблизился к нему ни на дюйм. «Коли так, нечего мне здесь делать».

Вдруг, за окном пронесся черный смерч, огибая обесцвеченный город. «Пойди я за Ферниром… – меня непременно бы засосало в вихрь». Возникло ощущение, что непредсказуемая судьба оберегала его лишь на неких контрольных точках, а что происходило между ними – сугубо его забота. Это напоминало какую-то чудовищную гонку на опереждение. Если Неизвестный опаздывал или отклонялся с маршрута – его кидало в круговорот событий с непредсказуемым исходом. Покровительство клейма спадало, оставляя владельца наедине с миром.

Он набросил мешок, когда услышал крики снаружи. Отворив дверь, натолкнулся на столпившихся людей, чьи лица были обращены к лестнице, ведущей до вестибюля. Неизвестный отодвинул мужчину, и удивленные, парализованные страхом взгляды переместились на него.

Подле лестницы Декарт задержал Торговца. Прижимая за шиворот к стенке, пинал коленом в живот. Увидев Неизвестного, он так и обомлел, позволив мужчине извернуться и ударить в ответ.

– В бездну барыг! Целёхонький!

– Глянь… – раздался шепот сбоку, – меченый…

«Маска… зараза» – Неизвестный дотронулся до метки – тепло.

Люди сторонились, но не спешили бежать прочь.

– Можете относиться ко мне как угодно… – начал Неизвестный, – но здесь вам нельзя надолго задерживаться. Скоро закончится Сушка, и армия примется обыскивать каждый закоулок. Кроме этого человека сюда наведается кто-то еще, случайный прохожий… А когда люди начнут пропадать и не возвращаться – наблюдение усилится. Если не хотите оказаться на цепи или виселице за мятеж… вам надо поспешить – закончил Неизвестный.

Но никто не собирался расходиться.

– Что же нам делать?

– У меня есть корабль… – Неизвестный оглядел толпу, судно выдержит не более десяти человек. Вы могли бы… отправиться на Остров Цепей, но я ничего не гарантирую.

– Теперь не отвертишься, – ухмыльнулся Декарт.

«Гаденыш… затеял бойню и слинял».

– А куда его?! Такие как они – наживаются на наших бедах! – в рядах поднялся гул.

Неизвестный поднял руку и не опускал до тех пор, пока люди не стихли.

– Я свяжусь с братством, а пока – торговец – моя забота, – он заметил, что слова не возымели должного эффекта, Декарт и вовсе безучастно стоял поодаль, – если вы доверяете мне, то позвольте освободить помещение.

Когда основная масса рассосалась по этажам, Неизвестный приблизился к побитому торговцу

– Расскажи, зачем гулять по Кольцам?

– Как можно предвидеть, где скрывается свора недовольных? Я – почетный член гильдии, а не прорицатель.

– А, если… предположим, мой орден оформит вам пропуск по всем островам Севергарда?

– Подкупили Канцлера? – ухмыльнулся торговец.

Тут и вмешался Декарт,

– Не знаю, говорит ли Неизвестный правду, но, разве это совпадение: оказаться здесь и получить возможность…

– Уберите его от меня!

Неизвестный уложил Декарта на лопатки.

– Тише, лев, не все любят, когда демонстрируют коготки, – Декарт отряхнулся, отталкивая Неизвестного, – что там по острову Цепей? – поинтересовался он, – Одни говорят, что чума поглотила весь ваш цирк, для других – ты чуть ли не спаситель.

– Говори прямо: на что намекаешь?

– Тебе разгадывать, – улыбнулся Декарт, оставляя его наедине с торговцем, – и тебе расхлёбывать.

Неизвестный еле сдерживал бешенство, но позволил ему уйти. «Амалия… надо проведать Амалию…», – один облик «этого шарлатана» вызывал раздражение. «Похоже, я впервые желаю контроля над островом, чтобы выселить тебя куда-подальше. Так, ты оставишь ее, наконец, в покое».

– Что ж, благодарю за соучастие, – выдохнул торговец, – Хэль, рад знакомству. Насчет вашего товарища…

– Не беспокойтесь, он…

– Стоит согласиться – разумное предложение, – торговец протянул руку, и Неизвестный заметил руны на предплечье, – хоть и выглядят как оспа, они не заразны.

– Знак Вестника…

«Что за чертовщина?! Книга сует мне описание Вестников, а через пару минут я встречаю…»

– Где же моя сила? – рассмеялся Хэль, – преувеличиваешь

про Вестников. Но метка Неизвестного вокруг глаза уже полыхала, и их напару окутал невидимый пузырь, приглушая посторонний шум.

Раздался гром, сверкнула молния, и, сквозь побледневшие очертания комнаты проглядывался обрыв, ведущий в край пропасти.

– Вытащи меня отсюда! – завопил торговец, а мир вокруг слабел. Они буквально стояли на прозрачных контурах зданий и этажей над пышущим жерлом вулкана. Алые породы соприкасались с бездонно-черным небом, поглощающим свет.

– Дьявол… – Хэль обнял голову и встал на колени, закрывая глаза, – я боюсь высоты…

– Ты будешь говорить? – зазвучало откуда-то снизу.

Он не мог сопротивляться страху. Объятый как трясиной, трепетом, торговец судорожно подергивался, обескураженный пустотой. Тут Неизвестный и отпустил руку. Оказалось, он и не подозревал, какой пытке подверг несчастного. Сам он ничего не заметил, кроме слегка приглушенного света.

– В бездну приключения! Больше на Скалы ни ногой! – Щеки Хэля полыхали от стыда, – Вестники интересуют? Знаю я немного. Поговаривают, что они человекоподобные существа, состоящие из плоти и духа. Чтобы победить Вестника надо уничтожить не только тело, но и дух. А вот здесь сложности. Дух сам выбирает время, когда повторно воплотить тело. Часто он рождается из огня или выходит из воды.

– А твоя отметина?

– При отсутствии угрозы Вестники по сути безвредны. Только понятие угрозы у них своё.

– То есть?

– После осуществления пророчества силы оставляют Вестников. Как понимаешь – жить недолго. Неизвестно, куда меня занесет, – Хэль замер, подозрительно прислушиваясь. Весь его вид демонстрировал паранойю, – я уже не распоряжаюсь собой. Допросы ни к чему не приведут – метка не позволит промолвить и слова.

– Тогда объясни, зачем ты возвращался сюда?

Но торговец его словно не слышал

– Знаешь, каково это? – я мог видеть звездное небо, искажать пространство и быть путеводной нитью для тысяч людей, а теперь… она выжала из меня все соки и просто оставила на растерзание уличным бандитам. Тем, кто не обладал такой силой, нас не понять.

– Нас?

– Да… Раз мы собрались вместе… Довольно! – сорвался Хэль, – судя по ситуации, со Скал мне не выбраться.

– А что не так?

– Разве не слышали? Войка блокируют порт, усилены пропускные пункты, наряды стражи круглосуточно патрулируют Кольца, и все – благодаря тебе! Думали, ваш концерт оценят? Скоро запустят машину пропаганды, и тогда тебя сдадут те, кто ныне прячется за спиной.

– У этих людей нет выбора: или жить в неволе, превратив остров Скал во второй город цепей, или…

– Сразу видно – не здешний. В этом мире все правила работают наизнанку.

– Рабов здесь не меньше.

– Ты о нижних кругах? Они скорее променяют свободу на дневной рацион.

– А окресные земли?

– А-а-а! Вон куда замахнулся! Не советую затягивать, периодически сюда наведывается имперский флот…. А, вообще, поговаривают, что кто-то везет бомбу. Но это так, на ушко.

– Раз помощи от тебя не ждать, поделись: в одной книжице я нашел упоминание о Богах-символах, это как-то связано с религией?

Хэль засмеялся в истерическом припадке.

– Ну уж нет, я пас – лучше тащи в…

– Послушай… – прошипел Неизвестный, хватая его за шиворот, – у меня тут за стенкой голодые и разъяренные люди, им не до сочувствия. Если не скажешь – сообщу им, что именно благодаря твоим подтасовкам нас едва не перестреляли. Мне плевать на твои отвлеченные страдания по утерянному величию и в бездне я видел вашу страну торгашей…

– А вот с последним – лучше попридержи язык, – вдруг посуровел Хэль, – когда это услышат за юрисдикцией Севергарда – невинное обвинение превратится в саботаж. Помни, что твоя свобода ограничивается никому не нужными захолустьями.

Неизвестный замахнулся,

– Остров Цепей…

В нос проник запах гари и дыма – похоже, фильтрующая система не справлялась от старости, или же выброс был столь силен…

– Прежде, чем бить меня, выгляни в окно и оцени свои перспективы. Там легион солдат против кого? Горстки оборотней с клеймом? Хочешь веселья? Заимей армию, а не этих инвалидов… В голове песня, душа торжествует. Какая, в бездну, забота о ближнем? Когда же ты поймёшь, наконец, тугодум, разозлился торговец, – даже сам Странник не творит добро. Если твоего «блага» слишком много, то он убивает его распространителей. Это баланс сил.

Неизвестный достал из заплечного мешка веревку,

– Знаешь, посиди пока тут, а я обдумаю варианты, – и, прежде, чем торговец возразил, он замотал ему половой тряпкой рот, – это за «инвалидов», – он перетянул крестом веревки у стула и затянул на запястьях потуже, – понюхаешь народной жизни – видать и поскромнеешь. Отобрав пару из людей покрепче, приказал им сторожить Хэля.

«Раз призрак, прячущийся за посыльными, угрожает расправой – пусть выйдет на свет, тени меня не пугают», – подумал он. «Торговец что-то искал в здании, надо проверить этажи», – с этой мыслью Неизвестный провел три часа в безуспешных попытках отыскать след какой-либо вещи, попутно раздавая рекомендации по изолированию помещений от дыма.

Неужели его покрывал кто-то из «протестующих»? Метка – как назло, молчала. Оставался собственный номер. «Ну уж, это чересчур» – подумал он, тешась надеждой на чудо.

Неизвестный запер дверь. «Все», – расслабленно подумал он и прилег на кровать, на время изолированный от мира с его насущными проблемами. Он и не заметил, что в его комнате был совершенно чистый воздух.

«Печать как там его… Александра… еще понадобится». Создавать шумихи вокруг нападения на хранилище он не хотел. Тогда мигом прознают, кому это на руку. А вот, каким-то образом вытащить ее – куда более занимательная задача. Только пока-что осуществлять ее не с кем. Доверяться индивидам на подобие Оливера из Хэнгтерволла (как он узнал недавно его происхождение), он желанием не пылал. Даже на Скалах поговаривали, что хитрец избежал виселицы, подменив себя на кого-то из «друзей». «Все равно их волочили в „последний путь“ с мешками на головах», – прокомментировал это Декарт. Кажется, он воспринял новость совершенно спокойно. Но Неизвестный опасался, что Оливер способен на вполне обоснованную месть.

Подкуп же стражи обойдется настолько дорого, что он, в случае провала, лишится после этого всякой возможности договориться с торговцами. Пока что он воздерживался от крайних мер, предпочитая менее рискованные способы по разрешению проблем.

Потому и оставался уже знакомый вариант… Ждать новостей от Лейма. А еще дети… которых приютила Амалия. «Где же деньги то взять?». Появилось чувство дежавю. «Как будто повторяю стереотипные шаги, слово в слово оцениваю варианты…» – Неизвестный отмахнулся от гнетущего чувства.

Он вспомнил про конверт Фернира. Сорвал печать. Выборы уже назначены. Во вложениях ему предлагалось обличить Остермол в истреблении соседних островов-провинций и, что куда более важно – не забыть про вымершие острова-города от чумной оспы. Торговая Империя не гнушалась никакими методами. А дальше десяток фотокарточек, где сгоняют рабов, запечатлевающих их лица и таблички с номерами, а так же подписанные документы и пропуска с номерами кораблей, и печати… Печати Гильдии Торговцев! Одобрения на «сделки» и найм групп чистильщиков…

У него закружилась голова, но он продолжал листать, с ужасом понимая, во что обошлась его Братьям эта тайна…

Фотокарточка – комната, стена – с улыбкой фотографируется почетный караул Сонтейва, а на фоне доска, разукрашенная расчетами… Он прищурил глаза – торговец с красной повязкой на плече высчитывал время, сколько надо ходок лодкам, чтобы произвести вывоз трупов. На следующей фотокарточке сводка оценки грузоподъемности. Далее шесть незнакомых лиц, среди которых царит деловитая и безразличная атмосфера, а выше конвертик, в котором завернуты расписания и базовые морские пути, а так же фотокарточки со снимками в той же комнате – похоже, отмечают какой-то праздник. И подпись: «Вежливо предоставляю в ваше распоряжение, поднимется такой вой! Фернир».

«Если эти документы попадут в руки публики и Александра… мира с Торговой Империей не видать…» – и тут его словно пробило током: он натолкнулся на золотую жилу. Украденное можно вернуть обратно, торговцам, но с определенными условиями. Думая об этом, он испытывал отвращение к себе, но не мог свыкнуться с мыслью, что это – единственный выход из сложившегося положения. На что ему надеяться? Декарт с торговцем правы – их найдут – это вопрос времени. Пока Александр занят чем-то более важным, а там – он – Неизвестный – первый кто лишится жизни, а, значит, Остров Цепей и Безымянный – надежды. Первый – на расширение, второй – на спасение. Затем полетят головы тех, за кого он несет ответственность, пусть и не по своей воле… Включая Амалию. «Если бы знал мой отец, во что я ввязываюсь, он бы меня проклял?». Чувство невольника, за которого «все решено» наступало на пятки. Скудный выбор. Бунт ради свободы? Или же жертвы тысяч и тысяч людей окажутся напрасными, включая их отверженное противостояние неизлечимой болезни… Как знать, скольких на самом деле унесла Иридиумовая лихорадка… Быть может, ее «второе присшествие» на самом деле было спровацировано не выбросами Иридиума, а алчностью Империи… Но, тогда получается, Альфредо все знал? «Или я совсем потерял рассудок и обвиняю человека, заменившего мне отца?». Торговцы… Если он заключит эту сделку… А торговцы неминуемо согласятся практически на любые условия… он предаст всех с Безымянного, всех его друзей и знакомых. Тех, чьи родственники погибли от мора десятилетия назад.

Как-то раз ему пришло в голову, что Безымянный и Остров Цепей специально «списали со счетов», вычеркнув с карт Севергарда. Подписав сделку о неразглашении он, тем самым отнимет у них право на возмездие… И правду. Вопрос в том – обеспечит ли договор их выживание?

Неизвестный подозревал, что Фернир скорее всего мертв. Но он решил, что, в случае победы на выборах, бросит все силы на поиски пропавшего друга. А пока… Он не имеет права впутываться в разборки Нижних Колец и привлекать внимание раньше времени. «Может, он спрятался у Амалии? – живой, а он бросит его на произвол судьбы?»

Он кое-как доковылял до окна. «Да брось – подсказывал разум, – там нечем дышать, у Фернира нет маски… город кишит патрулями, разве что нашел, где укрыться…». И, точно «как по заказу» про улице промчался элитный отряд, возглавляемый Просветителем. «Сколько же их тут?».

Они искали торговца или… беглецов. На кону жизни невинных… Отойти от плана, рискнув всем, но заполучив серьезную поддержку в лице Торговой Империи? Отправиться по следам Фернира, пока не поздно? Или же бросить друга, а с ним – все свое прошлое ради спасения тех, кто недавно проигнорировал призывы о помощи? Отчаянный всплеск свободы – и тот загорожен решеткой.

«Похоже, мораль и вправду ничего не стоит», – он ощущал свою беспомощность. Несмотря на странное исцеление, его душила слабость. Он уперся плечом в камень. Если Торговая Империя после обнародует документы по чумной лихорадке, то народ, скорее всего встанет на сторону Неизвестного, но сможет ли он жить со спокойной душой, зная, что по сути содействовал отпущению грехов едва не самому Князю Тьмы?

Судьба решила за него. На горизонте Кольца рассеивался дым, высветляя усиленные группы солдат. Сотни вооруженных прочищали улицы, врываясь в дома за какую-то пару кварталов поодаль.

В дверь постучались: «Думаю, пора проверить нашего пленника на вшивость – раздался голос Декарта, – я знаю, ты наблюдаешь за теми молодчиками».

Неизвестный упрятал документы во внутренний карман плаща. «Не хватало, чтобы еще и он был в курсе событий». Спустившись, Неизвестный отогнал всех от дверей. Назревала паника. Он приказал всем завесить шторы, и остался с торговцем наедине.

– Торопитесь? – съехидничал Хэль, отплевываясь, – а руки?

Неизвестный ослабил веревки

– Подождут, приведите себя в порядок, пока сюда не нагрянула армия Александра. Вам выдадут ваши вещи. Взамен…

– Ты не в том положении, чтобы торговаться, я слышал крики.

– Ах да, – Неизвестный залез за пазуху и как бы случайно выронил фотографию, – кажется… вы имели к этому непосредственное отношение, – на одной из фотокарточек, в стороне, Хэль присутствовал собственной персоной.

– Если она случайно окажется в типографии Александра – вас не смогут защитить даже Просветители.

Хэль побледнел.

– Как мне известно, на Безымянном и Цепях нет печатных фабрик, – пробормотал он едва слышно.

– Подумайте, чем вам и Торговой Империи сулит их публикация, скажем, в Темплстере и Остермоле?

Хэль разразился хохотом,

– А Неизвестный то – шантажист! – торговец неловко прокашлялся, – каковы условия?

– Острова Цепей и Скал перенаселены: заполучите разрешения на заселение брошенных земель под Темплстером и в районе острова Скал.

– Каким образом? Мне их что-ли, купить?

– Соберитесь вместе, решите… Так же обеспечьте доступ к громкоговорителям и почтовой службе, мне нужны уши по всей стране, и ваши торговые баржи.

У него полезли глаза на лоб,

– Совет никогда на такое не согласится!

– Тогда пусть обдумает альтернативные океанические пути, новых клиентов и перспективу войны, – Неизвестный замедлился, – ах да, у вас же нет иных потребителей, кроме нелегалов с окраин… Океан то – собственность Севергарда.

– Что же получу я? Анонимность этого… вот, – брехня! Никто и не заметит…

– Тогда чего вы боитесь? Я вижу – вас пронизывает страх, – вероятно, в сделках по истреблению целых городов замешана не только совесть. Если все пройдет гладко, и вы окажете мне существенную поддержку, после захвата власти на Острове Скал, я проставлю печати на всех ваших кораблях вне очереди. Насколько мне известно: с этим сейчас у империи большие проблемы. Сколько из барж имеет лицензии? А сколько их топят или конфискуют при проблемах с бумагами? Я не прошу богатств и военной поддержки, мне не нужны ваши владения. Прикиньте, оцените затраты, вы – мастер своего дела.

– Что от меня требуется?

– Отзовите стражу, остальное – за чашечкой чая.

– Лучше бы найти водки, – чувствую, разговор будет долгий.

Он сказал, что ему стоит наведаться в свою комнату, и поднялся наверх. Оказалось, место ночлега Неизвестного соседствовало с торговцем. Когда он вышел, заперев дверь, Неизвестный активировал плащ теней, и, через балкон проник внутрь. Помещение дублировало его комнату, но когда он заглядывал в него сам, то ничего не обнаружил.

На смятой простыне валялись корабельные маршруты Торговой Империи, номера судов, груз, расписания… «Да тут же целая сокровищница! Но где он их прятал?» В душе вновь затеплилась вера. Пока внимание всех было приковано к окнам, Неизвестный, стараясь не нарушать порядок, переписывал все, что посчитал важным, а, затем – незаметно вышел.

Хэль переоделся в парадный костюм и умело отшил солдат. Капитан стражи побоялся нарушать мир между двумя могучими государствами ради исполнения приказа. Более того, торговец пригрозил ему расстрелом в случае создания помех при передвижениях подчиненных и подопечных Империи Солнца.

– Почему я не боюсь торговцев? – прошептал Неизвестный под нос.

– Просто тебе некогда было усваивать местные стереотипы, – возник под ухом Декарт, – у вас, на Безымянном, главное пугало – просветители, а у нас – торговцы. Прекратят поставки провизии – и Скалам крышка.

– Вроде бы я велел тебе убираться.

– Не кинешь же в опасности товарища? И еще, Неизвестный… – он по дружески положил руку на плечо, – просто смирись, у тебя есть имя, но никто с тобой не считается.

Глава – 15 —

Капитан откланялся и посоветовал незамедлительно обратиться в случае возникновения неприятностей.

– Ну, теперь все они под моим покровительством, – проговорил торговец, захлопывая дверь, – пусть пакуют вещи, – дорога трудная.

– Откуда мне знать, что ты не продаш их на ближайшем рынке?

– До ближайшего рабовладельческого рынка плыть пол мира, – улыбнулся Хэль, – они этого не стоят. Ни крепких мужчин ни плодовитых женщин, пройдись по комнатам, – одни доходяги.

– И давно ты подрабатываешь оценщиком людей?! – вмешался разъяренный Декарт, чем несказанно удивил Неизвестного, успевшего перехватить кулак.

– В моем распоряжении имеется имперский Скороход, но погрузка начнется не раньше, чем я исключу для себя всякий риск – процедил торговец, не срывая взгляда с Декарта, – понимаете, Неизвестный?

Он оттолкнул Неизвестного, но посторонился

– Я себя контролирую, а вот за барыгу не ручаюсь.

Закончив с Хэлем обсуждение деталей погрузки и перевозки на пустующие острова, он распланировал порядок оповещения некоторых лиц, присутствующих на Скалах, когда снова столкнулся с Декартом. Он был слегка пьян и неуверенно держался на ногах.

– С тобой черти что творится, или же я плохо знаю подобных людей…

– Позор отцу, который ничего не оставил сыну, – говорил мне он в один день, а в другой – когда же я сгину. До того как я родился, – присел напротив Декарт, расстопырив ноги и опуская лицо, – его мучила серьезная дилемма – отдать жену в пользование лучшему другу или поменять на другую, более красивую из его свиты. Или отправить на продажу. Она молилась, чтобы родился мальчик, и наши благодатные боги ее услышали – пока мне не стукнуло четыре – он испытывал к ней добрые чувства, и она была в безопасности, а потом – отослал с ближайшим кораблем куда-то на юг. Позже то же случилось и со мной, когда я наскучил ему, а он обзавелся более покладистым наследником.

– Этим ты завлек Амалию? – холодно парировал Неизвестный, – слезами и россказнями о тяжком детстве?

– Сучий потрох! – он ударил по столу, – кажется, Декарт хотел возразить или сказать нечто иное, – ай, пшел ты… – и отправился в пустую комнату.

А Неизвестный раздумывал над советом Хэля. Для того, чтобы выборы прошли гладко ему понадобится помощь некоего Спасителя. И та биография, которую ему подсунули – не внушала, совсем как не внушала доверия. Торговец сказал – Спаситель – единственный, знающий морские пути вдоль и поперек и расположения «диких» островов, а искать его следовало по следам преступлений. «Серийный убийца-психопат – что может быть хуже?». У Спасителя была примета бросать игральные кости при встрече случайных странников. Если выпадало до трех, то он помогал или оставлял в покое. Если же четыре и выше, то убивал на месте. Все решал случай. «Иногда было так, что он вначале помогал, заводил знакомства, устанавливались близкие отношения, а затем – ему приходило в голову бросить кости…» – рассказывал Хэль. Как понял Неизвестный, он чтил лишь торговцев, да избегал стычек с просветителями, не брезгуя солдатами.

Из того, что Неизвестный понял – самое пугающее в его неожиданном появлении. Одетый в рясе нищего или придворного, с покрытой капюшоном головой, он разгуливал по Кольцам и везде оказывался по воле случая, идя «куда глаза глядят». При том бросок происходил не чаще, чем раз в день. Кто-то даже в шутку окрестили эту странность «суточной нормой». Хотя от подобных шуток кровь стыла в жилах. Боле всего его появлений боялись владельцы постоялых дворов, так как им приходилось обслуживать большие потоки людей. Поговаривали, что изредка он расправился и с просветителями. Поразмыслив, Неизвестынй поручил его поиски Декарту. Тот не сопротивлялся, и был рад отлучиться, узнав, что с жетоном торговца обладает неограниченным доступом по жилым площадям колец.

– Ты выдал жетон, после всего, что он натворил?! – ворвался в комнату Неизвестный,

– Мне пора на борт, вернусь следующим рейсом, а за месье Декарта не волнуйтесь – гарнизон поведает вам о происшествии, вы ведь новый кандидат? – хитро улыбнулся Хэль, – заочно поздравляю с победой.

– В любом случае, моя деятельность вам на руку.

– Учитывая ваше рвение, даже тотальное превосходство на дебатах не избавит нас от угрозы войны. Потому воздержусь, – он поднял ладонь, отстраняясь, – вас ждут великие свершения.

Неизвестный сел за гостинный стол и подпер голову. Следовало проведать Амалию.

В это время Хэль вернулся на баржу. Раздав приказы, он спустился в трюм и с наслаждением обошел стеллажи с товаром, точно это некая святыня. Стряхивал пылинки, протирал шелковым балдахином, брал в руки драгоценные камни поигрывал ими, любовался поднимая пальцами на свет проскальзывающими через них и преломляющимися солнечными лучиками, легонько дул до образования влаги, затем целовал и убирал обратно. После отдавал распоряжения по упаковке товара и прохаживался мимо разделов с пряностями, вбирал с краев контейнеров просыпавшиеся излишки кончиком пальца и обсасывал его, а голова кружилась от смешения ароматов. Он помнил об уговоре с Неизвестным и намеревался открыть собственную торговую компанию, корабли которой получат лицензии в первую очередь. Пока беглецов рассаживали на верхней палубе, он обдумывал возможности займов. После решения злободневных проблем, возвращался к дегустации редкого товара. Затем заглядывал и в винный погреб, где прогуливался вдоль бочек с отпечатанными датами и полированными стаканами на стойках, поглаживал краны, а в голове откидывалось масштабное строение его бизнеса, происходили сложные расчеты, учитывающие доходы и расходы, покрываемые в части, или же в целом. При этом, он попутно наслаждался своими владениями, точно те – важнейшая забота, цель и смысл жизни. Здесь он ощущал себя живым, вдохновенным. А в моменты печали и трудностей семейного общения, капитал служил ему наивысшим утешением и благословением, кое он состряпал себе сам. «Взаправду, я много стою, – думал он, расплываясь в улыбке, – а какие перспективы в ближайшем будущем…»

Он не нашел Амалию в снимаемом номере. Стеллажи и полки покрылись пылью, – давненько ее тут нет, – Неизвестный выглянул в окно, выходящее на кольцевой пост. «Замечательное зрелище, провались они пропадом…»

Раздался скрип досок, – кто-то двигался по лестнице. Он замер, прислушиваясь. Порывистое дыхание.. В комнату чрез маленькую щель протолкнули письмо. Неизвестный наклонился к полу и поднял бумагу – «уточнения по срокам выборов».

Он рванул дверь и заметил улепетывающего мальчугана. Активировав плащ, побежал следом, оставляя размазанную тень. «Куда же тебя несет?» —

Он нагнал его в закоулке меж Г-образных арок, и материализовался впереди

– Ты подбросил? – мягко спросил Неизвестный, заметив испуг, – я друг Фернира, мы помогаем… – Неизвестный опустился на колено, и мальчишка обмяк в его объятьях, всхлипывая.

Неизвестный поглаживал его по спине, включая маскировку, а сам не замечал, как собственное лицо покрыли слезы. «Неужели…».

Задул северный ветер, нагоняя над кратером вулкана мрак. Неизвестный отвлекся, – предчувствие подсказывало – за ними наблюдали. Он отвел ребенка под арку, чтобы случайно не показать тень.

– У тебя есть родители? Опекуны? Вообще кто-то?

Мальчик отрицательно замотал головой,

– Фернир обещал приглядеть за нами…

Выяснилось – он не так давно отлучился. «Начинался жуткий ливень… в такой здесь обычно пропадают люди. Я просил его остаться!» «Да уж, дожди в Севергарде точно олицетворяют смерть»

Внезапно его посетила догадка

– Когда это произошло?

– Я… не помню.

– Ну же! Мальчик! – и затряс его, держа за куртку. Страх отразился в детских глазах – прости… – выдавил Неизвестный, – мне нужны сведения, улики, зацепки – что угодно, ты же был там. Так поможешь мне?

– Иногда… у меня случаются припадки, – неуверенно начал он, – островной прокурор… – ребенок тщательно подбирал слова, – когда мы прибыли на Скалы и сошли с поезда, он уничтожил мост. Ему не нравилось как господин Мэльфорт диктовал свои правила из Темплстера… После нас держали в заброшенных домах снаружи, там где берег, в Кольцах что-то происходило, но… я-я… я не знаю. А потом нас согнали под дулом и заносили в какие-то списки из желтых папок. Закрепили за домом и велели держаться приписки до выяснения обстоятельств…

– Каких?

– Я не знаю! Однажды они пришли и забрали маму с папой…

– А Фернир?

– Я не знаю! – исступленно прокричал ребенок, и Неизвестный понял, что явно перегибает. Мальчишка же не унимался, – они записывали наших соседей с Червоточника в какую-то программу… стерилизации? – слово далось ему неуверенно, – Люди в форме называли нас неполноцеными… из-за болячек всяких, расселяли по… знаете такая штука как дом на доме. Говорили – прокурор хотел сделать из острова казарму, а разрешение ему дано из столицы. Моего папу часто посещали кошмары… они пришли и забрали его в Распределитель «как идиота».

– Подожди… Речь не о приютах?

Мальчик закивал.

– У тебя есть друзья? Найди-ка безопасное место и не высовывайся. – Неизвестный засунул ему деньги в кармашек и стремительно помчался искать Амалию. «Слежка, тотальный контроль, просветители и фанатики, а еще непонятные распределители… куда катится наша страна? – его недоумению не было предела, – как люди могут объявлять кого-то неполноценным. Мы же – не вещи…» – он проскальзывал мимо патрулей, методично крушивших беглецов прикладами. Связанные, они лежали или стояли на мушке прицела. «Паспорта! – истошно орали офицеры, – нелегалов и неполноценных к стенке! Пошевеливайтесь! Эй вы – переключился лысый и худенький офицер на новобранцев в новенькой форме, – искать Неизвестного».

Услышав свое имя, он машинально натянул капюшон.

Грузили повозки еще трепыхающимися телами и по подъемникам волокли наверх. Безрадостное небо сулило лишь очередные дожди. «Где же намек на просвет?» Ближайший приют полыхал. Вдруг, Кольцом выше, небо пронзил луч света. «Она в святилище протекторов» – подумал Неизвестный, перехватывая наскальный «лифт». Лебедка задребезжала, но выдержала. Мимо проносились Кольца острова, и увиденное зрелище заставило его осознать весь масштаб проблемы. «Откуда у Александра тысячи вооруженных людей?» – Неизвестный не ожидал, что на него объявится охота. Осторожно лавируя меж улиц, он высматривал знакомые лица. Одна единственная ошибка – и ему грозил провал. Он не знал, кому из жителей можно довериться, а кто побежит с доносом, и, остерегался всех. «Пройдите на опознание – повторяли громкоговорители, – помните – незаконное содействие наказуемо…».

Резкий скрежет, лязгнули цепи. Заткнул уши: вышка по соседству дала крен и рухнула, сложившись гармошкой. Сделав дугу, он подобрался к Святилищу по крышам. Глаза заслезились от дыма. «Солдатская униформа…» Меж военных маячили горожане. Неторопливо протягивался шланг, спущенный с окна второго этажа. Подавался хлипкий, едва фонтанирующий, напор воды. Пламя объяло монолитные стены и ввалившиеся внутрь ворота. «Их что – подрывали?!» – Неизвестного окутывала ярость. Он позабыл о предосторожности. Скатившись по крыше, приземлился на землю, «Там же дети!», «Они не местные, и, к тому же, без паспортов», – не отрываясь от чтения доклада, отпарировал офицер. «Да-а-а… Нелегалы», – раздалось из толпы – люди будто выстроились вокруг костра, кто-то… вытащил веревку для сушки вещей. Горожане… просто смотрели на языки пламени, пожиравшие древнюю постройку, дети тыкали пальцем в ворота, родители приговаривали, что, быть может, с гибелью нищенок чумная лихорадка иссякнет. «Найти бы тех, кто приголубил оборванцев, и гнать в шею», – послышалось с балкона. Так, Неизвестный убедился: «места на вольных островах не для всех».

Пока его не знали в лицо, и он намеревался этим воспользоваться. Отступив, Неизвестный активировал плащ и сунулся в огонь.

Глава – 16 – Амалия

Амалия сложила матрасы и устроилась поудобнее, прислонившись к окну. Было скучно проводить сутки за монотонными приготовлениями к внезапному бегству, переселяться из номера в номер, вновь заниматься стиркой. К вечеру упаковывать вещи, чтобы раскладывать их снова утром.

Неизвестный оставлял ее в комнате наедине с мыслями и возвращался, обычно, перед сменой ночлега. За время, проведенное «вместе», они должны были сблизиться и породниться, но он, преимущественно, вставал на рассвете и пропадал в неизвестном направлении. Она понимала его беспокойство и упорство, но не родниться же ей с клеткой!

Девушка выглянула в окно – густой дым… По привычке включила фильтр и поправила сползающее с батареи полотенце. Невзирая на ее любовь к чистоте, в комнате господствовал беспорядок, соответствующий спутанности мыслей. За окном строители по-прежнему «выравнивали» одну из стенок кратера, чтобы обеспечить скорый подъем и сброс груза. Неизвестный же подозревал – дело не в заботе о снабжении. Подвесные лифты – итог сговора контрабандистов. Иногда он так увлекался обсуждением чужих забот и мотивов, что забывал о реальных трудностях, которые сопровождали их. Ее же волновало будущее осиротевших детей, чьи родители умерли при первом строительстве города и реконструкции вулкана. Многие из них вступили в трудный возраст. Она боялась: «как бы тяга к бунтарству не повлекла катастрофу». Александр поспешил издать указ о «запрете ввоза и нахождения на острове беспризорников и беглецов». К ним относились и все дети, рожденные вне официального брака. Пока стражи правопорядка, в основной массе, занимались проверками жилых районов и не вторгались на территорию приютов и за городские «стены», существование бездомных и сирот было вполне сносным. Но, после недавних событий на площади, надзор усилился, и она боялась навещать своих «воспитанников», особенно после отбытия с острова дирижабля Защитников. Ей так же довелось услышать то, что Александр отправлял запрос на разрешение введения военного положения. Эта новость не на шутку напугала жителей нижних Колец, не принадлежащих к прослойке «привилегированных» городских, проживающих на верхах и ближе к середине Колец. Если прокурору удастся убедить совет Остермола в его необходимости – это означит крах всему. Остров подвергнется изоляции, а морские пути будут «запечатаны». Соседи, приехавшие с Темплстера, рассказывали как однажды Александр получил разрешение, и побережье Скал, а так же мост, соединяющий Скалы через Темплстер с пятеркой других островов, озарила линия противобаллистических башен и корабельных орудий. Уничтожив «непослушных» торговцев, провозящих «запрещенный груз», он добился монополии на водное пространство, гарантирующее безопасную перевозку товара в Последний Предел и «пограничные земли». А затем – убрал «конкурента» по соседству. «Слышала, он отнимал у Скал бодрую часть выручки» – рассказывала женщина. Уточнить кто «он», и о каком острове идет речь ей не удалось. Потопив флот и сбивая дерижабли, Александр организовал высадку на соседний остров, взяв под контроль побережье с дорогами, а чуть позже – оба главных города. Однако, из-за проблем с управлением и перебоями в снабжении, партизанам удалось потопить часть судов на пристанях, и, тогда, остатки его армии отчалили, а орудийные батареи дали залп, уничтожив мосты и отрезав «соседа» от остального мира. Партизаны остановили вторжение, но смогли предотвратить изоляцию. Остров ждало медленное вымирание. За это Темплстер ответил аналогичным маневром – обрубил пути сообщения и подорвал мосты к Скалам. Неизвестный же рассказывал ей несколько иное видение, и, Амалия не знала, чему верить… Чему и кому вообще можно доверять в этом свертывающемся в клубке неясности мире.

«Людям некуда было бежать: до Последнего Предела вез не каждый корабль, а цена и риск не обещали будущего. Они были вынуждены – или верить на слово Торговцам со сниженной ставкой… а ты сама знаешь их репутацию… Или же – поступать в батраки Александру для обустройства внутренней стороны вулкана. Спускаться в жерло смерти. Об этом практически никто не знает, так как почти все свидетели – там же и умерли», – женщина часто повторялась, и было отчетливо заметно, какие потрясения испытала ее хрупкая душа.

Обычно, во время их затяжных разговоров, в дверой проем высовывались курносые мордашки, любопытствующе оглядывая гостей. Мать сразу же принималась хлопотать над детьми, приглашая на кухню, а Амалия радовалась смене темы.

Она подружилась с маленькими Лизой и Лином. Сестра всегда водила младшего брата за ручку, нянчилась в отсутствие матери. Вечером Амалия часто заглядывала к ним. Особенно, когда Хель не отпускали с ночной смены в таверне. Там блуждало множество слухов, в кои она и посвящала холодными вечерами девушку. Если муж задерживался, Хэль начинала нервничать, усаживала дочь на колени и методично вплетала ей косички, завязывала бантики, просила примерить свое старое платье. «А тебе идет, – говорила она, ожидая подтверждения хорошего вкуса от Амалии, а затем со вздохом садилась обратно на постель, – дети! Марш по кроватям». Прилипавшие к окну, они уныло тащились в спальню. А когда дверь тихонько отворялась, и в квартиру возвращался усталый отец, они с визгом выбегали в коридор. Казалось, быт этой семьи весьма предсказуем, но он устраивал всех ее членов. «После сумеречных дней голода, разрухи и обстрелов – возможность заснуть в тишине – лучшее из того, что можно пожелать в нашем возрасте», – сказал ее муж как-то за столом, а Хэль положила ладонь поверх его исхудавшей руки.

Задумавшись, Амалия набросила халат поверх клетчатой кофты и сняла с крючка связку ключей, собираясь проведать приболевшего Лина. «На принудительные работы… в шахты… детский труд», – она не понимала откуда у Александра врожденная ненависть к воспитанникам приютов.

Приблизившись к выходу, она вставила ключ в замок и сделала привычное движение влево – дверь отперлась, а затем… посторонний шум, будто кто-то вскрывал квартиру Хэль. Ее обдало жаром. Придерживая вот вот готовую отвориться дверь, Амалия заглянула в глазок. К ним постучалась пара крепких ребят в форме… Затем ее преследовали смазанные воспоминания. Она помнила… Вроде Хэль выволокли за волосы, она отбивалась, а Амалия боялась… боялась выдать свое существование. Следом под дулом вытащили детей. Братик с сестрой плакали, обнимая друг дружку. Солдаты разлучили их с силой вырвав из взаимных объятий. После «процедуры извлечения» люди в черной форме зачем-то простукивали двери. Амалия дернула ключ, и в слезах рухнула на постель. Больше она никогда не видела детских улыбок и не слышала юного смеха.

Кажется, прошла вечность. Закаты сменялись рассветами, а Неизвестного не видать. Ранее он никогда не отлучался больше, чем на сутки. «Он обязательно вернется», – напоминала она себе.

Взяла с полки карту и карандаш. Чиркнула по памяти линии. Графитовый стержень под рукой вырисовывал курсирующие пароходы. «Если бы не волны…» Ей нравилось путешествовать. Неизвестный прививал интерес к открытию чего-то нового, неизведанного, пусть и избегал радикальных перемен. Они могли бы отправиться хоть на край света. Ей рассказывали в святилище про течения. Вряд ли морские пути поменялись. «Кто в своем уме откажется от стабильных доходов?» – это и многое другое она узнавала, подрабатывая сиделкой. Будучи попечительницей бездомных, она улавливала и фильтровала поступающую информацию, находя немаловажным факт того, что ее никто не принимал всерьез, а потому и не скупился на откровения, когда в пьяном иль трезвом виде являлся в Святилище на молитву. По правде, Амалия туманно представляла себе облик и смысл богов Островной Империи. Придания былого, перечень пророчеств, метафорические трактаты о символах, сопрягаемых с силой Богов. Как связать это с повседневной человеческой жизнью? Где нить, объединяющая Запределье и земные нужды?

В коридоре пронесся шум борьбы. Амалия всполошилась и на карте отметилась лишняя рваная линяя. «Неужели они вернулись?» Упрятав карту в ящик, она подкралась к двери. Тоненький писк как от плаща Неизвестного – ее одолело беспокойство.

– Красиво – донеслось из—за спины. Мужчина в одеяниях Защитника держал пестрящий рисунок. Ее рисунок! Амалия побледнела.

Сапоги по колено с вкладышами для ножей, цепочки до бедра, штаны, драпированные по шву золотой нитью, утепленный плащ из неваляного сукна и накидка с отверстием для головы. На нее смотрели серебристые глаза с приподнятыми уголками, продолжающимися в татуировки на щеках.

Человек достал диск с глазком, как у двери и навел на нее.

– Миледи, вам лучше присесть.

– Я…

– Да… слышал, и, поэтому, надеюсь вас переубедить. Бьюсь об заклад, Неизвестный не вернулся – проговорил он. Я – Орен, и служу престолу.

– Как вы попали сюда? – спросила Амалия, озираясь.

– С помощью дверей – ответил он загадочно, и пододвинул стул, – Позволите? – спросил Орен, и, не дожидаясь ответа, сел, повесив накидку на крючок.

– Что вы ждете от меня?

– От вас? Сообразительности – говорил он мягко.

– Но ведь это наверняка ложь – ответила Амалия, сохраняя непринужденный тон.

– О-о! Если бы мне было дозволено врать, вы бы повисли у меня на шее, миледи, – он достал из кармана фотографию, сверяя с ней, – в сравнении с матерью почти не изменились…

– Скоро вернется мой друг…

– Путешествие стоило мне больших хлопот – возразил Орен.

– Меня это не волнует – наотрез сказала Амалия.

– Вы можете отправиться со мной к императору. В Остермоле обращение с вами будет куда почтительнее.

– К этому чудовищу?!

– Кровное родство еще не уподобляет тебя ему – успокаивающе проговорил Орен, – я навел справки… – он вытащил из заплечного мешка папку. У Амалии расширились глаза «фотографии моей мамы!», но Орен, казалось, нарочно пролистал дальше, – Скалам грозит гибель. К тому же узы, связывающие вас, не менее влиятельны, чем фигура Неизвестного, – он замедлил речь, добродушно улыбнувшись, – вы не безвольная мышка, и можете выбирать по предпочтениям. Любящая мать долго билась за свободу дочери, а в итоге…

– Почему… Почему я ничего не знала?

До Орена дошли порывистые вздохи. Он выждал мгновение, давая ей собраться с мыслями

– Корабль опаздывает. Ваше слово?

«Он ждет ответа!» – нервничала она. Чувства мотались вразнобой. «Барданор – мой отец?! Человек, уничтоживший из прихоти страну? По чьей вине… Он видит мои слезы, мама…» – ей хотелось вырвать из рук Орена фотографии, чтобы хоть на миг окунуться в ее добрый смех.

Искушение было велико, и агент это чувствовал, но Амалия отерла щеки.

– Нет.

– Что ж, – Орен захлопнул папку, – не смею задерживать, – он накинул шляпу.

Ей будто раздавили сердце.

– Если я хоть что-то значу для него… – взмолилась она, – помогите защитить детей.

– Знаете, я не спец в делах взаимопомощи.

Он сослался на Лайма из Горна, «который поможет или откажет, в любом случае, миледи, вас не оставят без ответа», – и поспешил прочь. На вопрос «Где его искать?» он посоветовал не доводить себя до отчаяния и требовать невозможного.

Амалия зарыдала, прикрыв голову коленями. И ради кого она рискнула своим будущим и судьбой детей? Неизвестного, пропадающего невесть где? Отец – жесткий человек, но он ее плоть и кровь, а здесь – на островах, она в тупике без цели и душевной близости, то скрываясь в погребе, то ночуя на захламленных чердаках. «Соберись. Александр это так не оставит». Амалия переоделась и набросила заплечный мешок. Глянула на полуразряженный револьвер. Повертела рукоятку – пригодится. Снаружи громыхало – солдаты вскрывали двери, а те, что покрепче – подрывали. Она показывала детям где прятяться, если в святилище вломятся посторонние, но ее терзало смутное предчувствие, которое усиливалось с каждым взрывом. «Он все Кольцо разнесет», – услышала Амалия, спускаясь по ступеням.

Бездомные служили ей отдушиной. Сквозь заботу она выражала то, в чем нуждалась сама. На Безымянном… каждое утро ее мать гнали на работу. Она была рядом, и все же… не владела собой. Время ей не принадлежало. Им пользовались другие. Те безликие наблюдатели с металлических дисков, рассекающих небо. Они видели в их существовании нелепость, и относились к труду «посторонних» соответствующе. Уже само звучание «чужие», «посторонние» резало слух, а в животе урчало от волнения, ведь вслед за этим поименованием разгневанные «господа» спускались с небес на землю и крушили все подряд до тех пор, пока население не подчинится и на острове не возобладает «законнный порядок».

На Скалах все иначе. Уличные патрули нагоняли на Кольца хаос, однако они были осязаемы, в пределах досягаемости, и не казались чем-то неприкасаемым. «По крайней мере с ними пробовали бороться».

Второпях, она столкнулась на лестнице с Защитником. Он помог собрать рассыпавшиеся вещи. Его взгляд упал на нагрудный амулет.

– Ты не местная? – спросил Защитник, а, затем, ненавязчиво всмотрелся в лицо, – и почти не изменилась…

Амалии почудилось что-то неладное, но вот, Протектор вздохнул,

– Наверное, ты меня не знаешь… или не помнишь. Прости, я – Лайм. Орен рассказал мне, где тебя найти. Я боялся опоздать… и, кажется, не напрасно, – он мягко улыбнулся, точно они давно знакомы, – глядя на твою мать, я бы не подумал, что вырастет миниатюрная копия.

– Ты знал ее?

Лайм печально улыбнулся,

– Мы были помовлены… двадцать лет прошло. Время творит страшные вещи… Не веришь мне, и не стоит. Твоя мать бы не поверила. Я угодил во временную петлю, когда использовал часы одного из Защитников, – Лайм замер, вслушиваясь, но отряхнулся – столько всего поменялось в мире… Эти дома, Поднебесья – чувствую себя чужим. Никто не объясняет здешние порядки. Меня дважды арестовывали на неделе за какие-то нарушения. Спасает форма да навыки, ну а ты? – в его голосе засквозила неуверенность, – полагаю, не стоит спрашивать о ней?

– Меня ждут дети.

– Как исхудала… – Лайм обнял ее, – надо извлечь пользу из нашей встречи, – он отстранился, – веди.

Вначале Амалия решительно пробивалась во всеобщей сумятице. Лайм едва поспевал следом, расчищая себе путь, но ситуация переменилась, когда они добрались до Кольцевого поста. Лайм по привычке показал значок протекторов, но стража отказалась их пропускать. «Знаете, чем грозит неповиновение ордену?» – закричал он. «Уж точно не виселицей» – донеслось с башни. Лайм нахмурился, доставая мушкет. «Господин Защитник, войдите в положение – у нас приказ!» – стражники высунулись с оружием, но не решались стрелять. «А у меня безвыходная картина» – проговорил он, приближаясь под ворота. «Возвращайся откуда мы вышли и передай записку трактирщику» – шепнул он Амалии, поглядывая на колокол в башне, а когда она исчезла за поворотом, выстрелил в воздух. Стражники пригнулись, набивая порохом ружья. Еще один отряд отделился от пересекающего границу конвоя и рассредоточился вдоль стены. Кажется, обстановка усугублялась. Вооруженные выглянули в бойницы, но никого не обнаружили.

Черное пятно отрикошетило от шлифованной стенки вулкана. С башни донесся глухой звук падающего тела. Стража на воротах встрепенулась. «Бей тревогу!» – проорал офицер, надрывая глотку, и залпы из ружей обрушились на башенный колокол. Звон разнесся по Кольцу, а Лайм, выждав момент, спустился по противоположной стороне башни и бросил под ноги солдат дымовую бомбу. Они запалили без разбора. Лайм, используя врожденную силу, образовал в центре скопления солдат маленький смерч, и переметнулся через баррикаду к внутренней части стены рядом с пустующим стойлом. Его не заметили. Он подпрыгнул, цеплясь за выступ на стене, использовал силу, подбросившую его тело ввысь, и перерубил веревку, блокирующую ворота. Противовесы рухнули на землю, едва не придавив его. Оглушенный, Лайм согнулся, упираясь ладонями в колени. Из сторожки выбежали солдаты: «К оружию!». Лайм перевел дух, подпуская нападавших ближе, и, оказался окружен. Поддержание вихря отнимало много энергии. Силы стремительно иссякали, но он уже знал, как победит. Неожиданно из-за спин стражи вышел Протектор. «Так ты отвечаешь ордену за предоставленный тебе кров над головой, приют для блуждающей души, затерявшейся меж добра и зла? Устраиваешь театр посреди всеобщей разрухи и страданий! – загремел голос седоволосого мужчины, – но нет же, ты согрешил, возлежа с женщиной, а теперь защищаешь ее плод. Ребенка, который участвует в смуте, что вокруг происходит!». И, словно в подтверждение его слов, земля задрожала под топотом ног. «Народ с подножья вулкана разъярен новостями о грядущем выселении, – произнес Лайм, – я уверен: вам этом известно, иначе бы орден не препятствовал моему визиту к Александру». Его схватили. «Тебя ждет отлучение от братства и суд. Будь боги не столь милостивы к твоему происхождению и родству… – протектор полыхал яростью, – Не смей перечить приговору в святилище», – однако, не успел он договорить, как ворота обрушились, будто в них врезалось пушечное ядро, и строй солдат смела перепуганная толпа.

Лайм подтолкнул себя порывом ветра и вынырнул из общего потока. Так же стремительно он преодолел стену и присоединился к Амалии, наблюдавшей за происходящим издалека.

– Вероятно, Орен не на нашей стороне. Вопрос – зачем он подсказал, где найти тебя.

– Барданор… он мой отец?

– Технически, да. Твоя мать была его фавориткой, а там недалеко и до постели. В Севергарде отказ воспринимают за неуважение. Таковы порядки в дворянских семьях.

– Зачем тогда ты пришел за мной?

– Вообще-то я надеялся встретить твою мать… Я уже говорил о временной петле. Время путает как события, так и людей.

– И все же, узнав обо мне, ты не ушел.

– Нет малышка… Потому что наверняка никто не ответит: «чей ты ребенок?»

– Вы…

– Дело не в родстве. Глядя на тебя, я вижу ее, и это терзает мое сердце.

Подвесные лифты замерли по указу сверху. А на канатных дорогах, прилегающих к ним, начались досмотры. Движение по Кольцам парализовалось.

– Твой друг будет доволен, – мрачно произнес Лайм Амалии, – я ведь, от лица ордена, подтвердил злые намерения Александра и обрек тех, кто не согласится с его решением на гибель. Теперь их точно не будут пускать на территорию города. Жителям это на руку – они давно хотели ограничить проход, а тем, кто был вынужден бежать с островов, которые обстреляли его войска, совсем скоро станет нечего есть. Внутрь – почти не попасть. Если только они не рискнут взять силой подступы к морю… Надолго ли хватит духа у бывших земледельцев, ремесленников, рабочих и мелкой торгашни сопротивляться организованной армии?

Они шли мимо ларьков с выдвижными решетками вместо дверей. Насаженные ячейки друг подле друга: рыбные лавки, одежда, ремонт зонтиков, ювелиры, ручная стирка… Над головой тянулись веревки, с которых свисала туча белого белья. Стоял густой туман, и Амалия держалась как можно ближе к защитнику. Рынок был закрыт. Когда им преграждали путь, Лайм решительно брался за меч, и, обычно, стража расступалась. Но здесь даже он почувствовал страх, витавший в воздухе. Белые простыни… окрашены кровью. Он взял оружие наизготовку, вертелся волчком у каждого ответвления. Влажное белье липло со всех сторон и Лайм боялся, что оружие завязнет в плотной ткани, когда на них нападут.

Амалия заметила как одна из простыней облегла силуэт, и впилась ногтями в плечо Лайма. Он легонько кивнул, продолжая движение в прежнем направлении. Девушка положила свою ладонь в его руку, и защитник мягко улыбнулся. Петляющая улица выравнивалась, и, когда они встали напротив перехода, он подхватил Амалию на руки, и их подцепили потоки воздуха. Силуэты метнулись следом… слишком медленно. Девушка едва не закричала, когда навстречу неожиданно вылезло здание, Лайм сбросил простыни, и глянул направо, и мгновенно они очутились на следующей развилке. Такой маневр он проделал еще два раза, после чего, усадил ее на ближайшие ступеньки, и повалился на землю. Отдохнув, он полез в мешок и разломал жареный хлеб, отдавая половину Амалии. «И куда ты теперь пойдешь?». «Орден никогда не был моим домом. Я прислужник, тренировавшийся несмотря на запреты. Только и всего. Будешь? – Лайм передал девушке кусочек, похожий на заставший лед, – попробуй, тебе обязательно понравится». Девушка недоверчиво повертела холодящий пальцы кубик, и положила под язык. «Они думают, что каждого, кому всучить булку хлеба, обогреть и приучить к дисциплине – переродится, – продолжал он, уминая жесткие корки, – это не так. Мы ведь – не марионетки, а люди. Рассветная Скрижаль превратила Севергард в паршивый мир кошмаров. В Остермоле природа заклеймена, а Солнце предано анафеме за то, что олицетворяет Торговую Империю. Не соглашаешься – значит сумасшедший. Сбежав, казалось, я вышел за пределы лабиринта. Что дальше… Там ждал очередной внешний круг, Этот город тебе ничего не напоминает? Кольца, кольца и кольца – Лайм остановился, – прости, накипело».

Он переместил их на балкон, откуда подвесной мостик вел за стены святилища. «Я угадал?» Амалия улыбнулась. На рынке просветители преследовали их. Обычно они не жаловали пограничные земли вообще. «Наделал же Неизвестный шороху, коли им решили заняться эти ленивцы».

Он подал руку и перевел девушку по шаткой конструкции. Амалия оглянулась на грохот. Под ногами мельтешили солдаты. Под угрозы и ругань они выволакивали из квартир мигрантов. Тех, что отчаянно сопротивлялись – валили прикладами. «Где паспорта?!» – рвали глотки офицеры, а, когда не получали ответа – осыпали тела палочными ударами. «Если Неизвестного правда заботит жизнь этих людей, пусть поторопится пока Александр не возвел виселицы». Амалия закрыла ладонями глаза. Ее шатало. Лайм вовремя подхватил оседающее тело. «Ну же, ты нужна мне здесь… Собирись». Они перебрались под защиту толстых стен, поглотивших уличный хаос. Лайм аккуратно усадил девушку на камни, подстелив свой плащ, и подойдя к стене посмотрел на марширующий патруль. «Как я устал от дворцовых интриг». «Однако, весточка была у тебя наготове» – заметила Амалия. Он скривился. «Изначально я хотел обговорить ее судьбу с Александром, но, увидеть его после того, что устроил твой Неизвестный на площади, не представлялось возможным, – Лайм потянул на себя массивный засов и подпер дверь валяющимся рядом булыжником – веди». Амалия поднялась и по памяти положила ладонь на влажный камень, воссоздавая в голове карту, а протектор снял с пояса светящийся кристалл. «Скверное место для детишек». «Дальше теплей» – уверенно ответила девушка.

Лайм впервые бывал в святилище прокаженных. Он узнал вырезанных в камне плакальщиц, чьи слезы проникали в землю и питали корни деревьев. Листья были высечены в образе человеческих ликов. Официальное представительство ордена с недоверием относилось к «народным верованиям». Поэтому, после потопа мало где сохранились рисунки, изображавшие Древа Наследия. Потолок представлял собой поднимающиеся к небу ступени. Защитник поискал взглядом крепежи помня, что в конце ступеней, у вершины, имелся запасной лаз на случай штурма. Ничего. По ногам скользили струи воздуха.

Чуть дальше завивался боковой свет, ниспадающий из прорезей в стенах. В воздухе витали частицы пыли. Они дошли до развилки. Из стены выпирала кирпичная жаровня. Тлел уголь, пульсируя алым сиянием. Лайм наклонился, передав девушке кристалл и прикоснулся к поплывшим разводам. «Их настигли внезапно». «Ты видишь в темноте?». «Разве ж это чудо?» – ухмыльнулся защитник и направился в левый ход. «Держись ближе. Тьма, в отличие от света, не искажает вещи, – он обернулся и потушил огонь, – считай это посланием одного из братьев». «У вас в ордене принято отвечать неясно?». «Почему же? А, ты о защитнике! Его приняли в орден, хотя он имел врожденный порок – темную сущность. Когда ему стукнуло пять, он мог попросить теней, чтобы те играли и веселили его. В шесть он умел рисовать ими и контролировать формообразование. А в семь, испугавшись уличной драки, он погасил фонари во всем районе. Знаешь, когда его взяли в орден, он часто развлекал нас днем, навлекал тени, когда было слишком жарко, отправлял их разгонять облака при холоде. Нам казались безобидными его способности несмотря на предупреждения, пока мы не увидели к чему приводят его отчаяние, страх или гнев. В прошлом его семью постигла печальная участь. Приемные родители отказались от ребенка, когда не смогли воспитать из него грибника, как того пожелал отчим. Погруженный в себя мальчишка совсем не интересовался внешним миром… Видела бы ты причудливые рисунки… Пока он был младенцем, его мать была вынуждена работать и ночевать на заводе, отца же загнали в карцер. Вместо сиделки оставалась дальняя бабка. Она только кормила его, после чего укладывала в кроватку и уходила по делам. В возрасте, когда у ребенка формируется мировоззрение и любознательность, он видел только белый, полуоблезлый потолок, по которому протягивалась паутинка из трещин. После, приемные отец и мать часто ссорились. Отчим считал его маленьким демоном, в которого вселилось злое божество. Когда он пытался отхлестать его ремнем за то, что он забыл закрыть загон и сбежавшая свинья угодила под поезд, фонарь в его руке воспламенился и отчим получил сильнейшие ожоги. Тогда они воззвали к Рассветной Скрижали. Рассказали, что его развратил князь тьмы и обвинили во всех бедах, включая череду неурожаев и последней засухи. Поэтому, шестилетнего мальчишку направили отчищать душу в темницу, а, затем, когда он продолжал буйствовать и стонать, провели обряд (или ритуал?) Усмирения и перевели на пожизненную изоляцию в Дом Милосердия.

– Неизвестный говорил мне об этих заведениях…

– Его трижды запирали, перевозя с острова на остров, и приучали дисциплине, пока, однажды, на морской конвой не напали пираты. Не знаю, как, но он сбежал… С ним легко было общаться. Окружающий мир являлся отражением его внутреннего самочувствия. Источники света подле него мерцали, когда портилось настроение, и я всегда мог понять, когда и как себя вести. Вообще, орден отказывался принять чересчур взрослого ребенка. Полагали, что он неисправим, и слишком поздно браться за обучение, но Лорд-протектор вступился за него на вечерне. Так он стал одним из нас. Я не сразу заметил как среди братьев все чаще возникали разногласия. Даже в стенах Святилища, он приживался с трудом. Я видел, как он всячески старался, но способности внушали опасения, а тревога – та еще зараза. Передается быстрее чумы. Как-то раз он сорвался. Поэтому за ним закрепили надсмоторщиков, которые были обязаны всюду его сопровождать и спать в одной комнате. Он пытался избегать их, искал личного пространства, и создавал немало трудностей. За предписанный долг товарищи его возненавидели. Вместо того, чтобы развиваться или общаться с братьями, вместо отдыха и развлечений, совсем юные послушники были превращены во внутреннюю полицию. Над ними посмеивались. Из-за обязанностей им недоставало времени, и в занятиях они скоро попали в среду отстающих, а его свобода сужалась, пока, наконец, после очередной драки, закончившейся смертью, не поднялся вопрос о заточении в подземелье. Он сделал это ненамеренно. Защащаясь, он призвал теней, и, когда взорвались лампы, вспыхнул пожар… Часть защитников боялась отпускать его. Считали, что изгнание обозлит паренька, и он принесет немало бед невинным людям. Будто альтернатива с необитаемым островом или подземкой кому-то приносит радость. К сожалению, он был слишком чувствителен к волнениям, ощущал наши импульсы, и, в одну из ночей пропал. Кто-то говорил, что он ушел по поручению Лорда-протектора. Предлагали отправить поисковый отряд и привести его на суд. Я вступился, и ему было позволено уйти. Одна Бездна знает, где он сейчас.

– А лорд-защитник?

– Кажется, он понимал к чему все ведет, но бездействовал.

– Ты… знаешь что-то о его родителях? – внезапно спросила Амалия, – они были похожи на него?

– Не поверишь, но, однажды, он сказал, что родился из Тени, и его настоящие родители – на самом деле не родители.

– Что это значит?

– На протяжении жизни он имел какое-то странное переживание в отношении младенчества. Это все, что мне известно.

На очередной развилке Амалия указала на винтовую лестницу в подземелье, завершающееся крытой галереей. «Нам туда, – шепнула она, – но прежде, я хочу проведать старую Мэй. Протектор не возражал. Девушка потянула за скобу в львиной пасти и постучалась в дверь. Засов выпал и чугунная дверь поддалась, съезжая внутрь. Амалия ахнула, увидя размазанные пятна крови, но Лайм обхватил ее за плечи и повел прочь. «Они были здесь. Мерзнешь?». Он сочувственно набросил ей свой плащ, —

– Она умерла в преклонном возрасте, – утешала себя девушка, но подобные объяснения мало успокаивали, а вот согревающий чудом плащ воздействовал как снотворное. К ней даже вернулось чувство юмора и она с лукавством отметила его ухаживания.

Они возвратились к развилке.

Путь привел их в главный зал. Защитник протолкнул застрявшие доски и пролез сквозь трещину. Они оказались в нише. В результате обвала она немного просела и напоминала окоп. Лайм выглянул. Кроме центральной дорожки, ведущей к алтарю, зал был заставлен широкими скамьями. За ними, у ворот что-то шуршало. На пол упала чья-то тень и в зал проник свет. Раздался писк. Лайм, пригибаясь, накрыл плащом кристалл. Крысиная стая разбежалась, сверкая красными глазешками. Только сейчас ему удалось разглядеть, чем, вернее, кем лакомились грызуны. Несчастную придавило колонной. Солдаты разбрелись по залу в направлении к пустующему алтарю, простукивая пол. Факелы разгоняли крыс. Лайм пригнул девушке голову. «Как они попали внутрь, если заперты ворота? И почему остальные ждут снаружи?». Но остерегаться следовало иного. Помещение наполнялось светом, и крысы, чуя выход, бросились в их сторону. Лайм предупредительно вскрикнул, укрывая девушку затвердевающим плащом как щитом. Амалия ощутила, как к ногам стягивается холодный воздух, будто его засасывала какая-то воронка. Поздно. Тьма малких зубов облепила стальное покрытие плаща. Грызуны старались проскочить мимо, но часть особей, дезориентированная призываемой силой, попала меж складок защиты, и, чуя теплую кровь, вгрызалась в ноги защитника. Лайм приподнял Амалию, шипя от боли, но не бросил концентрации. Солдаты взвели винтовки. «На изготовку!». Частицы пыли и обломки взмыли и их затянуло в воздушный вихрь. «Залп!». Огненные вспышки, пороховой дым заполнил зал… Вначале Амалия почувствовала, как все стягивается. Гарь обжигала легкие, а затем, наступила пустота и удивительная легкость. Девушка снова могла дышать. До нее донеслись отдаленные вопли. Оглушительный хлопок. Солдат разметало. Точно вбитые кувалдой, тела впечатались в погромленные скамьи и камень. Мощный порыв ветра подкосил и без того потрепанные колонны, и, новый обвал похоронил остатки выживших. Лайм завалился на Амалию, а плащ протектора обмяк словно тряпка. Девушка приподнялась. В проломе под потолком виднелось городское Кольцо.

– Твои ноги! – она закрыла рот рукой. Крысы изгрызли плоть, обнажая рваные мышцы.

Протектор снял сапоги

– Ерунда… – хотя его беглый взгляд говорил об обратном, – посиди, отдохни. Пить хочешь? Чертовски горло пересохло.

– Тебя едва не убили.

– Просто «не убили».

– О чем ты?

– Для создателя этого мира «случайность» была бы роковой ошибкой, – он поднял помутневшие глаза, – Забудь. Так… где тут вода? Поищешь?

– Когда доберемся до детей…

– Далеко от убежища?

– Пара коридоров до водостока.

– Хорошо, – защитник отрезал край плаща, обмотал лоскутами ноги, и надел обувь, – Уф! Помоги-ка подняться, – он оглядел кристалл, – пускай побудет у тебя…

Не без помощи силы он вернул себе равновесие. Соорудил из подручных средств костыль и попробовал передвигаться самостоятельно. Не вышло. Защитник попросил время передохнуть, после чего, поддерживаемый Амалией, поковылял к укрытию.

– Знаешь почему солдаты выполняют приказы Александра? Они инстинктивно чувствуют, что их долг – защитить остров Скал от перенаселения. Если грянет чума, то она не пощадит никого, а так, у каждого гражданина есть шанс обезопасить все свое ближайшее окружение, защищаясь от незримого внешнего врага, который постоянно силится влиться в стройные ряды Скал, давно превратившиеся в сплошную гвардию. Глянь на тех, кто недоволен – это в первую очередь переселенцы. И трибуналы проводятся над ними же, где правом голоса обладают только коронные горожане. Конечно, как подсчитываются голоса – неизвестно…

Миновав развалины, девушка приблизилась к телу, которое облюбовали крысы. Она узнала погибшую. Девочка… точнее то, что от нее осталось. Руки обглоданы до костей, на ногах съедены обувь и стопы. Туловище, раздавленное плитой, осталось нетронутым – помешали солдаты. Лайм насильно оттащил склонившуюся над трупом Амалию, напоминая о беспорядках и комендантском часе. «Надо найти выживших. После – позаботимся о ней».

Они пересекли зал. Защитник поинтересовался – «в какой стороне милые чада?». Обойдя трибуну, девушка указала на стену. Позади, под гобеленами, была завалена одна из несущих стен. Лайм отстранился от Амалии, чтобы собрать вокруг себя струи воздуха и метнул их как копья в груду камней. Просел пол, но уцелевшие опоры выдержали удар. «Строили на века… – защитник повторил жест, призывая силу». За три подхода он расчистил туннель, и окончательно выдохся. Срезав путь, он еле еле доковылял к убежищу. Защитник наступил на что-то мягкое, и приготовился к обороне, но Амалия остановила его руку и попросила помочь с откидной дверью. Подпол. Длинная лестница вела в темный погреб. Там то и прятались дети. Навстречу оклику к Амалии выбежали взбудораженные ребятишки, а Защитник расплестался по полу, не способный пошевелиться. Девушка расцеловала каждого ребенка в лобик, и оглянулась на Лайма. Протектор был крайне плох, однако, держался мужественно. Обостренный слух подсказывал ему примерное расположение новой порции солдат. Лайм боялся, что они их обнаружат раньше, и он потеряет преимущество. Полушепотом он подозвал Амалию,

– Принеси-ка воды… Сбегай, я пригляжу за ними.

– Сейчас за тобой надо глаз да глаз больше, чем…

– Знаю… Так что?

Едва Амалия переступила дверной проем, защитник подманил ребят,

– Ступайте за ней, вас же учили слушать старших?

– Но… – раздались возражения,

– Ваша мама боится идти одна, но никому в этом не признается. Хотите бросить ее?

И, когда, они последовали дороге, по которой вышла Амалия, протектор устроил обвал, и, следом отключился.

В полусне ему мерещились какие-то огоньки. Светлячки, кружились над заросшим полем, уносящемся во мрак. Он бился с густой, неподдающейся мечу травой, но не мог выкарабкаться к свету. На смену безуспешному сопротивлению пришли рваные фрагменты из прошлого. Переплетаемые с лихорадочным бредом, мысли то бросали его по битвам, в которых он участвовал, то окунали в пыточные камеры, увиденные им однажды в стенах Рассветной Скрижали. Его тело наливалось свинцовой тяжестью. Лайм оглянулся – с ног до туловища он превращался в статую! А затем, оказалось, что трава под ногами выгорела, и там, внизу, под решеткой кипела плавильная печь. Неуспев затвердеть, он начал «таять».

Его пробудил назойливый стук. Ноги раскалились, и он слышал неприятный скрип. Казалось, они расплавят обувь и сожгут одежду. Резко сбросив одежду он пришел в себя. Сон закончился, а стук доносился из-под завала. Расширяя пролом девушка вернулась вызволить его из ловушки, которую он сам себе устроил, но Лайм желал окончательно отрезать и ей и себе пути назад. Конечности окаменели. Протектор подполз к перевернутой скамье, оперся спиной и проверил револьвер. Камни были вытолкнуты, и Амалия попробовала пролезть внутрь. «Тратишь время!» – защитник печально вздохнул и откинул с бока плащ. Девушка увидела кинжал, торчащий из под ребра. Он обхватил рукоять.

– Не делай этого! Ты умрешь от потери крови! – вскричала Амалия, а позади нее, в пролом заглядывали детские головки.

– Знаешь, Амалия… сколько раз я умирал. взгляни на меня. Он оторвал лоскут плаща, обнажая плечо. «Метка странника?!». Взгляд защитника внезапно сменился ледяным сиянием.

– Я умирал тысячи раз и столько же наблюдал смерть всех моих близких. Снова и снова эта цепь рождения и смерти разыгрывала меня, пока я не нашел способ его замкнуть… – кровь хлынула из раны, а метка как паук, сползала с кожи, испарясь. «Пока я не ходок, иди… – прибавил он, примотав сопроводилеьное письмо, и метнул ей окровавленный кинжал, – это твой пропуск в Остермолл». Но девушка не пошевелилась. «Иди, тебе говорят! Я вижу, что нам не суждено быть вместе». Чутье подсказало Протектору о близости враждебно настроенных людей. «Если меня не убьет инфекция, то мы еще встретимся». Однако, девушка не хотела уходить. И Лайм взвел револьвер. «Не приближайся! Шаг назад! Вот так! Еще шаг! Уводи детишек! Прочь! Умница! Эй, Письмо не забудь». Когда тонкая фигурка скрылась в проеме – Протектор окончательно разломал проход.

Амалия задыхалась, горели щеки, влажные от слез. Ребята бросились ее утешать. «Ая, Мая – мои девочки», – она прижала детей к груди, забывая обо всем на свете. Повернулась к другим: «Как я по вам соскучилась!». Грохот прервал их объятья, а секундой спустя, все жались друг к дружке, плача от страха. Побелка отслаивалась от стен и лавинами обрушивалась на головы. «Берегите глаза!», – прохрипела Амалия, подавившись известью. Забитые ноздри пробивало паленым деревом. Удушающий пепел медленно проникал в галерею. «Солдатам отдали приказ сжечь храм?!» – ужаснулась девушка. «Надо вывести детей!». Она думала, что помнит план Святилища наизусть, но, совершенно растерялась. Успокаивая ребят, Амалия бросилась обыскивать прилегающие туннели, уводящие в глубь, подальше от основных залов, но все они оказались погребены обломками. «Лайм, ты похоронил нас заживо!». Пламя обступило стены, прибывал дым, сгоняя их к центру. Негде укрыться. Девушка облокатилась на крошащийся монумент, где было выгравировано всего два слова: «Поиски Пути». Поднимая голову, она посмотрела, куда указывает статуя основателя Святилища. Оставался единственный выход… Главные ворота. Хватит ли у военных духу перебить их? Амалия сжала кулачки, и, на качающихся ногах вернулась к детям. «Сейчас мы прогуляемся, хорошо?». Несмотря на ситуацию, дети вели себя тихо, и это позволило девушке совладать с паникой. «Возьмитесь за руки», – Ая и Мая послушались. Остальные же, объятые трепетом, просто облепили девушку. Составило немало труда привести их в чувство. Она вкладывала детскую ладошку в ладошку, по очереди склоняясь к каждому ребенку. «Чтобы ни произошло, не выпускайте ладони», – произносила она, целуя в лоб, пока плач не затих. И так, держась за руки, они вышли под открытое небо.

Глава – 17 – Амалия

После потемков полуразрушенного Святилища, глаза ослепило адским пламенем. Залп! Она ощутила, как руки рвануло в стороны. Натянутые мышцы… Заплакали дети. Стук падающих предметов. Столп света прошибал насквозь. В неведении и слепоте явился страх, потрясающий существо. Мгновение, обратившееся в вечность, где нет никакого «потом». Дети спотыкались, карабкались друг по дружке, чтобы прилипнуть к груди Амалии. Все это напоминало адский муровейник. Она словно очутилась в прошлом. Давка безумствующей толпы на острове Цепей, загоны больных на Безымянном… Ей овладело бессилие, какое рождается перед довлеющим ничто. Облачением конца, маской смерти.

– Отставить! Прекратить огонь! – прокричали из-за ограды. Прожектор задрали к небу, и луч белого света унесся в высь. Девушка пришла в себя, и начала различать предметы. Она опустила голову. Ее облепили… детские тела, вздрагивающие через одного. Мертвецы чередовались с прерывистым дыханием живых. Кого-то потряхивало, кто-то сползал на землю, ухватившись за ноги Амалии. Солдаты отняли их всех от ее груди. Она обещала оберегать бездомных, а теперь наблюдала, как дюжину тел уволокли к повозке. Ее руки и одежда были измазаны в крови и насквозь пропитаны запахом… Запахом Аи и Майи. Очередь уложила их первыми, защитив тем самым, девушку. Если бы они не испугались, то остались живы.

Происходящее ощущалось отдаленно, словно оно – не с ней. Нелепый сюжет, безрассудная картина. Дети вопили, зовя маму, но Амалия едва ли могла слышать. По дулом их проводили до повозок с солдатами, где начался осмотр поступивших.

Руководил белокурый офицер. Ему было не по себе. Молод, и, вероятно, на днях получил новый чин, прибыв откуда-то издалека. Его кожу отличал ровный рисунок загара, столь редкий в этих краях. Он неловко зачитал обвинение и велел осмотреть детей. Их выстроили в шеренгу и раздели догола, ища отметины болезни, и… у некоторых нашли, остальных было велено одеть потеплее, и… выгнать за стены,

Он подошел к Амалии

– Тебя мы выпустить не можем… И… по протоколу надо раздеться. Исключений недопускается. Амалия механически прошла все процедуры, и, когда ощупывали тело, она не осязала его, как принадлежащее себе. Офицер убедился в чистоте, но, мертвенная бледность насторожила, и он посоветовал обратиться к ближайшему лекарю.

– Что будет с ними? – спросила девушка безучастно.

– Дать свободу, нарушая приказ – все, что я могу. Меня оштрафуют, а их – выпорят и отправят на недельку-другую проводить исправительные работы, – он подал ей продизенфецированную одежду, – мы – не какие-то там чудовища. Амалия заметила, что детей группировали, поделив на две части.

– Разносчики опасны.

Амалия отвела глаза на кашляющих

– Разносчики?! Это дым! – у девушки расширились глаза, когда она осознала, зачем дробили и без того настрадавшихся детей. Солдаты разводили «больных» от здоровых!

– Мы не знаем наверняка! Может… это симптомы болезни, – неуверенно пробормотал он, будто закрываясь от ее глаз бланком приказов. Ее схватили за плечи, чтобы она не сорвала «чистку». Затем, двух мальчиков и девочку отделили от группы и, обещая угостить пряниками, увели в пристройку около грани Кольца. Она сбрасывала на дно Скал щебень. «Здоровых» преодели, выдали накидки, и повели к настенным лифтам. Затем, раздались глухие хлопки, и, поворотный механизм сбросил мощный поток щебня в перерабатывающий завод Кольцом ниже.

Амалия вскричала, обезумев от горя,

– Они… – задыхалась девушка, – все… дышали… нормально!

– Прости, – проговорил он искренне, – я не могу доверять словам беглянки. Где паспорт? – раздался последний хлопок и офицер смягчился, – Единственный способ пресечь заражение – сжечь… Погасить очаг раньше, чем… – сбивчиво подыскивал слова, – Если сохранятся тела, то инфекция пойдет дальше… К тому же… Мы перенаселены, и мне следовало бы послушать голос разума. Сохранение здоровых мигрантов уменьшает шансы на выживание моих ребят и детей законных граждан острова. Но, я иду против воли правителя, против закона и против рассудка. Ты требуешь слишком многого…

– Есть же пустые острова поблизости!

Офицер нервничал, но Амалия не знала, что всего часом ранее его душу буквально порвали на куски. Он никогда не забудет белокурого парнишку. Он выбежал к машине с криком «товарищ товарищ командир, я их видал, хотите проведу и сразу покажу!» И столько рвения в поиске бандитов… А как ему, юнцу, объяснить, что там наши замаскированы, что они мишень а мы растрельная бригада, и что из того дома выйдет живой только половина!?! Как втолковать это девятилетнему ребенку, у которого есть только враги и только друзья? Как объяснить ему, что мы отпускаем на волю военных преступников, переживших артобстрелы и добравшихся до вражеских дзотов. Ставим им памятники как героям. Как!? А что – они не люди? И сам задумаешься, и накуришься так, что ноги не держат, а сердце колотится от беспощадности. Безжалостности этой жизни. Поэтому он не мог дать Амалии вразумительного ответа, так как сам не понимал на чьей он стороне.

– Неизвестно, как там с экологией. Эти… острова не освоены и изучены. Когда сообщат о готовности к заселению, обещаю, что найду твоих детей и устрою им места там, – офицер заметил, как на него косятся солдаты, – отставить разговоры! И оттолкнул Амалию, – увести гражданку!

– Зачем вы сожгли святилище?! – прокричала Амалия вслед, и услышала обрывистое «чумной рассадник».

Глава – 18 —

Плащ защитил от огня. В почерневшем граните отражались языки пламени. «Где же ты?». Неизвестный прикрыл глаза, обостряя слух. Треск ломающихся доск, плавящийся камень, возгласы с улицы… Он отодвинул маску и прикоснулся к метке. Звуки вломились в голову… Шум подземных вод… перебегающие крысы, сквозной ветер… Святилище молчало. Он уже подумал, что оно пустует, как почувствовал биение… не сердца, предмета. Помехи… голоса из стен. «Напомни мне, как давно тебя нет? Дни? Недели? Годы?». Детский плач… движение. Неизвестный обернулся с мечом наизготовку. Вдоль галереи развертывалась битва теней. Они словно пытались сообщить ему что-то важное… иллюстрировали историю, но он не понимал их языка и следовал за сбивчивыми колебаниями в глубине Святилища. Анфилада образовывала сквозной ряд примыкающих друг к другу залов. Казалось, ее построили недавно и краска не успела обсохнуть. Метка блистала, и куда он не глянул, ее ясный свет рассекал тьму. Тени корчились точно раненые животные. Скуля и завывая, они отвердевали и сползали, обращаясь в багровые пятна. В нишах по бокам молились монахи. «Наш мир – это распятый ужас», «наши города – порабощенный камень», «Стекло – переработанный прах», «наши дома – истерзанный лес», «наши души – остаточное божество», «наши деяния – несуразная предосторожность…». Откуда-то свыше доносилось церковное пение. Гимны в честь героев и богов. Слова были неразборчивы. «Даже Победа идет бок о бок с Поражением» – уловил он отрывчатую фразу и тут же цвета переменились. Там, где распростерся мрак, запестрили лучи, пронизывающие стены. Они раскалывали их, пробиваясь подобно растениям. В Святилище резко становилось жарко. Неизвестный ускорился, ориентируясь по биению необычного предмета. Незнакомая галерея, еще одна… Завал… Кажется, его недавно копали. Пожар наступал. Он сделал шаг вперед и прошел сквозь каменную иллюзию. Его резко обдало холодом. Когда вокруг все вспыхивало и нагревалось, накаляясь до предела, цетральная зала покрывалась инеем. Посторонние звуки смолкли, уступая молчанию. Неизвестный перескочил колонну и вскарабкался на покореженные ворота. За развалинами, на потрепанном ковре, валялся расколотый кристалл. Белесая жидкость вытекла, пропитав горку лохмотьев. «Чьи одежды?». Он огляделся. По периметру были раскиданы горсти высушенных мумий, будто эти тряпки меж скамей высосали из них всю влагу и насытили ей воздух. Только сейчас он заметил, что дыхание давалось с трудом. Неизвестный прокашлялся. Не верилось, что когда-то это были люди. Подступил к кристаллу, разводя лезвием меча осколки. Метка завибрировала. Это означало, что артефакт еще излучал силу, резонируя с его способностями. Ближе… еще ближе. От кристалла расходились концентрические круги. «Фиолетовый». Он намазал жидкость на пробу – вязкая, понюхал. Защипало язык. Раствор оказался солоновато-горьким на вкус. «Сильно пробивает…». В дырявой крыше блеснул столп света, озаряя обложенные изморосью колонны. Эти мятые рукой гиганта колосья извивались дугой, а когда Неизвестный приближался – истирались в порошок. Похоже, с ними играло само время. Он посторонился. Зал выглядел неестественным. Образовавшаяся аура расплескивала энергию. Изменялся климат. То жаркие, то льдистые ветры метались по залу. Его прошибал пот и, одновременно, бил озноб. При этом, находясь в соседних помещениях, нельзя было и заподозрить, что здесь что-то приключилось. Точно распространение хлада намеренно сдерживалось. Подобную мощь не могло пробудить чье-то клеймо. По-видимому, речь шла о целом ритуале. Но где, и, самое главное «кто» – инициаторы? Одно ясно – Амалии здесь нет, и он не знал, как ее найти. Оставался вопрос – почему метка завлекла его в Святилище? Он замечал, что день ото дня все меньше контролирует свои намерения, и это внушало чувство театральности свершавшегося. Он был хозяином мыслей, но не поступков. «Комичное положение… Клеймо шалит. После Остермола заскочу к лекарю или кузнецу». Снадобья и припарки отвлекали бы от задания, тормозили рефлексы, а ему они сейчас нужнее всего. Больше святилище не представляло интереса. Неизвестный оглянулся и побежал назад, услышав хлопки. «Странное совпадение». Треск пересыпающегося щебня. Раньше он не мог уловить столь отдаленных предметов… «Некогда удивляться». Хлопки чередовались со скрипом носилок. «Это место – крысиный рассадник». «Заодно и с разносчиками покончим!». «Но там же дети!» «А ты о наших думай! За Святилищем годами никто не следил. Глянь! Прогнило насквозь. Внутри зараженные». «Потенциальная угроза нашим семьям».

Неизвестный выпнул массивные двери. Поодаль, у заграждений под аркой, солдаты методично отстреливали беглецов. Затем, военные из другого отряда накрывали тела простынями, и, обмотав в два слоя, перекладывали на носилки. Третье подразделение таскало носилки и скидывало убитых на дно кратера, попутно засыпая щебнем.

– Эй, ты! – окрикнули Неизвестного, – выползай поживее! На свет, тварь! – врубили прожектор, направляя в глаза. Сквозь расползающееся по зрачкам белое пятно, он ухватил движение. Боковое зрение определило предмет – винтовки. Солдаты целились в туловище. Он незамедлительно бросил в прожектор магнитный диск и включил лебедку. Тело перебросило за арку. Перелетая он перевел прожектор на солдат, и те, ослепленные собственным оружием, похватались за глаза. Когда инерция спала он приземлился и швырнул дымовую шашку. Сквозь развеиваемый туман, перемежающийся с белым зубодробительным светом, Неизвестный мстил за гибель каждой невинной души. Взводили винтовки, палящие наобум, а он, выскальзывая из света, отправлял военных в мир иной. Последнее, что видел каждый из них – это раздувающаяся тень, отрицающая свет. В эти мгновения Неизвестный выразил всю боль, накопленную за годы странствий. Удар сопровождался горечью за брошенные страной города, и праведный гнев наполнял сраженную болезнью, грудь. Каждый умирает поодиночке. И его меч преподал этот назидательный урок. Наконец, голоса стихли, дым рассеялся, и он оглядел поле боя. Но что это за убиенные? Почему он видит растерзанных людей, практикующихся в стрельбе… на мишенях. Где носилки? «Вот же они!», – успокоил себя Неизвестный, но кровь, кровь на них почти высохла. Он подбежал к сложенным на повозке телам, и откинул покрывала – трупные пятна. Они сутки как мертвы. А солдаты – невинные ребята, исполняющие долг. Истекали кровью. Кто-то пытался уползти прочь, придерживая выпадавшие внутренности, а кто-то впарил остекленелый взор в недосягаемое небо. Дырявый имперский флаг дрыгался на ветру. «Неужели я сошел с ума?». Ему надо было убедиться в осязаемой реальности. Неизвестный завел руку на пояс и вонзил в ладонь кинжал. Вскрикнул. Нестерпимая боль. Но он надеялся, что это обман чувств и провернул рукоятку для пробуждения. Вещи остались на своих местах, а метка тревожно запылала, сигнализируя о повреждении. «Не предвиделось». Только теперь он понял, что голоса, преследующие от Святилища – из прошлого. Осознание наступило лишь когда он перерезал патруль. «Кристалл околдовал его!» – подумал Неизвестный, и, потрясенный, побежал прочь. Как можно дальше от зловещего места. А самое страшное, что его не мучила вина и раскаяние. Будто он не участвовал в недавних событиях и не принимал сознательных решений. Как он мог ответить за то, что даже не видел? Выдохшись, Неизвестный замедлился. То тут то там промелькивали люди. Присутствие жизни успокаивало. Крадучись он пересек квартал, выйдя на мостовую у кромки Кольца. Их возводили для защиты от случайных падений. На срединных кольцах из резчатого камня, на нижних – из деревянных балок. Там же размещались чугунные скамьи, где каждый горожанин мог прилечь и расслабить ноги. Недавно шел дождь, поэтому чаны с водой отражали бледное небо. Наполнив из них ладони, он умылся, промыл и перевязал рану, а, затем, жадно впился губами в мутноватую жижу.

– Трудный день? – спросил старикан со скамьи.

– Угу, – и прислонился к парапету, перебросив ноги. Взглянул вниз. Тела, частично засыпанные щебнем. «Так я не свихнулся?!».

– Отчаянный малый, – беловолосый заметил, что Неизвестный приоткрыл рот, – вырастешь до моих телес, тогда – поспорим, – он приподнялся, возвышаясь как в длину, так и ширину, и осушил чашу в два подхода.

– Ты тоже это видишь?

– Приволокли вчера, – не отрываясь от сигареты прохрипел житель в ответ, – Откуда будешь? Шмотье прокурено, грим под глазом – стражи порядочка угостили? Эх, весельчаки!

– Темплстер, ищу убежища от комендантского ока.

– Говорят, он скорее протрезвеет, нежели обозлится. Так что, не напрягайся. Главное – не создавай прецедентов, а там – отпустит старого болвана. Тут о Неизвестном пляшут! Даже крысам прожужжали уши именем. Я приглядывал за многими перебежчиками – ни сыскать ровни. Популярная личность, волнует народ, да толку! Бед накличем, и задушат как собак. Видал ты напастей? Ничего не видал! А у нас тут десятилетиями д-р-а-м-м-м-а! Только и успевай оплакать да посмеяться. Главное – не перепутать, а то раз неловко вышло. Вот, сегодня, к примеру, глашатай скакал по поручению прокурора, а Просветители – бац, и схапали. Чхать на закон!

Еще на Безымянном Неизвестный наслушался уличной «философии», впадая в дрему под очередную нелепую историю. Однако, последний факт растормошил его. «Вот уж неожиданность»

– Ты не бесполезен, в речах мелькают зерна разума, – Неизвестный пожал ему руку, – Лучше бы поискал работу, чем сидеть на чужой шее.

– То есть? – на миг его лицо заполнило недоумение, но этого времени хватило, чтобы Неизвестный ушел, – Вернись, свинья неблагодарная!

«Благодарить за наводку?», – усмехнулся Неизвестный. С таких болтунов на Цепях шкуры дерут, а здесь им – раздолье. «Где же запрятались белоплащие?». Его смущала военная обстановка. «Но! Военное положение сокращает варианты». «Думай логически… Они бы не потащили заложника мимо патрулей. Значит, лифтами в торговых ящиках, или же, в обход – по внутренностям кратера. Как мне выяснить направление: верх или низ? Из города или на самое дно?». Если они избрали верх, то все, что остается – ждать приема прокурора и надеяться на милость судьбы. А также, на благоразумие Хэля. Торговец стал невольным соучастником заговора. «Им не впервой», – вспомнились слова Альфредо, и Неизвестный повеселел. «Как там мастер? Не забудь настрочить письмо», – напомнил он себе. Голову заполонили воспоминания. Многие островитяне, завладевшие собственным кораблем, обладали тонким нюхом на выгоду. Они научились извлекать ее даже из торговли обвинениями. Те, кто хотел навеки скрыться от всевидящего закона, добровольно продавались в рабство, разумеется, под условием. Ссылка позволяла переписывать собственную родословную. Нередко такие странники предпочитали морские побережья Фекса и Нейтральные Воды. Те, что посмелее – отправлялись на юго-восток, к самому краю мира. Их дороги простирались вплоть до Мерзлых Земель. Затем, обретая новые знания и обрастая связями, они возвращались в родные края. Готовые к новым свершениям, преобразившиеся, островитяне включались в общественную работу во славу солнечных богов. Это было отличительной особенностью ментальности Сонтейва – столицы Торговой Империи. Невзирая на издавна закрепившийся ярлык прожженных торгашей, барыг и отчаянных коммерсантов, островитяне так же являлись авантюристами до мозга и костей. Неизвестный почерпнул много интересного из странствий Алана, хотя при контакте с торговцами частенько забывал об этом. «Безымянный… – Как выражался учитель, – Родная берлога. После зимовки высунешься на кормежку, и обратно». Он разделял мышление, привязывающее к дому, но оно накладывало множество ограничений, чью тяжесть он ощутил впервые на острове Цепей, когда был совершенно неподготовлен к борьбе с Оливером. Без друзей, плаща и сил клейма он вряд ли бы справился с ситуацией. Сейчас же – он научен опытом, и должен вести себя осмотрительнее.

Неизвестный отвык думать о том, что было «до» островов. Да и память подводила. После нескольких «видений» он потерял счет времени. Следовало торопиться, но спешка именно то, чего он наименее желал. Он вечно куда-то двигался, носился по островам… ныне – Скальным Кольцам, выручая людей, и раз за разом история повторялась вновь. Сменялись лишь декорации и актеры. «Снова что-то предпринимать, когда он ничего, в конечном итоге, не решает! Загнали в…» – Неизвестный застыл как вкопанный. «Приюты… часть из них переоборудовали в распределители для ненормальных. Засадить туда посланника вполне в духе Просветителей». На сей мысли он отправился к воспитательным домам. Неизвестный мог бесплодно рыскать по Кольцам, если бы его не посетило озарение. Вновь неопределенность: «кому принадлежит идея?».

Что ж, будущие выборы… Если и соглашаться, то ради жителей по ту сторону города. Не допущенных за стены, и оставшихся у подножья вулкана, где вечный дефицит еды, питьевой воды, а земли преследуют неурожаи и засухи. Почва, непригодная для обработки, и целая армия сирот. Взрослых мигрантов загоняли на строительство, реконструкцию дамб и укрепление каркаса вулкана. Когда ядро вспыхивало, всех их сжигало заживо, когда случались наводнения – они тонули, когда не хватало материалов на возведение строительных лесов – они лезли без страховки и разбивались. Вулканическая почва, которая должна сулить плодородие, сеяла лишь пепел. Лифт покачнулся – Неизвестный вылез, ступая на грань Вулкана. Голые скользкие камни, полированные волнами. Искусственные речные каналы, огибающие остров. Там же – сигнальные огни торговых барж. Ближе к земле: редкие степные регионы вперемешку с многочисленными лавовыми плато, и не менее редкие огни полузаброшенных деревень и постоялых дворов. Волнистые пейзажи, окутанные дымкой. Если в городе работали очистные сооружения и вытяжки, то за его пределами треть острова дышала золой. Всплески лавы пробивались сквозь земную кору, но там же на поверхности обнаруживали редкие минералы. «Кто бы мог подумать, что люди бьются из-за клочка земли, который в любой момент взлетит на воздух?». С помощью теневого плаща Неизвестный миновал проходную и приблизился к крутой дороге, оплетающей скалу. «До побережья миль семьдесят… Неужели пешком?». Передвижение в город было заморожено в связи с указом Александра, поэтому пограничники отогнали караваны к подножью, чтобы отслеживать все перемещения с возвышенности. Пропускали в индивидуальном порядке. Срок – до трех дней. Тех, кто устраивался на работу пропускали отдельной очередью и с сопроводительным отрядом. Лишь шахтеры свободно попадали в город. Когда дно вулкана прорывало, они спускались туда на тросах и «цементировали» ледяную подушку. Бюрократические задержки могли угрожать существованию нижних Колец. Если кто-то хотел избежать бумажной волокиты, иметь ежемесячное пособие и разрешение на проживание, – вступал в шахтеры. Таких «героев» встречали с распростертыми объятьями. Здесь мигранты и пригодились. Правда… в ограниченном количестве. Не каждый стремился продать жизнь за скудные порции и шанс на внезапную смерть. Обычно шахтеров размещали в Кольце, но после войны мест не хватало, и им предоставляли брошенные поселения, куда раз в неделю развозили продукты. В одну из таких повозок и забрался Неизвестный, усевшись под слоями брезента. На проездном посту солдаты осмотрели караван. Прогудел горн, и офицер распорядился: «пропустить!».

Утомленный до предела, он развалился на ящиках, спиной к возничему, и глядел на то, как отдаляется вулкан. Небо озарилось синим пламенем. Путники, идущие по обочине, пригнулись. «В бездну острова!», – выругался возничий. Почему-то молнии поднимали в душе благоговейный страх. То ли взаправду – неожиданное явление, то ли – гнев богов. Империя давно отринула религию… Однако, ее жители никак не могли втолковать самим себе, почему каждый раз шарахались от копий, пронзающих небеса. В этом жесте природы сквозила тайна. Быть может, подаваемые ею знаки отмечали неумолимость судьбы? Неизвестный слышал, что, по мере приближения к столице сильнее ревел гром, чаще метались молнии и завывали воздушные вихри. Поэтому, предлагаемое объяснение не выглядело столь уж абсурдным.

Заморосило, утих ветер, расступились облака, обнажая подернутый дымом бескровный горизонт. Начинался сезон гроз. Неизвестный неторопливо перекусил засохшими галетами, глотнул прелой воды, смочил ломкую кожу ладоней и заснул. Сновидение вышло прерывистым. Спуск по ухабистой дороге отбивал бока. Он ворочался, пробуя устроиться поудобнее. Поездка по крутому склону отбила не только бока, но и, временно, любовь к путешествиям. Караван миновал рыбный рынок. Въезд в поселение. Границы защищали хлипкие ограды. Жители отперли деревянные засовы, расчищая дорогу. Повозку закатили во двор. Низенькие двухэтажки с пристройками объединялись парой улочек. Вместо площади – грунтовая насыпь. Повозка отклонилась от курса. Виляя меж мусорных куч, остановилась подле водонапорной башни, около которой устанавливали палатки для посетителей. Неизвестный активировал плащ и покинул повозку. Ящики зеленые, кривые перекрестки, бледно-желтые вывески, таблички, прибитые к бетонным сваям. Сплошное запустение… Осмотревшись, он направился к «оживленной» сквозной дороге. Она делила поселение поперек. Однако, даже на картах был помечен только голый маршрут. «И никаких местных знаков», – подумал Неизвестный. Для цивилизованного острова Скал этого поселения просто не существовало.

Вот и прилавки. На коробках, набитых рыбой, измазанные в жире, копошились дети. Где-то гремела наковальня. Землю разгребали мотыгами. Он точно окунулся в прошлый век. Даже по меркам Безымянного прибрежная зона имела примитивный вид. Все добывалось ручным трудом. Поселенцы не ведали механизмов. Ради недельного рациона они должны были соперничать с кольцевыми фабриками. Нормы то определялись единым уставом, рассчитанным на помощь машин. Поэтому порция шла на двоих. Если же в семье не имелось крепких мужчин, то скудный паек урезался втрое. С приливами поселение выручал рыбный промысел. Так думал Неизвестный, пока не попробовал местной фауны. Он насыпал мальчишке медяков. Тот передал ему сушеную панцирную рыбу. Панцирь мягкий на ощупь. Он положил хвост на язык, пробуя откусить и… сломал зуб. «Агрх!». Рыба полетела на земь. Дети злорадно засмеялись. Прикрывая рот, он схватил мальца за шиворот. «Грызи, или вымачивай», – бесстрашно ответил ему мальчуган, готовый дать отпор. «Опусти ребенка!» – прогремел мужской голос. Неизвестный потянулся за мечом. Производство остановилось. Со всех сторон взгляды из-под лобья. Они видели в нем врага. Неизвестный разжал кулак. «А где воду брать?». «Покупать», – ответили ребята, точно ничего и не случилось. Через пол часа он уже мирно беседовал с маленькими чертятами. Как выяснилось, чтобы вывести токсины рыбу высушивали до костей, предварительно обваливая в каком-то белесом веществе. Оно уничтожало вредоносные бактерии, стойкие к жару и, одновременно, меняло структуру морской живности. Неприятное ощущение спало после холодового компресса. «Мне словно бетон подсунули». Обойдя поселение, он услышал классическую для Скал картину: «Сволочные халявщики» – крик с одной стороны, «истязатели» – с другой». Мигранты… Александр получал бесплатную рабочую силу. Раб требовал ухода в отличие от свободного человека. Его надо содержать и кормить, а эти – нелегалы. «Они – вольный народ, и сам ответствен за свою судьбу», – так говорилось. О последствиях войны, приведших этот народ к упадку, никто и не вспоминал. Количество приезжих превышало нужды Острова, поэтому оклады не повышались. На Скалах будущее не сулило им ничего хорошего. Рос дефицит пресной воды. Неизвестный знал, что из лавовой руды собирали фильтры. Впрочем, выдавали только по паспортам. Так Прокурор поощрял торговлю первой необходимостью, завышение цен, косвенно обостряя отношения между «своими» и «чужими». Хитрый ход, который бы оценили Торговцы. В каком-то смысле были виновны все, кто задействован в существующей системе.

Перемещаясь от поселения к поселению, Неизвестный по крохам выуживал информацию. Похищенный глашатай мог помочь ему в нелегком деле разоблачения Александра. Еще в первом поселении удалось выяснить: накануне промелькивали Просветители. Но каков конечный маршрут? Куда они метили? По собранным данным движение представлялось хаотичным, будто Просветители упражнялись в наворачивании кругов. Раз за разом Неизвестный удивлялся откровенности, с коей получал поддержку переселенцев, и поражался бесстрашию. На Безымянном люди избегали разговоров о Просветителях. Уже одно упоминание наводило страху. Все, кто распространялся о белоплащих, по обыкновению, исчезали. Братство Кинжалов не могло отследить угрозу каждому информатору, не поставив под удар своих членов. Плюс, не имело средств для подкупа стражи, которую обновляли каждый сезон. Поэтому, Просветителям все сходило с рук. Неизвестный наведался в приюты, и объявил сборы. «Мне понадобится ваша помощь. Не буду лгать, жертвы неизбежны!» – его речь была краткой и, как ему казалось, неубедительной. Но… они – жители низов, согласились! Единогласно. Нужда взяла измором. Пора действовать! А он… он не знал: «что дальше?». Ему не доводилось собирать под личное руководство армию замученных беженцев. Как-то он услышал от Декарта фразу «Севергард – это паршивый сон, который видит весь мир». «С этим сложно поспорить», – подумал Неизвестный, преодолевая очередной холмистый порог. Несмотря на неприязнь, его грубоватый голос запал в душу и часто откликался внутри подобно теневой стороне собственного «Я». Вместилища, где заточены его самые тайные опасения, желания, и, подавленные гуманистической направленностью, импульсы. Декарт был его неявным отражением. Противоположным зеркалом, в которое не всегда приятно, а, иногда, и страшно заглядывать. Прозрачным минералом, отображающим изнанку души. Видимо, поэтому они не переносили друг друга. Полная полярность служила напоминанием о личных недостатках каждого. Казалось, едва они сойдутся – начнется буря. Вот почему Неизвестный не особо то и тормошил собственную натуру. Что мог он найти там? Лишь бесплодные выжженные земли, бесцельное существование для других. Эгоизм Декарта вызывал ненависть, ибо в его легкомыслии и поверхностности Неизвестный находил недостающую самому жизненность. Соперник по душевному складу всецело принадлежал сказанному слову, он никогда не был чем-то большим или меньшим того, что непосредственно выражал. Не преодолевая порог юности, Декарт с легкостью добивался того, на что он прикладывал уйму усилий. Cовладание с собой давалось Неизвестному с неимоверным скрипом. Если им овладевала какая-то идея, то он становился похожим на разогнавшийся локомотив. Стремительный, но инертный и неповоротливый, чего не скажешь о вертлявом «напарнике». Декарт не знал глагола «сомневаться», ему неведомы тяготы выбора. Да и ответственность, как предполагал Неизвестный, он менял как рубашку.

«Свершилось!», – он перебрался на покатую часть горного массива, обнаружив на отдалении заброшенный шахтерский городок. «Примерно треть дня ходьбы». В бинокль рассмотрел поселение поближе. Тонкая проволока изгороди, низкорослые домишки. Дыры перекрыты гофрированными листами. На дистанции, правее: облупленные бетонные сваи, на которых громоздился приют. «Похоже, я был невнимателен к подсказкам интуиции». Поселение близко к мелководью. Неизвестный вынул из кожуха под бинокль карту. «Бухта Слепнира». Сквозь увеличительные стекла удалось разглядеть деревянные краны, затягивающие на мель потонувшие корабли. Погрузчики скопом слетались к погибшему судну в поисках припасов. И вот, сутки спустя, на земле обглоданный скелет, служащий пристанищем для морских крабов. Здесь, на отшибе Скал, Неизвестный познакомился с правилами «рыбной» ловли. Прежде чем явиться в приют, он решил осмотреться и прикинуть план побега на случай неудачных «переговоров». Там, у самодельных юрт, устойчивых к ветру и воде, овладевая гарпуном, он выведывал намерения «приезжих». Так называли в Слепнире Просветителей. По словам рыбаков, они разделились, но, судя по запасам и схрону, на который натолкнулся Неизвестный, рассчитывали подзадержаться. Девушки, подходящей под описание Амалии так же никто не замечал. Ближе к вечеру он наведывался к стенам приюта, притаившись у противоположной холмистой складки и наблюдал на безопасном расстоянии. Неделю спустя он уже знал количество Просветителей, их типичные маршруты, а, так же, режим дня и график смен. Хотя он не нашел следов похищенного глашатая, надежда не покидала. Метку буквально примагничивало к Приюту. Неизвестный по опыту знал – она не промахнется. И был прав. Когда стукнула полночь и грозовые тучи окончательно заволокли небо, повергая остров в темную пучину, метка защипала. Дан знак. Искомое внутри. Ему лишь подобраться, а метка сама довершит начатое, свернет время в кулек и, как всегда, выручит. Он не понимал истоков, откуда взялось упорство, но свято верил в спасительную силу клейма. Оставалась нерешенной проблема – как выманить Просветителей и заставить разбиться на группы? Ему потребуются люди, которые отвлекут их, пока он проникнет внутрь.

Вернувшись в приюты, Неизвестный немедля созвал народ и поведал план, прибавив обещание скорого прибытия кораблей. «Нас вытащат отсюда?», «Звучит обнадеживающе», – раздалось из ближнего ряда, остальные закивали вслед. Но, едва разговор зашел о рисках, присутствующие заколебались. И, к неудаче, нашлась «верующая» особа. «Да он же меченый! – завопила женщина, – бледнолицый подонок! Забыли Рокмейнселл?!» Спокойное обсуждение вылилось в бесконтрольный гам. Не сумев утихомирить поселенцев, Неизвестный вывалился за мансарду, проклиная свою бездарность. «Ораторское искусство! Чертова дюжина балбесов… Без кораблей они так и сгниют на побережье, если их не выпрут в море. Кажется, я переоценил влияние разума». «Или же неправильно подобрал ключи», – раздалось сбоку. Неизвестный машинально нанес удар ребром ладони, но говорящий отклонил туловище и захватил руку в локте. «Декарт! Очевидно, судьба издевается надо мной. Какого, в бездну, ты здесь забыл?». Он отстранился: «ищу кое-что важное». «Не приближайся ко мне так близко» – предупредил Неизвестный. «Задел за живое? – и двусмысленно улыбнулся, – Ты застрял и буксуешь, а я не бросаю в беде друзей. Профессия взломщика развивает владение вещами. Я послушал выступление: убедительно, да бесполезно. Ты взываешь к совести тех, кого предали из-за ее наличия, бросили их семьи и имущество в огонь, а дома отправили в бездну. Предлагаешь повторить, повторить издевательства. Человеку в положении раба не до благородных порывов… – Декарт откупорил флягу с выпивкой, орошая горло, – Так на чем я остановился? Как и сказки на ночь, поучения бывают не ко двору», «И каковы твои предложения?». «Партнеры разошлись? Нет? – Декарт швырнул через плечо опустевшую флягу – Все кончается! А жаль! надежное лекарство от бед! Идем?». Неизвестный проследил за ее полетом. «Они не в настроении. Подожду снаружи, – и, пропустив охмелевшего Декарта, прикрыл за ним дверь». Что-то хищническое вырисовывалось в облике этого навязчивого спутника. Будучи пьяным, он не снисходил до поведения банального алкоголика. В нем пробуждалось дерзкое, неистовое начало. «Но что с того?».

Неизвестный присел на крыльцо, ожидая, «когда вылетит этот клоун?». Будь рядом Альфредо, он потребовал бы из заначки сигареты, которые Неизвестный специально припасал под нужды учителя. Он ощупал след от клейма – как она разглядела его под небритой щетиной? К тому же, его клеймо как-то странно быстро срослось, превратившись в шрам. «Ах погодка!» Темень кругом. По небу будто разлились чернила. Приют располагался на нагорье. Извилистые тропы подсвечивались пунктирной линией газовых фонарей. За горным кряжем гудели пароходы. Неизвестный отметил: у побережья дышалось проще, чем в городе. Его не одолевал надрывный кашель. В Скалах легкие были стиснуты точно так же, как и взгляды. Попадая внутрь кратера переселенец метафорически «одевался» и «обувался» в подвид бойцовской униформы. Той, что накрахмалена, заужена и стягивает каждый сантиметр тела. «И ни глотка свободы» – подытожил Неизвестный, поднимая брошенную флягу. На швейных фабриках намеренно штамповали маломерки. «Приучали к позе» – как высказался Декарт. «Не успел расхвалить клеймо, как повстречал его. И все думы о нем, – Неизвестный коснулся метки, – ты ли этого хочешь?»

Пока он разбирался с внутренним голосом, то, что случилось дальше, «не лезло ни в какие ворота». Он уловил одобрительные возгласы, и недоверчиво привстал на ступени.

Декарт, заливаясь оглушительным хохотом, выполз, поддерживаемый «дружинниками».

– Дружина! Вербуем армию! Но, но! – замотал он указательным пальцем, предугадывая действия Неизвестного, – завтра порешим, мы – спать!

– О чем думаешь? – спросил Декарт, оставшись наедине. Даешь людям загадку, а им нужны ответы. Простые формулы, ты что – никогда не читал историю? Забудь о мотивации. У кого вся жизнь – арена, тот обязательно проиграет. Не человеку, так ситуации. Это природа, брат. От старения не уйдешь.

– Так чего ворошим прошлое? Приятное дело – быть триумфатором.

– Бывай! – Декарт хлопнул его по плечу, – я спать!

Собрание медленно расходилось, а Неизвестный не мог сообразить, как Декарту достается роль организатора повстанческой группировки.

Его обошел пьяница. Две минуты! Что же он наплел?! Заклинания? Метка? Но у него не было метки, или… она вросла… У дома Неизвестный напал на Декарта, чтобы проверить гипотезу. Завернул руки, навалившись сзади, и начал ощупывать тело. Декарт рыкнул, сбивая наездника, и Неизвестный, завалившись, получил тяжеленный удар в бок.

– Благодари сказочников, – проговорил он, снимая кастет, – Складываемые вокруг образа Неизвестного мифы куда лицеприятнее его личности.

Казалось, Декарт владел ситуацией и мог позволить себе вальяжно удалиться, но Неизвестный заметил, что плащ активировал теневой режим. За ними наблюдали. И метка почувствовала «откуда». «Молодец, триумфатор, – произнес Неизвестный, подтягивая хромую ногу. Островной Маяк – там Просветители держат «посылочку». Декарта же следовало отвлечь. Пусть продолжает заводить народ. Может чего накопают в брошенном приюте. Неизвестный поскорее распрощался с товарищем, и пересек склон. Стаи газовых фонарей могли запутать любого приезжего, но Неизвестный предчувствовал свое «сокровище». Полуневидимый, он выкарабкался на покатистое плато. Затем, соорудив из ближайшего дерева шест, перескочил на соседнее предгорье, как учил Альфредо. Вот и новое побережье – шаткой походкой он приблизился к маяку. В метрах ста лениво возводился Ветряк для сбора электричества. «Небось, стараниями торговцев». Стройка пустовала, а дверной проем был запечатан кирпичной кладкой. «Разве это помеха?». Он восстановил в памяти предыдущие перемещения метки, и на месте кирпича отросла ручка, а опоры маяка обнажились до балочных конструкций. «Так просто?» – изумлению Неизвестного не было предела, но, как только он попытался войти внутрь, то почувствовал весь груз сопротивляющейся материи. Казалось, на него взвалились тонны золы, соли и извести. Камни обдирали кожу, кости хрустели, а суставы, минуя вещи, каменели. Он попробовал закричать, но изо рта посыпался мел. «Как я дышу?!» – это рациональное зерно и не позволило ему утонуть. «Старческая» спина согнулась, и он изъял из кожаного сапога кинжал, заклацав острием по впечатывающимся в щеки кристаллам. «Лишь бы зажегся свет!». Ступни деревенели, становясь кладкой чьей-то статуи, он отчаянно забарабанил хлипким ножичком по замешиваемой из его тела глине, пока, внезапно, колом не пробил древесину, и из нее не засочился голубовато-зеленый сок. Утроив усилия, он высвободился из кокона, и плюхнулся на замызганный смолой пол. Он поискал где-же нож – оказалось глинистая тяжесть ног – это следствие его собственной неосторожности. В попытках высвободиться он вонзал лезвия в собственные лодыжки, и тем самым позволял проникать внутрь цементу, смоле, древесному соку? Или… Что-то не сходилось? Он калечил себя, чтобы найти путь к свободе? Крови не было, ранки быстро подживали, но само символическое действие отпечатлелось в памяти навсегда. Неизвестный попробовал встать, и понял, что теперь будет хромать. Он разглядел окружающий его «мир» – всюду царило разложение. Но не упадочное состояние, а природный, смиренный цикл смены поколений. Место, где он был заточен напоминало резервуар. Крохотная ямка, со смолистым раствором по колено. Он должен был сделать какой-то вывод о собственной личности, но не понимал к чему принуждала метка? Или она вовсе не была участником его заточения и освобождения? «Какая-то белиберда! Похоже, в детстве, я слишком много читал книг». «Где Просветители?» – в «инкубаторе» присутствовали только следы одного человека – его самого. «Неужели Декарт опять меня опередил?». Раздосадованный, Неизвестный постучал по «двери», откуда вошел, но материал не поддавался. «Чему ты учишь меня?! Терпению? Смирению? Росту?!» – произнося последнее, размеры зернохранилища помножились в ширь и даль, и Неизвестный обнаружил себя в кунсткамере. Этаком ларце наизнанку, сборище древностей и отпечатков прошлого. Но не всякого прошлого, а его – конкретного прошлого. Известная ему история состояла из памятных изваяний – значимых для духовного становления событий, и экспонатов, чье число не счесть. Похоже, Метка подстраивалась под его восприятие действительности. Но в том, что он видел, не имелось серьезных противоречий. На память все на своих местах – фотография с отцом, прощальный взгляд, тонущий диск убежища, подобный синему киту. Скитание по пригороду, встречи с чудовищами и таинственное спасение. Попытка бегства и обретение наставника. Пора испытаний – скачки в развитии и росте с одновременным замыканием на собственных переживаниях прошлого. Он подошел к замороженному фрагменту времени. Здесь мальчик пытается приоткрыть заледенелый люк, ведущий, как ему было известно, к местной пивнушке. Тщетно. Затем – нападение и предательства в братстве Кинжалов. Клубок разворачивался, а он не терял определенности. Встреча с Амалией – виток с разворотом, клубок на грани пропасти, но фрагментом позднее – замороженная картина их беседы. Альфредо. Почему он вспомнился только сейчас? В мыслях он часто прокручивал поучения учителя. «Как старую гайку, которая вот-вот сорвется» – донесся из неоткуда учительский голос. Гайка! «Гайки!» – возликовал Неизвестный и прилип языком к стене. Это детали, скрепляющие здание. На них намекала метка! Неизвестный бросился на поиски ослабленных затяжек, разметав недосмотренные фрагменты в кашу-малу. Но гайки – и связующее звено, одновременно являлись подпоркой от обрушения. «Ой рискую, страшно рискую!» – бормотал он, вскрывая найденными клещами «нечто». Отчаянно выворачивал болты, проталкивая резцами зазоры. Наконец, выковырнув крышку, он срезал ее, и перебросил тело прочь, из консервной банки. Неизвестный оставался в зернохранилище. «Но, откуда я тогда выбрался?». Он обернулся. На месте разреза прямо на глазах уменьшалась в габаритах обыкновенная консерва… Прочитав слипшуюся надпись Неизвестного пробил хохот. «Кто бы подумал, что в свой десяток, я веду бой с паштетом… за с-у-щ-е-с-т-в-о-в-а-н-и-е?!» Он сгреб плесень со стола, чтобы опробовать фасованное блюдо, когда зацепился ногтем за отклеившийся уголок. Проверить или нет? «Метка метка… до чего довела. Нет веры случаю». Он прощупал клеенку и обнаружил уплотнение. Вернувшись в центрифугу памяти, где болтались его «опрокинутые» временные фрагменты, Неизвестный недоверчиво поворошил прошлое. Был в наличии инструмент, которым он препарирует стол, но с ним – и старые раны. «События давние» – так он прозвал детство с отчимом. Мир из другой жизни. Мир обещанного полудня, нового века. Мир солнцеликих людей и горних вершин. Кожа соприкоснулась с желейным прозрачным веществом, покрывающим дверь зернохранилища. Один скрип проржавелого камина приласкал сердце, и он имел право остаться здесь. Брести с пенкой на губах: «Папенька! Вот мы и вместе!». «Нет, – Неизвестный отмахнулся от морока, – и пол, казалось, живой, был обшит собственным сердцем, кое он топтал, оставляя неизгладимые шрамы. Нежная ткань то и дело смыкала грудь. «Хоть Амалию спаси, нечестивец! Пропадет девочка!», – прогремел едва знакомый голосок. «Кажись, старушка ее». Переборов сонливость, он пригнулся в подтопленный узел корабля-диска, и, проползая мимо детской каюты, откопал насосную помпу. Неужели совесть? Пресловутое «надо» заманило в плен? Прочь от душно-тлетворной «реальности», или он полюбил подростка-малолетку? «Протекторский» долг или приступ эгоизма… Музыка доносилась из-за стены. Отцовская – шипение с колыханием волн. Иной там не поймаешь. «Ты слышишь меня, отец? Нет? да и я не слышал. Обожди минутку, передохну – и в бой». Невзирая на безразличные отклики мира, корабль цивилизации, давший крен, он не имел права бросить людей. Даже тех, кто его ненавидел. Неизвестный приткнул насосную помпу и сорвал лакированное покрытие со стола. «Моя первая в жизни заначка». Он чувствовал себя невольным наблюдателем. Совесть коробило от предстоящего. Он разложил по бокам меч и револьвер, а ножом вскрыл конверт, начертив знак Парящих Кинжалов. В этом не было никакой нужды, но он полагал, что так даст им (кому?) какой-то знак или же, собьет со следа, если его братья ордена причастны к событиям на Скалах. Два листа, склеены печатями, плюс по печати под каждой подписью. «Хоть торгуй ими». Он разлепил отсыревшие листы и принялся зачитывать текст. «Тягомотина?»

Речь шла о разных проблемах. В первую очередь прочищали их кольцо (значит, убежище то не отыскали!) и отлавливали на принудительные работы тех, кто не годился исполнять долг гражданина Империи. В чем же заключалась будущая повинность? Александр предлагал установить контроль рождаемости, ввел миграционные карты для здоровых, и одноразовые талоны, выдаваемые на каждом пропускном пункте для отслеживания больных и подозреваемых в болезни. Особенно выделялись желтокожие.

От письма просто веяло ненавистью: Александр их терпеть не мог: «все, кто пигментирован таким образом – разносчики торфяной язвы» – как знал сам Неизвестный, такой цвет кожа приобрела у мигрантов из-за облучений оружием, изобретенным в алхимической лаборатории по заказу Александра. Таким образом, он хотел устранить всех свидетелей своего преступления – подумал Неизвестный. Замести следы. Мэльфорт бы явно не простил, на том острове погиб его племянник. Троицей они могли претендовать на исключительное владение землей… Что-то не сходится. Да и император по головке не погладил, если бы в Остермол нагрянули толпы беженцев с прошениями. «Похоже, он боялся, что Барданор вышлет карательный отряд… Нет, не из любви к соотечественникам, а в качестве назидательного урока нарушителю имперского благополучия, и создания угрозы раскола страны на автономные регионы. Император терпеть не мог независимость. Все должно было быть сопринадлежащим друг другу, никакой автономии. Как рассказывал Альфредо – даже научные результаты он не считал „достойными“, если они допускали такое обстоятельство как „форс-мажор“ или „случай“. Все производится по расчету, выполненное отмечается галочкой – и дело закрыто. А упертым или неуверенным – император предлагал один путь – виселицу».

«Вот в чем соль!» – угадал Неизвестный. Просветителей боялись на Безымянном, но здесь они конфликтовали не с населением, а с официальной властью по заказу самого Барданора. Или же искали возможностей перевода в более «плодовитый» регион за примерную службу. «Это может оказаться полезным». Там же в манифесте обсуждалась проблема снижения рождаемости в центрах империи и гигиены от ненормальных. Потому на Скалы заказали Ликвидаторов – особый отряд, вызываемый при угрозе пандемий или экологических катастроф. Но чтиво этим не заканчивалось, и, вслед за распоряжениями, выжимками, личной перепиской и пометками, вероятно, «сфабрикованными» для доноса на Александра, Неизвестный взялся за чтение самого манифеста.

«Погрязшие в пучине всечеловеческих ценностей, они – слепцы, проклинают патриотизм, а сопротивляющихся именуют продавшимся властям! Безвозмездное желание даровать своему народу величие —осуждают с великой надменностью. Но мы не позволим превратить нашу маленькую страну в невольничий рынок на манер Империи Шлюх! («это он о торговцах?» – подумал Неизвестный). Император устраивает им балы, а мы – окажем последнюю милость – свадьбу! Настоящую свадьбу со дном моря! Мы будем рыцарями веры. Веры в достоинство нашей страны…

В Севергарде царствует прискорбнейшее из невежеств – неспособность отличать здорового, полноправного члена общества… от поддакивающего кретина. Мы искореним лицемерие и пресечем всякое надругательство над достоинством и величием нашей державы! Поэтому, с сего дня, заявляю…»

«Барданору бы лозунги понравились… – отвлекся Неизвестный, – всегда есть у кого поучиться». Зернохранилище прекратило «перевоплощаться». Только человек, обладающий силой метки, мог отличить иллюзию от реальности. Неизвестный сидел в убежище за столом с устройством, перехватывающим радиочастоты. Граммофон рвал уши, объясняя, как отличать нормальные тиражи книг от «ненормальных», и. т. д. Наконец, трескучая мелодия умолкла, раздались выстрелы, кто-то перехватил эфир: «Пусть она пойдет на пользу народу Севергарда! Судьбоносный час настал: довольно! Пора излечиться от физического и эмоционального уродства. Если люди чистой имперской крови, будь то беглецы на Вольных островах, бунтари с Последнего Предела, рабовладельцы летних стран или же тотемные шовинисты, сумели объединиться, и в сплоченном духе, независимом от национальных интересов, различий в языках, законах и родственных связях, выступить как одно целое… История всего мира стала бы совершенно иной, и тогда уже мы диктовали бы ему законы жизни.

Закалка. Мы должны мыслить поверх государственной границы!» – и каждая душа замерла в ожидании. Радиоприемники транслировали голос самого Александра, – «я встретил профессора, чьих детей «стерилизовали». Досадная неожиданность, но никто не застрахован от неудач, пока с нами Торговый Союз между Севергардом и Империей Солнца. Я порываю пакт перемирия, и с сегодняшнего дня люди из разряда таких вот полезных индивидов не имеют права создавать потомство. Хотя его идеи и служили проработке проблематики «здорового общества», предел нашей щедрости – позволить неполноценному уродству жить. Жить во благо будущей нации! Хмелев! Подойти! Ты в эфире! Да не трясись как вепрь на загоне! Вспоминай, чему учили!». «Я…я.. с группой ученых способствовал (глухой удар по затылку) … создал вакцину от Серой Хвори. Напоминаю – это болезнь, при которой все сосуды и вены вылезают на поверхность кожи, после чего начинается пост инкубационный период, вены голубеют и лопаются. Человек… покрывается красной пленкой… [помехи] мог навсегда остаться бесформенным мешком, производящим…. [помехи] Так и читать?! Испражнения!». Далее раздался парадный гимн. Затем объявлены пункты вакцинации.

Полезная информация закончилась. «Пора выбираться». Неизвестный обследовал убежище. Местами сохранялись паранормальные явления. Например, стены и выходы продолжали искажаться. Периодически искривлялось пространство, сбивая с толку. Как ни была сильна метка в разоблачении иллюзий, ее мощи недоставало для совладания с неясными феноменами. Неизвестный исследовал помещение. Потолок разбивался на квадраты. «Не спроста». Вооружившись самодельным ломом, он использовал лестницу, чтобы подняться к переливающемуся фиолетовым потолку, и, выкручивая гайки, начал выворачивать конструкцию наизнанку. Когда Неизвестный отвинтил держатели и вытащил болты, плитка отвалилась, и он, просунув, голову, подтянул тело вверх, очутившись в… квадратном ящике? Стараясь не провалиться в дыру, он расставил ноги, упираясь в маленькие выступы, и снова взялся за разбор потолка. Когда крепления ослабевали, «лепестки» распускались наружу, образовывая кубическую лестницу. Он шагнул на ступень и продолжил работу. Внезапно помещение затрясло. Он глянул под ноги – какая-то тускло-голубоватое свечение. «Меня что – занесло в саму Бездну?», но он не бросал затеи выкарабкаться отсюда. Лепестки вытянувшейся капсулы продолжали расти, предоставляя ему новый материал для дальнейшего строительства лестницы. Наконец, он добрался до глухого погреба, постучал раз в откидную дверь. Пространство рассеялось и… он схватил за руку Декарта.

Неизвестный огляделся, – «я… вылез из канавы?».

«Ну, где пропадал на сей раз?». «Сам себе не поверю». «Значит, пойло». «Надо обсудить выборы…». «Как прохмелеешь…».

Глава – 19 – Александр

– Народ просто взбеленился! – с ужасом проговорил один из слуг Александра.

– Работа Неизвестного…

– Так точно! Подозревают…

– Дело Неизвестного на стол! Живо!

Александр заперся у себя в кабинете. «Что значит?! Война?! Ты у меня повидаешь кровушки, отведаешь, мятежник конченый». Он выжидал, чтобы мертвой хваткой удушить гадость, пронзившую улицы, – как человек без лица и имени обладает столь внушительным влиянием на умы и массу?

– Что мы имеем? Устраняет «тиранов» (поправь слово на «провокаторов» – порекомендовал писарь у стойки). Офицер кашлянул, и продолжил с «исправлением»: островного Канцлера прогнал сквозь площадь, опозорив пред простолюдинами. Ему легко приписать атрибуты борца за справедливость – он не выдвигал никакой программы, не участвовал в дебатах или выборах, не являлся членом почетного эскорта. Биография, кхм… «Неизвестного» чиста – нищий, выбравшийся с окраин, где помогал изгнанникам цивилизации. Потерял отца при потопе.

– Характеристика отца?

– По имеющимся сведениям, типичный борец с порядком. В структуре личности присутствуют элементы, характерные для параноидного бреда. Например, его яркие и броские высказывания о политической обстановке в стране, заявления о притеснении со стороны официальной власти. Противодействие органам следствия при расследовании дела о нарушении территориальных границ нелегалами до Потопа. Будучи задержанным в изоляторе, врачи так описывали его мировоззрение: принудительно оторванный от материнской груди, лишенный надежды в будущее, лелеет веру в правду и справедливый суд над нечестивцами и бла-бла-бла… – таково предварительное досье – докончил офицер, – примечателен факт нахождения на спасательном диске, хотя разрешения на спасение получено не было.

Александр отер лоб, его знобило. Опять! Эпилептический припадок, и не ко времени! Но этому мордовороту он всецело доверял, тот даже лечил его зубы. Офицер гаркнул, распуская палату книгочеев, и с заботой уложил Прокурора в прокипяченный чан с водой. Между зубов вложили палочку с пазами под резцы, дабы он не отрубил сжавшимися челюстями язык. Тоненькая аура уже обволакивала клеточки его тела и пропитывала спину: скоро первая волна. «Еще знаешь, предвкушаешь, но дрейфуешь как в океане», а затем вода смыкается над тобой и в полупустой ванне от десяти до двенадцати минут борется со смертью утопленник. Наконец, Прокурор раскрывает отсыревшие от кровавых слез глаза, и с приступом благодарности принимает от офицера халат, готовый заточить его в братские объятия, а быть может и… У каждого хищника свои слабости – подумал, Александр, довольно ощупывая торс офицера. Он заставлял его тренироваться, насильно быть лучшим среди лучших, чтобы никто не обошел его фаворита. В этом бойце скрестился неукротимый дух и жестокость Александра с пламенным служением родине. Когда городские трубы высосали остатки дыма, и правитель смог позволить себе открыть гардину, ведущую во внутренний дворик, он вежливо подозвал любимца

– Знаешь, что больше меня забавит, Хэльт? Народ предпочитает выслушивать клоуна, не ведающего о политике и деловом этикете. Выслушивать, даже не видя его, потому что он выкидывает остроумные шуточки и вскакивает, когда его пытаются за то приструнить. И все эти концерты сопровождаются воплями о нарушении прав человека. Он потешен, и толпе, так же не смыслящей в политике, комедиант куда ближе рассудительного подданного империи, потому то и на радиовещание собираются тысячи почтенных граждан. Разглагольствующие о свободе, и топящие в дерьме все, что неприятно их глазу. За годы правления я слышал только две вещи: обвинения, а в случае неудачи первых, когда те не достигали цели задеть меня – оскорбления. Моими оппонентами выступали придворные шуты, забавляющиеся с публикой через занятную болтовню… Уровень школяров… Тогда я заметил очень важную причинную связь – игнорировать, несмотря ни на что, все потуги полудурков, точно их нет. Так оружие – разоружает само себя. В меня даже пробовали бросаться тухлыми фруктами, но вот в чем загвоздочка – это выходило куда затратнее организаторам «митингов», нежели мне – пройтись по улице и собрать их злобу, а потом, когда они остынут – пожинать плоды за выгодную сделку, – Александр спокойно сложил руки в замке, широко уперевшись локтями в подлокотники и закидывая ногу на ногу.

– Чашечку чая, с Исом, – попросил неторопливо Александр, перехватывая лодыжку служанки.

Он намеревался допить напиток под миндалевым деревом прежде, чем оно посбрасывает плоды и приобретет сиреневато-розовый оттенок. Ритуальную трапезу нарушил прибежавший посол. Приклоняясь, он передал императорское послание.

– Что-то еще? – поинтересовался Александр, и, когда посол удалился, бросил письмо в жаровню, не читая. «Отказов не принимаю. Особенно от лысых выродков. Ничего, скукожишься без иридиума, дедуля», – подумал он, а на лице запылала милая улыбка. «Была у нас в мире такая давняя история, дошедшая со времен Богов… Вернее, две истории. Первая касалась происхождения и природы божеств. Ее знает каждый почтенный гражданин Севергарда. Бог-символ Рассвет произрастил из полей семь прекрасных цветов – то были женщины, затем семь прекрасных древ – то были великие мужи, чтобы они сочетались друг с другом под туманными облаками. Поэтому, Севергард иногда именуют страной грез». Его в очередной раз отвлекли. Явился секретарь с контрактом на подпись. «Так так, что тут у нас? Повышение акцизов на спирт». Недавно прокурор реорганизовал структуру таможенно-налогового комплекса, разведя их на две независимые службы. Обычно, в регионах Севергарда торговые налоги уплачивались на таможенном посте, после чего, сборы отправлялись в столицу, а уплативших налог пропускали на территорию, принадлежащую тому или иному острову. Сейчас же он разместил таможенные посты на границах прилежащих к Скалам территорий, чтобы ни один корабль не проплыл в обход острова, а, сотрудников фискальной службы пристроил в пропускных постах у Скальных каналов. Поскольку руководителей таможенных постов назначал правитель острова самостоятельно, а налоговых – отправляли из столицы, то и объем поступлений в государственный бюджет целиком контролировал Александр. Естественно, что для посторонних (включая государственных служащих) – таможенные посты были замаскированы под оборонные сооружения, плавучие комплексы, оснащенные дальнобойными орудиями. Корабли Севергарда допускали напрямик к острову, остальных – обязывали вначале пройти таможенный пост. Там и решалось, как поступать с контрабандой. Пока материалов для возведения пограничного «контроля» недоставало, и, как правило, границу охраняли орудийные макеты. Но, в планах было создание системы по отслеживанию и отлову нарушителей. Александр рассчитывал обогатиться на завезенном с Вольных Островов этиловом спирте. Большая часть стоимости государственного алкоголя составляли казенные налоги – акцизы (порядка 90%). Поэтому, в случае обнаружения провоза нелегального товара, таможенный пост предлагал «поставщику» обоюдную сделку: взымалась пошлина в размере половины стоимости спирта, а владелец баржи получал легальное разрешение на ввоз, экономя порядка сорока процентов. Все оказывались в выигрыше: жители получали низкую стоимость выпивки, остров – огромные количества денежных средств, а торговцы – выгодный оборот. Поскольку Скалы находились на отшибе, то и проверки исполнения законодательства проводились не чаще двух раз в год. Периодически, чтобы сбить со следа государственных чиновников, Александр пускал в оборот промышленный спирт. Часть населения травилась, а все найденные улики как бы свидетельствовали о том, что низкая цена на нелегальный товар и отсутствие сборов не имеют никакого отношения к политике Скал. Наклейкой фальшивых марок, приготовлением алкоголя и закупоркой бутылок занимались за пределами острова. Обычно оборудование находилось на нейтральной территории. Так прокурору удалось регулировать промысел без угрозы для собственного положения. Ответственность возлагалась или на пойманных контрабандистов, или на «непутевых» служащих, или на глупое население, скупающее дешевые, «непроверенные» напитки. «У нас налоги нацелены на пополнение бюджета, а не регулирование торговли. Чему удивляться?» – отвечал беззаботно Александр.

Он детально изучил контракт. «Значит, потери прибыли… придется наверстать упущенное».

– И как вы относитесь к повышению налогов? – спросил он у секретаря, – Стоп! Избавь меня от объяснений. Конверт вскрывали, так? Нарушили государственную тайну… Возражаешь? Еще бы.

Александр выпроводил его, посоветовав больше не тревожить по мелочам. Затем, он возвратился к трону, сбросив накидку на спинку. Щелкнул пальцами. В недрах дворца зашевелились поворотные механизмы. Площадку вокруг потянуло вверх. Когда она сравнялась со вторым этажом выполз раздвижной мост. Библиотека. Александр пересек зал и приблизился к необычным стеллажам. Деревянную терраску обрамляли трехосевые трубчатые стойки со свитками внутри. На каждой оси размещалось по нескольку десятков трубок с клапанами и без. Примерно на высоте человеческого роста они немного сгибались в стороны. Каждая трубка подписывалась номером. «Ага, Свитки Наставлений», – он подул в трубку. Отскочил клапан и наружу выплыл свернутый фрагмент текста. Вслед за ним высвободились бесцветные клубы пара. Раствор, в который погружались древние тексты, испарялся при контакте с воздухом. Он поддерживал манускрипты во влажном состоянии, а, когда их изымали из испарительных камер, бумага высыхала, сохраняя гибкость, и не крошилась при прикосновении. У одной из стоек маячил Хэльт. Александр отложил свиток и приблизился к офицеру. «А! Разбираешься в устройстве вселенной. У меня пока – безрезультатно. В сон клонит от скуки, едва берусь за алхимию». «Сколько им лет?». «Масла древних растений не дают поучениям разложиться. Чувствуешь? Хвоя, точно свежий сруб. Читал когда-нибудь тексты эпохи раскола? Занимательная литература. Составлена и изложена в аскетической манере. Высказывание или поучение, затем промежуточная черта – и… пробел. Додумай сам». Александр миновал стойки и оперся на парапет. Заметив неподалеку марширующих солдат, он осторожно застегнул рубаху и затянул пояс. «Помнишь историю о Дорогах Скверны? Жаль манускрипты выцвели… там говорилось что-то про недостатки… „Боги упустили“, или „упустили Богов“. В Бездну противоречия! Или мы их позабыли, и – следственно, наказаны, или – недосмотрели, и длань человеческая дотянулась до пропасти. Помнишь ее, Хэльт? Предание о женщине, уронившей сверток с дитем, когда она прошагивала мост через болото. Та трясина и была олицетворением Бездны. Едва ее кисть коснулась воды, рука мигом очернела. Но женщина, вместо того, чтобы позвать старосту и врачевателей, сбежала, оставив младенца умирать. И, хотя, душа ее черствела с каждым днем, она скрывала семя скверны и родила от тьмы дитя. Так и пошло их потомство. Не перенося света, все они спустились в Бездну, основав свой… мир полнолуния. Как ты знаешь, в подошве Острова Скал зияет пара таких отверстий. Удвой стражу, и дождись ликвидаторов. Как-то расплодилось на дне последователей тьмы». «Прибудут Ликвидаторы, и мы вытравим нечисть с нашей земли», – ответил бодро офицер. «Рад слышать энтузиазм в крови. Но не спеши. Зачитай, для мужества, Книгу Искателей. Нам предстоит многое преодолеть, пока не падут нечестивцы». Хэльт наклонился, ища подходящий номер, поочередно дуя в трубки. «Пусто. Похоже, протекторы изъяли». «Что ж, обойдемся без предисловий, – ответил Александр, концентрируясь на вспоминании, – Соединясь со смертной тварью – сторожем Бездны, Богини понесли, родив семь пар дочерей и сыновей. Когда выросли исчадова отродья, их помолвили меж собой… Учителя первых людей! Старшие звались Алчность и Желание, их сопрягли с сильными мира сего, чтобы те никогда не испытывали недостатка в завоеваниях. Пару „Завистники“ пренесли на жреческие алтари, чтобы воззирать и овладевать чужим. Пару Гневливых передали в распоряжение полководцев, чтобы те воспитали лучших воинов, льющих кровь рода людского. Пару Скупых бросили в море, чтобы они не навредили остальным, но они выпили часть океана, и добрались до возвышенности. Осев там, исторгнули из пасти волны, смывающие леса. И земля обратилась в омуты. Одна из любимиц Бездны – Похоть, осталась без пары, ибо был ее рой – легион в едином обличье. Так кто же остался? Такова загадка… Безумные мира сего кличут их богами, не признают иных интерпретаций. Погрязли в словоблудии. Назвали меня – отступником! И тогда я понял причину ненависти: почти у каждого прокаженного врачеватели обнаруживали одно из присущих перволюдям пороков. Чаще всего оно выражается в метке, когда сама природа зла неистощимо рвется наружу, и никакое приятное обличье ни скроет позора и тайного греха. Второй же признак из… – Александр замялся, – Четверокнижия, я помню: частое произнесение хулы, поношение власти, дарованной богами! Должно быть чума испорченности и невежества распространилась быстрее, чем я полагал… Нам понадобится армада, чтобы сразить нечестивость. Много осветленного эфира, который лишит прокаженных подлых сил. Хэльт! В крепости – ты за главного». «Так точно, господин комендант». Александра переполняла агрессия. Выбежав на погрузочную платформу, он едва сдерживался, пока заправляли повозку.

«Подать форму! Объявить сборы!». Когда выстроились шеренги солдат, Александр одобрительно кивнул офицерскому составу. «Выступаем! Наша задача – провести осмотр прорех в обороне, ликвидировать преступные группировки и восстановить порядок! Разделись на две роты!». «Господин комендант, разведка обнаружила большое скопление вражеских сил в районе побережья, – доложил офицер, – задействовать резервы?». «Мы – армия, а не горстка бандитов. Есть сомнения в боеспособности? Выйти из строя! Я не приемлю страха. Когда это видано – солдат робеет перед толпучкой пустоголовых заговорщиков». Воцарилась тишина. Изредка перешептывались в дальних рядах. Александр подошел к первой шеренге, впиваясь взглядом в замерших солдат. «Глаза не опускать!». Он завел руки за спину и медленно пошел вдоль построения. «Сегодня от ваших поступков зависит будущее наших поколений. В перспективе – мы переломим историю, если не допустим вторжения чужеземцев. Наемники хотят отнять нашу землю – они в сговоре с местными мигрантами, из-за которых над островом постоянно висит угроза чумы. Но у нас преимущество – они работают за деньги, мы же – за свободу, судьбу и жизни дорогих нам людей. Ими движет жажда наживы, нами – благородные помыслы. Прогоним же мерзавцев и заморских истуканов в Бездну! Да сгинут твари, отвратные лику богов!». Проливной дождь затапливал канавы. Солдаты в легкой униформе окоченели от холода, однако не нарушали дисциплины и терпеливо выслушивали нотации и распоряжения. «Нет желающих сбежать? Отлично. По отрядам распределись!». Александр с удовольствием подчеркнул: «Вы – образец гордости для Севергарда!». «Не забывайте про Эфир, и пусть сердца ваши преисполняться благочестия, ведь с нами дух Протекторов. Святилище служило остовом нашего существования в самые страшные времена. Поэтому… начните зачистку оттуда. А мы пойдем в глубь – к берегам». «Стройся!». «Смирно!». «Ш-а-а-а-г-о-о-м!».

Глава – 20 – Александр

Какую характеристику мог дать Александру зоркий глаз? Он был изящен, резок, жилист, высок, идеально держал баланс, и требовал такого же соответствия от носимого оружия. Поэтому сквозь его руки прошли больше сотни сабель и мечей, прежде, чем он выбрал пару… из которой сделали макет для ковки «совершенного» образца. Отсюда – многочисленные шрамы на ладонях, коими он красовался перед дамами на балах. А представления Прокурор любил… Причем не только те, что по праздникам.

Он приложил ладонь к щеке – врожденная метка мигом воспламенила металл, оставляя на лице шрам. Вероятно, когда давний враг ударил его, то тоже получил ответные ожоги. «Равноценный обмен, мой друг, – у меня на затылке отпечатался перстень. Все, вплоть до детали». Он задержал солдат, – «Заканчивайте сборы. Когда товарищи по оружию обезопасят маршруты и расчистят дорогу, мы отправимся к берегам».

Перед вылазкой Александр величаво развалился на троне, вызвав в покои художника. «Откуда ты? Не важно, – махнул рукой Александр, – Выполни зарисовку». Живописец так боялся приближаться к прокурору, что довел его до откровенного хохота. Кисть подрагивала в руке, из-за чего очертания рисунка получались рваными. Александр заметил волнение, и, приблизившись, опрокинул полотно на пол, – «Приберись за собой. Отвратительные контуры. Кто внушил тебе идею, что ты способен быть художником? Бездарность!». Затем был призван скульптор, который дооформил готовый слепок девушки. «Не ручаюсь за точность…». Прокурор подманил казначея: «Двойную оплату ему – за храбрость! – а, после того, как шокированный мастер откланялся, скомандовал, – прочь из дворца».

Александр вызвал особый розыскной отряд и потребовал найти владельца или продавца, который последним видел подобный перстень. Выяснилось, что Хэльт самостоятельно определил нового собственника. Им оказался числившийся пропавшим просветитель. Прокурор поставил какую-то отметку в записной книге и оделся под «выход в поле».

Когда рота солдат вымаршировала за границы Скал к побережьям, Александр приказал рассредоточиться по периметру, сжимая в тиски противников. Лидер сразу бросался в глаза. Подтянутая фигура, высокий воротник, строгая военная форма старого образца с синим оттенком. Такой носили некогда притесняемые дворяне. Он дорожил титулом. На короткой тунике был вышит птичий герб – взмывающая из вод ласточка. Знак возрождения. Александр начищал черные как смоль сапоги перед парадом и… войной.

План был элементарен: вначале он обсуждает с лейтенантами перечень возможных укрытий Неизвестного, места дислокации нарушителей, а потом – резко в бессонный поход. И его железная хватка давала плоды. Уже на третьи сутки он во главе отряда поймал перебежчиков. После недолгой пытки ножом в колена, те признались в заговоре. Прокурор узнал, что Неизвестный хочет построить лодки. Но к чему ему флот? Зачем бежать с завоеванной территории… разве только… Она и не была его целью. К счастью беглецов, торговец ускользнул, иначе бы плану Неизвестного сулил крах. Но та «Жатва», которую устроил Александр, произвела на всех огромнейшее впечатление. «Я знаю, народ венчает меня палачом, – говорил Александр, размахивая палашом, но разве я не пастырь их? Когда звонит колокол, он возвещает о тебе», – прокурор ткнул в сердце ближайшему ребенку, – обо мне, – продолжал он, когда за девочку вступился мужчина. Палец Александра обратился к окружающим: «Каждом из нас. И борьба с эпидемией и есть этот колокол, а я – его неподдельный служитель! Страшно, правда страшно. Я веду людей к грому, чтобы они воочию оскорбились трусливостью и эгоизмом своим. Чтобы, вновь обращая взгляд на входные ворота позади, ощущали стены, что грели их и оберегали. Укрепления, которые они ныне оставили. Я корю падших грешников за отступничество и измену. В ледяном пламени Бездны гореть им. Я – воля миропорядка и звезда, венчающая купола… Его! Божественное отражение на погрязшей в лености и малодушии земле. И потому громче звон! Гремите колокола! И пусть содрогнется душа каждого неверного, чье сердце испито плачущими пороками. Что и не сердце вовсе, а сосуд для них и вместилище. Потому братья, да воспалим огни выше небес, чтобы сами небеса потеснились и притихли в час… страшный час суда и исхода». – речь прокурора как бы застыла, пробивая беззащитные лбы жителей. Он глубоко дышал, глаза яростно блестели. «Разведите огни, ибо сегодня полнолуние сменится алым рассветом!»

После внушительной речи, Александр казнил часть заговорщиков. Других приговорили к исправительным работам в рудниках. После нескольких «отборов» и «чисток», он вернулся к будничным обязанностям. Одной из них было прочесывание пограничных застав. Когда они подъехали, прокурор соскочил с повозки, направляясь к форпосту. «Комендант восточного дозора доложите, кто в мое отсутствие не участвовал в дежурстве или патрулировании?» – прокричал Александр, но никто не вышел навстречу. Увидев лишь «ленивые потуги» солдат по уборке конюшен, его обуял гнев:

– Воспитательная работа?! Он с крюка схватил смятый кожаный хлыст, – ко мне! Живо, окаянные! Постройся! Объяснись! Ты! Отвечай!

Александр спокойно заслушал причину наказания первого. Казалось, он все понимает, но вот, солдат закончил, уверенный в том, что получил сполна. Но прокурор был иного мнения.

– Разгуливал и тискал девок? Пока твои товарищи по службе истребляли сорняк? И тут случилось невообразимое: он завел руку за спину и резким движением застрелил… Из револьвера. «В отходы! Чтобы никогда не позорить честь офицерского мундира. Ни в мою смену!»

«Далее перебежчик в клетке… – кажется, у Александра случилась амнезия, – нет, семья перебежчиков». Отец грудью защищал жену, а та прятала под юбкой дитя. «Сколько лет от роду?! Отвечать!» Звуки хлыста, он пригнулся, чтобы расслышать слетавшие с губ слова. «Понятно! А затем застрелил ребенка. – теперь и причины вам жить здесь нет». Мужчина впился руками в решетку, губы побелели от давления зубы треснули и посыпались, «Да я тебя голыми руками, правительственная падаль…». «В карцер! через сутки на прием. Не исправится – расстрелять. Следующий гарнизон! Мы отчистим мир от свободолюбивой моли, которая портит облик почтенного гражданина».

Его методы пугали, и люди сами бежали навстречу своей погибели, не ведая, что откровенностью и мольбами о прощении Александр лишь подпитывал некогда испепеленную душу. А они – виновные и невинные, праведники и грешники, святые и шелудивые, – все, все пошли на уголь. Топку обледенелого сердца, нуждающегося в вечной встряске. И в этом смысле, остров Скал открывал свое второе обличье. Александр являлся его живым воплощением, а порядок, который он стремился установить – соответствовал перенесенным страданиям детства и юности.

Он намеревался взяться и за корабли, когда покончит с внутренними предателями. Но случится это не раньше, чем сам дух Неизвестного выветрится по частичке в океан. Лишь когда каждый дюйм его «праведной» свободы погрязнет в пучине хаоса, тогда он – как и положено прокурору – поставит точку в Деле Неизвестного и передаст в Архив. Вообще, Прокурор бывал в Архиве. Как и положено – в молодости. Ему запомнилось первое впечатление. Остров на отшибе, окруженный аномальной зоной. Моряки старались обходить его стороной. В окрестностях Архива часто пропадали люди и корабли. Горный хребет, утопающий в черной пелене, выбитые в камне тропы, навесные мосты, срываемые порывами ветра. Видимость в пределах трех метров. А в центре – черный обелиск, вход в который запечатан пятью гермозатворами. Когда впервые ключник отпер гигантские двери, перед Александром раскрылось чудовищное зрелище – пещера из кристаллических шипов, впитывающих цвета. Один неверный шаг – и тело пронзают колья. А за ней – внутренности убежища. Брошенные каюты, затопленные этажи, наглухо заваренные двери, сквозь стекла которых виднеются следы погибшего прошлого. Жуткая атмосфера: словно тебя спрессовывает наковальня времени и втискивает в противоестественные тусклые, ржавые знаки. Место, где горячая кровь обращается в труху. Архив начинался с реакторного отсека. Там помещение оживало. В полумраке загорались единичные лампы. Круглая секция была напрочь забита стеллажами. Там хранились все уцелевшие оригиналы документов культурного рассвета, зарождения государств, и последующей промышленной эпохи. Убогие рубцы мира, отголоски великой цивилизации. Замызганные символы в остатке, выгравированные руническим письмом – вот и вся человеческая история. Изучив рассказы предшественников, запечатленных на черно-белую пленку, Александр убедился, что у всех посетителей Архива возникали одинаковые ощущения. Будто ты оказался в склепе, высасывающем кровь. Вечной тюрьме без проблеска надежды на окончание срока. Но прокурор бывал там не один. Иногда в Архив забредали островные лорды. «Зачем?» – в таких деликатных вопросах деталей не выведывали. Если пересекались, спрашивали друг друга: кто пришел, узнавали чин, и ветрено прощались. Никто не задерживался надолго в Архиве. Он притягивал необыкновенной мощью, сравнимой с воздействием Черного Серебра на сознание, но и отталкивал грубым вмешательством в психику, ломающим защитные барьеры. Нередко Архив отнимал эмоции, и, из обелиска выходили обескровленные бледные мертвецы, утратившие цель существования. Вот и сейчас появления Неизвестного на пару с Декартом оживили склеп, но не то абстрактно-всеобщее захоронение, сопринадлежащее каждой отдельной душе. Укромный уголок недвижимости, куда сваливают последние пожитки и самое ценное прежде, чем накидать горку песка. Они задели его – Александра, живую, кровоточащую ранку. Родничок, который то высыхал, то возобновлял изливаться на горькие шрамы. А под соломенной крышей – социальной маской, в обиталище его души скрывалось бессчётное множество чудовищ. И никакому Неизвестному и, уж тем более, Декарту, не остановить их голоса. Кроме него. «Молчать!» – прокричал Александр и небеса притихли. Полуобнаженный, он дорисовывал мечом крест на земле. Утомившись, Александр расположился на троне. Тело прокурора было татуировано специфичным клеймом. Метка поглотила бедра, грудь и плечи. «И к лучшему. Похожу на родину». Иссине темное пламя, с вкраплениями зеленоватых ленточек объяло не дрогнувшую фигуру. Сворачиваясь кольцами, оно хлестало его по спине, точно над грешником вершилось покаяние. Вороны вскружились с небес, восседая на дереве Ис подле испытуемого. Служанки уткнулись в полотенца. Их пронизывал страх. А Александр поднялся, выпячивая опаляемую грудь. Когда бело-голубые одежды дотлели, он в блаженстве прикрыл глаза.

Внезапно он сменил стойку. Тень мелькнула за выращиваемым им деревом Ис, скача по колоннам.

– Ты выслеживал меня, – вышел на постамент Просветитель, – польщен церемонией и, грядущей трапезой, – он склонился над танцовщицами, намереваясь поцеловать в губы.

– Стоять! – скомандовал Александр, – по взмаху руки девушки забились в дальний угол его покоев.

– Я слышал, ты ищешь владельца кольца, – вот он я, а вот – и Просветитель сбросил наземь отрубленные пальцы, – поисковый отряд. Они смело сражались, но жалким человеческим страстям не устоять пред мощью просвещения.

– Кто отнял у тебя кольцо? И почему ты не наказал обидчика?

– Я проиграл в карты. На Темплстере, в небесном храме, – просветитель улыбнулся, – Тебе эти слова все равно не знакомы. Ваши рассадники давно пора сжечь, и ты правильно поступаешь, отправляя паразитов в могилу.

– Благодарю. И я вынужден просить прощения за причиненное насилие, – он поднялся с клеймором наизготовку.

– Большой, неповоротливый, без брони – ты беззащитен. Мало славы в убийстве четвертованного прошлым, ягненка.

Но Просветитель уже свершил роковую ошибку – он вступил в пиктограмму, вырисованную мечом Александра. Заполыхали стены голубым сиянием, отрезая все пути назад. Их разделял какой-то десяток шагов.

– Умно, – улыбнулся Просветитель, – но кто же я? – донеслось многоголосие, и вместо одного бойца, Александр насчитал десяток копий, заполонивших ловушку, «Кто?», – Александр отклонил удар клинка, «нанесет?», – пропустил вперед вторую копию, «удар!», – и шрам на груди.

– Ты бьешься, как свинья, но мы не в шахматах, а доску задаю я – едва прокурор это произнес, как пространство сузилось вдвое, расщепляя половину обличий Просветителя на атомы. Оставшиеся пятеро набросились на него, атакуя со всех сторон, не давая места для маневра. Его терзали, пинали. Клинки впивались в печень, а Александр смеялся, нанося очередной добивающий удар, после чего вырывал лезвие из тела, а рана стягивалась, подпитываясь жизненной силой жертвы.

– Твоя мощь – жалкая подделка, фарс, иллюзия, – проговорил он, оставшись один на один с Просветителем.

– Повторить? – и копии вновь замножились, бросаясь в пламенные синие стены, как неистовый крысиный рой, который постепенно прорывался сквозь пожар. И пространство поддалось могуществу Просветителя. Он дико засмеялся, и армада одноликих персон с криками атаковала Прокурора. «Пади, слабоумный. Склонись пред могуществом избранных!». Как не был хорош прокурор в фехтовании, он не мог защищаться против неисчислимого потока копий. Его постепенно резали, а заживление ран превращало поединок в медленную пытку. Просветитель торжествовал, неспешно забавляясь с «жертвой». «Комендант, прекратите сопротивляться. Ваша смерть неизбежна». Прокурор отбивался, но тщетно. Его валили, запинывали, он разрубал копиям ноги, но его снова опрокидывали, разрезая заживающие мышцы. «Насладитесь болью, милейший». За всю атаку он не продвинулся ни на шаг. Лишь пятился к трону, попеременно пресекая агрессию нападавшего. «Довольно!» – громыхнул Александр, и синее пламя ожило. Вся арена моментально сузилась к его фигуре, а Просветитель с его легионом теней, истлел.

Откашлявшись, Александр обнаружил, что стоит по пояс в горячем пепле. «Что бы я делал без тебя?», – поцеловал он навершие клеймора, восхищаясь собственной даровитостью. Белоплащий мерзавец выследил его, лишив лучших наемников, но он – Александр, прокурор Севергарда – прикончил его в дуэли. Один против всех! И выстоял! Его разбухшее тщеславие росло до небес. «И просветители не шлют подкреплений, хотя они не могли не почувствовать всплесков силы. Убоялись! Щенки». Обнаженный по пояс и измазанный угольной пылью и чужой кровью, Прокурор пустился в пляс с ближайшей Вайшуей – так в Сонтейве именовали танцовщиц. Кажется, она приняла его за бога. Он избрал ее, и этой ночью докажет свое внеземное происхождение. А, когда закончит с Неизвестным, наведает Мэльфорта, и потолкует. «Раз ты оставил мне неизгладимый след, то и я восполню равновесие».

Глава – 21

Когда Неизвестный нашел убежище Хмелева, было слишком поздно. Гонения и преследования уже начались. Двери выбили при штурме. Он проник в приют, взобравшись по навесу в окно. Облезлая палата. Разгромленные стеллажи. Стены, черные от копоти, будто по всему побережью и домишкам пробежал огонь. Разметанные койки, бутыльки, осколки стекла, торчащие из досок гвозди, пробивающие сапоги, пот и кровь, размазанные по стеклянным камерам. Пустынные окна, изрешеченные полы да шурупообразные винтовочные отверстия в перекрытиях. Из коридора доносились посторонние звуки. Неизвестный обнажил меч, проскальзывая в проем. Вдоль стен лежали трупы. Кровь свежая – защитников убили недавно. Тонкий слух уловил голос за стеной. Неизвестный обошел палаты и наткнулся на лежачего Хмелева. Он понял это по бирке на смятом халате.

– Из наших? – спросил тот, приоткрывая заплывшие глаза.

– Сопротивление.

– Дуру гоните вы, ребята… растопчут – и не заметят. Как там дела – держитесь?

– Справляемся. Как на вас вышли солдаты?

– Г-г-г-оворил я Ваньке… Не перечь начальству… – Неизвестный осмотрел раны. Безнадега, – кивнул Хмелев.

– Разве ж – это справедливость?! – вскричал Неизвестный.

– Ты не буянь, милок, – прошептали старческие губы, – осталось вводную лекцию дать, как в двадцатые! Кгрх… авось – ума прибавится, так и товарищей выручишь.

– Я вас, мать вашу, всех, хочу!

– Но, но! – повернулся боком Хмелев, – часы тикают, так поучайся.

– Надо жгуты наложить, замедлить кровопотерю.

– А толку то? Ты лучше послушай.

Он узнал, что Хмелева назначили руководителем отдела химразработки в кафедральной лаборатории, поскольку рождавшиеся на Скалах дети страдали ломотой в суставах, физическими недугами из разряда вялости, узкотелости, а он на тот момент был единственным городским химиком и медиком по совместительству. Одна из его дочерей заразилась чахоткой, ее стерилизовали. Хмелев довершил эксперимент… «удачно». «Я видел, как прозрачная капсула унесла мою дочь глубоко в океан, а затем… рассеяла плоть и кровь на молекулы. Чистый образец данных, незапятнанный посторонними штампами вируса. Она… дочурка моя, сгинула… Орден вручили – спасшей тысячи жизней… Не скупятся на посмертные значочки! Давай обойдем палаты», – Хмелев с усилием набросил на плечи халат, и, влачимый Неизвестным, прошелся по сектору. «Здесь мы принимаем роды, – он указал на красную накидку, шагнул вперед, вызывая визг голой женщины, – а здесь, – он повернулся к помещению, заваленному цистернами, – смерть.

– Ты что-то недоговариваешь… – сказал Неизвестный, следуя интуиции. Но Хмелев провалился в беспамятство, повторяя женское имя (он что, молится?), и Неизвестный поволок его обратно на заплеванный матрац. Убедившись, что тот жив, он взялся за осмотр полевого госпиталя. Наспех сколоченные койки из обшивки потопленных рыбацких лодок, полная антисанитария, часть «секторов» завешена брезентом, в лестницах не хватает шпал. Где-то беспорядочно бегали санитары. Неизвестный пробовал спрашивать, но его игнорировали. Поднявшись выше, он нашел кабинет Хмелева. Древний стол, застеленный ковровым покрытием. Приволокли из библиотеки – догадался Неизвестный. На стене зеленоватая доска, увешенная знаками отличия. «Так он – солдат?». Ниже, с краю столешницы: четыре документа, прибитые гвоздем. Первый – счет. Он потянул продолговатую бумагу – долги за электричество и воду, расписка – обещание какой-то (смазано) награды. А под всеми этими печатями и штампами, серая карточка с делом внутри. Ее то и прибили гвоздём. «Подписка о невыезде?» – Неизвестный дочитал до конца, хрустя костяшками пальцев. «Ах вот о чем, собака умолчал! Скалы спас, а других – продал!». Сплавил антидот и активное вещество взамен сорока пропусков в Сонтейв. «В бездну!» – Неизвестный глянул на окна, и те испуганно затрещали. Пол перекосило. Сам фундамент стал неустойчив. «И с ними меня связывает судьба…» – точно озарение пришло к нему. Кто бы ни оказался, виновен или невиновен – не важно. Жить – значит выбирать, и Хмелев избрал то, что разглядел в непонятной конуре, именуемой жребием. Или то – предназначение? «Сорок мест на корабле – похоже, дети… Взамен на остров проклятых?». Он представил братские могилы, реки, забитые телами, и горы иссушенных трупов, о которых поведал Хмелев. Неизвестный мял, выправлял войлочную бумагу, вшитую в карточку, не находя себе места. На секунду ему захотелось разнести все приюты на Скалах в щепки и потопить отплывающие паромы, чтобы остановить грядущее безумие. Наконец, углом зрения он зацепился за зеркало, увидел свое отражение и… стабилизировался. Оно вернуло реальный мир и сравняло его с тем грузом, что ему предстояло нести за полковника. Как ни странно, благодаря метке он мог одновременно быть бодрствующим сознанием, и, находится в мире, далеком от тела. «Или размяк или сдурел». Зато его всегда тошнило от роли палача. Ну а – Хмелев… Если совесть его и оступилась, то не в этот раз. В понимание бывшего полковника идеально вписывался мир, поделенный на друзей, врагов и еще раз «врагов». Он и поражение принимает с почетом, точно набожный перед молебном. В сих раздумьях Неизвестный прошарил госпиталь, пока не наткнулся на палату, забаррикадированную койками. Он откинул вентиляционную решетку и заглянул в помещение. Внутри, на прогнившем матрасе, лежал умирающий врач. Он по-медицински оценивал свое состояние: «давление выше нормы, язвы червоточат, узловатые пальцы… Выраженная пигментация кожи, кишки воротит, колющая боль в подреберье», – заметив постороннего, врач хрипло произнес: «воды…». Неизвестный откупорил флягу, отрезал лоскут со штанины, смочил повязку. Затем, нашел пустой стакан, наполнил и протянул сквозь решетку. Когда он выпил и наложил компресс, Неизвестный вернулся к Хмелеву. Усевшись напротив, сказал:

– Вы совершаете тягчайшее преступление.

– Не указывай покойнику. Я исполнил необходимое и не жалею.

Неизвестный замолк. Ему нечего было предъявить ученому.

– Зачем вы согласились на военную службу?

– В полевом госпитале меня освободили от повинностей. Я мог чаще проведывать семью и больных детей. Если приходилось воевать – воевал, убивать – убивал, лечить – лечил. Пришлые навязывали нам свои порядки, хотя их никто не звал.

– И чем все это закончилось?

– Прах к праху… Я поплатился за ошибки, и только. У меня нет времени объяснять.

Внезапно повязка сползла с плеча Хмелева, обнажая черную метку, покрытую мазью.

– Этого здесь не было! – вскричал Неизвестный, шарахаясь от полковника, – Врача!

Вбежала ошарашенная медсестра. Она мигом сообразила в чем дело.

– Профессор Хмелев сам попросил наложить повязку с листьями Иса.

– Насколько мне известно, дерево Ис не вызывает гангрены и псевдоклейма. Примешивали что-то еще?

Хмелев шикнул на женщину, но она проигнорировала его замечание

– При мне растолок семена из того вон кувшина. Я и себе одно приберегла – сладкое. Дочке сгодится.

Неизвестный поднял расколотую ступку, принюхиваясь к остаткам порошка. «Знакомый запах. Неужели это…» – он переменился в лице, и забросил ступку в дальний угол.

– Прочь, прочь отсюда, все! Он заразен!

Надо было всех вывести из палаты и поговорить с Хмелевым по душам. «Они взяли первоочередный штамп, сделали его резистентным… устойчивым к антидоту… после чего направили….»

– Куда? – он затряс ученого, но, старший научный сотрудник и руководитель отдела химразработки был уже мертв.

Неизвестный опять не влиял на события. Цепочка разрывалась, нити связей – рушились, а он ничего не мог поделать. Именно это чувство безволия все чаще и чаще настигало Неизвестного в самый ответственный момент. Возможно, он требовал от себя большего, чем по силам человеку, но… К ноге прилипла надутая морским бризом газета. На обложке: «Неизвестный? Кто же он – таинственный незнакомец в плаще – зов южного ветра, или злой гений, желающий запустить вулкан и поджарить…». «Плюсом в копилку – на моих поисках наживается печатная фабрика». Он перелистнул страницу – от нового выпуска оставалась обложка, текст же обсуждал «новоявленного господина. Низушника, вызывающего гражданскую войну!». Любопытно: везде одна газета – «Маяк Севергарда». Даже когда император беднел от слухов, фабрики зарабатывали на них. Но, знал ли Барданор о том, что творится на Скалах? Или – то проделки Александра? Он давно не ощущал столь пристального внимания к своей персоне. Его вовлекали в опасную игру, и ставка в ней всегда одинакова – жизнь или смерть, господство или подчинение, свобода или рабство. Культура или мертвящая треском механизмов, цивилизация…

Громкие голоса. Он обернулся. «Снаружи». Выглянул в окно: рабочие лезли через проходную. Нельзя пускать их в помещение! Неизвестный накинул на мертвого одеяло и завалил проход в комнату. В конце коридора доносились стуки. «Они уже на лестнице». Он опоздал с перекрытием прохода. Вот, мелькнули пальцы, нащупывающие выключатель, и тусклые лампы озарили переход. «Гляди, вон стоит!», – высунулась голова. Рабочие влезли по перилам и подошли к Неизвестному.

– Чего напрягся? Свои! – они потормошили его, но Неизвестный отстранился, – Брось, Неизвестный! – упали ему на плечи ладони, – Декарт растолковал нам твои замыслы, и мы поняли – н-а-а-а-аш (мужики взяли его в тесные объятья). А раз так – по рукам и за работу!

– Как звать хоть?

– Говорю же, наш! – донеслослось позади.

– Шахтер я, и он, и он тоже – указал он на товарищей. Мы – шахтеры. Наши имена не имеют значения: каждая вылазка считай последняя. Как видишь, в чем-то мы похожи.

– Одна из этих вылазок может оказаться последней для всех нас. Наружу, живо!

– Ты чего?

– Так как мне представить тебя жене, дочери, сыну? Брату? Тезке?

Весь мальчишеский задор и твердолобость куда-то разом подевалась. По жиловатой щеке первого потекла скупая слеза. Его подтолкнули сзади гаечным ключом.

– Тише! У нас так подбадривают. Человек итак на краю пропасти вертится, а ты ему подсовываешь размышления.

– Я сожалею… – произнес рабочий, хмурясь, – не увез их раньше.

– Где сборы?

– Третий домик справа, у пристани. Мы там толкуем по делу, и ни минуты пролежней!

И так, не без помощи Декарта, Неизвестный познакомился со многими поселенцами, которые зареклись «умереть ради славного дела». После ряда бесед в пополнившейся «армии» возродился давний дух сплочённости, и это обнадёживало. Ведь накануне выборы. «Фронтовики и дезертиры, проститутки и юные девочки, попрошайки, нищие, отребья и благородные, воры и почетные граждане, предатели и герои – тысячи жизней висят на волоске. А все решит какой-то мандат», – подумал Неизвестный.

Его теперешнее промедление допустило осуществление «мечты Хмелева». Если морские вихри не потопят судно, пострадает в разы больше людей. Он вдумался в это слово «в разы» – звучит, словно статистическая отчетность, но ощущается куда страшнее. Он надеялся больше не попадаться в положение узника ситуации.

Когда обсуждение закончилось, Неизвестный вылез на свежий воздух. Жители постепенно расходились. Запрыгнув на парапет, он свесил ноги и вскрыл консеры. Он ждал заката, чтобы уйти незамеченным.

Покатые склоны гармошкой, отдаленные поселения, ухабистые дороги… Убежище располагалось у низовья реки, впадающей в океан. Разделяла их узкая береговая полоса, застроенная водяными мельницами, вырабатывающими электроэнергию. Само побережье было забито подъемными кранами и амбарами для хранения корабельного товара. Поодаль, у проселочной дороги, размещался армейский блокпост, контролирующий завоз товара и приток мигрантов. Сегодня он не подавал признаков жизни, но Неизвестный был уверен: солдаты залегли до первого сигнального огня. Если сопротивление допустит оплошность – штурма побережья не миновать. Им некуда отступать – поэтому их единственной надеждой были корабли, которые увезут с острова жен и детей. Для некоторых это было единственной причиной вступать в повстанческие ряды.

Запахло сладковатым дымом. По ступенькам подошел Декарт,

– Мои дела хороши, а твои? – он сбросил с горы, – позже обсудим. На острове Скал имеется общая проблемка – люди верят в то, чего нет.

– Башни с серебром! – догадался Неизвестный. Почему-то он напрочь забыл об этих историях.

– К нам наотрез отказались присоединяться бригады рабочих с южного берега. Среди прочих мигрантов идет молва о том, что это план по их выкуриванию. Присоединишься – и вздернут. А наша основная ударная сила – нижние Кольца, считают попытку восстания «проверкой на вшивость». Некоторые даже мешались, грозились вызвать солдат. Подумать только, будто кто-то пробирается к ним в голову и оценивает преданность родине. Они называют Родиной этот помойник, где сгниют же, не дожив до сороковника. От долбаного рака легких и отвала костей!». Неизвестный пропустил высказывание мимо ушей, ибо говорить очевидное – пустая трата времени. Декарт не был посвящен в предстоящие выборы, поэтому отвлекающий маневр с личным участием по вербовке и заработку союзников мог и сработать. «Хотя в Темплстере дела обстоят хуже, здесь еще находятся трезвые головы, там же – промывка коснулась всех. Потому держи, перерисовывай». «Карта с Маяками всего Севергарда!». Неизвестный недоверчиво оглядел линии: «Похоже… оригинал, – проговорил он, параллельно отмечая, как его выдало восхищение». «Именно, – самодовольно прибавил Декарт, – уж я не маячусь без работы».

Взяв с рук планшет, Неизвестный заметил общую особенность: маяки как бы пунктирной линией огибали границы Севергарда, постоянно контактируя с помощью тайных световых сообщений, шифруемых каждые два месяца. На обороте имелся текущий шифр и маркировки сигнальных огней, а так же письменное руководство.

При обнаружении неопознанного судна, они вызывали дирижабль, который осматривал область в океане. Неопознанный объект подвергался проверке. В случае успеха – судно подпускали к швартовке, если же корабль не отвечал или шифр различался – с острова наносили баллистический удар.

Декарт не знал, что Неизвестный выискивал бреши, чтобы не только покончить с диктатом Александра, но и незаметно проникнуть в Темплстер. Без «золотого» везунчика. Пока реализация задуманного вызывала вопросы, но детальная карта давала множество полезной информации. «Если поторопиться, успею и туда». Так он утвердился в первоначальном плане покорять Темплстер, а за ним столицу – Остермол.

Взять штурмом сам маяк практически не представлялось возможным. Мало того, что он имел дальнобойные орудия, так ещё и ввинчивался в воду как шуруп, если отдавали приказ о чрезвычайном положении. Помещения автоматически затоплялись, как и архивные базы, тем самым, делая полученные сведения непригодными к прочтению. Уцелевал только персонал изолированной капсулы, который имел доступ к «ключам», отпирающим затворы и тайникам. Ключи были действительны в течении двух месяцев с пересменки. Если же обнаруживались последовательные сбои в сети самих маяков, Центр Империи высылал группы зачистки.

– Долго читаешь. Не буду прерывать ваше общение с бумажкой, – процедил Декарт, и, запаляя наркотическую палочку, вышел на крыльцо.

Все обдумав Неизвестный подвел итоги: Первичная задача состояла в дестабилизации работы целого района – подрыве маяка, пока едут ликвидаторы (хотя, как он слышал, их отправили «заранее»), затем он следует совету Кинжалов, и «осуществляются» выборы, тотальная дискредитация Александра, одним словом – «переворот». На случай сопротивления группы беженцев уже будут в городе. (линии обороны Александровской армии растянуты и даже для такой численности армии размер острова чересчур велик, есть много нехожих троп, которые известны местным жителям. Они и проведут «беженцев» внутрь), приплывают корабли торговца, и вуаля – остров чист.

Неизвестный перерисовал карту и спустился к Декарту,

– Надо найти добровольцев.

– Отчаянно мыслишь, – он протянул ему руку, скрепляя союз, – я надеялся на поддержку.

Конечно, Неизвестный ничего не рассказал Декарту о ночном визите и «странных путешествиях». В остальном – на время союза, они словно позабыли о перепалках.

Близился час «Х», и даже Декарт курил чаще обычного. Разговорчики только и шли о прослушке и провале, но людям некуда было бежать, а наступление вселяло надежду, вместе с алмазно-алым рассветом. «Все „безбилетники“ – здесь. А других мы-таки протолкнули в город. Но и там беспредел! Нас разлучают с семьями, родственников загоняют в улицы, где царит голод. Нам не дают право на заселение пустых островов, но не позволяют и жить внутри Колец».

Взять маяк планировалось в два этапа. Сразу было решено – никакой пиротехники и шума. В акции участвовали он, Декарт и четверо «молодчиков» (как их обозвал последний), которые прошли испытания на прочность. «Из них бы вышли отличные бойцы», – подумал Неизвестный, но, завтра этого будет недостаточно, чтобы утешить отцов и матерей тех, кто не справится. «Действуем шестеркой – как обычно», – закончил инструктаж Неизвестный.

Они избрали знаком сопротивления – перечеркнутую алым шестерню. По замыслу Неизвестного первый этап диверсии протекает накануне, когда на маяках запускается стандартная процедура проверки света. Он модифицировал магнитный диск, и хотел научить правильно им пользоваться в случае, если его ранят или диск окажется не в тех руках. Так же он планировал рассказать о тактике боя с копьеносцами и ближних схватках, когда противник вооружен вороным клинком, но его послушали единицы, а из «Шестерки» вообще двое. «Буйные головы да рассудок хромает…».

– Побренчим на гитарке? – раздался голос Декарта, влезшего на деревянную портьеру. Помахивая ногами, он повторил призыв. Народ одобрительно загудел, – Неизвестный! Присоединяйся, еще не вечер!

«И кто же командует? Я или он под моей маской?».

Перед вылазкой группа решила отдохнуть, несмотря на то, что Неизвестный настаивал на тренировках. Наконец он переубедил веселящихся новобранцев, и назначил место для подготовки. «Смотрите, не разочаруйте папаню!» – крикнул Декарт вслед.

Шмыгнув за квартал, Неизвестный взбежал по карнизу с оружием наизготовку. «Даже музыки не слышно, – добавил один разочарованно, – как тогда разминаться?» – они с трудом взбирались по подпоркам на пригорок. «Звука стали недостаточно? Наизготовку! – и не доканчивая фразы, нанес удар, сбив весь пыл юноши, – Поднимайся, и никогда не роняй оружие. Выронил меч – лишился руки. Лучше порежься, но удержи меч, иначе шансов у вас никаких. Ты, второй – Мазур? Так вот Мазурчик, когда нападаешь – вороной клинок держат иначе. Нападай. Молодцом! Исправился, выпуклым концом ко мне, когда атакуют тебя – разворачиваешь и захватываешь оружие противника, вытягивая на себя. Но аккуратнее с копьями и алебардами – они вам не по рукам». «А как же ружья?». «У нас их нет». «То есть… мы мишени?», «Если план удастся, я отключу сигнальную систему. Вы просто потренируетесь в плавании и раскладывании лестниц, хорошо?». «А Просветители? – спросил Мазур, – давненько их не видал». «Отличный вопрос. Неужели бросили остров? Или в засаде? Не боись, я меткой чувствую опасность (соврал он), среди наших их нет». «А как же…». «Прекратить разговоры! – Неизвестный сбросил плащ, – Ваша задача на сегодня – ранить меня. Кто первый?». Мазур принял позицию на изготовку, и с оголтелым кличем бросился на Неизвестного. Тот с легкостью парировал удар, отодвинул корпус в сторону и подтолкнул нападающего. Мазур упал на землю, вызвав бурный хохот наблюдавших за противостоянием. Он вставал, и вновь наступал. Падал, поднимался, не сдавался. Иногда он выкидывал обманные приемы. «Надо же, – думал Неизвестный, – а они не безнадежны». Мазур продержался ровно одиннадцать минут. Под конец он еле поднимал с земли меч. «Неплохо, – Неизвестный отвлекся и боец поцарапал его кончиком лезвия, – надо же, я под впечатлением». «Заслужил передышку?». «Конечно». После получасовой паузы Неизвестный вновь вышел на позицию. «Так, хватит! Не расслабляться! – прикрикнул он, когда заметил, что тот недовольно поморщился, – мне нужны надежные тылы. И, кроме вас их некому обеспечить. Говорят вы оба – самые перспективные бойцы». «Вообще, нас четверо». «Но на тренировке я вижу только двоих. Меч выше! Действуй». Во втором «раунде» Мазур бился минут семь. Он дважды был на волоске от «победы», однако, не преуспел. Когда он окончательно выдохся, сползая на земь, Неизвестный предложил спарринг второму «партнеру». «Вы… вы же клейменный. Старуха сказала правду?». «Ты боишься этого – Неизвестный приблизился, загибая воротник внутрь и глядя глаз в глаз, – Я – вам не враг, и не беглец с Рокмейнселла. Моя родина – Безымянный». «Это где?». «В Бездну эти острова! Держи меч». «Я и держу», «Ты его волочишь словно баба швабру, – повторил он высказывание Альфредо, – поднимай выше. Мышцы напряглись? Так и должно, без боли в этом мире ничего не добьешься». «Обычно я пользуюсь клинками». «Правда? И где они?». «Стража конфисковала при обходе». «Значит, будешь орудовать мечом, – Неизвестный передал ему свой, – он легче и острее. Чувствуешь разницу? Считай это форой. Не всегда есть возможность пользоваться одним оружием». Сам Неизвестный вооружился клинком. «У тебя преимущество. Мой клинок не предназначен для противостояния таким мечам. Воспользуйся сильной стороной. Вначале попрактикуйся в ударке». «Ну, как – привык к центру тяжести?». Неизвестный встал напротив, а юноша – взял во вторую руку кинжал. «Начнем?». Парень ринулся с места. Неизвестный был ошеломлен стремительным натиском подопечного. Новобранец имел феноменальную реакцию. Несмотря на весомый опыт боевых искусств, Неизвестный отступал, выявляя бреши в стиле. Он едва не пропустил смертельный удар. Тот самодовольно ухмыльнулся, выкрикивая свое имя. Неизвестный не мог подстроиться под темп нападавшего, и решил взять измором. Его планировали одолеть «с наскока». Задачей являлось – растянуть поединок. Он без особых сложностей пресекал все его усилия в корне, но не успевал контратаковать. Вэйн буквально пытался пробить оборону. Он вкладывал в удары скопившуюся за годы вражды, злобу. Наконец, темп стал снижаться, и Неизвестный удивился, как проглядел кучу недостатков в боевой подготовке. Техника Вейна сочетала одинаковые удары и не отличалась разнообразием. Он не применял маневры, финты и. т. д. «Похвальный натиск, – произнес Неизвестный, отбиваясь – однако, ты бездумно сыплешь ударами, и выдыхаешься в два раза быстрее, чем Мазур». Неизвестный уклонился и оттолкнул теснящего соперника плечом, повалив его на землю. «Мы спарингуемся три с половиной минуты, а твоя выносливость уже на исходе. При том, что я плохо переношу пепельный воздух и не адаптировался к вашему засушливому климату». «И каковы выводы?» – спросил Вэйн, облокачиваясь на меч. «Техника исполнения, конечно, оставляет желать лучшего. Ты слишком предсказуем, легко читаешься. Это можно исправить наращиванием темпа боя. Текущая скорость – не твой предел, но, тогда ты устанешь еще быстрее. Ты легко ведешься на обманки. Когда я выбрасываю ложные удары – попадаешься впросак. Недостает ловкости и разнообразия». «Признайте, утомил ведь!», – настаивал Вэйн. «Если такое поражение принесет тебе облегчение, то мой ответ «да»». Неизвестный уселся на камень. «Подытожим: уровень подготовки выше среднего. Я вижу потенциал, но вы редко тренируетесь. Привыкли побеждать недомерков и тех, кто первый раз в жизни держит в руках оружие. Среди местных вы, несравненно, чемпионы, но реальный бой – это не поединок один на один или сходка деревни на деревню. Мы имеем дело с регулярной армией. Строевая подготовка, дисциплина, тактика, численное превосходство – их не одолеть одним напором и зарубкой». «И что прикажешь?». «Вам надо научиться сотрудничать. Кооперироваться с другими. Не допускать разногласий по пустякам». «Считать нас беглецами и предателями – это пустяки?!». «Я призываю вас слушать братьев по оружию… Как минимум, до окончания войны. Там – разбредетесь по островам. Может, больше и не встретитесь». Мазур и Вэйн озлобленно отвернулись, занявшись чисткой оружия. «Вы те, кто должен подавать пример – образцы для подражания». «Держи мотивировку при себе, хлыщ, – агрессивно ответил Вэйн, – ты не выдал мне пару клинков, подсунул свою лопату и гордишься победой. Если бы не клеймо, дедуля…». «Достаточно, – прервал резко Неизвестный, – доказывать свою силу предлагаю в поле».

Свечерело. Он разжег костер, подвешивая над огнем котелок с рыбной похлебкой. «Два часа на отдых, и выдвигаемся». Ближе к закату к ним присоединилась пара добровольцев. «Почему отсутствовали на тренировке?», – спросил Неизвестный. «У нас свои правила. Мы не подчиняемся абы кому». «В таком случае, вам нет места в нашем отряде». Они переглянулись и уступили. «Все в сборе?». Он провел повторный инструктаж, затем обсудили детали проникновения на маяк, и расселись напротив догорающего костра. «Неизвестный, – обратился Мазур, – почему ты сказал «этом мире»? «Не важно». «Объясни», – не унимался паренек. «Меньше вопросов, пора отдыхать».

«Ребята быстро адаптируются – пол часа и похрапывают». Мазур вызывал симпатию. Он не зарывался, признавал недостатки. Неизвестный прикинул шансы – если не будут лезть на рожон – выживут. Но Декарт, похоже, ориентировался на иной регламент. Когда наступило время вылазки, он подсел к проснувшимся товарищам и кратко изложил собственный вариант захвата маяка. Разгорелся жаркий спор. Казалось, его прогонят. Однако, Декарт, каким-то образом, склонил отряд на свою сторону.

– Мы решили, что взбираться всем по магнитному диску слишком рискованно, – сообщил он Неизвестному.

– Согласен.

– Поэтому я с тобой. Двоим выдаем самопалы – для отвлечения. Оставшиеся крутят лодку.

Он вытащил из ящика пару карабинов, передернул затворы и отложил в мешок. Затем достал две пары магнитных ботинок.

– Подожди, – опешил Неизвестный, – мы договаривались…

– Ребята передумали.

– Они не готовы! – возмутился Неизвестный, – если поднимут тревогу…

– Проявят себя! Вы же хотите выделиться? – обратился он громко, – или прослыть слюнтяями…

– Декарт дурачит вас, одумайтесь!

– Но он прав – если мы вечно будем прятаться в тени, то никогда не научимся действовать самостоятельно, – ответил Мазур, – вы сами сказали, что мы должны объединяться.

– Так не пойдет. Я отправляюсь один.

– Ты навязываешь им идеологию смиренных рабов, отнимаешь выбор, пресекаешь рост независимости. Если бы я не знал тебя, то подумал, что командует правительственный шпион.

Неизвестный в напряжении оглядел отряд. Они явно решили поступать наперекор плану.

– Что ж, – со вздохом произнес он, – поступайте, как сочтете нужным. Только не отставайте, – Неизвестный накинул на плечо мешок, и направился к берегу. «Им невдомек с чем придется столкнуться…».

Погрузка происходила в тишине. Мазур и Вэйн выглядели смущенными.

– Неизвестный, ты что забыл про поддержание боевого духа? Парни киснут, а ты – молчишь?

– Прекрати болтать.

– Какой из тебя командир! Вперед! Гребите веслами, вы двое, – Декарт перебросил им новенькие карабины, – патроны самодел, только воробьев шугать. Цельтесь по зазорам в Маяке. Главное, – он прихватил их за шеи, дыхнув перегаром, – не раньше моей команды. Что уставился, Неизвестный? Как всегда? Ты сам по себе, мы – сами по себе. Все в выигрыше.

Постепенно группа приближалась к заржавелым опорам. Камыши прекрасно скрывали лодку, но до поплавкового Маяка грести около часа, а прикрытие заканчивалось на одной пятой пути.

– Остановите лодку, – приказал Неизвестный.

Неподалеку из-под воды торчали остатки нефтеперерабатывающего комплекса. Неизвестный прицелился и бросил магнитный диск на одну из покореженных нефтяных платформ. Минута – и он там, минута – и там же Декарт.

– Как связь держать будем?

– Условились… – Декарт, вытащил из-за пояса массивный револьвер.

– Сигнальной ракетой? – оборвал его Неизвестный, – ты совсем сдурел?

– Не боись, она только дыму даст, никаких вспышек.

Они затаились, ожидая пересменки.

– Кстати, как думаешь, почему прибрежка была пуста? Где постовые? Они не сторожат Маяк?

– Охраняли. Еще как… Как видишь – и я умею чисто работать, – он показал на надрез на запястье, – задел зараза. Мальца недооценил хватки.

– Постой! Ты явился в лагерь несколько часов назад…

– Снова нытье! Засекут – порешим.

– Ну, посвящай в детали.

– Передай-ка диск, – сказал Декарт, и, получив его, перебросил обратно на лодку, – только не кипишись, сейчас все уладим.

Неизвестный удивился как слажено сработались ребята. Порядок был следующий: лодку перевернули вверх дном. На протяжении часа они медленно подплывали к покачивающемуся маяку. «Почему никто не спохватился?» – подумал Неизвестный, однако Декарт все просчитал. Он долго выслеживал караулы, и досконально знал, как, кем и когда происходят осмотры территории. Когда мимо проплывало судно сменщиков, четверо деверсантов юркнули под воду, огибая капсулу. Солдаты перевернули лодку, и, не обнаружив ничего подозрительного, запросили доступ по радиосвязи. Оборудование, занимающее треть лодки передало шифр. Из нутра маяка донесся скрежет. Капсула начала неторопливо разворачиваться на выдвижных опорах, выползая из моря. Однако, патрульный отряд решил сделать круг. Прочесать окрестности, и, заодно, оценить состояние маяка. Декарт чертыхнулся, растянувшись пластом по перекошенной платформе. Казалось, их разоблачат. Неизвестный укрылся теневым плащом, а диверсанты были вынуждены немедля действовать. Четыре головы занырнули в илистую воду.

«Сектор чист», – отрапортовал военный по связи. Внезапно, днище лодки издало характерный стук. Солдаты передернули затворы, целясь от плеча. Один потянулся к передатчику. «Доложить…». Но судно покачнулось, хлынула вода, и, его резко утянуло в море.

Бойцы беспомощно бархатались, борясь с течением. Тяжелая экипировка уволакивала вниз. Они судорожно хватались за ил в поисках опоры. Тут то их настигли четверо диверсантов. Отряд без затруднений придушил всплывающих военных. Затем, тела оттащили на соседнюю платформу, где раздели убитых и сложили в сумки униформу, предназначенную для другого повстанческого отряда. Предполагалось, что те прикинутся сотрудниками старой смены. Если справятся – попадут в город, а, затем – и в прядильный цех. Изучат планировку, выкрадут военную униформу для последующей деморализации воинского состава. А в Маяк направят «фальшивую» бригаду с проверкой счетчиков облучения – так было задумано. Декарт похвалил Вейна: «уделал малой щенков!». Неизвестный же удивился с какой легкостью Мазур овладел диском, хотя ему совершенно не нравилось устроенное представление. «Теперь наш черед», – произнес Декарт, передавая ему магнитные ботинки. Маяк до сих пор раскрывался. «Неужто никто не удосужится проверить, что тут происходит?». Напарник словно прочитал его мысли. Он показал Неизвестному спичечный коробок: «Глушилка. Полезная вещь, у торговца одолжил».

Когда они примагнитились к «капсуле», лязгнул металл. Это обязаны были заметить. Результаты зависели от того, как оценит произошедшее внутренняя бригада. Неизвестный ступил на корпус, ища вентиляционные отверстия.

– Хорошая акустика, – осторожно произнес он.

– Видимо, придется без резни, – разочарованно ответил Декарт.

И тут случилось непредвиденное. В их расчетах присутствовала маленькая брешь – лодку пришлось топить под «капсулой», чтобы Неизвестный сумел вернуть себе магнитный диск. Он уже собрался нырять. Как раз маяк приподнялся, впиваясь механическими стержнями в морской грунт. Отворилась нижняя скважина. Вместе со шлюзом приоткрылись и вентиляционные отверстия, нагнетающие воздух. Подали белый свет, и глубинный прожектор озарил морскую впадину: перевернутый корпус, прикованный цепью к днищу. «Упс – шепнул Декарт, – недоглядели». Зажглись прожектора, и завесы, укрывающие орудийные отсеки высунули стволы. Все побережье – белым бело, а диверсанты – как на ладони. Залп – четыре истрепанных тела смяло картечью, а капсула начала экстренное погружение.

Оболочка маяка стала гладкой как яйцо. Без магнитных ботинок они давно бы съехали в воду. «Думай!». Отсюда им никак не попасть внутрь. «Проклятье! Тридцать секунд! Двадцать!». Вода вспенилась, покрываясь голубыми импульсами. Раздался пронзительный скрежет, и маяк замер… «Магнитный диск», – догадались они одновременно. Он стал камнем преткновения. Обесточив оборудование, мешал капсуле полноценно скрыться в земной коре. Прожекторы мигнули и погасли, орудия безвольно свисли. «Не думал, что твоя погремушка способна на такое…». Неизвестный и сам находился под впечатлением. «Похоже, вся их система накрылась. Мы в равном положении – слепы как кроты, – проговорил довольно Декарт, – ныряем? Вдруг не успели задраить люк?». «Почти…» – прошептал Неизвестный, прислушиваясь, и шмыгнул следом.

Шлюз и вправду замкнуло. Створки ходили ходуном. Декарт уперся в стенку капсулы, просунув в щель лом, и, вместе с Неизвестным, вывел из строя запирающий механизм. Второй люк разблокировался автоматически.

Они оказались в круговом коридоре, заполненном темнотой. Левой рукой ощупывались ящики – явно незакрепленные, судя по судорожной вибрации контролера Маяка, правой – пустота. Значит, коридоры достаточно просторны, чтобы разойтись с солдатами незамеченными. Иного мнения был Декарт, – «Разделимся?», – предложил он, и ушел. Уже спустя минуту в противоположном крыле поднялся шум. «Это ты называешь скрытной операцией?».

Неизвестный тенью перемещался по круговому коридору, осматривая каждый сантиметр Маяка. Он хотел добыть как можно больше сведений об охране и его устройстве. Также, его волновала причина, по которой «клапан» закрывался с задержкой. Шлюз не сторожили. Более того, отсутствовало аварийное освещение. «Резервный генератор сдох?». На пути к рубке он не встречал препятствий. Все это напоминало тщательно спланированную… «ловушка!». Неизвестный метнулся за ящики, когда пулеметная очередь загромыхала издали, превращая большую часть коробов в решето с вытекающим содержимым. «Разве не должны отдать приказ… или главный из них – убить Неизвестного? Кто-то слил информацию». Неизвестного зажали. Он не мог перебежать на другую сторону, а число укрытий стремительно сокращалось. Пол залился скользкой жижей, и даже при наличии магнитного диска он не гарантировал бы себе успеха добраться до бойницы с пулеметом. Слишком много патронов, слишком быстрая перезарядка. Тем более, что вскоре заработает электроника, и Маяк подаст сигнал бедствия. Оставались воздуховоды. Неизвестный врубил Плащ Теней и метнулся к потолку. Пулеметная очередь раздробила пол, целясь в тень, но они не знали, где на самом деле противник. А он судорожно цеплялся за арочный выступ наверху, откуда только два выхода: назад, или вниз – под пули. «Дымовые завесы? Если вентиляция не работает, то все задохнутся». Плечевые мышцы ныли, прося пощады. Вдруг он различил размеренное стекание воды. Неизвестный прищурился. Кабели оплетали балочные перекрытия. Он подтянулся и ощупал тот, с которого, как показалось, капала жидкость. По коже пробежал морозец. «Хладагент! Точно!» Как он знал, реактор маяка должен непрерывно охлаждаться. Сейчас система зависла в циклической перезагрузке, но циркуляция «ледового» раствора сохранялась. Осталось вынудить охрану уничтожить собственную систему безопасности. Вырвавшийся хладагент мог заморозить порошковый газ, и на время, скрыть Неизвестного из виду, а когда… «Пора!»

Неизвестный метнул дымовую шашку, и спрыгнул вниз, активируя плащ. Канал с хладагентом находился… (ухо определило его расположение вплоть до сантиметра) рывок левее… и вновь они уничтожают тень. «Эй, смотри, да их там двое, ты по второму пали!». «Черт, заряд плаща падал».

Однако, первые разрывные снаряды уже угодили в тоненький кабель, а в воздух подброшена вторая шашка. Пулемет по инерции метнулся направо, но Неизвестный скрылся за остатками ящиков, выжидая последнего шага – хлынул хладагент, замораживая порошок, и все крыло маяка превратилось в снегопад с застывшими линиями и узорчатыми переливами из голубой консистенции. «Руби! Стреляй!», «Ты нас похоронить хочешь?! Прорыв охладителя! Блокируй туннели! Отходим в дальний сектор» – отдав последний залп, солдаты бросились к одной из камер управления.

Неизвестный же, разогнавшись, проскользил по обледенелому полу, пока над головой свистели взрывные снаряды, и, перекинув тело ногами вперед, настиг пару до того, как та заперла дверь. «Что делать будем? – проговорил он, изымая меч, – Я слышу голос радиопереводчика, где станция связи – отвечайте!». Давление нарастало в висках. Даже стоя в метрах от военных Неизвестный различал, как ухали их сердца. Казалось, глаза бойцов вылезут из орбит. «Она… она в другом крыле» – податливо открылись ему мысли одного из солдат. «А шифры?». «Прямо, за дверью развилка. Поверните направо, по лестнице на следующий этаж. Там крайняя комната. Только вход зашифрован». «Благодарю за сотрудничество» – произнес Неизвестный и ударил каждого в висок. «Если очухаются, пусть выбираются сами».

Их подсознание выдало ему целую плеяду цифр, и он минут пять подбирал пароль к стальной двери, за которой его ждало нечто… Закованное в броню. Одноглазое, и с пулеметным отверстием в груди. К радости или горю, эта машина оказалась столь глупа, что растратила весь боезапас, попутно разнося все приборные панели в попытке настигнуть Неизвестного. Наконец красная лампочка над коридором потухла, а оранжевый глаз безногого робота посинел. Неизвестный высунулся из-за укрытия и оглядел помещение. Корпус капсулы выдержал такой натиск и не дал течь. «Значит, не врут, что для войны собирались». «Не глупо ли со стороны Прокурора оставлять Маяк незащищенным? Или… он расставлял приоритеты: ближайшей помощи ждать то неоткуда. Союзники за Остермолом. А, после весточки Просветителей, если Александр позволил им уйти, – он одинок вплоть до Сонтейва».

За спиной робота виднелось смотровое стекло. Неизвестный осторожно обошел модуль управления, поглядывая на отключившегося охранника. «Не хватало, чтобы меня изрешетили сзади». Он обследовал разбитые мониторы, подергал за рычаги, – ничего не работало. Затем прильнул к смотровому стеклу: мутные очертания ступеней, уносящихся во тьму. «Откуда в маяке обширные пространства?». Неизвестный понимал, что застрял, и дальнейшее продвижение всецело зависело от Декарта. Поэтому он присел на пол, доставая смятую буханку. Вдоль стен пронесся гул запускающегося реактора, после чего все двери отворились. «Молодец! Разомкнул цепи питания». Он проглотил хлеб, разбил лампы, приблизился к смотровому окошку и потянул гермозатвор на себя.

Темнота, плеск воды. Широкий док с единственным мостом. Усиленным зрением он заметил копьеносцев наготове. Неизвестный закрыл за собой ход, чтобы зал погрузился во мрак. Кривые офицерские сабли, копья среднего хвата, – они готовились к ближнему бою, но он и не собирался сближаться до расстояния удара. Они его боялись, и не видели в темноте, это давало существенное преимущество. Стены помещения напоминали пирамидальные своды: по таким он бегал еще мальчишкой.

«Проще простого». Неизвестный набрал скорость, магнитные ботинки удерживали его на весу, а потом, совершил бросок с левой стены на правую, забираясь выше. Солдаты рубили воздух. Мечи едва касались его ног, древки копий безуспешно метили в грудь. Мешало гулкое эхо. Когда до солдат оставалось меньше метра он перебрасывал тело на соседнюю стену и срезал все торчащие навершия, лишая половину команды действенного оружия. На втором «круге» он «угостил» пехотинцев дымовой завесой, а дальше – дело плевое. Разборка по одиночке. Военные старались группироваться, но Неизвестный действовал хаотично. То атаковал против часовой стрелки, то выбрасывал мелочь, сбивая ориентир, а потом, разом нападал сверху, сокрушая одного за другим. Наконец, остался офицер. «Бьет… кажется с двух рук». Косая сабля – Неизвестный зашипел. Покрасневшее плечо саднило – «это он меня». Офицер не собирался отступать, и с яростным кличем «За императора!» – обрушил свой вес на Неизвестного. Но он был готов к такому шагу, и молнией уклонился, проталкивая последнего за плечо. Они поменялись позициями. Офицер успел дать локтем в печень, а Неизвестный рассек ему спину, держа полумесячное лезвие впритык к одежде. В таком положении, каждая атака грозила отсечением руки, но любая промашка офицера гарантировала рассекающий в ответ. Поэтому Неизвестный вел круговой бой, вынуждая солдата замыкаться, постепенно снижая дистанцию. Наконец, они сблизились так, что чувствовалось тепло разгоряченных тел. Неизвестный кинжалом блокировал смертоносный укол в живот, и ударил лезвием поперек, выводя офицера из равновесия. Он получил неглубокий порез на грудине, но повторно хлестнул офицера по спине. Солдатские плечи подрагивались, стиснутые мускулы дребезжали, но он намеревался продолжать бой. Сбавился темп, движения прерывисты… однако, офицер сумел в третий, и последний раз задеть Неизвестного. Резкий выпад Неизвестного. Солдат меняет стойку на двуручный хват. Клинок прогибается, и пол окропляет кровь. Они одновременно вытерли потрескавшиеся губы. «Остановись» – произнес Неизвестный, но офицер возобновил бой. Он стремился прикончить диверсанта, не осознавая своих шансов. При очередном сближении военный повелся на обманный прием, желая пронзить врага, но Неизвестный намеренно открылся. Он метил в кисть. Раз! Солдат запоздало сообразил, как угодил в ловушку. Отклонение… Секунда – и соперник взвыл. Отсеченная рука упала на земь. Оружие полетело следом. Офицер схватился за культю, пытаясь остановить хлеставшую кровь. «Я не хотел тебя калечить». Неизвестный помог ему с перевязкой, но, когда начал вставать, солдат незаметно достал из-за пояса запасной штык-нож, приложив к его горлу – ты победил, но не оставляй меня здесь умирать.

– Я вытащу тебя…

– Для офицера нет чести в поражении, убив тебя – я нарушу обет и погибну на Скалах медленной смертью, – он обнял единственной рукой ладони Неизвестного и надавил штыком на свою грудь, – покончи с позором… или умри сам.

И Неизвестный добил безымянного офицера. Кровь залила погоны и рубаху под военной униформой. «Солдатская выправка обеспечивает победу в войне, но сколь бессмысленны эти войны», – подумал он, отстраняясь от мертвеца. «Как бы не оказались жертвы напрасными…». Неизвестный бегло осмотрел свои раны – «переживаемо». Конечно, он уничтожал врагов. Тех, кто жестокго притеснял иноземцев, погубил тысячи невинных в островной войне… Но, можно ли восстановить справедливость возмездием?

Далее тамбур. Обе двери распечатаны. Вслед за гусеницеобразным резиновым переходом – офицерская часть и станция радиовещания. По поднятому рубильнику с зеленой лампой он догадался, что сигнал о проникновении не передан. «Почему?» – он потянул на себя – заклинило! Отлично! Его выручает «случайность» за «случайностью». По такому же удачному стечению обстоятельств за контрольной панелью он обнаружил карту сменщика. Шифр отличался. «Она новая!». Неизвестный упаковал ее в заплечный мешок. Тогда и объявился Декарт. «Выглядишь впечатляюще» – пробарабанил он нервно, – давно тут?». «Только покончил с офицером. Еще не успел осмотреться». «Давай поглядим вместе» – и он яростно принялся вырывать ящики из столов. «Мне нужен мой магнитный диск». «Да, конечно, погружение отменено. Плавает где-то у поверхности».

Выбравшись в коридор, Неизвестный услышал ругань. «Бездари! Черта с два выберусь отсюда! Неужели она в архивах?!». Он мигом сообразил: Декарт искал карту. Даже когда Неизвестный вылезал наружу, он продолжал крушить мебель в поисках этого документа.

Диск плавал неподалеку. «Всплыл? Сам?». Неизвестный привязал его к себе и направился к берегу. Когда он приблизился к земле, то окончательно выбился из сил. Рядом валялись обломки – то, что осталось от лодки. «Расстрельное поле». Далее – трупы. Четверо подающих надежду юношей. Он повернул их исписанные кровью тела лицами к небу и прикрыл глаза. «Их смерть на моих руках». Лучшее, что он мог сделать – устроить захоронение, а одежду… снять наименее поврежденный камуфляж, и… раз – рисковать, то самому. Сейчас остров лишен радиостанции. До выборов управителей Колец считаные часы. Сперва – он отчитается беглецам по операции, затем… Ему надлежит исполнить две роли – пострадавшего члена команды Маяка, а поутру – претендента на публичную должность. Прикинув свои возможности, он решил возложить первую часть работы на кого-то другого. «Пускай Декарт лезет в передряги, стягивает ополченцев, а я… иду в когти льва». Как раз местные сдали глашатая. Напали оравой на конвой, вербующий ополченцев. Под пытками он рассказал им о предстоящем «неурожае» – операции Александра по выжиганию плодородных посевов вдоль берегов. И все – «для государственных нужд». Мотивом была расчистка территории ради строительства новых подъездных путей и прокладки водоканалов. «Чтобы сократить очереди». На практике же это означало вымирание побережья. Прокурор не стремился сохранить это в тайне. Наоборот, он вселял страх и ужас, сеял панику предстоящим нападением. В ярости и отчаянии ополченцы перевесили всех пленных, но Неизвестный испытывал какое-то безразличие. Пока Декарт занимался «прочесыванием» Маяка, Неизвестный провел экстренное заседание, где определил дальнейший ход операции.

Глава – 22 – Александр

«Разум человека всему находит обоснование… и пьянящее, как вино будущее, и реальное, как собственная кожа – настоящее. Очевидности он придаст песнь красок, и, даже ржавый рычаг за поворотом гребнистого берега обогащается эпопеей о каком-то легендарном событии. Он – скульптор нашей натуры, а поэззия – его выражение. Находятся неисправимые люди, требующие достоверности, и отвечающие отрицанием на невозможность достоверности, объявляя таковую невозможность одной из достоверностей», – не могу! – Александр в отвращении захлопнул книгу, – какую дурь строчил отчим, – сделал он заключение, радуясь, что из него не выкроили бесполезного «столичного кролика». Так прокурор называл всех, кто не проходил «испытание бездной»: кардинальной ломкой личности и ее переустройством. Человек, без истории, способной удивить и шокировать не заслуживал его внимания. «К счастью, он не был родным, и я его никогда не видел. Бездарные философы…», – Александр отвлекся от размышлений, перемещаясь в тело. Он находился в зале допросов и, кажется, надолго отвлекся, но протяжный стон пленников возвратил его к докучливой работе. Четверо ополченцев привязаны к шестам, глаза выколоты, уши оторваны и залиты воском.

Александр изъял из ножен фамильную шпагу и пронзил грудь каждого, после чего отдал офицерскому составу приказ: «Приберите балаган – и торопливо вытер руки, – от этих ханжей ненароком подцепишь заразу…».

Минутой спустя он был пуст, покоен и отдавался вязкой прохладе, усевшись на лакированную скамью. «Все-таки есть очарование в человеческой дикости, варварской ломке порядка… Но… надо избавляться от разврата» – подумал он, начиняя трубку табаком. Эту скамью прокурор привез из Лагеря Сэвелла. Воспоминания юности коробили и без того неустойчивую психику Александра. Сэвелл учил своих воспитанников как правильно прикладываться к обуви наставника, а предметом избрал лакированную скамью, переделанную под трон с двойной ступенькой для ног. Если воспитанник совершал «оплошность», то Сэвелл бил его по затылку, и, под давлением, голова стукалась о пол, разбивая в кровь губы. Иногда смотритель вышибал зубы. И это – меньше из зол, что с ним сотворил тот человек, но Александр на могиле своего отца поклялся, что покончит с ним. Кто бы мог подумать, что это список увеличится вдвое, ведь после лагеря Сэвелла, он очутился в кактусовой оранжерее месье Медварда. Маленькими мальчишками они играли наперегонки, но, когда наставитель святилища, планировавший прикрепить Александра за монахами, ушел, Медвард забросал его кактусами. И это так же – меньше из зол, что он испытал в компании Медварда. Зато последнему достался шрам – из-за которого, как слышал Александр, привратник не мог нормально мочиться. Каково впечатление он оказал на Александра повзрослевшим. Ведь именно так он представлял себе его судьбу: мальчик на побегушках у дедули, пока тот не отбросит ноги. «Но боги изощрились иначе, и теперь его имя значится в списках островных лордов».

«Медвард мало верил в богов, разве что гром и молнии вселяли в него блаженный трепет, точно образуемые созвучия взрывающихся облаков пара и небесных стрел – вестники его собственного возвращения на землю. Великого исхода, о котором ему часто говорил почтенный наставник» – такую записку получил Александр от своего приятеля с Острова Роз. «Похоже его раскрыли, раз он больше не пишет». Рахмиль имел обыкновение делиться своими (а, иногда и чужими) «подвигами»: покорением женщин, ласками их тел. Он – то еще похотливое создание, не созданное для возвышенной цели.

– Но все мы под этим небом – лишь грешники на пути к просветлению, – раздался из-за спины голос, заставивший его вздрогнуть. Это был Лайкр из Рифстенола – странствующий проповедник Рассветной Скрижали.

– Вы точно прочли мое сердце, – улыбнулся, сложив руки домиком Александр.

– До меня доходят нечестивые слухи, – проповедник запихнул руки в робу, – будто грязная порча опустилась на Скалы и точит корень мироздания. Ты понимаешь, дитя, о чем я? Уверен, понимаешь, и мы должны скорее приблизить день, когда в империи вновь воцарится мир и процветание.

– Совершенно согласен, ваше преображенство, – проговорил Александр, благодарный скоротечному диалогу. «Как его слова темны и неопределенны: он жаждет моего падения или опять говорит о языческих идолах? Откуда же знать!».

Вслед за монахом заглянул стражник,

– Милорд, к вам цирюльник. На кону – Кольцевые выборы, и мы полагаем, что вы предпочтете благопристойный вид, достойный вашего положения.

– Конечно, – махнул рукой Александр, – пусть войдет и возьмется за работу, – Александр пересел на специально сооруженный для фиксации взъерошенной шевелюры стол.

– Что там по спискам кандидатов?

– Без изменений, милорд.

– Значит, ищите среди прислуги. Неизвестный неизбежно явится, или же, он полный идиот – упустить последний шанс поквитаться с… врагом?

Александр даже не представлял, кем ему приходился или приходится последний. Одно точно – метка не лжет, а она сулила победу в ближайшем поединке. Он развалился в углублунии ложи, чтобы сантиметры его тела пропитались комфортом, и ожидал дальнейшей развязки. Чик – срезан локон, чик – срезан другой, подрезать там, подбрить тут, – готово. Довольный результатом, Александр осмотрел помолодевшее лицо в зеркало, – такое же преобразование ждет и тебя, мой нежданнанный друг… – ему выдали полное обмундирование, и в парадном костюме, синеплащий Прокурор направился в зал совещаний. Громовой молот отливался на груди, а ладонь лежала на паре из полуторного меча и шпаги. Ведь только он имел право носить оружие в любой черте города. Кивок в сторону, и двое солдат отворяют двери внутрь, впуская его на Праздник Масок. «Вина!» – разносчики едва поспевали с подносами, скользя по озолоченному светом залу. Александр, обогнул колонны и взошел на мраморный пьедестал. «Дорогие гости, господа и госпожи, приношу искренние соболезнования за то, что заставил вас ждать, – начал он отдаленно, – Эта невежливость скомпенсируется радостным весельем, впускай акробатов!» В зал вбежала полосатая шестерка гибких ребят, которая тут же собралась в цельный круг. Затем они начали вертеться вокруг своей оси, имитируя движения механизма. «Видите с какой ловкостью они владеют своими телами. Годы тренировок, упорного труда и конечно же, достойного наставника. Выпьем – за учителей!». По залу разнесся запах бергамота, перемешиваемый с жасмином и тонкой, едва уловимой винной кислинкой.

Солдаты в парадной форме принесли стол для фуршета, и отдельно – стол «для ставок»: кто больше выпьет, съест и. т. д. «Но! – притормозил собравшихся Александр, – пред главной трапезой я хочу провозгласить новоизбранных попечителей нашего града чудесного!». И он зачитал девять имен, одно из которых совпало с тем, что Неизвестный имел у себя на бумаге: «Странник из Остермола». «Разве так можно? – но, раз, он избран…». Гости уселись за подогнанные к сценке кресла, и Александр предложил лично налить каждому из них по четверти фирменного напитка – Алквира. «Я приготавливаю его сам. Смешиваю два сорта вина, добавляю немного охры. Вы не ослышались, и вот этот вот малюсенький кристаллик – из запястья плюхнулся синеватый камешек, и напиток мигом окрасился в сиреневый цвет. «Для доказательства качества, я отпью его сам, подайте бокал, любой! Смелее! Бросайте со стола! Ты, вислоухий справа! Или ты, щелкун!» Первый, что он ухватил наполнился сладостным благоуханием, и Александр осушил его до дна, предлагая отпить еще. «Или же, что-то оставить гостям? Ну же, друзья! Решайтесь! Хотите ли вы испробовать внеземного блаженства?». Столь изысканная реклама своего продукта сработала моментально. К нему потянулись руки, а он, как из старинного самовара отливал каждому пол кубка, после чего усаживался на одно колено и ожидал комментариев винопития. Все происходило в наиторжественнейшей атмосфере праздника. Стены были драпированы цветочной лозой, окрашенной заморскими травами. Стража не маячит пред глазами, а органично вписывается в представление. Откуда-то доносилось томное: «О вампир, испей же моей крови», и влюбленный приникал к шее млевшей красавицы, где-то расставили шатры и предались восточным традициям, куда и присоединился Александр. Он питал изрядную слабость к их церемониям чаепития, поэтому и заимствовал множественные ритуалы «под нужды Севергарда» (раздался хохот).

– Поздравляю с победой, – проникновенно проговорила женщина в лисьей маске. Неизвестный приобнял ее, ухватывая за хвост. Дама насупилась.

– Я польщена напору, но давайте дождемся завершения церемонии, – ее изумрудные глаза так и сияли от восторга. Она, как и все присутствующие, была опьянена созданной атмосферой.

Неизвестный наблюдал за перемещениями Александра и слуг. Что-то не увязывалось, и он догадался, но поздно – гардины подвесили вдали от окон!

– И все же, – хлопнул два раза в ладоши Александр, – цель встречи – общение, а не обильная трапеза. И, к моему великому сожалению, законы гостеприимства весьма скудны на то, что происходит за пределами банкета.

Внезапно посетители встрепенулись, ощутилась тоненькая жилка полунамека-полуугрозы.

– И ведь кто бы предположил, что части праздного зала относится к казематам? Что мы, уважаемые граждане империи и прихожане из Страны Солнца, находимся в настоящем убежище, в котором когда-то прятались от правосудия горсти преступников! Грешников, снискавших кары господней, и укрывшихся в хлипких, покосевших хибарах.

И, точно вторя его словам, раздалось громыхание. Но, вдруг в зал вошел гость в маске,

– Наконец-то, наконец-то, браво!

Незнакомец в маске пригласил на танец даму,

– Польщена!

Александр принял роль лакея, встречал каждого входящего последующего гостя, пожимая ему руку или касаясь губами перчатки, после чего отирал губы спиртом: «польщен вашим визитом незнакомец/ка». А в голове крутилось: «Все по столкновению судьбы: без кортежа и кутежа, встретить Неизвестного один на один».

– Объявляется праздничный маскарад – вновь занял Александр центральное место, – но что скрывает душа? – каждой любовной особе хочется изведать тайники. Туда скребутся лапки, коготки ее чувств. Поэтому эта прелестная игра – часть церемонии, заманчивое предложение, а для кого-то – и приглашение. Игра масок. Господа, пожалуйте в центр!

И закружился вальс. Неизвестный был вынужден вступить в танец, а в зале провели кардинальную перестановку, вынося все лишнее. Пока гости увлеченно следили за партнерами, Александр отправлял солдат прочесывать их жилища. Когда последнее указание было отдано, прокурор расслабился и вышел на сцену.

– А теперь… Давайте, снимем их по одной. Обнажим сердца наши, друзья!

Александр внезапно пропал из поля зрения, испугав всех присутствующих.

– Но нет, вы будете делать это друг у друга. Парами! А я – наблюдать, – и он бесшумно взвел револьвер, став поодаль, за спинами собравшихся, прикрываемый мягкими слоями штор. «И никто не шевельнется, ведь за стенами солдаты и вовсе не знают, что я здесь» – подумал Неизвестный.

– Начинаем игру!

Первая пара сняла обоюдно маски, и с облегчением обняла друг друга – знакомые лица.

– Но не напрягайтесь слишком усердно, к тому же – это просто игра – маскарад, – доносился отовсюду его голос, проникая в самые глубины сердца. Среди нас затесался предатель, жало, которое сегодня мы удалим и продолжим ненароком прерванный банкет. Кто за? Выпьем!

И вновь танцовщицы, и подносы, и каждый может пить сколько угодно сердцу, но только не отходить от своего партнера. «Чертова акустика!» – из-за тонкого слуха Неизвестный кое-как сдерживал головную боль.

– Скорей же, закончим и разоблачим негодяя! – по мере того, как Александр пил, его голос суровел – мы проведем следствие! И шарлатан раскроется среди вас. А тем, кто поддерживает мятежников, я предоставлю наисиятельное зрелище!

Александр намеренно провел совещание в выдвижной башне. Зашелестел механизм, одна сторона гардин потеснились вверх, обнажая огромный балкон с окнами, открывающий взор на подходы к городу. И тут сквозь тонированные окна, присутствующий на собрании Неизвестный увидел, как прилегающие к городу деревни заполыхали одна за другой, превращаясь в одно адовое пожарище, стремительно несущееся по камням. Он думал, что принимает последний удар и вину за всех, собравшихся в зале, на себя… «Боги милосердные, что я наделал!».

– О, не беспокойтесь. Преступникам некуда бежать! На подступах к городу их повстречают штыки моих солдат. Враг не пройдет границ… Осталось только разобраться с предателями внутри. Стража, обыскать господ на наличие оружия!

А Неизвестный смотрел, как рушатся его мечты… И чего ради? Ненужного слова «свобода?», эфемерного «дышать», непроданных клочков суши? Александр бил кулаком в грудь, включая торжественный гимн, но Неизвестный набрался смелости и возразил

– Я! Член островного совета провозглашенный, руководителем Седьмого Кольца Скал, желаю известить о предательстве! – и, он зачитал весь манифест Александра, после чего бросил кастеляну документ.

– П-п-печать подлинна, – тихо пробормотал он под нос, однако все присутствующие в зале его услышали.

Александр переменился в лице, раз ситуация выходила из-под контроля, то…

– Принести тюки! запереть врата на засовы!

Склонился трепещущий привратник «Законом…», но Прокурор ухватил его за горло, – ты смеешь мне перечить? – и пронзил насквозь, – я скрижаль закона! Зал мигом наполнился хаосом, а хаос – именно те обстоятельства, которые знакомы Неизвестному с детства.

– В покоях одного из кандидатов… – еще пытался апеллировать к закону капитан стражи, но Александр оттолкнул и его, – кончай! Неизвестный! Вылазь, падаль! Солдаты! Тащи уголь, топи печи! Мы выкурим всех крыс из их нор, чтобы остановить анархию! А вы – обратился он к собравшимся, – снимайте маски.

Внезапно, один крупный и мускулистый мужчина отказался подчиняться, он потребовал себе мушкет, и бросил в лицо Александра перчатку, вызывая того на дуэль, но тот его просто пристрелил, и тогда-то все и полетело к чертям.

Сорвали маску. Убитый оказался… «манекен?!» – меченый возник из ниоткуда, и ударил прокурора по затылку.

– Завязалась драка, но оппонента быстро застрелили из мушкетов. Неизвестный, тем временем, прикончил троих караульных, и с помощью четверых мужчин поднял засов,

– Пролезайте! – крикнул он, – женщины вперед! – и бросил дымовую шашку.

– Твоя смелость граничит с отчаянием, – прогремел голос Александра. Он выскочил из дымного клубка, нанося скользящий удар над ухом. Они одновременно изъяли револьверы и совершая прыжки за укрытия дали по залпу, затем второму, сабли снова сблизились, но Неизвестный заметил, что все «свидетели» Александра спаслись бегством. Поэтому он разорвал дистанцию и оттеснил его к колонне, принимая последнюю пулю. Кажется, Александра тоже задело. Неизвестный совершил полуоборот, и вновь сабля соприкоснулась с клинком. Кружа, они получали и наносили мелкие раны, пока солдаты сдерживали натиск толпы и пытались выцелить «Манекена». Но рана от револьвера Александра оказалась глубже, Неизвестный выронил меч и удар пришелся на предплечник.

– Считай это помилованием, – произнес Прокурор.

Он схватил Неизвестного под локоть и выволок на балкон. Сверху обозревались почти все городские кольца. От ледяной впадины до проходных, но прокурора не волновали пейзажи. Он вытащил Неизвестного к перилам и тот едва не рухнул за них: «Выбирай подонок: кто умрет сегодня? Ты ведь боишься своих чувств? Боишься! Боишься, что они вылезут наружу и заявят о себе! Выбирай или умрут все!». Неизвестный поднял голову прикусывая распухшие губы.

– Он… – Неизвестный отвлекся от творящегося на побережье ужаса и опустил глаза к Кольцу ниже.

– Прокурор глянул на того. Мужчина выгнул спину, как от удара током, после чего рухнул наземь, распугав прохожих. Тело его подрагивало пока не утихло полностью, точно взгляд медузы, но, вместо очаровывающего окаменения электрический разряд.

– Пренебрегаешь стариками? Как цинично… Не находишь? – Александр упивался его страданиями. Все существо Неизвестного вопило от выплескивающихся эмоций прокурора. Интуиция подсказывала что за силуэтом жестокого человека кроется нечто большее, но ум его противился осознанию…

– Ты все равно падешь…

– Вот оно! Эмоции! Они заполняют тебя! Дедушка давненько не испытывал ненависти, давай! Поддай жару!

– И тут Неизвестный понял его трюк – Александр внушал ненависть, после чего цель его буквально взрывалась от эмоций. Человеческий мозг не был способен выдержать столь сильных переживаний. Он извернулся, и, выхватывая кинжал, всадил Александру в Колено. Уходя от захвата, он полоснул его по щеке. В столь быстрой схватке обычные войны едва поспевали глазами. Уход за колонну – передохнуть, наступление, натиск клинка или сабли, затем пальба наугад – краткая передышка, и схватка продолжается. Когда дым развеялся, то от колонны, где Прокурор последний раз видел Неизвестного, тянулся кровавый след, обрывающийся далеко впереди, у внешних ворот.

– Почему их выпустили?! – заорал Александр, отхаркивая кровь. «Кажется, пуля пробила легкое». «Им помогли! Двери взорвали». «И угнали повозки, идиоты! Увальни! Где мои розги?! Ну ничего… Жгите корабли всех гостей, вносите имена в черные списки. Мы разделаемся с мятежниками. И поймайте второго… манекенщика!». «Вам надо прилечь, – заметил заботливо прислуживающий лекарь». «Не сегодня, падре, – кроме Неизвестного на острове полчища крыс». Как бы пригодилась помощь Просветителей, но он сам порвал контракт! «В Бездну!». Прокурор переобулся, наложил повязку на колено, и шаткой походкой приблизился к останкам ворот.

– Почему баллисты не спалили предателей дотла?!

– Распоряжение дошло слишком поздно, мы подозревали, что…

– Что?! Говори смелее! Я сбегаю с острова с той грудой негодяев и пересмешников?

– Титулы… Паспор…

Он зарезал рядового на месте, встрепенув подчиненных. Прирезал, как обучали убивать козлят: рукой обхватив шею, по накатанной технике: с легонька погружаешь лезвие и скользящий полуобруч вокруг глотки. Кровь залила целиком. «Кажется, он никогда не будет прежним Александром» – подумалось с неким опасением, но он всегда пресекал сомнения.

– Пламя закаляет сталь! Отныне малейшая оплошность будет караться смертной казнью… – когда сойдет дым, проследите, чтобы дорога ко дворцу была чиста, – проговорил Александр, стараясь прочистить веки… то ли от крови, то ли от нахлынувших слез. «Сирена…». Именно так с ней разделался Надзиратель… «Прости меня мальчик мой, – проговорил он об убитом новобранце, – но никто не должен видеть моих слез. Завтра похороню тебя, с почестями, орденами, и медалью за отвагу – обещаю…». Он ощущал, что его власть – способность обладать другим, было лишь жалким замещением, пародией на «любовь». Он заменил чувства к давно умершей Сирене строжайшей холодностью. Жесткая дисциплина и труд – стали ему новым миром. И теперь, когда основа его жизни подвергалось угрозе, он ощущал вызов самому своему существованию и был готов биться не только за честь и независимость острова Скал, но и за память о ней, за те обрывчатые сны, где он живой, дышит, полный сил. Где даже воздух прозрачен и небо виднеется на горизонте, а он… всего-то смотрел на фиалковый оттенок ее глаз, обнаруживая в них бездонность существования. Не по годам солдатская седина пробивала лоб и щеки, но он не похоронил ее. Не забыл, как не забывают восход однажды увиденного подснежника – Александр отвернулся от пожарища, перебравшись по скошенной стене в собственные покои: вот и остались «у него» или «от него» висячие на тканевой обшивке награды и знаки отличия: «ветеран войны», «орден за заслуги перед империей и отечеством», «золотой орден чести» … и прочие брошюры из грамот меньшей важности… вместо жизни. После тех лет, проведенных в заточении, этой темнице ужаса, где он познал большую часть бед и несчастий несвободы, нашелся человек, внесший за него выкуп. Лагеря распадались, его поместили в приют, и однажды пришла одутловатая рука и потянула за неокрепшие плечи подростка-дикаря: «номер семь-три-девять забирают». Незнакомец получил документы и мягкосердечным голосом попросил следовать за ним. «На руках я тебя не унесу, вон оно как вымахал!». Таково было знакомство с его первым отцом. Отец его был простецкого типа, работал пахарем, и верно говорил, когда четыре года спустя (ночные кошмары наконец-то отступали) Александр собирался на фронт. «Ты мужчина – тебе и выбирать, но я бы оставил все это ради нашего хозяйства, как я один тут управлюсь?». А еще… Верно он говорил: «Раздор приносит война, и с собой ты вернешь лишь смуту, а остального – не воротишь, как и моего сына». Вся душа Александра была этим разломом между жизнью и смертью, любовью и ненавистью, а после: между миром и очередной войной… Он избрал последнее, ибо оно могло хоть как-то напомнить о том, еще не загубленном потенциале, который недоглядели смотрители, но разглядели Сирена и приемный отец. Сирена… Тогда, после Потопа, за время его невольничества, страна впала в гражданскую войну. И, когда он впервые опробовал свободу, дарованную мягким сердцем, его испугало собственное отражение. Его руки, обагряемые кровью каждого убиенного… Казалось, даже сейчас она была способна расцеловать их и простить. Понять его душу. Эти отношения с ней – «любовь», выражающаяся во взаимной зависимости и нужде, были плодом ненормального мира. И вот, одно из уцелевших его творений проклинает судьбу, сгорбившись у подлокотника трона. «Прокурор… Надо же, – с отвращением прошептал он». А славный отчим… оказался по иную сторону баррикад. Восстал против государства… Александр убил его без оглядки, но тот проникающий удар копьем глубоко засел внутри. «Предатель, к развалу страны ведешь, в бездну этот путь вместе с Последним Пределом!», – а затем, он сжег все посевы, которые так лелеяли старческие руки и… отчий дом. Тогда, в военное время, за это выдавали награды «за бдительность и верность!». Полное название он помнил и сейчас. Оно, как отзвуки погибающих ополченцев заполонило память: «За бдительность! За верный труд на посту часового, охраняющего империю от посягательств разбойников и им подобных». И, какое-то время, весь этот бурлящий коктейль, спесивая натура – вызывала неустранимое отвращение к самому себе. Ведь в обществе он слыл почетным офицером кавалерийского полка его императорского величества, а в душе кипела преисподня. Сейчас же он убивал без чувств. Иногда они возвращались, подобно волнам, которые колышет ветер, но никогда, ничего в его жизни не было «понарошку». «Похоже, я довольно натворил бед, чем навлек на себя суд Богов и этого… Неизвестного». На войне его сумасбродство принимали за отвагу, а резкий тон в окопах – за прямодушие. Так, он постепенно вливался в людское сообщество. Дослужившись до прокурора, хотя и не получив затем заветной ставки Цензора по делам государственных тайн, он был назначен Главным Прокурором Севергарда. Но расколотость государства на острова существенно осложняло исполнение всякого приказа, и ограничивала его полномочия. До прихода Неизвестного главной целью своей жизни он считал искоренением предателей в Совете Лордов. Они постоянно налагали вето на его указы, мешали напрямую обращаться к императору, и налагать аресты на нелегально-нажитое имущество. Он вырос человеком суровым, но под его жестким диктатом исчезли монополисты, задиравшие цены, стабилизировалась жизнь горожан: «в чем-то есть заслуги». Дослужился до верхушки, а, затем, его постепенно вытеснили с центра империи на пограничные земли. «Правосудие остро нуждаются в вашем мече» – так говорилось в зазывном письме без права вернуться назад. Теперь он только и мог, что посещать общие собрания и, изредка, излагать императору свои мысли. Без детства, без семьи, без любви – вся жизнь отчизне. Правда говорится – ненависть сгубила его, но она сварила заживо и того, кто нанес сегодня первый удар. И это был не Неизвестный. «Ох, старина, давно тебе не разминали костей!». Александр рассмеялся, взирая с выдвижной башни на перекатывающиеся лепестки пламени. «В этом водовороте мщения и внезапных перемен ты роешь яму нам обоим». Стены плотно укрывали Прокурора от внешнего мира, но он хотел получить последние вести с фронта, и, после нудного осмотра, связанного с наложением повязок («ваши раны! Они затягив…». Александр прихватил лекаря за горло – об этом помалкивай), миновал, внешний двор и оглядел главные ворота. «Динамит чистой природы. Тебе ли, безумец, не знать, что мы оба в стенах вулкана?!». Александр рассмеялся: и снова война. Партизанские игры… вылавливание крыс. Был у него на примете один крысолов, но он сейчас далеко… потчует в столице. «Соскользнул с крючка, – ай молодец». Почти взяли, компромат составлен, ордер на арест и обыск выдан, рота подъем, а он уже помахивает ручкой с корабля торговой империи. Любой бы другой флот – приказ «отстрелись!», и концы в воду, а с Империей Солнца надо быть в ладах. Это Александр понимал, и наспех изданный приказ скорректировал. «Никого к торговцам не пропускать, с кораблей не выпускать! Товар не жечь и не трогать».

Не слыша окликов офицеров и солдат, он приблизился к оружейной, сквозь бойницы которой лучше просматривался город, и меньше дул ветер. Он отметил важную особенность: что в хаотических пожарищах, бьющихся в унисон его сердцу, он ощущает внутреннее умиротворение. Духовно обновлялся, восстанавливая равновесие внешней и внутренней силы, подпитываясь их… Он не желал перечислять этого «их». Покой настигнут – и точка. А когда поймают Неизвестного точка последует за его именем – точка мятежу, точка своевольничью и беззаконию. Когда-то Александр знавал все крысиные норы на Скалах, поэтому, после отлова Неизвестного, – возьмется за главного врага. Он мигом сообразил и связал недавние события: шантаж на площади (выманить и опозорить), удар в затылок посреди банкета – Неизвестный не таков. Рубец саднил. «Он выше нас, и поэтому, я раздавлю его, если он уже не скончался от ран». В поединке прокурор не приметил за Неизвестным особых «даров» природы. Конечно, его скрывала маска, но это не гарантировало, что он меченый. А меченый – не всегда опасный. Порой – это зараза, против которой Ликвидаторы осуществят профилактику. Уже скоро прибудет подкрепление. Хотя Александр был уверен и в собственных силах, но на войне не бывает лишних рук. Поработают, как обычно – чистильщиками. Заметут следы преступлений… в том числе… тех, на которые его вынудили пойти постоянные мятежи островитян и мигрантов. «Нелегка чаша правосудия, но кто-то должен пострадать и усвоить урок. Пусть они взглянут, перед тем, как расстреляют их семьи, что благодаря их действиям, их воле, страдают невинные и законопослушные граждане, – он ударил по столу, – они исправно платят налоги, на которые я содержу средства для их защиты!»

Они так же в страхе перед неизвестностью и этим Неизвестным, несущим никому не нужные перемены. «Будь я монополистом в регионе, всего грядущего можно было избежать, но принцип полумеры пора рассечь надвое. Иначе нельзя». Возвращаясь в парадную, он переоделся, заодно оценив свой гардероб: однотипные синие плащи, белые рубахи строгие брюки, сшитые им с деда. «Мой дед погиб на войне, мой отец пал от моей руки. Пора и грешникам понести наказание».

Прокурор бодро спустился в конюшни и стянул покрывало с одной из реликвий механического века – «величайшего достояния человечества». Вспыхнули пары адских глаз, дрогнули копыта. Оседлав механического коня, Александр вылетел из конюшен точно, всадник, вещающий о смерти. На ближайшем аванпосте доложили «извечное» (прокурор даже зевнул): «не хватает людей, мы растянули периметр, но часть мятежников все равно прорвалась к кратеру, а кто-то и внутрь стен. Они примкнут к Неизвестному, хотя мы активно их вылавливаем». Затем доложили о потерях… – рубеж был пройден, основная масса «мятежников» оттеснена к берегу, откуда открывалось превосходная возможность для прострела. «Главное не спутать их с тиной или илом, и беречь патроны» – пробормотал над ухом Александра седобородый стрелок, вызывая у прокурора улыбку. «Старые добрые укрепления». «Скоро мы их выжмем, а там – артобстрел – и бегунам конец». «Подытожим: солдаты явно настроены с азартом, но не все». Он приметил группы одичалых. В его время таких называли «на грани ломки», когда не понимаешь, что творишь: зло или благо, когда руки умываются кровью порой столь невинных лиц, что сама матерь вселенная бы смилостивилась и соизволила отдохнуть метающимся душам. Но не человек. Он вышел к дозорным у южного фьорда и укрылся в палатке. Кажется, его алчущий дух устал. Или же истощились силы. «Неизвестный – мастер меча, надо сменить саблю». Александр вскрыл вино. Похлебывая маленькими глотками напиток, заедал сушеной рыбой. Следовало определиться с дальнейшей тактикой.

По очереди приходили доносы о подсчитываемых потерях. «Милорд… в том числе три тысячи убитых мирных граждан. Мы не можем…». «Если бы не этот Чертов Неизвестный! – Александр рубанул ребром, сломав стол пополам, – ничего бы этого не было! Никто бы не озарил полумесяц кровью… Боги! Прикидываетесь, что как всегда – не слышите меня?! – его голос загремел с неистовой силой, а от сверкания молний на небесах усилилась ярость, – он вышел под надвигающийся дождь, – О, я слышу голоса. Надменные лики! – его спина посинела, источая электрический разряд». Александр обессилел. Врожденная способность выжала остатки энергии и улетучилась куда-то… в неизвестность. «Туда же, куда нас уносит смерть» – подумал мрачно Прокурор. Офицеры держали стойку. Он заметил их неуверенность. Подрагивающие ноги, стиснутые челюсти, косящиеся взгляды, запах пота, побледневшие губы – все признаки страха.

– Убирайтесь к семьям и запирайте двери на засов. Скоро явяться ликвидаторы… Я запустил машину пророчеств… Говорят, эпидемия близка. Прочь, пока не передумал! Остальные, – Александр отер измазанное кровью, потом и слезами лицо – боеспособные, а значит: бесподобные братья мои. К оружию! За наши земли! Сокрушим, чтобы выжить!

И армия Александра обрушилась на прибрежные укрепления и окопы с новой силой.

Глава – —

Лишь треть беженцев и «пограничников» уцелела после бойни, устроенной Александром. Еще тысячи две взяли в плен и направили на принудительные работы. «Куда же?», «Как куда? На рудники! Хоронить дороже, а так – пользу принесут, гребаные страдальцы! Не они – уже сидел бы в своей конуре и дрых». «Зло ты о наших братьях» – проговорил крепкий мужчина. Казалось, его мускулы улавливали малейшие проблески света. Беженец подошел к нему поближе, стягивая и пряча за спину клещи с раскуроченного верстака. Мужчина спокойно накинул рубаху, и наклонился к земле, чтобы завязать шнурки. «Пришел помочь?», «А то! Н-н-на-а-а!».

Треск, и несостоявшийся убийца валяется на спине, выгибая сломанную кисть. «Меня зовут Гийом, и я, в отличие от вас, верю в Неизвестного», – он накинул знаменитый Плащ Теней, и направился в переулок.

Глава – 23 —

Когда включили городские насосы, Неизвестный подбросил остатки дымовых шашек, вызывая дымзавесы, и выволок из-под обстрела господ, указывая им путь к укрытию. Сзади настигали отстающие. Солдат, кажется забавлял отстрел конечностей. Они целенаправленно метили в ноги, настигая павших – добивали контрольным в затылок. Сопротивляющихся насаживали на штык-ножи. «Устроили обыкновенную бойню…». Взревев, Неизвестный бросился под пули, выручать раненых. Все как в тумане: вот он отбивается от солдат, подхватывает упавших… Затем, его тряхнуло. Еще раз и еще. Тело, которое он нес задрожало, точно в него ввинтили тонну свинца. Сознание пошатнулось, а плащ теней окончательно разрядился. Неизвестный встал. Вначале с колена, затем, отдышавшись, уперся в каменные ступени, и, покачиваясь, заковылял к возможному убежищу. Щелкание затворов, треск винтовочных патронов, соскребывающих бетон. Он обернулся: солдаты ритмично продвигались вперед, целясь от плеча. Военные давно бы расстреляли беглецов, если не едкий дым.

Каждый, кто обгонял его, вселял в сердце надежду – «торговец довершит начатое. Даже, если он бросит их на произвол судьбы, выкинув на пустующих островах, там… они будут свободны, создадут общины… и, в конечном итоге, не умрут от тяжелого шахтерского труда и…».

Вот, его клонит от ран, он механически разбирается с двойкой солдат, бегущих наперехват, в голове окончательно мутнеет. Кажется, слева… Неизвестного случайно толкает испуганный мужчина, и, непослушное тело скатывается в одну из отходных труб. «Конец?».

Декарт довершил его миссию спасения. Повсюду кричали испуганные или разъяренные дворяне: «Они включили дым, чтобы выкуривать нас!», «Обращаются как с крысами!». «Молчать!» – проревел Декарт, заводя их через черный ход в помещение без вентиляции. Мужчины разом расстегнули галстуки – «как душно!». «Лучше, чем сгнобиться за порогом». Он укрыл их в одной из своих «лазеек». «Сдал приличное пристанище местной шпане» – подумал Декарт, глядя на то, как неуклюжая толпа богачей с оханьем и аханьем разглядывает свои костюмы и платья. Ему не было дела до их проблем, в комнатах душно – не поспоришь, но угарный газ опаснее временного дискомфорта. Он прилег на матрац, где иногда снимал девочек. Рассказал, что с Александром бьется сам Неизвестный. «Короче, исход пока не ясен, но я отчетливо вижу одно – мы жить будем. Благодарите спасителя!» – и Декарт залился хохотом. «Выходит, нынче Неизвестный укрывает не только низы, но и родовую знать». Он бы прирезал каждого из них за увесистый кошель, а женщин яростно требовало нутро – попробовать по разку да порвать, чтобы не придушили. Ох как не хватало ему мягкого тельца, снимающего напряжение. Он приосанился, подминая кинжал под бок: «И спать не прет». Поэтому, чтобы избежать дурной развязки, Декарт приподнялся с матраца. Сыпя угрозами, откопал припрятанные за туалетной стойкой остатки эля и, откинувшись обратно на матрац, засыпал, полный безразличия к взглядам исподлобья.

Неизвестный приподнял саднящую голову. Казалось, она накалилась до предела, хотя тело оставалось прохладным. В глазах двоилось и, иногда, проскакивали розоватые молнии – плохой знак, повреждения серьезные. «Где я?». Запахи и осязание возвращались постепенно, поэтому его стошнило лишь позднее. Ноги были чугунными. Неизвестный мигом бросился ощупывать позвоночник – цел, но нарушен какой-то важный центр – он сломал шею? Нет, голова шевелится, но всякое движение давалось ему с усилием, которое обычно прилагается на проржавелом механизме. И тут он вспомнил о клейме и вгляделся в темень: полчища изголодавшихся крыс ждали своего часа. Почему же они не съели его? И в тот же момент на живот плюхнулось первое животное и отщипнуло кусочек плоти с кисти. Неизвестный вскричал, а крыса испепелилась. Запах паленого мяса лишь раздразнил зверей, хотя их маленькие хищнические ноздри подрагивали. Они опасались и ждали. Прихода смерти. Неизвестный завалился на бок, чтобы плотная ткань плаща укрывала как можно большую площадь тела. «Вся загадка в тебе, моя меточка? Ты хочешь выжить, а для этого – тебе нужно спасти и меня, но я истощал, а ресурсов брать неоткуда». Иногда вспышки клейма отгоняли толпы голодных грызунов. Лоб раскалывался, а голова, казалось, вот-вот будет плавиться. В такие минуты он проваливался в небытие – мир, где он работает смотрителем Маяка. Здесь тело находилось в том же состоянии, но он мог прилечь на диван, разглядеть раны. Где-то останавливалась кровь, и наступало облегчение. Так он мог передохнуть. Потом «симптомы» отступали, и его как плюшевую игрушку возвращали в плен канализационных труб. «Я хочу одно понять: то ли ты меня спасаешь, то ли окончательно разрушаешь?», и… услышал еле слышимый шепот собственного голоса: «все зависит от тебя».

Он вновь провалился в искрящийся туннель и рухнул на диван. «Маяк – нужно осмотреть маяк». Благо, здесь он мог свободно передвигаться, подволакивая ногу. Как же описать то, что он видел? Маяк странно выглядел: в башне размещался прозрачный кристалл, окруженный линзами. Линзы приводились в движение часовым механизмом. Маяк источал бело-зеленое свечение, соединяя воедино клубы тьмы и плотные облака, из которых прорывались редкие столпы света и «неземного» (как окрестил он небесную гирлянду) сияния над грозовым перевалом. «Солнце?! Ты ли это?». Однако стены маяка были омрачены пятнами Морока – вторжения инородных сил. Они как плесень пропитывали белый мрамор. «Да это Скальный маяк!». Его лучи расходились в разные стороны, но основная мощность подавалась на горизонтальный столп. Сейчас он освещал только ледяной океан, а должен был указывать на другой маяк – значит, его направляющая способность нарушена. Неизвестный знал, что по приданиям (которых он наслушался еще с Безымянного, а позже, и на Скалах) маяку задается три вопроса. Но в какой форме? «Ты меня слышишь? Я выживу?»,

Неизвестного вновь выбросило в зловонную пучину труб. Откуда-то сбоку надувало, лицо окроплял кислотный дождь. Крысы… крысы повсюду.

Неизвестный вжался в угол, пока не заметил скелет. Шагов десять. Из рюкзака, как приманка торчал обмотанный в полиэтилен позеленевший сыр. Крысы почуяли запах одновременно с ним. У него было преимущество в расстоянии и росте. Так началась гонка. Он полз, влачась сквозь крошащуюся костную массу. Консервные банки резали грудь и ноги, прогнивший валежник тормозил передвижение. Неизвестный превратился в беснующегося зверя. Он рвал склеившиеся палки и плюхался на древесную массу, срывая и оцарапывая кожу. Казалось, ему не успеть, но вот… рука настигает заветный подарок… вспышка метки… и – он снова оказывается внутри маяка. «Я выживу?!». Внезапно он понял, – Маяк – это его внутреннее святилище. Персонификация души, которая приобретает наиболее близкий и понятный человеку образ. Он мог остановиться на передых, изучать приобретенные за годы жизни сокровища, но свет, бьющий вдаль не давал покоя – это обязательство, в том числе данное матери Амалии, это ответственность, а, поскольку он не совершенен в своих поступках – то и неизменная, неискупляемая вина. Поэтому, Неизвестный улегся поудобнее на кушетку, и расслабился, готовясь к пробуждению, зная, что там – по ту сторону этого зеркального мира душ его ждет ад.

Кусок сыра! Рывок! И, вот он барахтается, борясь с крысой из-за еды, затем с крысиным роем… и все – чтобы присвоить его себе. Они запрыгивали на спину, руки. Неизвестный срывал с себя тушки, швыряя о трубы. Оглушенные животные бросались в рассыпную. Но преимущества из когтей явно были на их стороне. Справившись с одной, и раздавив другую, он отвлек голодную стаю на поедание собратьев, а сам – разломил сыр пополам, кидая вторую половину как можно дальше к улице.

Пересохшие губы обхватили покрывшийся корочкой, но питательный кусок. Он проглотил его, не жуя, и отключился. Метка набирала обороты. В следующем пробуждении его обнюхивали крысы… Затем… ошметки… они пытались грызть его плоть. Боль заставила его очнуться, забыть про путеводную нить Маяка, и всецело бороться за реальность.

Как раз, десятью минутами ранее, Гийом соскользнул в городское нутро, полагая, что именно туда могли сбросить его убитого друга. Он не сдавался, и до последнего верил, что он жив, продираясь сквозь наросшие в трубах лианы: «их кто-нибудь, вообще, чистит?!». Дышать становилось труднее, и не выручала даже плотная ткань плаща теней. Пока внезапно, под ногами, он не наступил на постанывающий «труп», плавающий у поверхности болотца. Что-то удерживало его на плаву. Это метка давала о себе знать! Гийом склонился: «Неизвестный!». Он без промедления нырнул и выволок товарища к вентиляционной шахте.

– Худо тебе брат мой, – он вскрыл герморюкзак и вытащил капсулу с иридиумом. Затем поспешно наполнил ей шприц, и вогнал внутрь. Содержимого было явно недостаточно для полной реабилитации. Половину резервуарчика он потратил ранее. «Большего не могу сделать. Крепчайся, командир! Я бы задержался, чтобы обсудить все, что мы пережили, но на Цепях беда! Благо, есть те, на чьи плечи я могу положиться. А ты, мой друг? – казалось, Неизвестный очнулся, – Ни слова! Спи, скоро ты оправишься», и исчез так же скоро, как и явился.

Там же, подле заевшего вентиляционного винта, его и нашел Декарт. На теле куча отметин, но все они… словно заросли. «Он что – избранный?», – изумился Декарт, и потрепал по щекам.

Неизвестный приподнялся,

– Тиш… – тормознул его товарищ, но Неизвестный оттолкнул руку.

– Амалия, мать твою… – закряхтел, упираясь ладонями в землю, чтобы подняться, – если она погибла… – он сделал рывок. Встал на ноги, и отряхнув помятый костюм, приказал: «Веди!». Но выдала хромота. Декарт удивленно покачал головой, помогая ему удержаться. «Костыль?», «По голове. Веди». Неизвестно, как долго он провалялся в беспамятстве.

По рассказам Декарта, после того, как Александр запер на выборах членов островной коллегии, он стянул войска и отдал приказ спалить все корабли, на которых не обнаружится пропусков, если место их стоянки – в пределах островного хребта (то есть «крысиного логова», – прошептал Декарт). Естественно то, что это входило в замысел Декарта, он умолчал. Как и знание правил «игры», в которую ведущую партию осуществлял Александр. Получилось спровоцировать «движуху», зато народец наконец-то взбеленился. Как он и хотел. И порешил все войной. Именно увлеченность Александра осадами и прочими крепостными играми обнажит тылы, – «а там нож в дышло, и поминай, что вышло» (он улыбнулся собственному плану, который превосходно вписался в план Неизвестного. И никто не заметил подвоха, все шло своим чередом). «Конечно, у Неизвестного нет шансов, как и у мигрантов с погранцами… но таковы ставки».

– Включая десятки тех, где прятались беженцы…

– Чего это ты вспомнил о девчонке, когда все, что тебя интересовало – бунт? Так гляди – твой взбрык провалился.

Неизвестный ударил наотмашь,

– Молчи, пока не спросил.

Помимо манифеста Неизвестный вернулся к прочтению частной переписки Александра с неким Алькатаром. Он не представлял, как она угодила в руки Фернира. Прокурор наверняка хранил ее при себе и не выставлял на публичное обозрение. «Выкрал у союзника? Но как он узнал, кто скрывается под личностью Алькатара?». Судя по записям, вместе они задумывали сместить Мэльфорта с должности коменданта Темплстера и лишить привилегий лорда. Затем, Александр передал бы Алькатару остров Скал, а сам получил взамен Темплстер, и, самое важное – ключи к Маякам. Ко всем Маякам, даже тем, которые ныне не подчиняются Севергарду. Неизвестный не ведал, в чем их ценность, но грань между сном и явью, вызванная клеймом «говорила» – все не напрасно. Часть писем он передаст торговцам, а остальное прибережет… для Темплстера. Торговцы алчны, и Мэльфорт тоже – а голод, как ощутил, Неизвестный, выбравшись из туннелей, – лучше утолять по кусочкам. Поэтому Хэль и Сонтейв, несмотря на исполненное обещание, находились под угрозой войны до тех пор, пока эта опасность нависала над всеми, кто был дорог Неизвестному.

У порога увеселительного заведения, где в подполах разместились «мятежники», Декарт притормозил его: «Тебе бы переодеться». Неизвестный оглядел себя: полыхание метки сожрало токсины, прочищая поры от всего, что может поглотить в себя внутренний «паразит», однако вонь никуда не делась. Плащ теней пережил крысиный «штурм». Помыть, подлатать – и как новенький. Чего не скажешь об иной одежде. Рваной, пропитанной уличной грязью, гнилью и водосточными помоями. «Сойдет» – он не стучась влетел в герметичный подпол.

– Наши бойцы еще способны держать строй?

Повстанцы прервали переговоры, оборачиваясь на острый запах.

– Пока да, но силы на исходе.

– Тогда держитесь! – он вскочил на стол и сжал кулак, – мы заставим их отступить! Кто займется пересчетом выживших?

Декарт с радостью принялся за работу. Неизвестный призывал и других, но практически никто из повстанцев не отреагировал. Кое-где раздавались приглушенные смешки, ропот возмущения. Он совсем растерялся: без его поддержки они не продержались бы и недели, перегрызлись меж собой и развалили шаткий союз. А сейчас, когда сопротивление хоть как-то организовано, игнорируют чрезвычайные обстоятельства, пропускают ночные дежурства, и не отзываются на прямые обращения. «Успокойся, они – не солдаты, и не орден Парящих Кинжалов. Это обыкновенные люди, не приученные к военному режиму. Приспосабливаются как могут…». Внезапно, он заметил, что за отдельно стоящим столом сгрудилось человек двадцать. Кажется, они что-то замышляли.

– Подумайте о том, что творится в вашей стране, – приблизился Неизвестный.

– Вот ты и чеши репу – ответил резко кто-то из-под капюшона.

Их мало интересовали события, происходящие за пределами зала.

– Дак мы дождемся Неизвестного? – спросил сосед за столом.

Неизвестный грустно улыбнулся

– Вы же глупее детей – сказал он.

– Уж ты шибко умен, коли допускаешь себе подобное, – поднялся татуированный верзила, – слезай со стола, дурачок.

Но Неизвестный уложил его быстрее, чем среагировали «сообщники».

– Порежу, сученыш… – проскрипел человек в плаще, касаясь ножен.

– Тебе не место в наших рядах, – он схватил его за ворот, – прочь! Декарт, где наши гости?

Кто-то махнул на неприметный уголок. «Безобразие… Влиятельных людей загнали в угол. Поди – уговори их присоединиться».

– Ты выглядел смешно, – произнес Декарт мимоходом, – пока не набил морду. Сразу зауважали! – и скрылся в погребе.

«Обращаются, как со свиньями» – услышал Неизвестный упрек, не успев приблизиться к дворянству. «Позвольте…» – начал он, оглядывая собравшихся. «Мы знаем, кто вы». «Лично у меня не столь короткая память. Мы избежали мясорубки… Хотя… именно ваше появление ее и вызвало». «Подонок, испортил судьбу моих детей. Куда нам бежать?» – женщина плеснула ему в лицо водой. «А наше имущество? Кто вернет отнятое прокурором?». «Зачем ты вообще лез на остров?». «Очевидно, вы предпочитаете город. Что ж, вас никто не держит в подвале – вы свободны» – парировал Неизвестный. «Не признаешь вину?!». «Я бы не смог спать, зная, как тысячи людей гибнут по моей воле. Как семьи лишаются отцов в шахтах, матерей – в лазаретах, братьев и сестер – в приютах. Как дети болеют неизлечимыми болезнями, прозябают и голодают, лишенные крыши над головой». «Их никто не звал на Скалы!». «Вы сами одобрили войну! Уничтожили чужие земли!» – Неизвестный закипал. «Учителем заделался? Бунтарь сраный». «Александр выпотрошит тебя, а мы – обречены». Неизвестный попробовал договориться, но его не слушали. И метка, как нарочно, молчала. «Ох, Декарт… А я выкручивайся теперь… мастер компромиссов» – подумал он озлобленно.

– Пока вы обвиняете меня во всех смертных грехах, прокурор готовит наступление. Или вы решили умирать? Разве у вас были перспективы на Скалах? При первой угрозе положению, все дворянство обесчестили, принудили к беспрекословному повиновению. Лишили владений, а, когда вы нарушили запрет – приговорили к смерти. Если вы так уверены в правителе, то почему покинули зал?

Дворяне переглянулись.

– Страх вбиваешь? – поднялся один, но его выступление не подхватили.

– Долой обиды. Нам мозги нужны и проработанный план, а не соревнования в храбрецов. Гольфтен, – представился худосочный мужчина, вставая с бетонного блока. Голова его давно облысела, потрескавшаяся кожа была натерта воском, но, несмотря на болезненное тело, он производил впечатление волевого человека, – Месье Александр забыл, что мы не в первобытном мире, и крепости из штыков быстро сдаются. Никому не нужны зубастые партнёры. А наше существование завязано на взаимовыручке, – он покосился в сторону сраженного верзилы, – и сотрудничестве.

– Никто не захочет жить в лагере, находящемся в осадном положении. Вот-вот, и оттуда потянутся дезертиры. Несомненно, он перевешает многих, устроит могильники… и город погубит чума, – прибавил Хорн – бывший распорядитель по гигиене.

– Закон сам себя пакует, – проворчал другой.

– Вас – семеро, а где остальные? Декарт прогнал? – спросил Неизвестный.

– Умерли.

– Неизвестный, вы отсутствовали неделю, – вмешался в разговор Хорн, – В укрытиях, представленных вашим товарищем Декартом холодно, мало пищи. К ночи ваши революционеры расходятся по домам. Мы вынуждены ночевать в подвале. Нас не пускают к себе. Грозятся расправой.

– Более того, у нас отбирали даже объедки, – поддержал говорившего распорядитель, – Те, кто владел фехтованием, пытались защищаться, но их задавили массой. Покалечили и вышвырнули.

– Не бойтесь, – коротко ответил Неизвестный, приказывая немедленно накормить гостей, и отправился к побережью. Он поклялся исправить это «недоразумение». «Ненависть совсем затмила людям разум… Они готовы отыгрываться на беззащитных, но противятся малейшему риску… ради себя».

Проведя береговую разведку, он выяснил, что корабли торговой империи уже прибыли и ждут команды, а немногим дальше дрейфуют баржи с войском, которое приволокли бывшие чиновники. «Хорошие новости. Они ободрят моих союзников», – и вернулся в убежище.

– Значит, у нас есть огневая мощь. А объемы?

– Примерно тысячи полторы пехотинцев и сотня пушек. Возможно, добавятся наемники.

– Против орды Прокурора. Мы ведь не знаем численного превосходства нашего противника! Но видели, как его армия покрыла остров… они как муравьи!

– Это тактический ход, устрашение. На самом деле…

– На самом деле мы НЕ ЗНАЕМ!!! – запаниковал дворянин, но его мигом заткнули сородичи. Обретшие былую самоуверенность, они могли вновь пуститься в абстрактные рассуждения, и в мире разума, где чувства вторичны, они легко совладали с отдаленной угрозой смерти.

– Уже неплохо. Кораблям мешают баллисты ближнего действия?

– Наши моряки извлекают пользу из погодных условий. Когда на острова нисходит туман, дальнобойные орудия Скал становятся бесполезными. В это время суда могут безопасно выйти в зону поражения и дать залп.

– Торговец тоже обещал войско, – высказался Неизвестный, – потому, план таков. Мы прорываем один из флангов, так как армия прокурора сухопутная – с моря прикрываем наступление к ближайшим постам. Там, нам уже должны помочь изнутри. Лучше всего, если первое заведение, которым мы овладеем, окажется печатная фабрика.

– У тебя же почти нет солдат – вмешался Декарт.

– Молчать! Я с Декартом – беру на себя Дворец.

– Но, чтобы наш маленький флот смог причалить нужен новый прилив тумана, а по предсказаниям звездочетов, мы можем прождать как неделю, так и месяцы, – проговорил Гольфтен. Знать, да и обыватели питали к нему какое-то уважение, поэтому практически никто не прерывал старческую речь, – Океан нынче неспокоен, много кораблей полегло. Поэтому я, – он ткнул в Неизвестного палкой, – спрашиваю у тебя, проходимец в наших землях: что нам делать?

– Проходимец?!

Но Неизвестного уже обступила стража, – первый отряд дворянской охраны, прорвавшийся сквозь баррикады.

– Вы же знаете, что я справлюсь с вами. И Декарту я нужен живым.

Он с сожалением посмотрел на окружение, – Не совершайте глупостей, надо переждать, пока высадятся наемники с кораблей Торговой Империи.

– Переждать?! – донеслось отовсюду, – после всего, что сделал Александр?! – в Неизвестного посыпались пустые консервные банки, – ты явился к нам и сломал строй, а теперь – говоришь о каких-то заморских договорах! Да мы лучше в бездне сгорим, чем будем заодно с этими… торговцами.

Неизвестный видел, как его влияние падало. По крайней мере, среди этой группы выживших. Даже среди знати нашлись те, кто предпочли путь меча, нежели «трусливого укрывательства». «Когда сойдутся туманы, наши корабли причалят, и солдаты пойдут в наступление. Мы изучили их охранную линию и выявили множество брешей! Это лучше, чем сгнить в каменной коробке!». «Вас перебьют, как в тире, едва вы приблизитесь к первому посту. У нас нет оружия, чтобы дать ответ и слишком мало медикаментов! Запаситесь терпением!». «А все благодаря твоей затее!» – обвинили они Неизвестного, но за него вступилась часть богатой прослойки. «Ах вон как! – взревел шахтер, – свои своих покрывают! Да я вам башку!», и упал, оглушенный собратом.

«Как бы мы друг друга не перебили раньше, чем причалят корабли» – подумал Неизвестный.

– Что по умершим?

– Убит председатель кольцевого совета – Мэльнир, убита оценщица расходов… А имя какое, – Декарт облизнулся, – Виенна. Убит… – кажется, ему доставляла удовольствие эта бумажная работа по вычеркиванию людей из списков жизни.

– Прекратите. Надо понять, кто из живых способен их заменить? – заявил промышленник.

– Люди не машины – возразил Неизвестный.

– Даже, когда я пытаюсь тебе помочь, ты влезаешь и все портишь, – прошипел Декарт. Позволь мне заниматься работой, а ты выполняй свою «миссию» спасения острова.

Наконец, к обсуждению плана действий, превратившегося в балаган, приобщился и местный брокер

– У нас и правда альтернатива – ждать и жить, или сдаваться и умирать. Александру не нужны свидетели его позора. Его сиятельство, что засвидетельствовало подлинность печати живо? – он оглянулся на мерно посапывающего карлика, – Мы знаем, а знание наше – неподкупно. Ему не хватит денег скупить всех…

– Предлагаешь объединиться с парой каких-нибудь умников, перестрелять своих и заключить с Прокурором «обет молчания?» Да он тебя кастрирует и не уймется.

– Я не делю мир на своих и чужих, понимаешь? А в тебе сидит страх, раз для тебя он – прокурор. Брось эти должностные игры, этот человек, – он указал на Неизвестного, принес себя в жертву и, чудом, выжил. Да, он спас не тех людей, которых мы любим. Но они обладают влиянием и их голос чего-то да значит! Поэтому, голосуем! Кто за его избрание, а кто против! Я за!

Над островом раскрылась глухая ночь, лишь песнь костров издали – то догорал черный рынок. Народный «референдум» подошел к концу. Его торжественно объявили символом восстания.

– Поздравляю с победой, – уселся Декарт, – я уж думал, придется устроить взбучку этим недоумкам, но все обошлось, – однако, голос его выражал сожаление. Чесались руки, требующие дела.

– Корабли торговцев – неприкосновенны. Они вне компетенции Александра, иначе грянет война между Севергардом и Империей Солнца. Я надеюсь на то, что ты не будешь ставить палки в колеса, когда прибудут их суда.

– Я псих, но не безбашенный живодер. Александр – тоже не дурак… если окончательно не слетел с вертушек.

Неизвестный до хрустал сжал ладонь Декарта,

– Не тронь Торговцев, и с Александром будет покончено.

– Хоть мои обещания не оправдывались, но даю честно слово наемника, – до тех пор, пока у нас недостаточно людей, чтобы добраться до Прокурора, я буду паинькой.

Постепенно ситуация стабилизировалась. Солдаты Александра наотрез отказывались «бесчестить» себя, и не шли в наступление. Все как бы застыло в нулевой температуре.

Неизвестный вместе со спасенными, сменили убежище, подальше от города, случайных поселений, и ближе к скалистым берегам. Постепенно, с первой волной вновь прибывших на Скалы (ими оказались мигранты с Безымянного) стало известно о неком благом поступке Неизвестного, и народ то и дело перешёптывался. Его имя вновь зафигурировало в газетах. И как ни старались официальные трансляции очернить и опорочить «возмутителя спокойствия», люди видели, что солдаты Александра причиняют больше страданий, причем, уже и коренным жителям города. Во время комендантских часов проводились тайные собрания по обсуждению ситуации на Цепях. Вначале, с полным недоверием и возмущением народ протестовал, но, со временем, зерна сомнения давали первые всходы, и уже смелее заявляли о благоденствии на Цепях (хотя реальной информацией никто не владел. То был краткий слух, пущенный Гийомом напоследок), и даже проявляли подозрение по отношению к местной власти Скал. Фигура незыблемой святыни треснула.

– Да ты кумир тысяч людей! Усмехнулся Декарт, – скоро не отобьёшься от поклонниц, – упокой Бездна мою душу!

– Это не Темплстер. Там не провернешь, а здесь, на Скалах вполне возможно. Народ не вполне спятил. Хэль, жаль, задерживается… морские смерчи… Придешь на еженедельное собрание?

– Короче, в этот раз я тебе не помощник. Твоя задача точно такая же, как и тогда – саботируй людей на суицид россказнями о свободе. Коли сработает – милости прошу во Дворец Александра, пока они послужат нам, сам знаешь, кем. Ты же честный чистюля – скажи им и это. Простолюдины любят правду – Декарт полагал, что тем самым развалит репутацию Неизвестного окончательно, и дело по дальнейшему раскачиванию лодки под названием «остров Скал» будет цвести, пока не заглохнет.

Но после обещания армии и чистых островов, за него вступилась знать, затем простолюдины, которых он выручал и кормил в голодомор. Здесь то они и вспомнили о незнакомце в плаще.

А что делать – он уговорил их перебраться в другое убежище, и это удалось, хоть и не без жертв. Все-таки, репутация бывших чиновников кое чего стоила, да и приказы Александра не успели добраться до дальних рубежей. После, Неизвестный проводил вылазки, обычно один или в паре. Отвлекал патрули, скупал через шпионов солдатское снабжение и пайки. Людей снабдили униформой, одеждами, и пропусками. Все прошло как нельзя лучше. Несмотря на тотальный анклав, децентрализованное управление, и разброс в территориях, позиции Сопротивления крепли. «Сопротивление», – так и возвестили на собрании. Беда, конечно, в том, что их афера целиком зависела от торговца. Если он не сдержит обещаний – тогда им конец. Но была и надежда. Из-за того, что пошел слух, будто на Скалах жгут корабли, в городе начались волнения из-за предстоящего голода. Хозяева барж и владельцы пароходов боялись рисковать, жертвовать имуществом, товаром и самими кораблями ради вероятной прибыли. Амбары пустели, и, хотя, подле хранилищ зерна была расставлена усиленная охрана, казалось, вот-вот, и народ сорвется. Как ни старались баллисты Александра отправить на дно прибывающие корабли, это не помешало высадке. Орудия, размещенные вдоль границы побережья давно саботировали и вывели из строя бойцы сопротивления, а главный калибр, прикрываемый скальными шипами, бил только вдаль.

Неизвестный постоянно мотивировал товарищей совершать вылазки. Запасы беднели, как и надежды, многие опускали руки, отказываясь подчиняться, и тогда Неизвестный прибегал к силе…. убеждения… или кулака. Последнее давалось с трудом, он буквально ломал себе душу, но бил неповинного, сдавшегося судьбе человека. Раз за разом.

Разведку совершали троицей, чтобы, если что, один уведет в неверную сторону, второй даст сигнал, третий – страхующий. Вылазки совершались путем жребия, но, иногда, Неизвестный вмешивался в голосование и отказывался посылать в разведку «желторотиков» (как их обзывали в убежищах). «Погибнут – вы хоронить будете?!» – кричал он вслед, и смешки утихали. Неизвестный, вообще, ходил чаще всех, караулил посты, мониторил маршруты. Когда пацаненок, прислуживающий ему мелочами, стянул бумаги жгутами, получился целый многотомник с обозначениями, понятными лишь его хозяину. Поэтому он не боялся оставлять документы на столе. На Безымянном Альфредо научил его шифровать маршруты. «Твои уроки никогда не пропадают даром, учитель» – Неизвестный спустился по жестяной крыше в предбанник и подошел к игральному столу:

– Ночная вылазка есть желающие? Нет? Тогда кидаем кубики. У кого выпадают одинаковые со мной числа – идет в разведку. «А как же правило троицы?». «Без проблем, подходим! Живее!» – крикнул Неизвестный, расталкивая копошащуюся массу людей.

– Какая удача, – хмыкнул Декарт.

Неизвестный меньше всего хотел видеть его в паре, но он выпал в партнеры. «Третий?». Третьим оказался подающий надежды молодой стрелок – Верн. Глуховатый на одно ухо, но имеющий меткий глаз и завидную гибкость.

Неизвестный хотел отгородить Верна: «Ему девятнадцать! Нужен крепкий мужчина!», но он настаивал вплоть до крика. «Как знаешь… – уступил Неизвестный, – просто… следуй указаниям и не делай того, что не просят». Желтолицый Верн прямо светился от счастья. Ведь это его первая реальная вылазка. «Дурак… сидел бы дома на матраце, и не морочил матери голову».

Когда Неизвестный наведался к ней, чтобы предупредить о миссии, то первое, что услышал: «он все уши прожужжал предстоящей вылазкой! Даже видеть его не хочу! Идет! Пусть идет! А то: мама, я заболел, помоги поправиться, мама, а как правильно ловить сомов? Вот и… катись на четыре стороны, – женщина выпустила пар, – я не про вас, конечно. Извините, вы почетный гость в нашем доме». «Доме…» – Неизвестный оглядел малюсенькую коморку, и вышел наружу, обдуваемый северным ветром. Под ногами располагался целый лагерь, трещащий кострами. «Они от осени то натерпелись, а близится зима». Скальный город отапливался, а ресурсы побережья были на исходе. «Попробовать захватить карабельные доки?». Те, где они причаливали с Амалией? Наверняка, Александр усилил посты. Им не прорваться, ведь эта крохотная частичка суши – единственный канал, обеспечивающий город продовольствием. Собрав походную сумку, он выждал, пока подтянутся другие члены группы. «Готовы?». Они перебрались по откосу к самой окраине. Неизвестный метнул магнитный диск, закрепившийся неподалеку от мыса. «Главное, не гляди вниз и просто лезь наверх, хорошо?» – он хлопнул Верна по плечу. Затем шла очередь Неизвестного. Он не торопился – еще были единичные проблески сигнальных огней, а вылазка начинается только, когда в лагере полностью замирает жизнь. Внезапно его нагнал Декарт. Он воспользовался своим вариантом – классическим крюком.

– Хочешь интересный рассказ? – Начал он, – Был на Ферлмире один проповедник ненасилия. Его имя вошло в историю, как человека, победившего колонизаторов без оружия. Но есть нюанс – тысячи следовавших за ним в ямах без имён, сечёшь, о чем я? О, они многого достигли! Но ничего их этого не испытали на себе, кроме плети, пороха и смерти, но Неизвестный молча лез по лебедке.

– Хворь бы тебя унесла – лезть по такой темени! – процедил Декарт.

– Сам виноват – отмахнулся третий спутник, подавая ему руку. Из-за проблем с крюком, вылезать пришлось последним.

Они обошли массивное плато в поисках новых пожарищ близ вулкана. Ни огонька. Вдалеке от острова Маяк стабильно излучал теплый свет.

– Наверное хорошо там, – проговорил Неизвестный, – вытряхивая щебень из дырявых ботинок, в тепле и уюте, – говорил он, натягивая на камни брезент, – Но без свободы. Вероятно, ему бы возразили, но тут то и засветился первый зеленоватый огонек – Неизвестный достал отцовский бинокль: «Фонари! Это торговцы!»: десятки, сотни фонарей. Они трижды мигнули и погасли.

– Наши! Верн бросился спускаться по камням, чтобы передать радостную весть, – Неизвестный подбросил магнитный диск, который он словил на лету.

– Только не коротким пут… – не успел договорить Неизвестный, а тот уже скрылся.

– Да, прыти ему не занимать… – подтвердил Декарт.

Корабли уже были в зоне видимости и активно причаливали к порту, а сходящие на берег торговцы энергично спорили с местным начальством, которое, как и предполагалось, вынуждено было уступить. Им помогли со швартовкой, а на палубы не пустили. «Молодец Хэль! Так держать!» – улыбка не сползала с лица Неизвестного.

Внезапно скала дрогнула, что-то не так! Неизвестный сорвался с места… оползень… Верн! Он не успеет… «Даже не вздумай!» – обхватил его за плечи Декарт, и Неизвестный смотрел на то, как медленно подкрадывается к новобранцу смерть. Верн ни сразу опознал исходящую позади угрозу, приняв дрожь земли за орудийные залпы, а, когда заметил, бежать было поздно. Он ловко перебирался с камня на камень, пока те не полетели сплошной мишурой, уминая под себя. Его накрыло… влачило к обрыву, и было неясно – в сознании он или нет, но вот – итоговый блеск металла – метнувшийся диск уцепился за что-то массивное… Но Верн сорвался и, как позже выяснил Неизвестный: свернул шею.

Неизвестный буквально рычал от гнева,

– Я же предупреждал!

– Еще один в твою могилу, – промолвил Декарт, и Неизвестный решительно обнажил меч. Затем поглядел на голубоватые огоньки, скользящие вдоль морской глади, – не сегодня.

– Конечно, ведь к тебе заявился торговец с шеститысячным войском на борту, – подоспел Декарт, вернувшись с магнитным диском. «Он даже не взглянул на пацана…». Неизвестный сложил диск в сумку, и они отправились на встречу новых гостей.

– Знаешь, почему народ терпит все твои колебания, муки совести, запреты и идиотские предписания?! – вскричал внезапно посреди дороги Декарт, – потому что ходит молва, что после бойни в крепости и поражения от Александра, ты воскрес. И мало того, что спас жизни других, но и сам явился в лагерь невредимым. Я видел тебя в канализации, никаких глубоких ран, одни царапины, да спаленные дотла крысы, точно прикоснулись к огненной вспышке. Я не нашел иридиума поблизости, так скажи, кто – твой невидимый покровитель? Почему ты вновь и вновь возвращаешься, и не гибнешь!

– Успокойся, Декарт, – голова трещит от твоих историй. К счастью, общество торговца пресекло неприятную беседу, – Хэль, старый друг, – Неизвестный протянул руку торговцу, и они обнялись, – я рад, что ты приехал. А последний был растроган теплым приемом и абсолютным спокойствием союзника.

– Выходит, все…

– Выходит, – улыбнулся Хэлю Неизвестный, – Декарт, жди снаружи, последующие сплетни не для твоих ушей – и они прошли мимо стражи в паланкин Хэля, где их ждал свежезаваренный заморский чай. «Подарочек из Сонтейва. Только языком попробуй, кожу обжигает, зато прогревает сквозь лютый мороз». «Не буду лгать – я устроил эту драму, чтобы проучить мерзавца. Не советую иметь с ним дел, он ненадежен». «Но ты держишь его при себе, и водишь, как собаку». «Чтобы та опознала хозяина. Между ним и Александром давно зреет ненависть, и я хотел бы разобраться в этом конфликте. А пока, отложим Декарта, и обсудим план взятия Скал».

– Раз вопрос зашел о доверии, хочу отметить, с какими сложностями я столкнулся, дабы мирно разрешить наш вопрос.

Неизвестный передал пакет документов,

– Оставшаяся часть – по исполнению обязательств. И милостиво прошу: обойдитесь без местных наемников, если надумаете выкрадывать у меня доказательства. Я не хочу осложнения наших взаимоотношений.

– Вы обрастаете союзниками, как кожей.

– Скорее чешуйчатый доспех, – как бы не впасть в крайность…

– Главное не напороться на огнестрел, правда?

– Иногда я не понимаю: на чьей вы стороне?

– Избавьте меня от кошмаров, – Страна Солнца всегда выполняет обещания и погашает долги. Не выпить ли нам за долгую разлуку? – откупорил он Сонтейвского вина. Неизвестный не возражал. Бразды правления утомляли хлеще ежедневных тренировок. «И куда потом?» – поинтересовался Хэль. «Еще не решил». «Последний Предел? Вольные острова? Или… Темплстер? Вы довольно последовательны – я угодал! Мой совет – обновите гардероб. С вашим обмундированием не добиться анонимности». «Ну, а вы?». «Возвращаюсь на родину. Только переоформлю документы, а там – спокойная старость».

Груз транспортировали погрузчиками в контейнерах и перевозили незаметно по ночам. Местами патрули пришлось «снять» и заменить своими «подставными».

Барданор расплачивался с внешними долгами, продав часть должностей. По преимуществу, они были бесполезны и служили скорее довеском к статусу. Выдаваемые титулы не обладали правом голоса по решениям государственной важности, но… Неизвестный купил себе акцию по рекомендации Лейма и выиграл статус дворянина. Втридорога, чем через местную бюрократию, но… с печатью самого императора. «В целом… он окупился с лихвой» – подумал Неизвестный, когда корабли торговой империи беспроблемно разгружались, а моряки – гуляли по острову. Чуть что – звали Неизвестного. Он предъявлял дворянский орден, и «жертву» оставляли в покое. Он обладал правом доступа во все регионы, кроме хозяйских покоев. Александр не знал Неизвестного в лицо, а сведения о перемещении не заполнялись, стоило ему передать патрульному горсть зерен. Можно ли было утверждать, что Прокурор терял контроль над островом? Если считать окружные скалы – то да, но сердце – город – не поддавался. Торговец растолковал, что на Темплстере, в отличие от острова Скал уже присматривались к поведению, а не просто глазели на одежку. Поэтому Хэль подучил его манерам, отвечающим придворному этикету. Уговорить было несложно: «Хочешь почувствовать себя так, точно усадили на стул с гвоздями – иди как есть, или же – преклони колени», и Неизвестный согласился. К тому же, Хэль не брал платы, и был доволен раскупаемым товаром. Главное, чтобы момент погрузки совпал и с вывозом последней партии и с опустошением корабельных трюмов. А еще лучше: поражением Александра. Поэтому, торговцы работали неторопливо. Краны то и дело «заклинивали», да и вообще, складывалось впечатление, что появление флага Торговой Империи – наименьшая из неожиданностей на горизонте. Сонтейвские наемники постепенно дислоцировались в регионе, избегая стычек с военными. Одевались как местные. Склады с боеприпасами организовывали в погребах сожженных домов, и имитировали странствующих бродяг, чьи жилища разгромили солдаты Прокурора.

В знак дружбы Неизвестный продемонстрировал Хэлю печать Верховного Канцлера, на что тот лишь рассмеялся. «Надеюсь, вы успели ей воспользоваться… на документе недостает символа – канцлерские печати одноразовые и корректируются ежегодно под новый формуляр – сборник законов. Наборы символов, которые нанесут на свиток зависит от грядущих планов, утвержденных собранием на совете лордов, поэтому, его печать действительна ровно до первого же созыва». И, как понял Неизвестный, места, где вписываются знаки и делаются оттиски строго засекречены. Поэтому у него осталась приблизительно зима и первые недели весны, чтобы воспользоваться ее преимуществами.

Но чем владел Канцлер? Государственными архивами и переплавляемой из раза в раз печатью. По сути, он мог выдать Хэлю или кому-то еще временное удостоверение на проход сквозь сетку баллистической защиты в Остермол. И себе… Так он и поступил. Затем, поставил две печати на «оригинале» и «копии» запроса на единовременную выдачу из государственной казны ста тысяч имперских голов. «На нужды по переустройству острова». «Ваш жест не останется незамеченным» – прокомментировал Хэль его действия. «Коли печать одноразовая, воспользуюсь ей сполна». Пришлось приложить усилие, чтобы расползавшийся диск оставил золотой отпечаток «копии», скрепивший письмо. «Я надеюсь лишь на то, что Верховный Канцлер добирается до своего логова морем, а я отправлю сообщение воздушной почтой» – подумал он про себя, пряча от компаньона первоначальный запрос с четким оттиском. Прислужник вручил Неизвестному бумаги: «Ваше гражданство». «Быстро». Торговец улыбнулся.

Они подписали с Хэлем договор, гласивший, что итоговая сумма будет поделена на равные части, и торговец упрятал документ в закутки двуслойных одежд. «Этой суммы должно оказаться достаточно для колонизации новых земель». «Любопытны пристрастия моего клиента, но – ваша воля – моя воля». Теперь следовало найти Амалию и передать в воздушную верфь оригинал запроса. Не успел Неизвестный отойти от командного пункта, как выяснилось, что за время приготовлений Александр лично выследил места дислокации нескольких поселений «Сопротивления». «Он прибегает к пыткам, пытается добиться сведений о главном штабе и каком-то человеке, ударившем его на банкете» – докладывала молодая девчонка, чуть моложе того же Верна… И это было страшно, в каком-то смысле он использовал этих людей, как прикрытие и гарантию собственной анонимности. «Их жертвы бессмысленны во всех… смыслах». Он не рассекречивал всей информации на общих собраниях, поэтому им просто нечего было выдать Прокурору. Тот, в свою очередь, воспринимал сопротивление на допросах за ложь, и продолжал пытки.

– А куда… вы?

– В городе у меня статус – проговорил Неизвестный. Я официально избран и могу свободно перемещаться вместе с повозкой…

– Полных бравыми ребятами – докончил его Декарт, – и никаких проверок, досмотров, и прочей лабуды. Надо же… мы придумали, как протащить армию. Часть наемников прикинулась шахтерами, надсмотрщики – наши, и они «готовы потерпеть». Первый раз вижу, чтобы наемник работал без оплаты. И чего ты им наобещал?

– Не твое дело, Декарт.

– А, если они взбунтуются…

– То их мигом перебьет стража, а корабли потопят островные орудия.

Он не сообщил ему о сделке с Хэлем, о планах на будущее, и о том, что в рюкзаке, который он не снимал даже ночью, припасены одежды и прочая атрибутика Верховного Канцлера. В город он направлялся, чтобы раздобыть печать Прокурора, назначить встречу Александру, и запросить помощь в «поимке» или «поиске» девчонки «Амалии». Но не успел Неизвестный подумать о девушке, как словно птичье пение снизошло с облаков, а его обняли худенькие ладошки. «Амалия?! Ты цела?!». «Хотел передать, да у тебя все дела, – говорю же, не отвлекайте занятого человека!» – улыбался до ушей Декарт. Неизвестный расцеловал каждый дюйм ее хрупкого тела, – и увидел ожоги,

– Они ранили тебя? Били? Пытали?

– Все в прошлом! – мягко улыбнулась девушка, и их губы едва не касались друг друга.

– Как же ты…

– Мне помог защитник – Лайм…

– Лайм? Подожди, он на Скалах?

– Он из ордена протекторов… – вдруг глаза ее наполнились слезами, – был…

– Не пытай девчонку, видишь же, – ей больно, – вмешался Декарт. Неизвестный сжал кулаки, но сосредоточился.

– Да… Лайм вызволил меня из города, но дети… Их арестовали и сортируют по каким-то хибаркам. Я бежала. Меня поймали на пограничье, как раз весь берег залило пламенем, и я думала, что справлюсь, спряталась в земляном разломе. Они послали собак. Меня нашли… Если бы не Декарт… Он перебил патруль и вывел меня к пристани…

– Подожди, ты разделался с охраной?! Неизвестный вдруг припомнил об усиленном штурме и захваченных поселениях. «Вдруг… если сравнить с картой… окажется, что он обрек на гибель сотни душ!».

– Кстати, он помог выбрать корабль – она едва не запрыгала от счастья, – Я так рада вас видеть, и… прости, если отрываю от дел.

Все, чего хотел Неизвестный – уединиться и обдумать увиденное и услышанное. Он еще раз обнял Амалию, поблагодарил Декарта за ее спасение, а в своей комнате, разложил карту: его подозрения подтвердились. Из-за необузданности Декарта в стенах Скал пытают сотни невинных душ. Но… он спас Амалию. «Мог бы найти и другой способ, выкрасть, отвлечь, да что угодно! Никто бы не стал поднимать тревогу из-за единственной беглянки! А он – порешил поисковый отряд». На сей ноте Неизвестный собрал рюкзак, готовясь к непростому заданию.

За вечерним обсуждением, сопровождаемым игрой под гитару, они сошлись с Декартом во мнении, что, как бы то ни было – в Кольцах Амалии безопаснее. Конечно, теперь он постарается не отлучаться надолго. «Мало ли, взбредет кому проверить ее прописку…». Да и напарник пообещал заботиться в его отсутствие. Неизвестный намеревался дополнительно заплатить наемникам, чтобы они изредка приглядывали за девушкой. А пока – лучше не пугать ее избыточным вниманием. «Завтра мы выступаем». «Верно». «Ты не назначил заместителя. Может, заодно и проясним мое положение?». «Хэль». «Торговец?!». «Торговец». Декарт обиженно отвернулся, продолжая играть бодрую мелодию.

И с ближайшим караваном, Неизвестный, на пару с Декартом, группой подопечных Хэля, и Амалией посередине, отправились назад – в Кольцевой Город. «Я не притязателен, дай мне крови врагов, золота и права сношать порабощенных женщин, и мой меч твой навеки» – прошептал перед сном Декарт, но Неизвестный пригрозил повесить его. «Повесить? За луну?» – остальная часть ночи прошла под его тихое посапывание. «Хорошо, что Амалия этого не услышала». И ничего не мог Неизвестный с ним поделать, для народа – они два брата, бьющиеся плечом к плечу, и, нередко, Декарту рукоплескали громче Неизвестного. Пока последний отдавался процессу распределения ресурсов, поиском уязвимых мест, и проводил тренировки населения, первый разъезжал по округе и вербовал сторонников «отжившего режима».

И вот, они ехали в одном направлении, но с разной целью: Неизвестный хотел вывезти как можно больше людей на свободу, защитить детей и Амалию. А потом – увезти со Скал на свободные острова, используя наемное войско в качестве прикрытия. Декарт – поквитаться с Александром, а наемники – «хоть в Бездну, лишь бы платили».

Глава – 24 – Декарт

Чем занята голова Декарта темной ночью? Вне сомнений – его спутники дали бы разнящуюся характеристику, но один точно выносил приговор. Предвзятость Неизвестного зашкаливала: «Ясное дело, думает: разбоем да насилием. Будто я расплылся по преступлениям, и, просто – несостоявшийся человек». И, словно подтверждая его мысли, Неизвестный, высунулся из спального мешка, осматривая район. Его взгляд, как нарочно, проскальзывал мимо, не задерживаясь на напарнике, будто он исследовал взором пустое пространство. «Считаешь, я ни на что не годен?» – подумал Декарт, но промолчал. Не хотел разбудить Амалию. «Девчонка достаточно настрадалась». Он не понимал, к чему ей столько детей, но – раз так легче, он выложится по полной. Он дал себе клятву вытащить ее с этого острова. На нормальные земли. После того, как уберет прокурора. «Вольные города… Сонмир, да хоть Последний Предел!». А там – завяжет с алкоголем, займется разведением скота… избавиться бы как-то от этого надсмотрщика – Неизвестного… «Или он сам слиняет – осуществлять великий замысел по спасению мира». Разумеется, на данный момент Декарт преследовал свои цели. Однако он верил в изменения и отвергал малейшую возможность иного исхода.

В присутствии Амалии он чувствовал себя полноценным, исцелившимся от скверны, пропитавшей его плоть. Он признавал промахи, и питал надежду на отчищение. Но, пока она отсутствовала – тьма сгущалась обратно. В минуты неистовства, когда ему удавалось освободиться из тисков злобы и агрессии, он искренне сожалел о невозможности повернуть время вспять. Научиться правдиво соизмерять причиненную пользу и вред. Нет, он не досаждал себя самобичеванием, обильными раскаяниями и не воспринимал жизнь, как нелепую трагедию. Наоборот, любую нехватку он компенсировал напором. А, если не получалось, то выпрыскивал раздражение в ближайшей таверне. Напьется, спровоцирует драку, и выйдет «героем». Такие малые победы возвращали периодически утрачиваемую гордость, плюсом – практиковался в болевых приемах. «Вывернул бы Неизвестному руки, а то лапает без разрешения. Да девочку жалко. Ухаживать ведь за придурком».

Амалия принимала его. Конечно, не ведая о темной стороне, но вся душа Декарта торжествовала. Ведь где-то он стал «своим» в бездомном мире. А там – под воздействием времени, она привыкнет, и тогда он откроется ей. «И не из чего выбирать – ведь привычка – альтер-эго нашей жизни».

Допивая кислое вино, он разлегся на мешках. Взгляд случайно упал на Неизвестного. Один вид его вызывал тошноту. В глазах сквозило осуждение и пренебрежение. «Неисправимый нарушитель человеческих порядков, мерзкий уголовник, по которому плачет виселица?» – Декарт приложился губами к фляге с вином, расплываясь в улыбке. Алкоголь приятно согревал, расслабляя мышцы. «Спору нет – не видать мне прощения. Да и не ищу я его. Так чего застревать в прошлом?» – Декарт отхлебнул еще. Он выберется из Бездны, поглотившей душу. Пусть Неизвестный выдумывает, что заблагорассудится. Не ему указывать, кем станет каждый встречный.

Пребывание в потемках научило Декарта элементарным правилам выживания и мироустройства. Неизвестному не понять, что означает «находиться на грани». У него все «по принуждению». «Он как искусственный кактус. Все коробится от естественности. Долг, обязательства – произнеси два слова, и больше рассказать то о нем нечего. Не человек, а сплошная кредитная история… Совсем ослеп народец. Не видит, как в капкан к ростовщику угодил. То-то с торговцем снюхались. Да и с ходу поглядишь: предназначение, судьба, боги-символы. Одним словом – религиозное помешательство».

Караван медленно плелся по широкой тропе. Время от времени из земли вырывались столбы пепла, оседающие на головы. Повозка тормозила, расправляли жаростойкий брезент, накидывая поверху. Когда вулкан «стихал», возница подсыпывал в топку угля, и механическое колесо продолжало ход. Наконец они добрались до временной стоянки. Наемники взялись разгружать складные палатки. Разожгли огонь, подвешивая рыбу. Декарт вытащил гитару и неловко провел костяшками по струнам. Когда-то он был душой компании, но частые пьянки притупили чувства. Он растратил часть навыков, и с трудом припоминал ноты. Пара наемников помогла словить ритм, и Декарт понемножку включался в игру. Проснулась Амалия. Подсела рядом, и он пел. Пел о непонятой любви, о дружбе, войне и мире. Когда приготовилась еда, они неспеша перекусили, обсуждая маршрут.

Глубокой ночью похолодало. Декарт никогда не отличался сдержанностью, но терпел внутреннюю вражду ради «милой девочки, которая так запала в сердце». В отличие от Неизвестного, он отдал ей свое покрывало и лег на земь, ощущая как почва вытягивает тепло. Засыпая, пару раз подумал, что слукавил, надеясь изменить собственную природу. И, все же… Он был убедителен. Как для себя, так и для нее. Их отношения крепли, перерастая в нечто большее. Невинные беседы, милые прогулки, пока Неизвестный отлучался на разведку дороги. «Чего может еще пожелать мужчина?» – произнес Декарт, а про себя: «отделаться от навязчивого конкурента?». Неделя пути прошла незаметно. День за днем отряд следовал «законному» маршруту. Вместе с Амалией они проводили ночи напролет под расслабляющий треск костра. Разглядывали лунное небо, играли с тенями, как дети. В этот раз он не торопил события, не пил в ее компании, и стремился предстать в лучшем свете. На шестой день он буквально переживал новое рождение. А затем, совершил глупость. Напился, ввязался в драку – разнимать местных. Когда он возвращался к лагерю, девушка уже проснулась. Она обработала порезы, но была возмущена тем, что он скрывает от нее «зависимость». Декарт понимал: ей предстояло отведать немало «сюрпризов», но рассчитывал на свое обаяние и умение находить с женщинами общий язык. И он не сплоховал. Влияние Неизвестного на девушку таяло. Декарт подначивал ее сбежать после падения Александра.

Пока Амалия колебалась. Однако, он был уверен, что сумеет ее переубедить. «Неизвестный без тормозов. Скачет с острова на остров. Его не удержишь верностью. Да к чему объяснять? Ты сама знаешь лучше меня». Бывало, она спрашивала: «каким он видит их будущее?». Декарт отвечал неопределенно, но та требовала конкретики. Обычно, он не загадывал вперед. Поэтому, приходилось измышлять варианты, устраивающие обоих. Если намечался спор, он шел на уступки или обращал разногласия в шутку, хотя думал совершенно иначе. Основной задачей было – привязать Амалию к себе. И она велась на ухаживания, ведь до этого к ней не проявляли явного интереса. Девушка давно мечтала почувствовать себя желанной, исключительной. Той, ради кого свершают подвиги. И Декарт предоставлял ей такую возможность.

При Неизвестном они держались несколько отстраненно, но, когда его силуэт скрывался за холмом, сразу бросались в объятья, не думая о последствиях. Декарт платил наемникам, чтобы они помалкивали. Временами девушку грызло чувство вины. Ей казалось – она манипулирует Неизвестным. Тогда он разубеждал ее, сопровождая диалог активной заботой. Амалия не всегда поддавалась на ласки, как он ни добивался ее расположения. Иногда она грустнела, хотя и отвечала – «это не так». Ей нужны были какие-то гарантии, надежность. Декарт относил подобные «заскоки» к дурному обществу Неизвестного: «всех извратил…». Он объяснял ей: «Мы – не механизмы. Человеку нельзя вдолбить идеи о вечном без ущерба для реальной жизни. Всякое может получится. Надо наслаждаться настоящим и не витать в облаках». Порой он преуспевал, и Амалия подпускала ближе. Порой – связь разрывалась и Декарт терпел неудачу. Подобные эмоциональные качели выводили из себя. Пока Александр дышал, Декарт не мог самозабвенно предаваться взаимным играм. Бесила любая мелочь, сбивающая с пути. Он мирился с наличием постоянного контроля, хотя раз-другой умудрился вспылить, но не собирался склоняться перед «черноплащим оборвышем». Обыкновенное наблюдение за Неизвестным заставляло его закипать. Как беззаботно тот раздавал указания, подгонял наемников и караван. «Твое снисхождение за милю чувствуется. Я, хотя бы, искренен в своих порывах…» – так он оценивал свои достижения и влияние на окружающих. И, в чем-то они пересекались с действительностью. Когда Неизвестный поторапливал кого-то, руки чесались поддать в спину. Растущее недовольство подмывало вызвать его на дуэль. Но тут улыбалась Амалия, и вся злоба растворялась в лучезарной улыбке. Декарт забывал о проблемах и посвящал девушке оставшиеся часы. А Неизвестный всегда находился где-то там, за пределами человеческих страстей, лишь изредка спускаясь «с небес», в обыденную повседневность. Поэтому и не заподозрил странностей в поведении. Проницательный в изобличении лжи других, не замечал происходящего под носом.

С документами караван без затруднений миновал основные посты и получил официальное разрешение на въезд. Их так же осведомили о возможных беспорядках. Неизвестный заявил: «Я верю в армию и ее способность обуздать поехавших мятежников». Декарт едва не подавился от хохота: «Задал жару! Так послушаешь: двуличная скотина!».

На проходной их почти не проверяли, что выглядело странным, ведь минутой позже солдаты тормозили всех подряд, вне зависимости от ранга и должностных полномочий. Или положение Неизвестного являлось исключительным, или им банально повезло. Декарт склонялся ко второму.

Он ощутил на себе взгляд Амалии и обернулся. Девушка выглядела разочарованной.

Глава – 25 – Неизвестный

На перевалочном пункте они разделились. Печать Канцлера давала немало преимуществ. Им предложили разместиться в бывшем господском доме, где Александр временно останавливался после скитаний по островам. «А я-то думал, что дворянство, – пыль в глаза, а оно – окно во все двери! – рассмеялся Декарт, успев вернуться с флягой». Он резво перебросил ноги в повозку, деля выпивку с командой, а когда та закончилась поспешил снова к прилавку. Неизвестный выждал момент, когда их повозка максимально отдалится от сопровождения. Зная, что Амалия этого не видит, находясь в окружении солдат, Неизвестный подманил главу заведения и выбрал вариант скромнее, а Декарта повелел заключить в карцер, пока тот не придет в норму. «Сообщить номер отеля, как оклемается?», «Он его знает», – ответил с улыбкой Неизвестный. Убедившись, что его маневр остался незамеченным, он облегченно вздохнул. «Наконец-то отделался от него. Хоть на пару недель!». Приемщица благожелательно улыбнулась в ответ, – желаем вам приятного путешествия.

Они высадились у отеля, целиком утопленного в скалу. Носильщики разгребли багаж, и, по просьбе Неизвестного, расселили сопровождение по соседству. В ситуации неопределенности он как никогда прежде нуждался в чьей-то защите. К превеликому облегчению, удалось выяснить, что Александр тормошил и потрошил внешний рубеж, даже не догадываясь о том, что Неизвестный находился под самым его боком. «Личное не трожь» – предостерег он прислугу, когда та приблизилась к его сумкам. Высадившись с повозки, он помог Амалии с вещами.

«А где Декарт?!, – взволновалась девушка, – он обещал мне сюрприз». «Милая, – Неизвестный погладил ее по щеке, – он работает в Сопротивлении, вернется – как сможет».

Пока «пропойца» приходит в чувство, Неизвестный увел девушку в номер и приказал лакею из приемной Воздушной Верфи подготовить документы на регистрацию гражданства Торговой Империи и срединных земель, которые он приметил ранее. Конечно, это могло обойтись в «копеечку», но Неизвестный планировал подправить печать Канцлера или же забрать заполненные бумаги и проставить хотя бы штамп Прокурора. «Выполняйте. Когда я вернусь с печатью, работа должна быть исполнена без заминок».

Оставшись наедине, Неизвестный распаковал конверт, в котором торжественной фразой были прописаны поздравления. Их официально объявили согражданами Сонтейва. Он оглядел золотые жетоны, отлитые и пронумерованные в столичной плавильне – уникальные номера со свободным доступом в столицу. «Наверняка, Хэль позаботился». Но девушка не бросит детей, а он – тех, кого еще можно спасти. «Сами себе узел вяжете, – говорил Хэль, прощаясь, – помяните мои слова. Пока у вас есть шанс отплыть с рассветом».

За день ему дважды напомнили об опасности оставлять девушку одну. Первый раз, при переноске вещей, когда на нее едва не свалили шкаф, и второй раз, когда Неизвестный заполнял квитанцию на первом этаже. Звук пощечины. Он прибежал мигом, растолкав людей

– Разве это темплстерское гостеприимство? – рассмеялся толстяк, но заметив Неизвестного, отошел от девушки, – верно! Я же посетил дерьмо! Неизвестный набил бы ему морду, но время шло ко сну, и он проводил Амалию до номера. Претворил скрипучую дверь, осмотрел квартиру, и запалил газовые фонари.

– Ты как? – он неуверенно прикоснулся к ее плечу.

– Детей привезут на те острова? Они похожи на два бублика – это так мило, или очки, я… – ее щеки загорелись, – столь многим обязана Декарту. Он выбрал скоростную Галеру и выторговался, ты бы видел глаза того торговца! «И все его „геройские поступки“ – за мой счет – подумал Неизвестный». Ведь накануне он заплатил Хэлю флаконом иридиума, спрятанным в лезвии его клинка. Как бы внося «аванс», а взамен – получая гарантию, что их накормят, напоят и не дадут в обиду, если они надумают убраться в Сонтейв. Но разве объяснишь все это? Да и нуждалась ли она в пояснениях? После скромного ужина, состоящего из отварной рыбы и похлебки, он заправил постель. Мягкая ткань соприкоснулась с грубой кожей. Его мгновенно развезло, и он, полураздевшись, опрокинулся на перину. Издалека еще щебетал девичий голос. Все дальше… и дальше… Неизвестный засыпал, и его мечтой было обнять ее, защищая от любых посягательств извне. Кажется, ему снилось, как он расчищал им путь… Путь куда? Он не знал, как и позабыл, зачем куда-то еще надо идти. Все казалось бессмысленной прихотью, неразумным промыслом разума. Ощущение бесцельности было настолько четким, что он различал виднеющийся тупик.

А затем – наступило утро… и все пошло наперекосяк.

После пробуждения тело оцепенело. Он был на грани сна и бодрствования, но первое время не мог пошевельнуться. В голове что—то вибрировало. В уши будто залетели пчелы и стукались о череп. Резало глаза, на зубах чувствовался песок. Он трогал их покалывающими пальцами: никакого песка. И проваливался в сон. Язык немел, и он давился им во сне. Когда воздуха не хватало, то судорожной встряской тела, язык оживал, и легкие снова могли дышать. Поначалу успокаивала тишина. Однако, в голове постоянно сыпался песок. Будто его прочищали сквозь сито, трясли в миске, или он перетекал в песочных часах. Мир ехал кругом. Утром стекая вниз, вечером и за ночь – поднимаясь назад. Наверх.

Единственным желанием было упереться щекой в подушку и проспать всю жизнь. Но его неосуществимая просьба оставалась безответной. Когда это «безумие» закончилось, и сила притяжения вернулась к телу, он ощутил, как ослаб, и сколь тяжко давался вздох. Пролежав в неподвижности около часа, Неизвестный медленно сбросил покрывало, и сел, свесив отекшие ноги. За окном светало. Поднявшись, он приблизился к комоду. Провел пальцем по его поверхности. Поднёс к лицу, и, рефлекторно чихнул – ладонь серела от пыли. Он увидел, как Амалия смотрит на него. «Пыль». «Тут нет никакой пыли, я вчера убралась».

Неизвестный почувствовал странную легкость в голове, и просто добавил: «На улице».

И слёг на следующее утро. «Это простуда – не шевельнув ухом ответил он». Осунувшееся лицо смягчилось улыбкой. «У простуды другие симптомы, – настаивала Амалия, я приведу лекаря! Скажите, что с вами? Вы ведь не умираете, правда?». «Нет, что ты, иди сюда» – проговорил мягко Неизвестный. И, обнял Амалию как малое дитя, в очередной раз прижимая к себе, гладя по щекам и расчесывая волосы. «Я не умираю. Ты считаешь меня героем? А герои никогда не умирают, так говорят люди». «Люди много чего говорят – процитировала она его слова». «Чему я ее научил? – спохватился Неизвестный, – И это верно. Но среди лжи можно выявить зернышки правды. Хотя чаще… правда заключается в том, что большинство сказанных слов значат не больше опавшей пожелтевшей листвы». «Опавшая листва означает приход холодов и зимы – она поежилась». «Холод…». «Ты о бесчувственности людей?». «Х-х-холодно, – он подтянул одеяло, почувствовав неприятное дребезжание в горле и тошноту, – Ступай, принеси мне воды. Сейчас выпью и станет легче». Но девушка не сдвинулась с места, а внимательно проследила за его взглядом. Револьвер. «Не смей – предостерегла его Амалия, зная, что не сможет остановить его, если он решится, – ты… нужен мне». Однажды, ночью, она проснулась от стонов и услышала, как он страдает. Прокралась к его кровати, пока Неизвестный вывалился в окно, хватая воздух ртом, и увидела большой кровавый след. Ей стало обидно от того, что он ей не доверяет… И пришло понимание, что он, как и мать ограждает ее от бед, не понимая одного: «кто защитит его самого?».

Неизвестный повторил просьбу. Девушка послушалась, и, с опаской глянув на оружие, вышла. Его машинально скрутило, он хотел, силился выплевать сгустки крови, мешающие дыханию, но ничего не выходило, кроме надрывного кашля. Болезнь прогрессировала… Казалось, организм сдался. Он посмотрел на свой мешок, на дне которого лежали две колбы с отчищенным иридиумом. «Я не захочу больше, чем заслуживаю!» – приказал Неизвестный себе, и стиснув зубы начал молиться неведомым богам.

Когда вернулась Амалия, он горел в бреду, смешивая обрывочные фразы с фрагментами памяти из прошлого и настоящего. За несколько часов подле кровати, она узнала о нем больше, чем он рассказывал на протяжении двух лет. «Вот почему он такой… Неизвестный пережил предательства, несправедливость. Его родной дом – средоточие болезней, горя, отчаяния, страдания и множества невинных смертей. Мать оберегала меня от несчастий… А он мог положиться лишь на себя самого. Даже в ордене, где Неизвестный провел свою юность, его ненавидели, в случае успеха – завидовали, а, при неудачах, – презирали». А она еще жалуется ему на то, как он бывал чересчур равнодушен.

Конечно, непросто сложить воедино все фрагменты мозаики, но метка Неизвестного оказала существенную услугу. Она посылала незримые сигналы. Амалия не могла выразить словами увиденное, но при тактильном контакте с «пораженной» кожей приходило внутреннее осознание. Иридиумовое клеймо изъяснялось на своем, символическом языке. Вещало о грядущем. Это было жутко, и, вместе с тем, необыкновенно. Иногда оно дергалось, вырастая в объемах. Словно пыталось соскочить с «носителя». Дотянуться до запястья и проникнуть под кожу. Рисунок метки извивался змеей, готовясь к наскоку, но, едва девушка отстранялась, прекращало навязчивые петляния, завораживая сиянием.

Хотя разум ее друга блуждал в потемках, застревая в сумеречных состояниях, тело оставалось стабильным. Клеймо, вроде как, обладало магической силой. Внушало спокойствие, держало с девушкой тесную связь в стремлении выжить. На секунду ей почудилось, как метка высасывает энергию для собственной регенерации, но замешательство быстро улетучилось.

Амалия мягко отирала Неизвестному лоб, смачивала горячую грудь, чтобы сбросить температуру, и не знала, чем еще может помочь. Сухие глаза неподвижно уставились в потолок. Теплющуюся жизнь выдавало лишь глухое, свистящее дыхание. Она отошла за свежей водой. За считаные мгновения кожные покровы побледнели. Приступ наступил неожиданно. Его затрясло. Тело изогнулось, охватываемое конвульсиями. И – задеревенело. Скованые мышцы застыли в напряжении. В течение нескольких секунд он лежал замертво. Затем, дыхание восстановилось. Перекошенные конечности упали на матрац. Измученные легкие вбирали воздух.

Амалия вбежала и испуганно приложилась к груди. «Бъется». Жар спадал, кожа покрылась мурашками. Девушка укрыла Неизвестного одеялом, и расстелила рядом постель.

Ее поджидала бессонная ночь. «Как бы пригодился сейчас Декарт… И где он пропадал? Завис в очередной таверне? А обещал…».

Амалия легла рядом и просто поглаживала волосы. Когда Неизвестный уснул, его черты сильно изменились. Клеймо перестало выглядеть пугающим, складки – отталкивающими, а с лица сползла натянутая, как маска, грубость.

«Как разительно преображается человек во сне, отдалившись от мирских забот» – девушка нежно поглядела на Неизвестного, убирая с лица волосы. Глаза увлажнились, но он не мог ее видеть сейчас, поэтому она дала волю эмоциям, обратившимся в теплые капельки, стекающие по шее, и далее, с ее лица на его. Самое удивительное – на следующий день он поправился, признаки болезни ушли, и Неизвестный вновь уверенно стоял на ногах.

Поутру Амалия отправилась за настойками для компрессов.

Неизвестный разложил тряпки с полотнами на подоконнике и чистил меч, периодически поглядывая за перемещениями солдат у горловины. Выбранный им номер давал превосходный обзор на Кольцевой город. Разве что он не видел того, что происходит прямо над ним. Но и его могли заметить только с таких же отдельно стоящих башен постоялых дворов. Поэтому Неизвестный без опаски открыл окно, чтобы проветрить квартиру.

С улицы пахло пареной репой и подгорелым хлебом. Он отпил из графина воды, смачивая сухие губы и осмотрел зазубрины на лезвии. Приготовления к полировке оружия отняли час. На запах пищи слетелось воронье. Неизвестный высунулся в окно, прогнав каркающих птиц.

Вдалеке прослеживалась беготня сановников. Они явно вели подготовку к какому-то мероприятию. Следовало проверить, но позже, когда клеймо подаст признаки жизни. Базового человеческого чутья было недостаточно, чтобы выжить, сохранив статус на Скалах. «Или, в моем случае – его видимость». Особенно, если ты – не местный. И одиночка. Декарт увел за собой бойцов, чего и добивался Неизвестный. Путешествие в компании напрягало. Он чувствовал себя зависимым от воли сокомандников, если это – не давние, проверенные временем знакомые, чей характер и слабости он изучил вдоль и поперек. Он примкнет к ним позже, когда закончит собственные дела. Когда они не смогут повлиять на его поведение и помешать осуществлению задуманного. Где-то зашуршали фильтры, вытягивающие влагу. «Ну вот, подышал называется».

Сзади щелкнул замок. Девушка вошла на цыпочках, чтобы не разбудить Неизвестного.

– Амалия? – спросил он, не отрываясь от счищения старого масла с мягкого обуха меча.

Ответа не последовало

– Извини, если я недостаточно… – и обронила поднос. Чаша вдребезги, обломки раскатились по полу. Дверь от сквозняка захлопнулась.

– Эй – он поднялся и схватил ее за руку, – Это я! Я!

Амалия вгляделась – она не узнавала его, но глаза… Глаза были прежними.

– Твое лицо… Она поднесла зеркало. Оно переливалось то принимая вид Канцлера, то Неизвестного.

Он ощупал лоб, брови, скулы.

– Иллюзия…

Он припомнил себя на Безымянном. Как-то раз, сбривая щетину в доме на дереве, лезвие настолько затупилось, что он никак не мог удалить все волоски. Тогда Неизвестный мысленно зафиксировал момент в воображении, и как бы продолжил шлифовать лицо под то, что требовалось. Неужели… – он захотел проверить это сейчас, прикрыл глаза, внутренне напрягся, вкладывая волю в изменение облика… но ничего не вышло. Неизвестный вздохнул. Это бы существенно упростило задачу.

– Главное, что ты здоров.

Он обнял девушку, благодаря за уделенное время. Тут Амалия и заметила странный рисунок на теле. Она коснулась его шеи. Почувствовала пульсирующую вену и вопрошающе поглядела на него.

Неизвестный кивнул, и девушка отклонила ворот рубахи.

Рисунок метки дорос до плеча.

– Она эволюционирует… – проговорил он, беря зеркало, – я не слышал о таком.

Амалия потрогала очертания. На подушечках ее пальцев осталась розоватая пыльца. Она впиталась в кожу, и Амалия с удивлением заметила, как царапины исчезли.

– Метка лечит тебя! – она расцеловала его лицо, а он, с полнеющими от слез глазами, стискивал зубы. Боль от прикосновений к клейму была невыносимой.

В тот—же день он посадил рядом и читал наивную повесть о благородных людях, и она верила ему и кивала, постоянно улыбаясь, а про себя не могла нарадоваться – Неизвестный поправился, значит, что—то или кто—то услышал ее молитвы… Он все время удивленно переводил на нее взгляд и пытался разгадать столь неописуемое внимание к каждому своему жесту или слову. Но спустя пару часов успокоился, согласившись про себя, что ей, наверное, просто никто не читал с таким энтузиазмом и верой детские книги. Окончился рассказ, и вместе с последним произнесенным словом, девушка уснула.

Уже медленно, неутомимо приближался рассвет. Нехватало лишь ярких лепестков солнца, озаряющих ее бархатную кожу, и цветов за окном.

Никакая приземистая картина реальности не могла развеять очарование пробуждающегося мира. Планеты грез, страданий и веры. Этой идеализированной модели, созданной внутри сознания. Кто-то не выносил существования без ее воплощения и бился с собственными призраками. Кто-то расставался с жизнью, поверженный в хаос небытия. А кто-то, продолжал жить «несмотря на»… двигаться к… Пока ожидания не превысят возможного.

Медленно отнеся такую тоненькую и легкую на руках, Неизвестный положил ее на кровать и вернулся к своим картам, дорисовав еще два острова. Один из них полностью принадлежал просветителям, но он располагался на значительном отдалении от «цивилизованного мира», поэтому вмешивались сомнения: являются ли просветители приспешниками императора? Он поместил его в самый низ карты, немного залезая за края. Чуть севернее, под Темплстером, но достаточно ниже, стоял независимый город—кратер. Возможно он образовался в результате мощнейшей череды взрывов, а, может, и из—за того метеоритного дождя, который все называли звездопадом.

Высокие края и глубокое дно – случись прорыв, и в черной цитадели из камня и почвы содеялся бы настоящий потоп. Но естественные стены стояли, вода не способна была сокрушить рубеж, и, недовольно журча, обходила их стороной. Жителям Севергарда как нельзя кстати пригодились бы ученые с Кратера. Жаль никто из них не хотел его покидать, и не желал ничего делать для внешнего «общества», ограничившись сообществом внутренним. Их технологии опережали время.

Пока общий мир испытывал упадок, и люди превращались в аборигенов с дубинами и ружьями, кратерские ученые нашли лекарства от многих неизлечимых болезней… Научились устранять опухоли, пресекать эпидемии… Проводить роды здоровых детей. Творить, писать картины и книги, разливать теплый аромат весенних подснежников…

Неизвестный слышал, как, однажды, протекторы направились к ним с мольбой о помощи. Они запрашивали партию лекарств для островитян, но Кратер лишь включил силовое поле, сохраняя радиомолчание. После чего для разгона «сборища» с острова пальнули из баллистического орудия. Протекторы вернулись ни с чем. Вдобавок, на обратной дороге морской вихрь потопил часть кораблей. Плата за арендованные суда опустошила столичную казну, а материальный ущерб от операции заставил корону взять ссуду в Сонтейвском банке. Поэтому Император был вынужден вычеркнуть Кратер с карт. В итоге: все хозяйство Севергарда держится на отравленной рыбе да грязном иридиуме, используемом в качестве топлива.

После прибытия на Скалы, у Неизвестного выработалась привычка работать до поздна и вставать во второй половине дня, но в этот раз Амалия уговорила его вытащиться из кровати на рассвете. «Надо проветриться». Он молча согласился, переодеваясь в канцлерскую форму. Из оружия взял только короткий клинок, незаметно разместившийся под бедром. Он окинул взглядом квартиру и включил перед уходом вентиляцию.

Город встретил посетителей перегаром, кипящим маслом и пережаренной рыбой. Торговцы с цистернами заполонили улицы, зазывая прохожих. «На кой им оно?», – спросила Амалия. Неизвестный поманил за собой, продираясь сквозь скопления людей. «Вот – указал он на чан, в котором замачивалась рыба, – масло нейтрализует токсины и консервирует мясо. Хочешь попробовать? Нет? А я голоден, – и он отсыпал волосатой торговке пару медяков». Обменяв деньги на засаленную рыбешку, принялся грызть. «Выглядит паршиво, но без обработки здешние продукты все равно что яд». Рынок больше напоминал карнавальную выставку. Колоритное тряпье, разноцветные вывески. Каждый одевался во что горазд, чтобы завлечь покупателей. «Ммм, – произнес он, причмокивая, – на Безымянном и не такое коптили…». Девушка внимательно наблюдала за его выражением лица. «можно попробовать? – решилась она, и, откусив кусочек, выплевалась – какие-то… щепки, замоченные в керосине». Язык жгло, заныли зубы, но другой еды не предвиделось, поэтому Амалия откусила рыбину снова. «Войдешь во вкус, и не такое опробуешь» – усмехнулся Неизвестный. «Надеюсь избежать этой участи». После скромной трапезы, скрашенной пшеничной настойкой, они выбрались к лифтам. Неизвестный хотел получить свежие сведения с берега, но подъемники заморозили, а на крепления для тросов прибили таблички: «обслуживание приостановлено». Раз так, то следовало отыскать Декарта. Неизвестный придумал предлог прогуляться по той улице, на которой видел его последний раз. Благо, местные и здесь развернули ларьки.

Заморосил холодный дождь. Серое небо, пронизанное полосатыми тучами, исторгало молнии. Кислотные капли пробивали тонкие покровы одежд.

Местные попрошайки пытались втянуться под карнизы, но мест на всех не хватало. Они толкались, бросались драться, и бились насмерть за кусочек тепла или краюшку хлеба, выброшенного из окна. Эти представления разгоняли скуку сидящих по квартирам, и они подбрасывали еще, провоцируя новые драки. Победитель и выживший – всегда один. С новоприобретенным трофеем, он, съедая свою долю, смотрел с сожалением на труп вчерашнего товарища, и проклинал мрачное небо, мрачных существ, живущих в теплых домах, безликих стражников на стене, и свою никчемную судьбу.

Неизвестный поднял голову вверх – сужавшие обзор грани вулкана переливались темно—зеленым – то грязная вода скатывалась со стен и попадала внутрь, прямиком к ним на головы.

Повозки едва вмещались в узкие улицы. То и дело кто-то толкался и неустойчивые телеги заваливались на бок, образуя пробки. Амалия, попросила отпустить ее, и, получив одобрение, побежала к одному из прилавков, где группа молодых женщин оживленно обсуждала одежду. Убедившись, что девушка в надежных руках, он занялся обдумыванием плана. Освободившееся время Неизвестный решил потратить на поиски Декарта. «Где же ты обычно прохлаждаешься?». Он прогулялся по ближайшим пивным, но любитель выпивки словно растворился. Тогда Неизвестный наведался в кольцевой карцер. «Неужели он все еще задержан?». Он около часа простоял в очереди под кованым забором, наблюдая за местными разборками. Стражи правопорядка исправно отбывали дозорную миссию, контролируя проходимцев с башен по обе стороны ворот. Раз в стук колокола проход отпирался и четверо в мундирах пропускали человека на территорию, после чего возобновлялось томительное ожидание. На шум и крики никто не обращал внимания. Когда подошла очередь Неизвестного, его тщательно обыскали, изъяли все оружие, проверили документы и, сопроводя до проходной, протолкнули в узкий коридор. Заколоченные окна, ставни в решетках, болтающиеся лампочки… он понятия не имел, где искать Декарта. Титул здесь никого не интересовал. В камерах, мимо которых проходил Неизвестный, сидели разношерстные арестанты. От уличных бродяг, безумных, грызших подушки, до скатившихся аристократов, банкротов и повальных должников. Тюрьма была переполнена, смердела запахом немытых тел и перегаром. Отдушины забиты дорожной пылью. Откалупывающаяся штукатурка повисла в воздухе. Неизвестный невольно закашлял. А, когда в переходе между секциями, заперли двери, едва не свалился в обморок. Ему тут же выдали марлевую повязку. «Годы проработаешь и привыкаешь, а спервой – все так кончают. Однако, далеко прошли! Нам налево». Наконец, воздух обрел прозрачность. Левое крыло состояло из одиночных камер, патрульный состав указал дорогу, и все бы ничего, но раздражало присутствие контролера, которого за ним закрепили. Он протоколировал каждое его движение как стенограф звуки. Наконец за одной из стальных дверей раздалась знакомая ругань. Неизвестный отодвинул заслонку, чтобы заглянуть в камеру. Декарт обедал.

– Это он, – шепнул контролеру Неизвестный, и офицер подле камеры потянул проржавелый засов, но сопроводитель приостановил его

– Почему его не освободили?

– Нарушает дисциплину.

– А ну подойти поближе, кое-что еще нарушу… – прокричал Декарт, Надзиратель отпер основную дверь, протолкнул сквозь прутья длинный шест и ткнул им в тело Декарта, – молчать, когда к тебе обращаются. Подн-я-я-я-сь! Заключенный номер двадцать три! Лицом к стене, руки в стороны!

– Вы откроете эту чертову дверь? – не выдержал Неизвестный.

– Будьте благоразумны, сначала необходимо оплатить выкуп – за досрочное освобождение, – и смотритель убрал в пальто связку ключей, – можете любоваться на него сколько влезет, но решетку открою после погашения задолженности.

– И сильно он набедокурил?

Тюремщик запрокинул голову, как бы подсчитывая что-то и назвал цену

– Да это грабеж!

– За это то и перевели в одиночную камеру, – бесстрастно отчеканил смотритель. Пропустив Неизвестного, он запер дверь на засов.

Декарт встретил его с угрюмым видом объедая рыбные кости.

– Ни свет, ни заря – а ты меня бросил. Сплавил гребаным властям! А я отговаривайся, ищи друзей в камерах. Знаешь, что там делают? – он дыхнул на него перегаром, – вот и не сувался, когда не просят.

– Что ж, оставлю тебя в гордом одиночестве. «Позовите офицера! Мы достаточно поговорили!».

– Эй, эй! Я прикурнул, переборщил… – он вяло выполз из-за стола, – не видишь, хреново мне, Неизвестный. И солгу, если скажу, что не из-за тебя!

– В таком виде ты никуда не пойдешь. По крайней мере, со мной.

– Дай мне час, я приведу себя в порядок…

– Здесь? Тут кроме матраса и железного стола ничего нет.

– Не зуди, долг отдам делом. Выпусти, а там уж хоть в Бездну!

Но Неизвестный медлил.

– Ты не думал, что сюда мог заглянуть Прокурор? Или я для тебя – приманка? – возмутился Декарт.

– И чем ты насолил ему?

– Тем же, что и все вы!

Пока он ждал более детального ответа, неторопливо приковылял смотритель,

– Оплата в том коридоре.

– Выдайте ему чистую одежду, – и Неизвестный вложил монеты в руки.

– Без проблем, ожидайте в прихожей. Почему прихожая располагалась в противоположном крыле, никто не знал. Вход и выход один, а топать до нее минут десять. Неизвестный занял освободившуюся скамью. Здесь семьи беседовали с осужденными, а часовые переключали будильники. Одиночный гудок означал – 5 минут, повторяющийся – посещение окончено. По периметру располагался внутренний коридор с бойницами. В случае мятежа, охрана могла безответно отстреливать беглецов. Узкий лаз позволял продеть лишь винтовочные стволы, а двери запирались изнутри, соединяясь с подземным переходом в основное здание.

Одна из стен была целиком выполнена из светоотражающей мозаики, имитирующей окна. Только подойдя вплотную, Неизвестный заподозрил обман. Настолько натурально были отрисованы водяные подтеки и помутнения стекла, что, казалось, прислонишься и увидишь улицу. К залу примыкало по меньшей мере, восемь дверей, помимо той, из которой он вошел. Поболтав с местным охранником, он выяснил, что за каждой из них скрывалась целая секция тюремных комнат, но, из-за привалившего народа, скидывали всех в кучу. Нищих с сумасшедшими, карманников рядом с политическими преступниками, фальшивомонетчиков с разбойниками. Разве что убийц старались держать на отдалении, а так – для всех одна статья. Он удивился, узнав, что «безумцев» наказывали точно так же, как и здравомыслящих уголовников или рецидивистов лишь за тот факт, что «они отлынивали от работы! Надо же – лекарь прописал горячие ванны, горные путешествия и запугивания! Так им курорт устраивать, вместе с оборванцами! Прогорели в карты, безумные отродья, и прячутся за болезнью, выродки! Хандра лечится плетью, а не походами!». Неизвестный и представить не мог, как провести в тесной камере десятилетия, а ведь, некоторым из них грозило пожизненное. В особенности «сумасшедшим». И все – лишь за то, что в детстве с ними плохо обращались и их отправили на принудительную госпитализацию в… тюрьму? Где раз в два месяца «безумцев» навещал врач, чтобы ознакомиться с душевным состоянием, прописывал травяные настои, и «выродка» с силой впихивали назад, в камеру. Некоторые из них отчаянно сопротивлялись, и молили о помощи. Одного из таких пациентов скрутили прямиком на глазах Неизвестного. Даже в наручниках он сжимал руки в мольбе: «клянусь, я ни в чем не виноват!», «а тебя и не обвиняют дубина, кайся в том, что отлыниваешь от работы и общества». Дверь камеры захлопнулась, а, следом запечатали и секцию. Подсел охранник: «Вот видите с кем приходится работать. Порой послушаешь их вопли и невольно напугаешься: а не заразно ли оно… безумие это. Права бабка моя покойная, что это божье наказание. И сердцем чую, что не должны они жить, а-н нет, заколышется надежда: авось исправим! Даже убийцу можно вылечить, но явно не сумасшедшего! От работы с ними тошно. Вопят, гадят под себя, несут несуразицу, иногда и поверишь, убедительно вещают, аки пророки! Безумие… чертово безумие творится, а сменишь работу – и на пол ставки не возьмут, вот и вертишься волчком на паскудной должности». Заметив, что Неизвестный его почти не слушает, охранник выругался, и пошел в холл. В одну из дверей постучали изнутри. Другой охранник отодвинул задвижку и пропустил бывшего заключенного вперед.

– Ну все! Умылся, приоделся, и готов к публике! – вышел Декарт в рубашке наизнанку.

– А как же, – указал Неизвестный.

– Твою ж… дурья башка, – и он снова скрылся в секции на час. Между тем, караул выпроводил гостей, расселил обитателей по камерам и отправился обедать. «Вам нужно особо приглашение?», но Неизвестный наотмашь махнул документом, и дежурный сторож удалился следом. «Шумоизоляция приличная, и не разберешь, где кто буянит». Настенные часы пробили полдень, затем стрелка медленно уползла к закату, но охранники не возвращались. Он дважды успел вздремнуть, пока, наконец, не устал ждать и постучался в дверь, за которой «переодевался» Декарт. Никто не отозвался, тогда он вышиб дверь.

– Ты чего так! – возмутился Декарт, обронив хлеб – дай поесть человеку!

– Нам пора…

– Где твои манеры? Совсем недавно был другим… – он прихватил за пазуху рыбу, и они направились к выходу.

– Когда меня заперли в камере я много размышлял.

– И чего надумал? – Неизвестного раздражал этот пустопорожний говор.

– Говорят, отец мой был никудышным человеком. Поехал в город на заработки, а вместо труда пристрастился к выпивке. По понедельникам лупил мать, а со вторника по субботу валялся в собственном дерьме. Однажды я зарезал его. Оказалось, куда проще, чем предполагал. Мешки… кто с дерьмом, кто с бабочками, вставляешь кинжал, проворачиваешь – и из всех: от святоши до пропойцы, валится одинаковая вонь. Голоса разные, а по нутру – одно и то же. Так я и понял, что от никудышной жизни необходимо брать все. Мертвой хваткой, не скупится на злобу, и припоминать все события.

– Поэтому ты сохнешь по Александру?

– Лучше скажи, зачем вызволил и с чего мне тебе помогать?

– Ты жаждешь мести? Пожалуйста, я не вмешиваюсь в личные счеты.

– Я слышал, что на острове Цепей ты позволил виновнику всех бед сбежать. Причем, одолжил ему один из быстрейших кораблей. Вдруг и здесь зачешется дух морализаторства. Что тогда? Я стану твоим врагом и меня арестует армия твоих болванчиков? А ведь благодаря мне они узнали «кто же такой Неизвестный!». Ты и пальцем не ударил, втихаря объявился на острове, и выжидал чьих-то действий. Так поступает последняя скотина.

– Славно поладили, не запереть ли… – но Декарт резво вытащил из ботинка нож, – а попробуй. Нет? Тогда идем в паре. Друзья навечно. Без меня – ты никудышный реформатор.

– У меня есть торговец и солдаты.

– Ловлю на слове, – рассмеялся Декарт, привлекая всеобщее внимание, – надеюсь, ты обошелся иначе с моими ребятами. Я их в обиду не дам. А пока – идем, посвятишь в предстоящую миссию. «Он уже считает наемников своей армией» – подумал Неизвестный. «Не к добру это, ой не к добру».

– Согласись, что ты им предложишь: деньги? Неужели старина Хэль настолько поглупел, что притащил с собой не только часть аванса, но и все золотые запасы Сонтейва? Очнись, я лучше понимаю этих ребят, и не ставлю себя выше их. Лицемерство у наемников не в почете.

– Я думал, они продаются за деньги. А, оказывается, что мне стоит бояться не прокурорской солдатни, а собственных помощников.

– Пока я сидел в камере, обдумал кое-какой план, – сменил тему Декарт, – За это спасибо. В безделье голова работает значительно яснее. Я слышал, что торговец приволок с собой партию серного газа.

– Это крайняя мера, я не собираюсь жертвовать людьми, чтобы завладеть куском камня.

– Но этот остров – не клочок земли, а центр пересечения важных морских путей. Считай, тот, кто завладеет точкой, владеет третью мира. Все дельцы без императорской печати швартуются и укрываются здесь от преследований. Подумай о моих словах, или тебе нужна прямая перестрелка? Лоб в лоб? Полягут тысячи. А так ты и причастен не будешь. Мы мараем руки, а страна остается чиста… Если тебя гложут сомнения, то я могу все выполнить за тебя.

– И устроить настоящий геноцид! Забудь о газе, иначе снова окажешься за решеткой.

– Что ж, как пожелаете, господин… прокурор. Каковы указания?

– Мне понадобится сотня-другая бойцов, которая отвлечет стражу на внешние ворота, Декарт, – старый проход еще действует?

– Если за дни моего заточения ни черта не изменилось, дело в шляпе. Да только благодаря Александру, там полно крыс… Но я не прочь разложить капканы. Тебе нужна канцелярия не так ли? О-хо-хо! А я не промах! Сфабрикуешь его печать и будешь раздавать гостинцы торгашам? Даю пузо на отсечение, они приползут как миленькие. Ну дак вот, послушай: мне что с того? Я возглавлю отряд самоубийц, а Александр то останется – вне досягаемости.

– Сделаешь доброе дело жителям Скал и на покой, отдам тебе остров.

– К черту земли! За ней нужно ухаживать, горбатится что есть мочи, работать, а я предпочитаю – зарабатывать. Деньги, пять тысяч золотых голов. Лысых и переливающихся на свету – не меньше, или сам разбирайся с наемниками. Ты же так умеешь вдохновлять на подвиги! «Идите за мной, умрите во имя свободы!» – Звучит как надо!

Неизвестный скривился, но промолчал. Они ударили по рукам. Он, как и планировал, продолжает следовать «советам» братства Кинжалов, готовясь к выборам. Там и осуществится тотальная дискредитация Александра. Понемногу он овладевал клеймом, но боялся, как бы «маска» канцлера не слетела в самый неподходящий момент. Если Александр выступит против, отказав всем участникам в голосовании, или призовет армию, группы беженцев уже будут в городе. Судя по добытой Декартом карте, линии обороны прокурорской армии растянуты, и даже для такой многочисленной пехоты размер острова чересчур велик, есть множество нехожих троп, которые известны местным жителям. Они и проведут недостающую часть «беженцев» за стены. Корабли отвлекут залпами, и, все – остров чист. «Неужели судьбы тысяч людей зависят от какой-то бумажки?» – эта мысль никак не умещалась в голове. Может ли бюрократический механизм перемолоть прокурора или он вновь выберется невредимым?

Казалось, Декарт позабыл былую обиду, и отправился созывать «ребят». Местом встречи обозначили ближайшую обувную фабрику. Тем временем, Неизвестный наведался в местную почту, интересуясь, не приходило ли на его имя писем. Молодая девушка вытащила из-за прилавка промоченный насквозь лоскут ткани. «Его явно читали». Как и предполагал Неизвестный, Александр прислал вежливый отказ во встрече с глазу на глаз, и посоветовал обратиться к нему непосредственно на вручении регалий. «Значит он поверил в то, что меня не было на «выборах», и не будет готов к тому, что я опубликую его частную переписку с Алькатаром.

Если никто и не станет внимать «члену совета», позорно бежавшего от ярости прокурора, то заслуги канцлера перед страной неоспоримы, и его речь просто обязаны выслушать. На худой конец, Неизвестный рассчитывал, что его хотя бы допустят в зал, а там – поможет теневой плащ. Он представит или подложит доказательства «разбазаривания государственного имущества» и подтвердит то, что доложил распущенный Александром «совет»: поведает, как прокурор на пару с Алькатаром задумали продажу Скал вместе со всеми потрохами, и не какому-либо союзному лорду, а невесть откуда взявшемуся чужеземцу, которому так же передадут во владение ключи от Маяков. А это – все равно, что отворить все ворота западной части империи. На такое не согласятся даже самые преданные его сторонники. Вероятно, он вынашивал идею продажи не один год, раз никто не заметил постепенного перемещения всех важных накладных в хранилище Александра. Оставалась нерешенной одна ситуация: а именно, присутствие военного совета. Внемлют ли они «голосу разума и пойдут за мной?» или же совершат «государственную измену», оставшись на стороне отстраненного прокурора? «Метка… меточка… не подведи, как в тот раз». Если «маскировка» спадет раньше, чем он покинет палаты Александра, его предприятие ждет крах, а всех «бунтарей» – виселица и рудники.

– Как я разумею, мы отправляемся в логово зла, – прервал мысли Декарт, – позволишь выпить напоследок грешнику, падре? – Неизвестный отмахнулся, мол – валяй. – Эй, джентльмены! Пропустим по стаканчику, а затем – подзаработаем немного деньжат? – и наемники резво соскочили с ящиков и поспешили за Декартом, но перед выходом его тормознул Неизвестный.

– Не сегодня, Декарт. Собери шайку. Нужно сопровождение до алтаря.

– Мы не идем во дворец?

– Кажется, там еще не прибрали с момента нашего последнего визита, а Александр не хочет запугивать господ.

– А потом?

– Подождете, пока я возвращусь.

– А после?

– Все пройдет гладко, и прокурор – твой.

– Ну и лады! – он обнял Неизвестного, – ты мне почти брат, – и постучал по сердцу.

Это «почти» вызывало немало двусмысленности. Хотя был ли у самого Декарта весомый повод доверять Неизвестному? При первой возможности он бросил его в тюрьму, гоняет по мелким поручениям, а сейчас – выставляет идиотом перед публикой.

– А чего это ты меня берешь с вами, Декарт, – спросил один из «дружинников», – я же не пастух, а лучший солдат.

– Только там, где не нужны мозги – и «братва» рассмеялась, – пойми, дружище, – соскочил с повозки Декарт, – ты отличный кандидат, но мне надо, чтобы кто-то случайно не наследил. Усекаешь? Вот и умница. Сторожи винтовки: в бойню не угодишь, зато порезвишься напоследок! – и так, в полушутливой манере, он отрезал любой повод для недовольства. Ведь кто захочет схлопотать пулю?

Алтарь располагался под самым верхним Кольцом и состоял из черной кубической формы, делимой на четыре крыла. Впервые увидев его, Неизвестный ощутил знакомое чувство, будто когда-то давно подобный «артефакт», а иначе произведение не от мира сего и не назовешь, он встречал. Причем, вероятнее всего, на Безымянном. Шершаво-гладкая поверхность переливалась словно по ней стекали ручьи воды, оставаясь при этом сухим, монолитным камнем. Но он догадывался, что, если все сделать правильно, эта необычайная конструкция развернется как карточный домик.

– И… Э, где у него вход? – поинтересовался Декарт, обойдя гладкое сооружение.

– Вероятно, еще не пришло время, – ответил Неизвестный, глядя на часы, – ровно в полдень что-то должно замкнуться внутри, и я смогу попасть внутрь.

– А нас куда денешь? Мы же совсем как на ладони – банда головорезов в красном. Только тряпкой помаши, да отстреливай.

– А не могли приодеться скромнее?

– Все тебе не угодишь! Ребята, расходимся по тавернам.

– Может нас испугались?

Когда Неизвестный остался на улице один, он ощутил странное ощущение. Что-то взывало к себе изнутри куба. «Но где стража?! Куда вообще, все подевались?! Александр там?» – он ничего не понимал, кроме того, что битый час стоит подле черной геометрической фигуры, а на улице – мертвецкая тишь. Он оглянулся, чтобы расслабить нервы, но… окна и двери позади – все до единого были заколочены. «Наваждение?». Обыкновенно, клеймо защищало его от иллюзий. Он нащупал рукоять меча. «По крайней мере, я не безоружен». Затем дотянулся до метки – прохладная, как и лоб. «Так вот он, – проходимец с большой дороги, – донеслось из куба». Неизвестный сделал полуоборот, и успел уклониться от удара. Сверкнул плащ. Просветитель! «За твою голову назначена награда. Позор империи!», и из воздуха материализовалось лезвие, отсекающее край воротника. «Он что – невидимка? Или телепат?». «Ну же, дерись, мальчишка!». Неизвестного ударили по затылку. Мир поплыл, но он все равно опередил Просветителя, и блокировал выпад мечом, выхватывая метательный нож. Бросок. «Неуклюжее создание». Неизвестный сделал серию ударов наугад. Лезвие прометнулось над ухом, на секунду оглушив его. «Запыхался, дедуля?». И, пока Неизвестный отреагировал, получил надрез на спине. «Агрх!». «Ну же, соберись!», и чья-то нога выбила меч из рук. Неизвестный выхватил второй клинок, вооружаясь запасным метательным ножом. Он заметил дымку… чье-то дыхание слева. Бросок ножа… не попал. «Игрушки кончились?», – донесся смех. И вновь попытка разоружить его, но Неизвестный ощутил тело, и, проскользнув под ударом в пояс, подобрал выбитый меч. «Ну, теперь ты – герой. Продолжим?». Лезвие на уровне плеч. Неизвестный отступил, выставляя блок, ответный удар – мимо. Снова атака, но уже сзади. «Как он так быстро двигается?» – его чуткий слух, кажется, не поспевал за реакциями Просветителя. Его снова пнули и рассекли ладонь. Меч вывалился, запачкавшись кровью. «Не превращай нашу игру в фарс». Но Неизвестный и не думал сдаваться. Он вспомнил про дымовую бомбу, сделанную из шипучего порошка, и, когда почувствовал движение, бросил себе под ноги, попутно, отражая удар. Дымка сошла на нет, но… никто не «проявился». «Что за чертовщина?!», – и, едва Неизвестный отвлекся от поединка, как ему рассекли рукав. От потери руки защитила металлическая вставка в Плаще Теней. Но он не желал раскрывать все карты тому, кто оставался неуловимым. Хаотичные удары сыпались за ударом, пытаясь добраться до тела, но Неизвестный парировал, продолжая отступать к кубу. Затем снова сверкнул плащ, Просветитель совершил оплошность, Неизвестный отклонился и ткнул наугад. «Все, кончаем представление! Время вышло!». Клинок «объявился» вновь. «Неужели не попал?». Но вот, они оба устали, и Неизвестный, кажется, уловил место, откуда исходило дыхание.

Прикрыв глаза, он сконцентрировался на слухе. Невидимые вибрации воздуха расходились то тут, то там, но убийца был «пойман». Притворившись дезориентированным, он намеренно отвернулся назад, и тут же нанес точечный удар из-под плеча. Меч пронзил тонкую белую материю, а плащ… облепил лицо, опаляя кожу точно был соткан из кислоты. Он успел разрубить ткань и выбраться. Вместе с опадающей материей раздался взрывной смех, и все закончилось. Пустая улица, заколоченные двери, темный куб. Но кто – его соперник? Неизвестный чертыхнулся. Весь его церемониальный наряд превратился в уродливое месиво, прилипающее к коже. Он ранен, плащ канцлера изрядно потрепало, плащ теней задет, а он – даже не опознал нападавшего. Неизвестный не был уверен, что даже ранил его, если не считать за «противника» валяющуюся в грязи скомканную ткань. Он поднял ее наконечником: плащ как плащ… ничего необычного и отбросил подальше. «Да уж…». Его едва не сварило заживо! Промедли он хоть на мгновение…

– Эй, – подбежал Декарт, ты куда запропастился?!

Неизвестный огляделся. Улица стала прежней. Значит, Просветитель подловил его в другом измерении… «А я-то даже и не понял куда попал». Он еще не до конца привык к своенравию клейма. Но, если они знают, что он может переходить между временными барьерами, то им известно куда больше, чем он предполагал. Декарт дернул Неизвестного за плащ и вывел к перекрестку. От группы наемников остались только двое, земля и лужи были залиты кровью.

– Мы на такое не подписывались. Заводишь в какие-то дебри, и сваливаешь. Я требую залога!

Декарт шаркнул поножами, и бросил мешочек с деньгами,

– Полагаю, достаточно, чтобы ты заткнулся? Мы угодили в западню, и тебя с нами не оказалось… Так, Неизвестный, если ты сейчас же не объяснишь, что все это значит…

– Куб открывался?

– Да, искали какого-то канцлера.

– Дальше я сам, уводи ребят, оплату гарантирую.

– Черта с два стоят твои гарантии, когда бросаешь товарищей в беде!

– Ты не видишь, ко мне подослали наемного убийцу!

– Но ты выжил, а мои ребята – отправились в Бездну! – прокричал Декарт, хватаясь за меч, – Больше не смей так поступать. Мы – не слепые орудия твоей воли, – он схватил его за ворот, но Неизвестный извернулся, и провел болевой на руку. «Брось. Меч. На землю». Декарт шипел, сопротивляясь, зарычал в ярости, но кисть сама разжалась и оружие улетело в лужу. Тогда Неизвестный отпустил его и повторил приказ: «отправляйтесь в лагерь, дальше я сам».

– Не давай повода убить тебя, – прошипел Декарт, разминая затекшую ладонь.

– Командир, проблемы? – подоспели наемники.

– Никаких, – и он сплюнул Неизвестному на ботинки, – катись в Бездну, подонок.

Расставшись на тревожной ноте, Неизвестный вновь приблизился к кубу, прикидывая цену кройки плаща. Ремонт канцлерского одеяния наверняка обойдется в копеечку, но это было вынужденное предприятие, и теперь он намеривался, несмотря ни на что, попасть на военный совет. К счастью ли, горю ли, его повстречал местный патруль. Они мигом опознали ранг, и сопроводили Неизвестного до настоящего места встречи. На военный совет он объявился полуободранный, запачканный собственной кровью и корчась от боли. «Напала какая-то местная банда. Хотели взять в плен, пока не подоспели другие преступники и перебили друг друга… Уф, и где вас Бездна носит, когда вы так нужны?!». Он выставил себя жертвой, и, кажется, ему поверили. Первым делом, его направили на осмотр к крепостному аптекарю, но тот, «как назло, запропастился». Неизвестный нашел еще один повод гаркнуть на стражу. И тогда те, со вздохом оказали ему первую помощь, и проводили до центрального зала совета.

Когда ввели Неизвестного, все уже были в сборе, и его появление породило не слабый фурор.

– И как же вас угораздило вляпаться в передрягу, – раздался позади голос Александра, – присаживайтесь, не заставляйте гостей ждать, – властно произнес он, но Неизвестный продолжил стоять,

– Я хочу… Нет, я должен! Сделать заявление, не терпящее отлагательств! После чего Неизвестный зачитал переписку Александра с Алькатаром, а, кончив, бросил на круглый стол, за которым заседали военачальники.

В Гневе Александр приказал арестовать канцлера, но стража не двинулась с места. Начались голосования, уже никто не обращал внимания на гневные всплески в глазах прокурора.

Две трети состава не поддержали правителя. После краткой перебранки, было вынесено решение:

– Господин Александр де ла Ромон из дома Палящего огня… вы отстранены от полномочий государственного прокурора, и до дальнейшего прояснения обстоятельств будете взяты под стражу. Неизвестный торжествовал.

Но Александр словно не заметил происходящего,

– Встаньте, немедленно! – приказал он Неизвестному, – представьтесь и назовите цель своего визита.

– Полагаю, в полуобороте проговорил военачальник, – мы все знаем…

– Молчать! Согласно протоколу номер двадцать три, я требую подтверждения полномочий!

– Но меня ограбили, все что есть – это печать.

– Александр повертел ее в руках и… бросил в огонь! – безделушка, предоставьте доказательства вашего визита, господин канцлер, или я буду вынужден…

Но две трети зала окружили Неизвестного, защищая его от нападок Александра. Те же, кто остались верными прокурору, взялись за мечи. «Мы не позволим страху погрязнуть в мелких разборках! Прокурора передадут суду и представят императору Севергарда по всем правилам закона!».

«Закона?! Вот как ты заговорил, падаль! При обращении к прокурору, – нарушен протокол. Взять его! Если будет сопротивляться – убить. Остальные – убирайтесь, пока я и вас не причислил к мятежникам».

– Господа… призываю вас к разум… – но не успел миротворец договорить, как Александр полуоборотом снес ему голову. «За Севергард!» – вскричали солдаты хором и бросились друг на друга.

Несмотря на численное преимущество, сторонники Неизвестного быстро остались в меньшинстве и были окружены. «Вы совершаете ужаснейшую ошибку, господин прокурор» – проговорил Левит, хранитель городских врат. «Так сложите оружие и сдайтесь властям. Вас еще можно спасти» – ответил зловеще Александр, и… На глазах Неизвестного еще половина переметнулась на сторону Александра.

– Не знаю, чего ты хотел добиться, Верховный Канцлер, – с насмешкой проговорил прокурор, – уже один твой визит – синоним позора. Беглец, трусливый старый дурак, предавший свой остров и отдавший имперские владения в руки преступников! Думал, что какой-то замысел по разоблачению чего-то стоит? Плетешь дрянные интрижки за кулисами, а как чуешь опасность – мордой в пол. Все вы – дрянные бумагомаратели, бездари и пустословы. Вас ждет виселица, господин Канцлер, а ваших сторонников – смертная казнь за измену родине.

– Доказательства, которые представил Верховный Канцлер достоверны! – вскричал уцелевший Левит, – и мы не позволим подменить правосудие самосудом.

– Правда или вымысел – определит история. Убить изменников, – махнул он раздраженно рукой, и вышел из куба.

Однако, приверженцы Александра застыли в нерешительности, ведь напротив них стояли братья по оружию, которые на протяжении десятилетий разделяли кров, беды, удачу, невзгоды, победы и поражения. Авторитет прокурора был безусловен, но, иногда, даже несомненная власть вызывает неповиновение. Особенно, когда давался приказ, противоречащий самим основам их жизни. Взгремели голоса, сверкнули гербовые мечи. Неизвестный хотел незаметно удалиться, но его вытолкнули в центр круга,

– Из-за тебя сейчас друзья станут врагами, скажи же хоть что-то в свое оправдание! – вскричал Левит, – мы уже уничтожили половину лучших воинов. Зачем ты явился в Совет?!

– Я могу лишь повторить начатое: Прокурор Александр де ла Рамон продал вашу империю, а вы – умираете за его предательство. Как я понимаю, – мне следовало скрыть от вас факт разбазаривания государственных земель? Сделку с врагом. А если за этим последовали бы ножи в спину? Вы бы так же молча поубивали друг друга? Ради чего? Кому вы служите: ему, мать вашу, или отечеству?! Да, я изгнан из собственных владений, но я трезв и понимаю куда вас приведет этот путь – можете распять меня, излив накопившуюся злобу, но завтра или в ближайшие дни, распнут вас. За предательство, за продажничество какому-то заморскому купцу! За годы в совете я первый раз слышу об Алькатаре!». Напряжение нарастало, но вот, один воин убрал меч в ножны, и остальные последовали его примеру.

– Мы должны похоронить наших братьев, – проговорил Левит, – до прибытия нового военачальника я беру командование на себя. Верховный Канцлер, вы будете возражать против моей кандидатуры?

– Никак нет, если она – пойдет на благо народу.

Александр нетерпеливо ждал развязки около стойла с механическими лошадьми, но, когда он увидел Неизвестного, выходящего не со связанными руками, то вскочил на лошадь и был таков. «Он сбежал в свое поместье на отшибе» – сообщил другой командир, который часом ранее, едва не зарезал Левита. «Тогда распространите весть, и пусть граждане знают обо всех его прегрешениях». «Мы отправим патрули, но, у него осталось немало сторонников, к тому же, солдаты, штурмующие побережье не в курсе происходящего, и, наверняка примкнут к его новой дружине. Понимаете, Канцлер, я не хочу лить кровь понапрасну… только из-за того, что кто-то верит в него больше, чем в истину. Они – хорошие солдаты». «Тогда слушайте приказы: я распускаю Военный совет до назначения нового островного правителя путем народного голосования. Прокурора – объявить вне закона. Мигрантам, беженцам, и всем, кто укрывается на прибрежной линии – предоставить пищу и кров…». Тут раздались вопли возмущения, но Левит ударил гардой о металлический стол: «Тишина!», и Неизвестный продолжил: «Мы защитим остров от перенаселения и голодомора, организованного вашим правителем. Когда вы отзовете войска, и мы покончим с внутренними распрями, надо будет расселять народ. Я договорился с Торговой Империей – они предоставят суда». «Сделка с толстосумами?!», «Да чем ты лучше него!» – вскричали позади, «А где мы возьмем деньги?». «Все уже оплачено за счет казны, не забывайте про мои полномочия. Они так же продадут нам несколько военных кораблей. Взамен мы гарантируем им беспроблемный маршрут и бесплатные места на постоялых дворах. В течении трех лет все суда торговой империи переводятся на ускоренную процедуру досмотра. Все все поняли? Вот и отлично». «А как же предатели? Наша разведка зарегистрировала большие скопления людей в западном регионе». «О каких предателях идет речь, господин Левит? О тех, чей остров вы беспощадно разорили и отправили на дно? О семьях, чьи мужья гибнут в шахтах, пока граждане Скал благополучно спят? Мне известно все, что вы так тщательно скрывали от чужих глаз. И я не позволю, чтобы вы уничтожили ни в чем не повинных людей только ради того, чтобы похоронить собственные секреты».

Неизвестный ощутил слабость в ногах, и попросил разрешения удалиться. Левит хотел назначить ему сопровождение, но он наотрез отказался. Когда члены военного совета разбрелись по округе, из всевозможных дыр повылезали Декарт с наемниками. Эффект метки вовремя спал. Словно она ждала момента. Декарт видел, как Неизвестный вышел из башни в сопровождении стражи. Вначале им овладел испуг, затем он изумился, увидев, что они ему кланяются и отдают честь, а после – вознегодовал. Когда последний солдат скрылся за поворотом наемники приблизились к Неизвестному.

– Где Александр?! – вскричал Декарт.

– С Александром покончено, – проговорил он измотанный до костей.

– Ты не прав, Неизвестный – он еще дышит, – тяжело пыхтел Декарт, наливаясь красным от злобы, – И… соберет знамена. И снова будет война. Ты же не хочешь гражданской войны? Не знаю, как ты надоумил этих вельмож исполнять свои приказы, но есть еще офицерский корпус. Там он по-прежнему – авторитет авторитетов. К тому же, думаю, ты так и не нашел прокурорской печати. Зуб даю – она при нем. Так что собирайся, мы идем по следам этого шелудивого пса…

«А вот и первые последствия», – подумал Неизвестный, слыша пересказ своих обвинений по громкоговорителям. «Как ты это сделал?!», «Способности, друг мой, и обаяние».

Спустя сутки, весь город знал это, знал в чем повинен Александр, единственное, чего он не знал – так это Неизвестного, и за все благодарили канцлера. За еду, которую, поставляли торговцы, за прекращение гонений, казалось, жизнь должна наладиться. Но, растянутые по периметру легионы солдат остались верны прежнему правителю. Едва до них донеслась весть о его смещении, как они устремились к жерлу вулкана, осаждая город. Часть из них прорвалась в верхнее кольцо, где Александр соорудил себе бастион с преданными до гроба войнами. Они грабили караваны, жгли телеги с провизией, посылаемой в город, и, теснимые снаружи – наемниками Торговой Империи, а изнутри – солдатами Левита, готовились к решительному прорыву. Хотя две трети армии и находилось на стороне Неизвестного, она была зажата в узких рамках города, и не могла развернуться в полную силу, а, занявшие высоту солдаты Александра доминировали в коротких стычках, не перерастающих в полноценное сражение. Военачальники, во главе с Левитом понимали, что они в невыгодном положении и не могут дать бой тому, чье преимущество в позиции нивелирует их численное превосходство. Так же удалось выяснить, что пара задержавшихся протекторов отправилась к бастиону Александра, чтобы защитить его от «злостных нападений и, когда суматоха закончится, передать прокурора светскому правосудию. Но до сего момента – ни один волос не упадет с его головы» – голос старшего протектора звучал мелодично, как пение сирен, и никто, включая маскировавшегося Неизвестного, не промолвил ни слова, пока тот не окончил. Казалось даже авторитет канцлера не мог покрыть воли Защитника.

– Возможно вы и правы, Верховный Канцлер, и Прокурор Александр ответит за содеянное, но самосуд отменяется – всем ясно? Я еще раз спрашиваю – самосуда не будет?! Хорошо, тогда мы устраняемся для сопровождения пленника.

Один из офицеров дрожащими руками поднес кандалы, он до сих пор боялся Александра, но протектор спокойно ответил

– Это излишне.

– Но вас убьют.

– Скорее он примет нас как гостей, ведь до выяснения обстоятельств – мы его верные стражи.

– Где Александр?! – взбесился Декарт, когда Неизвестный рассказал ему о паре Защитников, – он подкупит их! Я снова спрашиваю!

– Говорят, протекторы неподкупны.

– У всего есть цена! Их орден нищенствует, Святилища запечатывают, священные тексты гниют. Он может пообещать восстановить положение протекторов в обществе за пределами Остермола. Да мало ли чего!

– Прокурор практически устранен, ему не прорвать городской обороны, запасов нам хватит на месяц, чего же ты хочешь?

– Его неминуемой смерти! Думаешь, такие, как он отступают? Байки сивой кобылы! Мерзавец прикончил собственного отца на гражданской войне!

Как выяснилось в итоге, Декарт был прав. Александр так просто не отошел от дел, а созывает верных ему солдат, чтобы вновь штурмом взять город и установить собственные порядки. Вся армия «побережья», которая не была свидетелями переговоров, последовала за ним. По ночам солдаты Александра совершали диверсии. За одну только ночь они захватили верхнее кольцо и устроили на главной площади массовый расстрел «изменников порядка».

«Ну, – усмехнулся Декарт, – ты говорил о голодных ртах, а тут прямо легальный способ их сокращения…». Это случилось после того, как кто-то расписал стены крепости Александра, на которых он был изображен полуголый, согнувшись в стойле, в котором его по очереди имели свиньи.

«Декарт! Твоих рук дело!». «Я вызываю труса на дуэль, а он рядится в одежды. Слышал новость? Я случайно выяснил, что наш папик посылает императору запросы…». «Какие еще запросы?». «Просит войско, прямо ползает в ногах у этой хрюшки. Подчиняется Барданору, – хотя ой как не любит, когда ему приказывают, – усмехнулся Декарт, и мы сыграем на его чувствах. Как на дудочке. Ты играешь на флейте? Нет? – не дал он ответить Неизвестному, – жаль. Зато я превосходно владею гитарой. Послушаем позже, правда?». «Ты чертов психопат! Если твои действия приведут сюда имперскую гвардию, ты нас всех погубишь!». «Не будет никакой помощи, император недоволен тем, что Александр торгуется с ним». «Прекрати строить из себя шута!». «Кстати, ты так и не рассказал, как умудрился охмурить два десятка солдатни? Метка – дело в ней, да? Я прав? Если бы они узнали, кому доверились…». Тем временем, солдаты Александра обступили жерло вулкана, как будто сдавливали чье-то горло и «душили» засевших наемников и бывших товарищей, захватывая кольцо за кольцом. Распростертая по острову армия быстро мобилизовалась, и клином вышибала небольшие отряды Неизвестного, стремясь зажать на дне. Для осажденных возникла настоящая угроза смерти от голода. Однако, приковав внимание своих солдат к плану по возврату Скал, прокурор вынужденно отвлекся от прибрежных зон. Это позволило отрядам Неизвестного перегруппироваться на побережье, а торговцам – запустить погрузку вещей на баржи. Часть наемников охраняла причалы, а остальные – были брошены в тылы солдат, чтобы вызволить хотя бы часть еще уцелевших внутри.

Город полнился трупами, Неизвестный знал, чем это грозило. Эпидемия… Он вспомнил Безымянный, когда неизвестная хворь выкашивала людей как сено. Зажатые с двух сторон солдаты Александра еще более обезумели. Поскольку им некуда было бежать, они яростно устремились на нижние кольца города.

«Выдавим гной, прогоним заразу из нашего дома! – периодически выкрикивал Александр, штурмуя Кольцевые ворота». Прорвавшись за защитный барьер, они мигом теснили защитников к следующим воротам, а, затем, принимались за зачистку улиц. Вырезали всех подряд, сбрасывая груды тел в пропасть. Всюду разносился зловонный запах гнилой плоти. Военные планировали вернуть город во что бы то ни стало, а в итоге – разрушали его до основания. К тому же, метка, придающая Неизвестному облик канцлера, спала на одном из совещаний, и, изумленные военачальники взбунтовались, и напали на него. Он выжил лишь благодаря тому, что двое, из них, включая Левита, отказались вставать на чью-либо сторону, и выступали за прекращение конфликта любыми средствами. Тем не менее, боя было не избежать, и, хотя Неизвестный спасся, некоторые из бывших сторонников сбежали, и так, на острове стало известно, что некий Неизвестный, под личиной Канцлера подарил людям земли. Разоблаченный и потерявший союзников в лице сбежавших военачальников и подчиненных им солдат, он привел всех, доверившихся ему людей, к краю гибели. На его стороне осталось три нейтральных полка, подотчетных Левиту и его близкому другу – Мору. Они сделали так, чтобы большая часть «беглецов» не успели доложить своим подчиненным «обман». Их связали и поместили у главного штаба Левита. «Мы не хотим увеличивать число жертв, но больше вы не посмеете нас дурачить. Мы будем держать оборону, – продолжил Мор, – но не ради вашей шкуры. Когда ситуация в регионе стабилизируется – вас возьмут под стражу и, вместе с Александром, направят в Остермол». Неизвестный думал, что теряет влияние и ничего не мог с этим поделать. Однако, как оказалось, вместе с наемниками ряды бойцов пополнились скрывающимися от закона мигрантами. Более того, ему оказало поддержку коренное население Скал, изнуренное тяжким трудом и ужасной экологией. Только поэтому Неизвестный согласится на рискованный план Декарта. Вызволить этих несчастных из плена и выбраться самому можно только прорвав линию атакующих. И, единственный шанс осуществить задуманное – избавиться от их лидера. К тому же, Мор и Левит пресекли распространение слухов за пределы города, поэтому армия внешнего кольца до сих пор работала, что называется, на нужды «народа» бок о бок с наемничьими отрядами.

Неизвестный готовился, строил планы, они уже наметили брешь в обороне Прокурора, но накануне его снова скрутила болезнь, и он выпал из жизни… на неделю? Две? Три? Он не знал, часы растянулось в бесконечные секунды, переваливающиеся мелкими песчинками, казалось, мир замер в безвременном пространстве. Все что он видел – деревянную койку, поверх которой накинут матрац, да железный таз под ней, над которым он сворачивался в позу ребенка и отхаркивал кровь, после чего, с окаменевшими мышцами смотрел на свое искаженное отражение, идущее с металлического дна. «Неужели я умру раньше, чем вызволю этих людей из беды? А Амалия… я ведь обещал…», но сил не прибавлялось и он, откидывался на спину, ощущая ледяной пол. Жар и озноб чередовались друг за другом. Его то морозило, то било током, то сводило в судорожном припадке, и обессиленное тело дубело, становясь твердой, как дерево массой. Слегка подергивались ноги. Затем, кто-то подносил к губам стакан воды, которую он жадно впитывал, захлебываясь и сплевывая кровавые сгустки на пол, блаженные секунды покоя, чтобы затем снова настигло беспамятство. «Что же ты… предаешь меня, – бессвязно бормотал он, трогая лоб, – Я отдал тебе все. Бреду по миру под твоим неустанным надзором… не зная, кто я, откуда, и зачем… Моя ли это цель? Но ты только преследуешь меня в кошмарных сновидениях, чтобы на рассвете… Бросить как ненужную тряпку. Выпиваешь последние капли… где твоя помощь, чертово клеймо… и где… Амалия». «Мы мараем руки, а страна остается чиста. Коли сомневаешься – сделаем за тебя» – прогремело в голове. «Нет!» – вскричал Неизвестный и закашлялся. «Серный газ!» – метка соизволила «заработать, ярко вспыхнула, и он вернул контроль над непослушным телом. «В Бездну, тебя Декарт!» – Неизвестный бросился к окну и включил систему фильтрации.

Он выпустил наружу яд! Что творилось за окном – не описать. Положение в городе в корне изменилось. Паника, солдаты падали замертво, а рядом с ними – несостоявшиеся жертвы. В воздухе клубилась черная пыльца. Брошенные повозки, заваленные телами… Неизвестный отвернулся, подошел к умывальнику, включил. Ржавая вода. Холодная… Он умыл лицо, на губах остался кислотный привкус. Вгляделся в зеркало – клеймо практически выцвело. Скоро он лишится способностей, если не восполнит энергию иридиумовой татуировкой… и подсядет на нее, как на наркотик. Когда он ощутил уверенность, что тело не откажет, и отзывчиво реагирует на приказы сознания, Неизвестный выбрался на разведку. «Сколько смертей и ради чего, Декарт! Мести?». Он знал, куда тот направляется, и почему. Он должен вмешаться и остановить это безумие, но, сперва… Он направился в покои прокурора.

Бледная тень Александра накладывала свой отпечаток на каждый предмет в вестибюле. Вся стража полегла с корчившимися лицами. Благодаря серному газу, Неизвестный беспрепятственно проник в охраняемую зону. Но он знал, какой ценой добыто его беспечное путешествие. Декарт уничтожил как «друзей», так и многих своих врагов. Он оглядел кабинет. Красное дерево, красная обивка, на стенах – полотна со сценами истязания, вино в прозрачных кувшинах, алая мебель… – все напоминает о крови. И свидетельствует об особых пристрастиях Александра. Неизвестный прошел коридор. С ним должно было произойти нечто ужасное, чтобы он повсеместно отпечатывал один и тот же мотив. В покоях, прямо над кроватью роспись с чьей-то казнью. «Где же ты хранишь печать? Для удобства и неприкосновенности она должна находится под рукой. В кабинете он обнаружил только чужие оттиски… «Значит, или ее забрали… А, вдруг ее местоположение заложено в рисунках» – подумал Неизвестный. Он обыскал все уголки, которые могли дать хотя бы намек, зацепку, которая приведет к следующей ступеньке, но все было тщетно, после долгих поисков у него закружилась голова. От всего, что произошло, от этих безумных изображений, казавшихся живыми. Едва он отворачивался, создавалось впечатление, будто нарисованные фигуры следят за каждым его вздохом. Кажется, он постепенно «пропитывался» здешней атмосферой. Возникли странные голоса, вскрики, кажется кого-то окликали по имени, затем свист железа и столпы крови. Он… заметил, как его кожа побагровела. Неизвестный поднял ладони – иллюзия. Или отражение? Каждое мгновение, когда он дотрагивался до полотен, они смешивали реальность с вымыслом. Прощупывая стены на наличие тайников, он едва не потерял сознание. Голова кружилась от рисунков. Спасали только частые передышки, когда он закрывал глаза и расслаблялся, чтобы затем, вновь взглянуть на двигающиеся элементы. Картины словно оживали под взглядом, и Неизвестный наблюдал за полузастывшими подергивающимися элементами – одно малое движение и сюжет завершится. Вот-вот левее отрубят конечность, справа кто-то корчится в муках, а в центре гильотина, кажется, раз за разом опускается на голову пленника, разбрызгивая волнами кровь. Он понимал, что видимое движение – обман зрения или разума, но не мог переубедить себя в обратном. Через час он вовсе ползал по полу, истощенный и дезориентированный. Недавний приступ еще давал о себе знать. Но комната, кажется… убивала посторонних или сводила с ума. «Вот что придумал Александр… персональный сумасшедший дом! Потому никто не рисковал заглянуть сюда прежде, а те, кто добирались – не могли выбраться». Он поискал выход, но глаза затуманили сцены насилия, он бродил по кругу, чтобы натолкнуться на пустоту, но комната будто замкнулась в тюремную камеру. Он пополз в обратном направлении, надеясь выбраться, но его снова встретил круговой тупик. Куда-то пропали углы, или он окончательно утратил ориентацию. Неизвестный встал на колени, кровь стекала по стенам, въедалась в глаза. А само помещение обрело форму купола, и теперь алая жижа заливала пол, с шипением скатывалась по плащу, пропитывая ткани под ним. Казалось, пол изогнулся, и, чтобы устоять, Неизвестный попытался найти опору, но лишился ее и рухнул навзничь. Но он не сдавался, и боролся… с чем? С бредом? Галлюцинациями? Все вокруг казалось столь реальным, что он не знал – может ли выбраться из этой захлопнувшийся ловушки. Чем усиленнее он сопротивлялся, тем дальше его утягивало от стен. Наконец, он сдался, и, вместо истощающей борьбы, пополз к сердцевине «капкана». Неизвестный снова заходил кругами, но вот замерцал призрак чего-то знакомого – предмет, под которым ровная прямоугольная тень. «Кровать?» С трудом добравшись до ее основания, он перекинул тело на мягкие перины и закрыл глаза. Неизвестно, сколько времени он так провалялся, но наваждение сошло. Кое-где еще переливались фрагменты стен, напоминающие зазеркальный мир, но ожившая роспись вернулась в свою каменную оболочку. «Печать!». Он не мог поверить. Она была спрятана в мозаичном рисунке на потолке. Если бы он случайно не напоролся на кровать, то умер, заблудившись в нескольких метрах от тайника. Палач держал ее в левой руке, но он заметил, что ее контуры неровно соприкасались с другими деталями. Неизвестный призвал силу метки и подпрыгнул. Как только его рука дотянулась, печать сама соскользнула в ладонь. Он хотел ее осмотреть, чтобы удостовериться в подлинности находки, но вот, по потолку разошлись трещины. Мозаика посыпалась, а из-под земли раздались толчки. «Землетрясение!». Он еле унес ноги, а роскошный дворец позади обратился в пыльные руины.

Неизвестный провел обход ближайших убежищ, где могли укрываться «мятежники», и выяснил, что власть над Нижними Кольцами сконцентрировалась вокруг Декарта. После того, как он исчез, Декарт немедленно принял руководство. «В кризисное время!» – как он выразился на одном из собраний. Большего выпытать не вышло.

Изредка встречались следы разрозненных групп повстанцев, однако они не выходили на контакт. Многие проходы были забаррикадированы, окольные пути – завалены. Приходилось двигаться напрямик.

Взвеси, застрявшие в воздухе, не позволили Неизвестному добраться до района, где он последний раз оставил Амалию. Целые кольца были пустынны. Пережившие выброс, прятались по домам. И только хлипкие огоньки отражались в помутненном стекле. Неизвестный старался держаться в стороне от главных улиц, где серный газ еще сохранял свой смертоносный эффект, но уже выяснил, что кто-то взорвал бочки на причалах, и вывел из строя городские насосы, откачивающие дым.

Половина нижних колец умирала в угаре. Чем глубже он спускался, тем яснее осознавался масштаб произведенной катастрофы. «Несомненно, это сделал ты, Декарт». Он уже предвидел грядущую эпидемию, которая настигнет остров, но никак не мог выбраться из города, чтобы эвакуировать выживших. Декарта необходимо было остановить, но Неизвестный не знал, сумеет ли найти сторонников среди восставших. Он одурачил всех. Пока Неизвестный боролся с недугом, Декарт «признался», что он и есть тот самый тайный защитник. Его единогласно избрали новым хранителем острова. А всех несогласных – выгнали на улицы, где они погибли от газа. Это то, что ему удалось выяснить, когда он проник в одно из подпольных заведений, где еще месяц назад, сам мотивировал людей на сопротивление. Заметив постороннего, на него напали. «Смотри, кто тут у нас!», «Неизвестный говорил, что они подошлют шпиона, разденем его парни!», «хватит цацкаться! Лови, не дай сбежать!», «в яму его!». Он вынужден был защищаться. Ничто, кроме клинка не могло вразумить нападавших. Он перечислял имена, но все его знакомые оказались в ряду «предателей», которых выперли из убежищ на верную смерть. «Предатель! Предатель! Предатель!». Неизвестный отбивался, пока его не загнали в угол с явным намерением отправить в Бездну. Военное положение лишило ребят всякой рассудительности, и тогда он взялся за меч.

Декарт разделался со всеми потенциальными соперниками чужими руками, а Неизвестный снова стал одиночкой, брошенным между двух враждующих сил. Стоя посреди комнаты, он с сожалением оглядел убитых. Нельзя было позволить им помешать его планам, иначе Декарт любыми средствами добьется своего. Но как он ни старался – число жертв непрерывно росло. «Предатели значит… Декарт сочинил убедительную легенду, раз в нее поверили без оглядки, покончив с собственными товарищами». Интересно, что думает Хэль по этому поводу? Наверняка, он был обрадован прекращению обязательств. Ведь вместе с пропажей Неизвестного, исчезли и все свидетельства против Торговой Империи.

Неизвестный перешагнул через тела, и вскрыл тайник в кирпичной кладке, куда имел обыкновение прятать документы. Порылся в отчетах собраний – ничего полезного, одни листовки, да агитационные плакаты, расклеиваемые по ночам. Разве он учил убийствам? Похоже, с момента его последнего визита Декарт тщательно промыл им мозги. Он обыскал мертвых. Под плащом первого нападавшего обнаружился текущий план города. Войска Александра захватили три верхних кольца, так же он узнал, что на остров прибыли Ликвидаторы. Обыкновенно, они появлялись не раньше, чем стихнет первая волна эпидемии. Что-то не сходилось. Откуда местные мятежники узнали о Ликвидаторах? И, почему, на карте нет ни слова о положении других убежищ? Каждый стал сам за себя? Декарт расколол Сопротивление? Неизвестный не понимал происходящего. Он вспомнил об одном устройстве, которое описывал еще Альфредо на Безымянном. Его называли «машиной-предсказателем». Это было как-то связано с выстраиванием причинно-следственных связей между вероятностными событиями. Неужели Декарт отыскал схожий артефакт? Или мятежники нашли иной способ связи с внешней стороной?

Он услышал голоса у входа и активировал теневой плащ. «Ты глянь, падонки! Добрались до наших». «Осторожнее! Кровь свежая – убийца может быть рядом. Выходи, скотина!». В подвал нагрянули четверо вооруженных до зубов бойцов. Неизвестный хотел избежать контакта, и держался дальнего угла в надежде, что никто не заметит расплывшуюся тень. Пятнадцать напряженных минут они всматривались, обыскивали ближайшие проулки, и возвратились обратно, в разгромленное убежище. «Кстати, куда запропастился Неизвестный?». «Ты о Декарте? Как всегда – решает нашу главную проблему, пока мы отлавливаем сволочей. Как думаешь, что он сделает с Александром? Я слышал, Неизвестный доброго нрава». «Но не видел его в деле – рассмеялся третий, – зверь. Не зря прокурор прячется за солдатами».

«Декарт каким-то образом внушил всем, что он – это я» – подумал Неизвестный. Возможно, у него остались друзья на побережье, но, чтобы проверить гипотезу, он должен как-то миновать три охраняемых кольца. «Или же, следовать по горячему следу Декарта». Газ должен был пробить брешь в обороне, а, судя по тому, что опасная взвесь до сих пор держалась в воздухе, провернул он этот «трюк» совсем недавно. Неизвестный отчаянно рисковал, поскольку не знал, какая доза для него окажется смертельной, и действительно ли, там, где не видно «пылевых» облаков, безопасно? Но иного выхода не оставалось. Декарт всеми распорядился ради личной выгоды. Его не заботил исход, как и не волновало будущее тех, чьи жизни он поставил на кон.

Внезапно раздался взрыв, отряд сопротивления устремился на шум, а следом, по пятам, и Неизвестный. На верхних кольцах полыхали казармы, из бойниц выпрыгивали горящие солдаты, разбиваясь насмерть о камни. Неизвестный метнул магнитный диск, и взлетел на ближайшую крышу, срезая путь. Так, он сохранял дистанцию, и был частично защищен от воздействия серного газа, распыляемого по земле. Его еще подташнивало от недавних приступов, но зрение и слух вновь обострились, и он мог «предугадывать» места скопления людей. Заминка возникла на первом блокпосту. Солдаты бросили его, когда произошел первый всплеск серного газа, и, теперь, в двери бурно ломились выжившие, пытающиеся убежать от смерти. Они не понимали, что уже заражены, и что «по ту сторону» – их ничего не ждет. Но продолжали отчаянно барабанить в стальные ворота. Пока Неизвестный искал обход, кто-то прикатил на телеге буровую установку, и, подключив ее к испорченной системе вентиляции, начал дробить ворота. Однако, газ уже впитался в ткани, и толпы валились замертво от интоксикации и удушья. Бледные тела скатывались обратно по пологому склону. Наконец, удалось проделать отверстие, в которое пролезет взрослый человек, и, те, кто еще держался, бросились в расщелину, чтобы затем, перебравшись на следующее кольцо, повстречать сотни бездыханных солдат. Каждый выживший прихватил винтовку и сухпаек, после чего они вместе вышибали двери ближайших домов, и расстреливали тех, кто не хотел их пускать к себе. Неизвестный не мог им помешать и лишь наблюдал на то, как за считанные минуты улицы заполонили мародеры.

Если бы он спустился вниз, то рисковал заразиться, а этого в нынешней обстановке, нельзя было допустить. Поэтому он дождался, пока взвеси окончательно осядут, и пролез через блокпост, после чего снова передвигался по крышам. Декарт его явно опережал на несколько шагов. Брошенная крепостная стена… снова мертвые. На башнях пылали сигнальные огни, но нигде не видно живой души. Высокие стены не позволяли перемахнуть за линию внешней обороны. Возникла проблема. Магнитному диску было не за что зацепиться. Крепость состояла целиком из камня, а ее границы простирались вплоть до края кольца. Похоже, не оставалось другого варианта, кроме как спуститься на землю. Наконец Неизвестный разглядел обуглившийся амбар. Судя по разрушениям, Декарт саботировал склад боеприпасов. Примыкающая к нему стена дала трещину. Приблизившись к крепости, он осмотрел проходные ворота – заперты на две решетки. Левее, в месте взрыва образовался разлом. Неизвестный просунул голову – неразличимая темень. Он сосредоточился на метке, представляя, как она медленно распаляется в пучок света. И вот, фонарь готов. «Интересно, что она еще умеет?». Желудок требовательно заурчал. «Знаю, прожорливая зараза» – подумал он о клейме. Стены были облиты маслянистой жидкостью, пахло ладаном. Он сделал шаг вперед и покачнулся. В земле зияла бездонная дыра. Крутой спуск вел в неизвестность, но если Декарт направлялся к Александру, то точно спускался вниз. Вопрос лишь в том – откуда он знал о потайном лазе? Неизвестный попытался прикинуть глубину, но свет, излучаемый клеймом, мерк в темноте. Внимательно осмотревшись, он не нашел выступа, за который можно зацепиться. «Что ж, придется, как по старинке» – он достал магнитный диск, ослабил крепление троса и поставил под колено катушку, ожидая, когда диск соприкоснется с какой-либо поверхностью. Ухо уловило всплеск, и, внезапно, катушка стала резко разматываться. Неизвестный ухватился за трос, но что-то со зверской силой дернуло на себя. Он кое-как успел сгруппироваться, и, после непродолжительного полета, вмазался в болото. Поднявшись от вытер лицо. Диск плавал на поверхности. Поймав его, он медвежьим шагом направился по туннелю, пока его медленно затягивало вниз. Наконец, Неизвестный вылез на камни и попытался сообразить, кто устроил ему «представление». Одежда мерзко воняла тухлой рыбой и водорослями. Впереди журчала вода. Неизвестный прошел по деревянному лазу. С потолка струился тоненький ручеек. Он встал под ледяную воду, смывая грязь, когда со стороны болотца нечто заклокотало. Землетрясение! Он мигом прикинул, какая тварь скрывалась в недрах, и, хлюпая сапогами, побежал вперед. Туннель несколько раз делился. Неизвестный интуитивно метался то влево, то вправо, пока звуки позади не затихли, и погоня не прекратилась. «Все, обратной дороги нет. Об этих подземных чудовищах рассказывали шахтеры?». Ему повезло, что хищник был заторможен, и позволил ему избежать встречи. Похоже, он недавно поел, раз не торопился настигать новую жертву. А, может, просто отгонял непрошенного гостя от своих владений.

Неизвестный заметил первый газовый фонарь, подвешенный у входа в кристаллическую пещеру. Дощатый настил плавно переходил в отшлифованный мрамор. Местами были раскиданы обтесанные бревна с непонятными выжженными знаками. «На острове когда-то был лес?». Блеклые огни переливались в многотысячных кристаллах над головой, создавая пурпурную паутину, а поверх кристаллов росли мелкие цветки, собранные в форму колесовидных метельчатых соцветий. Неизвестный и представить не мог, что под каменным массивом скрывались огромные пространства. Декарт точно понимал, куда направляется. Пещера расходилась на множество хрустальных гротов, от которых тянулись узкие тропинки. Он попытался поймать свежий след, но ему всюду мерещились иридиумовые залежи. С меткой творилось что-то странное. Она искажала восприятие, путала, сбивала с цели. Будто… кристаллическая пещера подпитывала ее хаотическую сущность. Иридиум… куда ни глянь, ему везде мерещились золотые реки, плавящие камень, истирающие мрамор в порошок. Куда бы Неизвестный не направлялся, дорога выводила его к основанию пещеры. Но он не мог ходить кругами! Не мог! От чувствовал землю, видел, что следует прямо, оставлял отметины, но снова возвращался, откуда начал. «Выбрался из одной ловушки, чтобы угодить в другую?! Черт бы тебя побрал, Александр!». Перед ним вырастали тени погибших друзей, наслаиваясь на воспоминания об убежище, Безымянном… как поблекшая фотопленка накладывается поверх свежих отпечатков, и сереет, выцветая в однотонный набросок с поплывшими линиями. А, затем, вытесняется следующим снимком, выветриваясь куда-то далеко-далеко. От резкого наплыва он совсем растерялся. А в голове с упреком зазвучал голос Альфредо: «Позади нас поджидает неизбежность, неверные ответы, и привязанности, переросшие в привычки. Будущее завешено смуглой дымкой. Мы ползем, карабкаемся на ощупь, чтобы в море ночи избрать правильный путь, а оказавшись не там, где хотелось – возвращаемся назад… Какое чувство жалкого сожаления, вместо признания невозможности правильного выбора». «Это какая-то чушь!» – Неизвестный схватился за голову, которую, казалось разорвет от внутреннего голоса – «Учитель не упоминал такого!». Но, все же, казалось, он рядом, и попрекает его… за что? «Иногда надо просто остановится». Когда Неизвестный уже подумал, что наступило облегчение, метка заставила его склониться, подкосив ноги. «Зачем ты хоронишь меня?!» – он снова ощущал себя маленьким, беспомощным мальчиком, едва ступившим за порог убежища. Брошенным на произвол мира, погруженного в хаос. И тогда он понял… понял, что пещера лишь воспроизводила его внутренние страхи, а видения – были овеществленными проекциями. Осознав это, он сумел взять оптический обман под контроль, и чувства вновь вернулись к нему. Он посмотрел на разветвления, но теперь был уверен, что каждое из них приведет к цели. И не ошибся. Угловатая тропа вывела его в брошенную проходную. За низким заборчиком начинался просторный вестибюль. Услышав шаги, он проскользнул между тяжелыми дверьми в караульную. Десяток деревянных полок, дощатые кровати да оружейные стойки. Ничего лишнего. Все по минимуму. Следом два ответвления. Левая дверь вела в будуар, стены которого сплошь и рядом увешивались живописными пейзажами природы на зимнем фоне. Выше, над сюжетами зимы, мостились картины лета с залитыми лугами. Неизвестный впервые увидел лето в картинках. «Так вот какое оно – солнце. Маленький комочек, спасающий мир от погибели». Звук поступи повторился. Неизвестный почувствовал неладное, и стал отслеживать источник шума. Раздался знакомый голос. «Декарт? От него одни проблемы». Винтовой ход. Неизвестный отступил. В помещение пролетел невысокого размера круглишок с яркой спицей. Неизвестный невольно перевел на нее взгляд, отвлекшись от прохода. Он попытался изъять меч, не издавая лишнего шума. Клац! И протектор выпрыгнул из мглы. Замелькала сталь, разлетающаяся резким дребезгом в месте соприкосновения мечей. К протектору присоединилась вбежавшая стража. «Декарт! Он был сзади!». Но, вместо того, чтобы помочь, ушел в тень.

Протектор оттеснил Неизвестного. Стража приготовилась к взятию лазутчика, и Декарт резко нанес удар в спину. Тыльная рукоять меча уложила одного стражника. Они развернулись, прикрывая Защитника и напали. Увернувшись от атаки протектора, Неизвестный проскочил мимо, меняя цель. Горизонтальный взмах палаша. Он прыгнул навстречу, приземлившись на грудь стражника ногами. Затем оттолкнулся, повалив пинком другого и схватился за рукоятку приближающегося меча. Рванулся вперед, пригибаясь и перехватил второй меч, свел их воедино крестом над головой, и завернув полукругом, вывернул руки обоим нападавшим разом. Оружие попадало, а он, пнув одного в колено, дернул другого на себя, и они упали грудой, придавив друг друга. Из плеча капнула кровь.

Протектор прижал Декарта к стене. Полоснул мечом по ноге, заставив его отступать хромая, и пустился в пляс с Неизвестным, усиливая натиск. Стражник откинул с себя тело товарища, и, взяв пику, быстро приближался. Неизвестный еле отбивал атаки протектора. Замкнутое помещение лишало его пространства для маневра. Когда защитник не поспевал за двойными атаками Неизвестного и Декарта, он подставлял шипованные нарукавники, и одним взмахом обезоруживал обоих. Неизвестный едва успел вытащить второй клинок. Он начал терять ориентацию в пространстве. «Протектор в действии» – успел подумать Неизвестный. Его спасал натренированный вестибулярный аппарат. Тихий шум прервавшегося дыхания, Неизвестный легко отбросил меч протектора, и готов был нанести решающий удар. Оружие с легкостью прорезало плоть.

Прибитый к стальной колонне, протектор попытался осесть, но из груди торчало острие копья. Стражник нанесший последний удар, лежал рядом, пытаясь уползти. Неизвестный вытащил из плеча защитника свой клинок и спрятал в ножны. Наклонился, поднимая меч.

Еще одна рана, раздробленный бок… Стражник лишь подтолкнул его к экспонатам еще не достроенной галереи оружия, нанизав протектора как тушу на вертело. Копье все глубже входило в колыхающуюся грудь. Тело сопротивлялось, но обвисало под собственной тяжестью.

– Ты не смог разломать систему снаружи, – произнес защитник окровавленными губами, – Она – идеальный отточенный организм. Ее руки стерли бы тебя в порошок. О, нет… Ты полез подле ее, гадкий червь, цепляясь за ноги, – в его голосе читалось пренебрежение.

– Вы знаете меня?

– Ты впился гнилым ртом из сотен зубов в маленькую трещину на пальце ноги и начал прогрызаться, оставляя за собой яд. Ты говорил людям, они верили. Инфекция распространялась, мертвые ткани зловонили, захватывая здоровые клетки. Ты – гангрена, которую нужно отсечь.

Неизвестный потерял Декарта из виду. Он видел, как тот попытался убежать от протектора.

– Твой друг ушел, бросил. Надеюсь, ты рад таким друзьям.

– Прокурор убивал людей, содержал лагеря заточения. Почему вы его защищаете?

– Порядок. Порядок важнее эмоций… Ты способствовал ей. Болезнь распространялась и титан упал на колени, с горько опущенной головой. Но тебе мало, ты хочешь, чтобы он упал и ползал у ног как ты сам – Возрадуйся же!

– Прекратите! Я пытаюсь помочь!

Неизвестный отложил марлевые повязки на бочонок с пивом и соболезнующе опустил голову. Судя по ранам, защитник был не жилец.

– Мы… Вместе пойдем к прокурору и выясним, что делать дальше.

Но протектор его не слышал

– Империя перед тобой на коленях, но она не падет. Твоя жалкая ложь не поможет людям! Ты даешь им то, чем не следует разбрасываться как мусором!

Голос протектора возрос. В глазах появились угольные оттенки. Опавшее на торчащие копья, издробленное и изорванное тело зашевелилось. Протектор собрался силами. Глаза его превратились в ярчайшие звезды, из ран полился яркий свет, как под рукой целителя, способного спасать одним прикосновением. Кулаки сжались, и он с легкостью выдернул из своей груди придавливающий прут.

Неизвестный не выдержал и вскричал от… чего?! Свет проникал сквозь сердце и выжигал огнем все замки, за которыми хранились мысли, подвластные запрету. Кажется, на секунду он понял кто есть на самом деле, ради чего совершает «подвиги», в чем вина, и каков его конец. Испепеляющий взор, словно небеса обрушились на голову изничтожающим сиянием. Он превратил его волю в стеклянную вазу и сбросил на камни. Неизвестный опустил взгляд, и в отраженных осколках разлеталась трепещущая душа… «Стекло…».

– Ты… Предстаешь перед судом, – протектор поднял руку, и в нее с треском пригманитился воспламинившийся меч, – От имени Севергарда и всех ныне живущих я приговариваю тебя…

Неизвестный так и не понял, что произошло. Свет резко оборвался, оставив от своего присутствия быстро развеваемое холодом, тепло. Проскользнула тень, сокрыв собой протектора, лязг, шипение.

Протектор сделал еще шаг, и голова его упала с плеч, прокатившись по грязной луже.

– Ты мне должен – сказал спокойно Декарт, поставив ногу на череп защитника.

Неизвестный почувствовал ноющую рану в области руки. Он заметил, что его ладонь непроизвольно сжимала осколок стекла. Свет не произвел на Декарта впечатления, он закрыл его собой как обыкновенный фонарик, и он его не выжег.

– Убери ногу – прошептал Неизвестный.

Декарт продолжал молча стоять.

– Пойдем, – и пнул конечность как следует.

Он пропустил Неизвестного вперед, затем наклонился, пошарил по карманам плаща и сорвал прилипший к сгустку крови золотой кулон.

– Чего ты ждешь? – спросил его повернувшись Неизвестный.

– Жаль, что такой человек умер жертвой предательства.

Мертвая стража лежала с пронзенными затылками. Глубокие раны… как от копья.

– Знаешь, первой мыслью, когда я тебя увидел: «О, а вот и ты. Объявился!» – усмехнулся Декарт, – честно, я думал ты уже сдох или хуже того, кинул всех нас. Пришлось выпутываться, а знаешь каково оно, когда тебя дважды прижимают к стенке и едва не накидывают петлю. Вот граждане и узнали, что Неизвестный то их бросил. Вначале раззадорил, заболтал о переселении, а потом куда-то запропастился. Как видишь, наше положение скверное. Приходится идти на радикальные меры.

– Ты пустил газ! Если Амалия пострадала…

– Девчонка в порядке. Не благодари. А народ думает, что травилку сбросил прокурор. Вот умора.

«И кто же мы после этого? Помощники и судьи?». Он подвел Амалию и подставил под удар невинных людей. Казалось, ничто не могло его утешить.

– Чего раскис? Нам надо одолеть Александра, прежде чем он сообразит, в чем дело.

– Ты перетравил добрую половину острова, чтобы… отомстить?

– И вывел по нехожим тропам множество людей к побережью, где их ждут корабли. А еще, газ здорово ударил по рядам фанатиков. Его солдаты в замешательстве, они бегут на штыки. Главное, чтобы быстрее закончилось это безобразие. «Вот как Декарт называет содеянное… Безобразием… Словно он вовсе не имел никакого отношения к случившемуся… И как ему удается сохранять невинное выражение?».

– Сотри кислотную мину. Тошнит! Твоя добродетель сродни навязчивой идее. Раз не можешь переключиться, я поспособствую. Слыхал, ты провернул делишки на Цепях. Когда вляпался в дерьмо – поминай каково оно. Так вот, был слушок про эпидемию. Но ты это… все нормально – отличный парень, защитил нищих от потопа, ну и дела». «Знаешь, проговорил Декарт Неизвестному, – это странное ощущение, ты словно расцарапываешь горло изнутри своей меткой и облегчение приходит только если говорить и говорить… От этого нередко возникает заминка и чувство стыда». Пауза. «Благо я болтаю без умолку, – рассмеялся он, – Кстати, как там поживает канцлерская печать? Мне сообщили, что она – одноразовая. Та еще шаболда!»

Затянулось молчание, Неизвестный нервно поправлял ножны.

– И ты вовсе не раскаиваешься?

– В уроне, причиненном империи? Провались она в Бездну, понял? Я их палач, а не святоша. И, если покатятся головы – то да здравствует революция. Так что будь осторожен… с союзниками. Изберешь поражение – и падение не заставит себя ждать, – и, уже секунду спустя Декарт засмеялся, – так что – так и будем пялиться друг на друга, или останемся друзьями? Помоги отодвинуть гермозатвор…

Весь его план накрылся к чертям собачьим, Неизвестный ощущал себя песчинкой, заброшенной в водоворот истории. Как он ни старался обойтись малой кровью, в итоге все пошло наперекосяк. Он сам едва выкарабкался из лап смерти, и уже не знал, способен ли он хоть что-то изменить… «Гермозатвор? Его… вроде не было?»

Они вернулись назад и прошли в опочивальню. Большая двухместная кровать аккуратно застелена, на гладильных досках за занавесом лежали глаженные белые шторы.

– Наша прокурорша скучает по ночам – произнес Декарт, вытирая кровь о белую простынь, – подушка то одна… выходит, слухи о его шалавстве лживы.

– В какой-то мере слухи всегда лживы – ответил Неизвестный, поражаясь его безразличию. Но что он о нем знает? Может это некогда богатый землевладелец и для него сие чудо вовсе не чудо, а убогая комнатушка с дешевой мебелью?

– Тут никого нет – сказал Декарт. Наверняка стоило ему услышать лязг мечей – бежал. Так и не вырос мужчиной. Маленький трусливый кролик, гадящий под стол.

Неизвестный осмотрел стену. «Собственный портрет… Как иронично». Он прошел мимо, так и не заметив его обратной стороны.

– Разделимся, – скомандовал Декарт, но Неизвестный уже следовал своим путем. Вернулся назад, в караульную, перешел в будуар, потом в опочивальню. «Ширина дверной коробки…». Он оглядел несущие стены: «Довольно прочные. К чему излишнее расстояние? Конструктивная особенность?». Он встал в проем и ощупал доски – плотно прилегают. Постучал костяшками по дереву… «Полые!». Вытащив клинок, всковырнул перегородку. Размер зазора не соответствовал просвету. Он вбил лезвие клином и потянул на себя. Перегородка отлетела, открывая миниатюрную нишу, но Неизвестный приметил две детали: 1) статуя не установлена, 2) в местах стыка с камнем остались следы саморезов. Он перешагнул через основание для скульптуры и потрогал каменную кладку. Преграда выглядела безупречно, но что-то заставило его обследовать дюйм за дюймом. Пальцы запорхали над стеной, пока один из кирпичей не поддался. «Готово!». Поэтапно он выдавил блоки, открывая проход.

– Впечатлен, – донесло из-за спины, – тебя нельзя оставлять одного. Еще гляди – сокроешь находки! Ну ка, отойди! Оценим соображалку. Между комнатами расстояние метра три. Пройдемся еще разок туда и обратно… Везде переходы – уже, а здесь – шире. Несостыковочка. Следовательно, ты решил проверить, и, естественно, засомневался, обнаружив за деревянным муляжом обломки фигуры. Сделано на славу, как раз против таких искателей, увы – незаконченный проект. Или инженеры просчитались.

– Пойдем, должны пролезть.

Узкий проем, в который едва втиснулись двое мужчин, заливался мраком. Им пришлось развернуться боком, чтобы свободнее передвигаться дальше. Туннель медленно опускался вниз. Однако, гладкий пол, отдавая блеском, сигнализировал о скользкой поверхности. Плавно ступая на шлифованную плитку, Неизвестный заметил, что перила закончились. Часть пола в далеком низу обрывалась пропастью с шипами.

– Выхода нет.

– Надеюсь ты знаешь, что делаешь.

Неизвестный прикрепил к торчащему в стене крюку веревку, сняв с него факел. Держа перед лицом огонь, он начал медленный спуск. Через минуты две пологого спуска он достиг первой ямы и понял – только прыгать. Бросив на землю факел, он разглядел поверхность – пропасть с шипами, а дальше, если… сделать рывок, похоже, гладкая платформа. Последовал прыжок. «Точно в цель». Затем Неизвестный разбежался и миновал вторую яму, после чего дожидался внизу Декарта.

– Ну же.

Декарт медлил.

– Как бы обойтись народным словцом… Драл всех проектировщиков, строителей и их родственников! Замкнутые туннели… Долбаные шахтерские затейники.

Он нервно спускался вниз. Достигнув первой ямы, которую можно было преодолеть без особых навыков, Декарт случайно дернулся, раскачивая веревку, и неловко прыгнул.

Веревка скользнула по шипастой стене, и рассеклась на части. Неизвестный думал, что сейчас тот закричит. Но Декарт совладал с собой и молча прокатился вниз, обмазываясь грязью.

Кажется, он не успевал сгруппироваться, поэтому Неизвестный сделал молниеносный рывок вперед. Преодолев свыше пяти метров в высь, он оттолкнулся от шипов на потолке, ощущая, как те дырявят подошвы. Снова рывок – в руке обрубок веревки с магнитным диском. Он прижал его к груди, прежде чем влетел в Декарта. Пересеклись… Успел схватить товарища за руку, перетянув на себя. И вот, оба катятся в обнимку, подскакивая на малейших выступах. «Пропасть!», Неизвестный метнул Диск, и активировал механизм свертывания. Раздался надрывный скрежет, но диск за что-то зацепился и перебросил их на противоположную сторону обрыва.

– Вот же…! – вымолвил Декарт, потирая опухшую спину.

Неизвестный еще лежал.

– Этот маленький стальной гад практически добился своего. Еще чуть-чуть и насадил бы меня на кол! Устроил настоящий подарок на день рожденья.

– А когда оно? – спросил Неизвестный, потирая разодранные ладони

– Завтра. В самый раз.

– Как думаешь, нас услышали?

– Не все так плохо, да?

И они засмеялись.

– Теперь я могу с полным правом заявить: мы в полном дерьме.

Внезапно Неизвестный дернулся.

– Нас ждут.

Гомон голосов затих. Кажется, те не понимали откуда шел звук.

– Скоро они догадаются, что к чему. Я предпочитаю камни, вместо пик. Помни, у тебя есть право выбора.

– Отличная шутка, – ухмыльнулся Декарт, – я готов пойти хоть в пекло, лишь бы смыть с себя эту вонь.

Глава – 26 – Неизвестный

Эхо оказалось машинным воем, вперемешку с нечленораздельными криками.

– Прикинься ящиком или трубой – шепнул Декарт, остановившись, – у тебя со зрением проблемы?

Прижавшись к краю арки, Неизвестный указал на рычаг в темноте, но напарник отрицательно покачал головой.

– В чем дело?

– Чудо света, ноги отбил? Вибрацию… ощущаешь? И, знаешь, что это за махина за углом?

– Машина резонанса…

– Угадал, гений. Проведаем ушастых? Сколько ни встречал ученых – одномордые. Будто вылепили из одной глины.

– А меч на что?

– Для убедительности.

Декарт первым обошел выдвижную стену и ступил в пульсирующий круг, в центре которого находилось древнее сооружение. Механизм состоял из зависших вдали друг от друга кусочков камней, которые то отторгались, то складывались, как мозаика в единый фрагмент. По полу подсвечивалась проводка в виде знаков. Воздух был пропитан озоном. Насос, врезанный в камень, нагнетал его, спрессовывал и «выплевывал», распространяя по сетчатой шарообразной поверхности. Золотые молнии проникали сквозь прозрачный купол, разделяясь на тысячи пульсирующих отростков. Со всех сторон на устройство были направлены мощные излучатели, подавляющие активность кристаллических образований в центре, а ученые, как наседки носились по кругу, записывая показания с Z-образных приборов, похожих на прожекторы. Все устройство было каким-то грубым, парадоксальным, и от одного вида складывалось впечатление, что такое может быть создано только во имя разрушения. Но… оно очаровывало тем, как куски кремня и металла подчиняли себе законы природы. По периметру сооружения в воздухе вращались мельчайшие частички пыли, бумага, камни, угодившие в силовое поле, куски одежды. Все они составляли микро-вихри, и, чтобы уследить за ними, требовалось предельное внимание. Выдвижные стены то отворялись, пропуская свежие потоки воздуха, то смыкались, вращаясь по часовой стрелке. Поэтому, ученые заметили незваных гостей только, когда Декарт нечаянно наступил на пульсирующий корень-отросток, нарушив равновесие всего устройства.

– Господа! – крикнул он, остановив засеменивших прочь ученых, – просьба не разбегаться! Не то придется догонять и сурово наказывать. Не усложняйте жизнь вам и нам – поговорите! Быть может, мы придем к пониманию.

Тут подключился Неизвестный и уверил их, что им ничего не грозит, если они посвятят в принцип работы механизма и причины, по которым его скрывают под толщей скалы. Вначале ученые сопротивлялись, но отдали имеющиеся документы. Когда Неизвестный увидел проектировочные работы по машине предсказаний, то заметил снизу росчерк… знак… таким на Безымянном помечали могильники. Он перелистал техническую документацию и увидел смазанную фотографию объекта. «Ничего не разобрать, но… похоже, после того, как машина прошла тестирование, наниматель убил всех ее создателей». Но здесь все было иначе – ученые спорили даже под лезвием клинка, сбивались в стаи и озлобившись поджидали, пока пара незнакомцев не покинет экспериментальный зал. Они, как и Александр, верили в то, что благодаря машине резонанса мир перевоплотится вновь. «Ты все еще считаешь его бабочкой?» – улыбнулся Декарт. «Не понимаю, что все это значит, такие устройства ставят на береговой линии…». «Дурак! – рассмеялся Декарт, – а вы – алчные дикари! Эта штуковина спрятана под землей явно не для усмирения волн. А теперь подумай, что мы видели?» «Обвалы…» – пронзило Неизвестного. «Догадался?». «Подбери правильную частоту… и машина резонанса реконструирует мир как…». «Верно, как детский конструктор, разберет на детальки». Это казалось немыслимым и жутковатым – быть чьей-то игрушкой. Ощущать беспочвенность собственного существования. «Что означает в этом чертеже «переформатировать границы предметов?!»», – Неизвестный пришел в ярость и схватил ближайшего человека за ворот, «Н-н-н-аполнять резервуары энергиями». «Что-о-о?!». «Измерить силу сопротивления материалов, разместить в правильной последовательности ступени и… тогда мы получим доступ за пограничье». Они узнали, что при сопоставлении и соприкосновении одинаковых частот открывается пространственная граница мира и, с помощью какого-то обряда перехода, можно перешагнуть сквозь время вперёд или назад. Неизвестный вспомнил, что один из протекторов владел подобным способом перемещения. Маленьким на Безымянном… Альфредо вытащил его из тюрьмы, а защитник взялся из неоткуда. И точно так же убрался в никуда. «Почему здесь трясется земля?» «Это демонстрационная комната… мы тестируем физические тела на перегрузки». «Олух! Они тебя обалтывают! – рассердился Декарт, – ты что не видишь, что это машина по переработке, а не открытию порталов в сказку. Александр пытается воссоздать резонансные столбы, используя энергию вулкана. Ты понимаешь, что это значит?! Ушастые, сами ответите, или я вам поотрезаю… Зачем Александру этот проект?!». «Машина резонанса… превратит скальную породу…». «В порошок? – догадался Неизвестный, – который станет для всех ныне живущих на острове – землей! Он сделает из города гигантский гроб, а вы сейчас проектируете ему крышку! Во имя науки?!». «Ай хитрец! – восхитился Декарт, – я думал – газ вытравил гада, но он не отступал… он… он так и планировал! Сдать город, а, затем, когда мы окажемся внутри, просто опустить рубильник, – Декарт нервно засмеялся, глядя на Неизвестного, – как тебе такая братская могилка, дружище? Чистовая работа. Завалить нас тоннами каменной пыли». «Что еще вы слышали?!», «Он… обсуждал с солдатами оплошности», «И кто налажал?», «Дай людям договорить, Декарт!», «Канцлер на острове Цепей. Его удивил тот факт, что Неизвестный оставил его в живых». «Допустим, я вам верю, но что с того?», «В вопросах были какие-то намеки? Уточнения?» – перебил его Неизвестный, «Мы же сказали – он постоянно обсуждал освобождение Канцлера, затем про странное перемирие на непонятном острове… Кинжалы и Просветители». «Бессмыслица какая-то! Зачем ему твоя история?». «А вот и нет, – мрачно произнес Неизвестный, – кажется, я понимаю… Он учел опыт предыдущих наших… ходов». «И что это значит?». «А то, что в обмен на сдачу города он попросил бы, ссылаясь на случай Канцлера, личной неприкосновенности до суда, но в чем его выигрыш?». Декарта озарила улыбка – «в резонансной установке. Александр вежливо отдает город в руки народа, так сказать, делегирует полномочия, выпрашивает помилование, спускается в подземку… Рубильник! Бах! Тем временем, небольшой отряд штурмует корабли, пока наемнички процеживают улочки. Грузятся на пару, остальные – топят. И, вперед! На новые земли, которые вы благополучно разведали. Добрейшей души человек… Постойте, гений!». Обыскивая рабочие места, Неизвестный обнаружил буклеты. «Листовки о помиловании… тем, кто готов служить отечеству… Так вот как Александр планировал разграничить «своих» и «чужих»…». «Чтобы не ошибиться с похоронами» – коротко бросил Декарт, хватая за плечо ближайшего лаборанта. «Ага, бумажки прячешь, – обшарил одежду, – В яблочко! – разорвал комбенезон и выхватил из-за пояса документ, – Благодарю. Газетные вырезки? Вы их что – коллекционируете? А, стоп, дай угадаю, отслеживаете реакцию населения? Недурно!».

Что-то не сходилось. Интуиция подсказывала Неизвестному: «он упускает важную деталь. Какую?». «Да тут целый тираж на продажу!» – засмеялся его товарищ.

Внезапно один из ученых рванулся вперед, к резонансной машине. «Вам не остановить прогресс!». Неизвестный бросился на перехват, но ударная волна отбросила назад. Когда тело ученого проникло сквозь купол, тысячи молний пронзили плоть, расщепляя ее на атомы. Земля заскрежетала. Вбежавшие в зал солдаты почувствовали интенсивную вибрацию, шум и нарастающее давление в ушах. «Резонансное оружие! Цельтесь в кристалл!» – прокричал офицер, но выстрел словно притянул силовое поле машины, и она пустила реактивный импульс, превращая отряды в пепел. Неизвестный боялся пошевелиться, Декарт замер как убитый. Пещера грохотала, оглушая присутствующих. Громыхали шаровые молнии, сверкающие ослепительными белыми вспышками. Плавился камень под артефактом, тут же застывая в невообразимых формах. Золотистые дуги живой энергии резко выгибались, рассекая воздух, как хлыст. Выброс сопровождался обильным всплеском синего излучения.

Неожиданное явление продлилось около получаса, после чего гравитационная аномалия распалась, и все фрагменты механизма рухнули на землю. Неизвестный и Декарт осмотрели периметр визуальных нарушений не обнаружилось. Пуля проскользила мимо, но, видимо попала в эпицентр, нарушив какую-то внутреннюю связь. «Нам повезло, что мы остались живы». «Похоже, ты существуешь только благодаря везению» – ответил резко Декарт. Оба были на взводе. Теперь Александр знал… знал, что за ним идут.

Глава – 27 – Неизвестный

– Кстати, я заметил, как вы мило беседовали с этим… э—э… милейшим заступником закона, – проговорил Декарт, уточняя, что имел ввиду последние минуты жизни протектора, – И каково? Почувствовал себя девственницей на сеновале?

– Их способности… У меня не выходит их отследить. Они словно пыль растворяются во вне. Прежде такого не было.

– Может, потому, что ты никогда не встречал людей со способностями?

– Встречал… Но я всегда чувствовал их присутствие. Здесь совсем иначе… Однажды мне удалось проследить за человеком, искусно сливающимся с толпой. Стоило ему войти в нее, как он моментально менял облик. С большим трудом отыскал. Оказалось, он просто зашел в местную парильню, скинул с себя синюю мантию с какой—то чашей и развалился, надравшись до одурения.

– Скрижиатели?… Здесь… Плохи дела.

– Это был Проводник?

– Их национальная одежда, – Декарт рассмеялся собственной шутке, – Они считают себя особенными, избранными, – пояснил он, – На деле же – обыкновенные животные, обожающие играть с прикованной жертвой, – Декарт сплюнул на землю, – Харчки. Вот кто они. И Просветители туда же. Раньше орден представлял собой одну из самых страшных угроз, но они давно не ведали крови, позабыли каково это – умерщвлять. Их единственное развлечение – шастать по банкетам. А протектор, которого мы угрохали, из тех чертей, что с утра до вечера в тренировках и словоблудии. Пока в стране разруха, они книги печатают! Каждый из них должен дописать к концу обучения собственный трактат жизни – сборник философии, в котором обязана присутствовать особая идея. И не поверишь… у всех есть. Обычно, его дописывают досрочно. Меня прогнали с позором – я предпочитал излагать правдиво, без нелепых возвышенностей. Видимо, душа в форме ржавой коряги менее привлекательна, – Декарт снова засмеялся, – не особо ты меня жалуешь, я все понимаю. С тобой проще – ты меченый, и, когда-нибудь я тоже смогу стать им. Главное найти иридиум и опытного хирурга… А протекторы… блаженные дурачки. Все наперечет – уникумы! Одаренные идиоты, болтают об аскетизме и сторонятся житейских трудностей. Лепечут о милосердии, и покрывают Александра! От «самосуда», надо же! Такие идеальные, с иголочки. Аж тошнит. Ты, хотя бы, сумасшедший. Не обессудь, это комплимент. Большинство островных городов не имеют разделений на части. У них общие ворота, через которые выходят и богатые купцы, и торговцы, и правители, и лохмотники и калеки… и оборванцы. И все же… Стоят на своем! А я… не смогу смотреть в глаза народу, имея за спиной армию и хлева, лопающиеся от снастей.

«Неужели он и правда верит в сказанное?» – подумал Неизвестный. Это не сходилось с его предыдущим поведением. А Декарт все не унимался: «Барданорушка пытался организовать Блестейший Совет, рассчитывая заменить им Рассветную Скрижаль. Но, как только, учреждение было создано… Короче, не успела система проработать и года, как руки ее членов не занырнули в казну. Этакое лечение от часотки. Император прознал об этом и казнил всех… довольно специфическим способом.

Воришек привязывали к лопастям мельниц и вбивали в руки гвозди. Круговорот вещей в природе! Ха-ха. Насколько мне известно, до этого момента, Барданор трижды приезжал на места службы, где пытался объяснить важность и значимость нового органа. Он повышал им ставку, увеличивал жалование. Но, доносы поступали и поступали…». «Этот Декарт… явно замешан в интригах». Неизвестный подметил исступленную интонацию, словно его спутника захватил всепоглощающий экстаз. «Похоже, он принял листья Иса – лечебного опиума. Они и развязали ему язык». «Совет состоял из двадцати восьми членов, разбросанных по четырем палатам собраний. Первая – палата законов. Ведала надзором за исполнением наказаний. Соответственно, вторая – палата наказаний. В ее полномочия входили: разработка системы наказаний и воплощение их в жизнь. Ее деятельность могла сдерживать палата законов, но, фактически этого не происходило. Мне особенно запомнился один случай. Захожу, а они обсуждают кару за государственную измену. Хотя, я затрудняюсь ответить: измену в пользу кого? Своей жены? Сдурели дуболомы. Короче, обвиняемого закапывали заживо, а поверх ямки размещали могильный камень. Так сказать – непредсказуемые похороны. Третья – палата чести. Качественный аналог ордена протекторов, за одним исключением – она занималась бы не только охраной императора, как это происходит сейчас, но, в первую очередь осуществляла надзор за исполнением и соблюдением законов». «По словам имперцев, защитники всегда рвутся на помощь». «Я скорее доверюсь мысли, что они бросили пару монеток на обочину… Бедняки горазды хвалить кого угодно за халявные кругляшки… Устроили из святилищ приюты для оборвышей. Ну, последняя палата – управление тюремными лагерями… Попав туда, готовься к увлекательному путешествию в самые замызганые районы Севергарда. Бесплатное отправление и расселение. Осваивание новых островов с предметами первой необходимости… Ну, это если повезет, – Декарт засмеялся, – испытал на своей шкуре. Осужденным предоставлялся выбор: или лодка и греби как можно дальше, осваивай землю, или камень в руки и на дно – к морским жителям. Многие дурачки плясали от счастья, радуясь, что избежали казни… Пока не понимали, куда попали. Ведь все плодородные земли давно раскуплены или обчищены, оставались только неизвестные перепутья да каменные отвалы. Их высаживали, корабли отплывали, а поселенцы оставались на пустынных островах жрать песок, да хлебать морскую воду. Выбирай – какая смерть ближе. Свобода! А найдешь чего – через год-другой, проведают, отберут или выселят. Притащат в столицу, выпишут новое „освоение земель“, и – досвиданья. Вечный Робинзон. Романтика!»

«Не скажи, – возразил Неизвестный, – я видел отчеты. Многие плодоносные острова остались бесхозными. Часть можно заселить. Не чернозем, но вполне сгодится для проживания. Более того, некоторые благоприятнее островных городов. На Безымянном и пяди земли не сыскать, где не росло бы облученное растение». «Бесхозной вещи не существует. Мы в империи, мальчик. Или ты веришь бумажкам, что суют императору? Подумай, если уж ты умудрился заглянуть в них, то, наверняка, это проделала пара-тройка… – Декарт ухмыльнулся, – тысяч других любопытных глаз. Ну, да ладно, не буду портить блюдо. Ты ведь упертый. Плавая в дерьме, предвкушаешь Поднебесье на земле».

Прокурор близко – об этом свидетельствовали росписи, которые Неизвестный обнаружил в его бывших покоях. «Как думаешь, кто их нарисовал? Я слышал, что есть меченые, у которых при прикосновении к предметам, появлялись отзвуки прошлого: краткие воспоминания, обрывчатые образы, слова, фразы… Ты, случаем, не их числа?». «Нет, а зачем тебе?». «Забудь, личное».

Кажется, Декарт тоже почувствовал, что цель где-то рядом, и оживился пуще прежнего. Казалось, он едва сдерживал возбуждение. «Как видишь, я весьма колоритная персона, а не простой бандит с проселочной дороги. Что всперил глазешки? Не вписываюсь в контекст?». «Никак не могу уяснить, откуда столь страстная жажда мести?». «Тебе ли не все равно? Я докончу начатое, а там – решай, куда там тебе надо – Темплстер? Остермол? Хэнгтервол? Мои заботы – мои личные проблемы, твои – точно так же. Но! Пока мы в паре, и я хотел бы быть уверенным в том, что ты меня не предашь». «Странно слышать просьбу верности от человека, который прикончил добрую треть населения газом и взял власть, едва я отошел от дел». «Ты сам заявлял, что для тебя она – пустышка. Неужели мои действия оскорбили изнеженное эго?». «Декарт, ускользаешь от темы». «А ты – игнорируешь вопросы, партнер». Так, под тихий спор, они миновали добрую половину дороги. Окружение постепенно изменялось. То тут, то там появлялись мраморные плиты, фрагменты стен, облицованных гранитом. Реконструкцию подземных ходов явно забросили на ранних этапах. Кое-где подпорки и балочные перекрытия покосило, туннели то и дело подрагивали, грозя завалом. Некоторые из них представляли собой световые шахты и вели к поверхности вулкана. Благодаря редким проблескам света они и ориентировались в пространстве. Наконец, вышли на небольшую площадку, усеянную кристаллическими породами всевозможных форм и соцветий. Неизвестный заметил, что Декарт нервничает, хоть и пытается скрыть это за напускной бравадой. «Ближайшие события представляли для него исключительную важность. Может, поэтому он не уймется?» – подумал Неизвестный. «Я вижу тупик». «Пришли. Вот и дорожка к финалу» – на его лбу проступил пот, который он скорее вытер рукавом, и, вынул из-за подсумка… Динамит! «Ты что – сдурел?!» – завязалась борьба, но Декарт ловко увильнул, отталкивая напарника, и зажег запал, после чего упал на землю, прикрывая голову руками. Следом повалился Неизвестный. Взрыв! Осколки породы разлетелись по шахте, провоцируя обвал. Из-под земли донесся протяжный рокот. Раскатистый гром прокатился по недрам вулкана, раскалывая головы. Неожиданно шум стих. Неизвестный отряхнулся, приподнимаясь на ладонях. Взрывчатка разворотила гранит в радиусе четырех метров.

– Ты… Ты сумасшедший!

– Поэтому живой! – засмеялся Декарт в прежней манере, – дело выполнено. Осталось за малым….

– Ты… знал!

– Если честно – лишь догадывался.

– А, если бы просчитался! Оглянись назад! Ходы завалило!

– Тогда у нас не осталось бы вариантов, но все обошлось – радуйся свободе! И запел:

«Злодей пленен,

Никто не лезет на рожон!

Злодея нет —

Наскучил свет!

И вот опять! Злодея мать…

Нам родила —

В долгу страна!

Злодей криклив,

И зол как гриф!

И снова мы —

Защитники страны!

Идем в поход…

К злодею в грот,

Чтоб отыскать и наказать!».

Декарт напевал снова и снова, пока они не приблизись к медным воротам. Галерея. «Погоди, там сокровищница! Это не то, что мы ищем!». «Не ломайся, мы оба – в деле». Однако, пыл его поугас, когда Декарт увидел стены, залитые красным цветом и сценами насилия. Вдалеке виднелась фигура. «Неживая» – так показалось вначале, но, по мере приближения, они разглядели, что это был Александр. Он ждал их в полной боевой готовности и не спешил прятаться. Прокурор стоял в красном перетянутом через руку одеянии, похожем на римское тогу.

– Оборванец с Безымянного и пьяница, – начал Прокурор, – Сколько лет я вижу просветителей и не понимаю их смысла существования. Разгульная жизнь искоренила из ордена профессиональных убийц. Оставшихся можно пересчитать по пальцам. Их обширный состав – это зажравшиеся толстяки с полным брюхом, только и ждущим момента вскрытия. Но они каким—то образом влияют на политику империи! Более того, император, сам того не зная, оформил им дарственную на два острова: Порядок Хаоса и Доминионную Империю Блага. Зато в документах, от глаз Рассветной Скрижали, упрятано другое название – Рефстенол. На случай бунта или, вдруг, сборов к штурму колыбели просветителей. Право личное – смешно увидеть падение Рассветной Скрижали от рук людей, верующих в то, что они уничтожают просветителей.

– К чему это все? – спросил Неизвестный, и заметил, что Декарт куда-то исчез. Он попытался найти его, – тот обнаружился поодаль, в нише. Вскрывал клинком шкатулку. «Мародер…».

– Сплошное разочарование – проговорил Декарт с неестественно выгнутой улыбкой на лице, – вы пока толкуйте, я поищу чего-нибудь…

Но Неизвестный не желал бездействовать. Он призвал силу клейма и схватил Декарта за руку. Метка послушно открыла мир его глазами. Но… сейчас он ощущал совершенно иные эмоции. Ненависть, агрессия, насилие. Он убивал, много убивал… Вот почему терзали Неизвестного сомнения. Декарт не переживал чувства, а вспоминал чужие, и выдавал их за свои, тем самым маскируясь от любой оплошности. Он умел возрождать старые эмоции благодаря превосходному воображению и импровизированию, а его тирады? Все сказанное им когда-то – основано на лжи, заученные фразы, акценты. А мотивы – лишь подлог для объяснения обстоятельств. Неизвестный не знал, доверять ли метке, но в Декарте он находил лишь чужеродную всякому живому существу пустоту. В стабильном состоянии Декарт сумел защитить свою нервную систему, и нейтрализовать его вмешательство. Сейчас же в нем творилось черти что, поэтому о защите чувственной памяти он не думал.

Почему Неизвестный так легко его понимал? Был ли он сам таким?

Он почувствовал несколько сказанных слов. Увидел беременную женщину – наверное, жена, мальчишку, смотревшего на мать с испугом. Он видел, как Декарт бегает вокруг женщины, суетится. Она обращается к нему: «Почему ты так напуган? Ведь ты был членом ордена Парящих Кинжалов, служил в имперской гвардии, убивал». На что он ответил: «то чужая, их боль, а здесь – моя, личная, и я не знаю, как ее оборвать». Фрагменты воспоминаний перебросили Неизвестного в прошлое. Он чувствовал, как тот убивал детей, после чего сдавленно бормоча убегал прочь.

«Как у него хватило смелости завести семью, наглости стать счастливым после всего содеянного?» – не верил своему дару Неизвестный. Он пытался, старался избежать общества Декарта, но все происходило так, будто судьба сближала их вновь и вновь, и он не знал – чем все обернется.

– Скольких ты убил?

– Вы, чертовы замарашки, не хотите пачкаться кровью. Использовать кого-то – так запросто, главное – не своими руками. Тогда совесть чиста, – Декарт начинал звереть, а Александр… дочертил зловещую пентаграмму.

– Кто первый? – спросил он, – заранее предупреждаю, переступите ее порог вдвоем – и сгорите дотла. Кстати, Неизвестный, как там просветитель? Я слышал, на тебя охотились. Вижу – пока ты жив. Эй, жулик, помогал ему? Тому, кто отвернулся от тебя в самый важный час?

– Я убил тех просветителей, – прохрипел Декарт, проглатывая найденное вино, – пробил глотку подонку, когда он отказался сотрудничать. Зато от второго я узнал, что они заключили сделку с Барданором. Как тебе такая новость? Да, Неизвестный, я знаю – ты убивал людей. Потому что сегодня не избежать жатвы.

– По возможности – отпускал, а те, кто сопротивлялся – ловили транквилизаторы или убегали.

– Ты меня совсем за дурака держишь?

– Он прав, совершенно прав, – засмеялся Прокурор, – полнейший дурак. Мне пришел донос о раненных просветителях. Самое интересное, что якобы какой—то новоприбывший канцлер сообщил о происшествии, и, как раз во—время. Удалось вытащить одного с того света. Незначительный некроз на двух пальцах – вот его наказание, зато взамен он присягнул на верность и поделился ценнейшими сведениями насчет личности нашего Канцлера.

Декарт смотрел на Неизвестного в полнейшем шоке.

– Чертов ублюдок! Ты изматывал меня… нас ради свободы, а на деле – водил вокруг пальца!

– Я оставлю вас наедине – с уважительным тоном проговорил прокурор и поторопился убраться прочь.

– Стоп, – приказал Неизвестный, – никуда ты не пойдешь.

– И что собираетесь делать? – посмотрел на него с любопытством Александр. «Если я поддержу Декарта, то он, как независимый кандидат на пост правителя Скал и прибрежья, займется зачисткой всех неугодных, и тогда, мне придется бороться с ним ради мира, убивать обманутых и обманывающихся» – подумал Неизвестный. Он мог одержать верх, но главное сражение – за людские сердца, за верность, за справедливость – будет проиграно.

Поэтому Неизвестный сделал шаг в сторону, оставляя Декарта напротив Александра. Он чувствовал незримую связь между ними.

– Вас объединяет какое—то значимое для обоих событие… – раздумывая произнес Неизвестный.

– Поход в дурку? – спросил Декарт.

Тут то Прокурор и опознал его. Он зашипел и бросился на Декарта с пером-саблей в руке.

– Убью! Это ты! Я узнал тебя Сэвелл!

– Вы – оба! Совсем рехнулись?! – отступал, обомлевший Декарт, – Ублюдок Неизвестный! Мы пришли вместе, а ты бросил меня на сьеденье этому… Александр? Ты таки вырос. Убожество несчастное…

– Я даю тебе шанс на искупление – произнес Неизвестный нечеловеческим голосом, и от пронзительного взгляда Декарт гордо выпрямил спину.

– Жалкая падаль зовет маму, – высокомерно поманил он Александра, – и, смазав лезвия ядом, бросился с ножами на прокурора.

Александр успешно увернулся от первого взмаха, второй с шипением продырявил одежды. Кислота проедала ткань, медленно добираясь до кожи. Бурный натиск Декарта вкупе с яростным кличем обескураживал. За его движениями было не уследить, но, Александр, казалось, играл с ним, а, когда тот выдохся, уклонился от финального удара и с молниеносной точностью пробил пером—саблей грудную клетку. Кончик лезвия выполз из спины, и скрылся в ней снова. Он еще три раза полоснул его в живот и под ребра, после чего взял его на руки и с блестящими глазами сказал:

– Конец твоим козням, смертный час ждет, помнишь Сирену? Помнишь ее боль? Помнишь страдания, которые ты причинял невинным детям? Все они превратились в чудовищ – наемников, просветителей или серийных убийц. Есть что сказать, папаша?

Но Декарт лишь повернул голову в сторону

– Ты так и не понял, Неизвестный… Как очутился в мире… Волей рока или случая, – прошептал ослепший Декарт и обвис на руках прокурора.

Этот поступок вывел Александра из равновесия, он думал, что хоть на смертном одре сможет выбить из мучителя душу, но тот отдал последние слова… какому-то проходимцу!

Но Неизвестный ощутил возмущение клейма. Декарт проиграл не из-за недостаточной подготовки. Его убила метка. «Когда он озверел… глаза медленно наполнялись кровью» – и, в подтверждение догадки, череп мертвеца лопнул.

Позади донесся скрежет. В лифте спускался офицер.

– Вольно, боец. Не твоя смена! – прокричал Александр.

– Моя задача – защищать прокурора от посягательств извне, – заявил Хэльт, отодвигая развижную решетку.

– Прочь, старый дурак! – Александр едва не срывался на крик, подавляя желание убить друга, – и вытолкнул назад, блокируя дверь.

– Я хочу мира – медленно проговорил Неизвестный. Он не желал драться. С Декартом было покончено, план Александра по уничтожению острова провалился, поэтому – к чему жертвы? Но, прокурор решил иначе

– Как учил мой дед, порядок – это палка о двух концах, поэтому я бью первым.

И они схлестнулись.

Уже на первых порах Неизвестный ощутил, что уступает во владении мечом и проигрывает в дуэли, хотя и знал, что время на его стороне. Несмотря на быструю расправу – поединок выбил Александра из равновесия, обнажив забытые раны. А еще, на стороне Неизвестного было клеймо с непредсказуемыми способностями. Вот, оно дает вспышку, ослепляющую прокурора, и Неизвестный наносит точечный удар. Затем прокурор использует свою саблю для сужения границ дуэли, но Неизвестный мешает ему дорисовать на земле замкнутую фигуру, поэтому огненные столпы, возникающие в воздухе, лишь высушивали кожу, прерывая его цепочку ударов. Он не ожидал, что будет сложно сражаться против сабли. Та постоянно норовила соскользнуть, а Александр – нанести колющую рану. Сама ее конструкция была необычной, а длинна позволяла без проблем удерживать противника на расстоянии. Казалось ее лезвие то увеличивало, то уменьшало изгиб, и Неизвестный не мог предугадать каков следующий удар – колющий или рубящий. Ему срочно требовалось сократить расстояние, и он увеличивал натиск, а прокурор ловко отскакивал назад, не давая осуществить задуманное. Наконец, он проглядел брешь в защитной стойке Неизвестного и нанес рубящий сверху. Неизвестный согнулся под тяжестью, но Александр тут же подпрыгнул, угодив коленом в лицо. Неизвестный резанул в ответную, но клинок достал лишь мантию, которую прокурор тут же сбросил с плеч. Они оба подустали, и, Александр заметил, что ему не одержать безоговорочной победы. Тогда он решил радикально сменить тактику, вспомнив, чему его учили в «плену». Он позволил Неизвестному подобраться ближе, и, продолжая режущий сбоку, нанес сокрушительный удар локтем. Неизвестный пошатнулся. Александр снова замахнулся, чтобы соперник выставил блок, и, со скрежетом резанул саблей. От искр оба дезориентировались, а, вспыхнувшая метка ослепила их обоих. Тогда прокурор, вместо того, чтобы подобрать вылетевшую саблю, провел болевой захват, обезоружив Неизвестного. Уклонился от взмаха правой руки, после чего нанес резкий удар правой по корпусу – отвлекающий, а, когда Неизвестный начал опускать руки, левый – по голове, метя в висок. Не угодил, однако, попал в челюсть. Неизвестный упал, но, провернувшись, совершил кувырок в воздухе, и вернулся в защитную стойку, вооружившись метательным ножом. И тут снова вспыхнули столпы пламени. Пока пепел забил легкие, Александр снова проделал техничный правый по корпусу, а левый – в голову, после чего, дернул на себя, и, пригнувшись провел бросок через бедро, обезоруживая во второй раз. Но Неизвестный откатился в сторону, и снова очутился на ногах, параллельно метнув пару ножей. Один из них срезал волосы, а второй рассек бедро, но Александр успел уклониться, избежав проникающего ранения.

Неизвестный изъял из ножен второй меч, и напал. Прокурор метнулся навстречу, и, в самый последний момент совершил кувырок. Пронырнув под ударом, он вернул саблю, и поединок продолжился. Прошло минут десять, но никто не мог взять верх. Неизвестный усвоил урок, и не повторял ошибок. Он быстро адаптировался к стилю Александра, и, ему надо было срочно что-то изменять. Они скрестили мечи. Прокурор отступил для замаха, и попытался выбить оружие из рук, чтобы перейти в рукопашную, но Неизвестный предвидел угрозу, и дистанцировался быстрее, чем прокурор довершил удар, нанеся косой удар по предплечью. Александр стиснул зубы. Соперник слишком осторожничал, чтобы перейти в открытое сопротивление, поэтому он был вынужден атаковать сам, открываясь для ответных ударов. Тогда Александр изменил стиль. Он завел меч за спину, и кружил вокруг Неизвестного, нанося косые удары, а тот был вынужден постоянно отступать, чтобы не позволить замкнуть его в круг своей силы. Он интуитивно предчувствовал, что, если Александр сделает это, то тогда он станет намного сильнее. Пентаграмма производила не только столпы пламени, но и увеличивала физическую мощь, умножала скорость и реакцию. Неизвестный подметил это, когда по мере завершения рисунка, удары прокурора становились крепче, а на мече оставались глубокие отметины. Более того, когда круг замыкался, тот мог сужать его до малейшей точки, и тогда, Неизвестный никак бы не смог разорвать дистанцию для передышки.

Неизвестный отбивался, нападал – главное не допустить реализовать задуманное. Он пресекал всяческие попытки опустить меч, но не имел возможности изменить ход боя. Если в фехтовании он держался на уровне, то при сближении, требующем быстрых рефлексов, катастрофически отставал. Казалось, что он сражается не с человеком, а с машиной, которая упорно теснила его, без существенных изъянов в технике. Конечно, клеймо было на его стороне, но оно, по неясной причине, не отзывалось на призыв о помощи, и только изредка сбивало прокурора с толку неожиданными вспышками.

Вот Александр снова заводит саблю за спину, и выжидает, пока Неизвестный совершит маневр, после чего делает неожиданный выпад слева, а, когда Неизвестный отклоняется вправо притесненный к стене, прокурор проскальзывает лезвием с другой стороны, и столп пламени едва не поджаривает его. Периодически они пускались в слепой размен, и, только чудом, не рассекали друг друга насмерть. Когда Неизвестный забывался в пылу поединка, впадая в аффект, клеймо Александра мигом прерывало нападение. В ушах нарастало давление. Барабанные перепонки, казалось, лопнут, и он тормозил, пытаясь сохранить хладнокровие. В отличие от прокурора он бился на два фронта: с реальным соперником и собственными чувствами, которые в один час могли все испортить. «Разрывает от гнева?» – усмехался Александр. Замечая замешательство, он метко контратаковал. Прокурор намеренно подначивал его, оскорблял и насмехался, но Неизвестный соблюдал правило, запрещающее посылать агрессию.

Наконец, он нащупал пробел в защитной технике Александра. Он атаковал и контратаковал, но не умел отступать. Его агрессивный стиль ведения боя был энергетически затратен, и, хотя, Александр практически не подавал признаков беспокойства или утомления, тем не менее, он плохо владел тактикой обороны и восполнял этот недостаток постоянным прессингом соперника.

В комнате становилось все жарче. Пламя застилало глаза. Неизвестный обливался потом, а Александр, казалось, не ощущал перемен. Он будто попал в родную стихию, и его одиночные, но меткие удары перешли в грациозный танец. «Каково тебе, лохмотник, очутиться в преисподней?! – Вскричал Александр, – Я вижу насквозь. Страх всегда пронизывает животных перед тем, как их сбросят в Бездну!». Неизвестный пятился в надежде, что Александр откроется для атаки, и, почти получилось. Если бы он орудовал не мечом, а саблей, то колющий удар прикончил бы прокурора, но тот лишь ухмыльнулся, отбивая меч ладонью. На груди осталась лишь крупная царапина. «Кто учил тебя такому идиотизму?». Прокурор возвел руки к небу, и, вслед за жестом, из земли вырвались все столпы пламени. После чего, он возобновил атаки. Неизвестный словно попал на минное поле. Каждый неверный шаг грозил смертью. Он лавировал между нетронутыми островками, когда пламя ослабевало, и, параллельно контратаковал соперника. Метка по-прежнему не издавала признаков жизни, а ее редкие вспышки блекли на фоне огня, и не вызывали удивления. «Где же весь твой потенциал? Неужели это все – на что способен?». Неизвестный задыхался от гари, спазмированные легкие отказывались работать. Прокурор же словно не нуждался в воздухе. «Надо как-то вывести Александра из замкнутого помещения, но как?!». Ответ пришел сам собой – подземный толчок, и часть стены обвалилась. В зал ворвались ледяные потоки, сбившие пламя. Момент истины. Он скопил силы, и предпринял финальную попытку. Безуспешно. Александр отразил все удары вплоть до последнего. И, хотя, он был тоже измотан, но не отступил.

Неизвестный понял, что ему не совладать в прямой дуэли и ушел в глухую оборону, прерываемую резкими выпадами в сторону. Тогда Александр переключился на ноги. Отвлекающая комбинация с верхней стойки, после чего молниеносный бросок в ноги с сильным ударом ступней сбоку по коленному суставу. Вначале слева, а, когда Неизвестного перекосило, он проделал то же самое справа, лишив его мобильности. Они снова скрестили мечи, и, тогда Александр сделал подсечку в травмированную область ног, вынудив Неизвестного ослабить хватку. Когда меч с саблей вылетели за столпы пламени, прокурор принялся нокаутировать соперника. Стремительные удары, один за другим сыпались на грудь и голову. Завершил добивающую комбинацию сокрушительным пинком в прыжке.

ар. сверхшил удар. ю, но курор попытался выбить оружие из рукНеизвестный рухнул. Попытался подняться на ноги, но суставы не гнулись, и так он и застыл в полунеподвижной позе. «Ты полагаешься на оружие, но, едва теряешь клинок, твое тело превращается в бесполезный мешок, – Александр выпрямился и заходил кругами, толкая речь, – кто бы мог подумать, что страшный призрак с Безымянного валяется в пыли? Ты лишил сна тысячи людей, но на деле все это оказалось фарсом, позорной иллюзией. А, в придачу – выдуманная история о неуязвимом, неуловимом мстителе».

Прокурор терял бдительность, убежденный в победе. Но, он допустил единственную оплошность – не заметил кинжала, который Неизвестный хранил в сапоге. Черная рукоять сливалась с одеждой, и была незаметна под плащом. Когда Александр склонился над Неизвестным, хватая его за шею, чтобы придушить, то он вынул кинжал и всадил в бок. Александр оступился, сгибаясь пополам, но, вынул лезвие из тела, и подпрыгнул, чтобы добить Неизвестного, но он уклонился, и, провернувшись, выбил землю из-под ног прокурора. Тогда Александр сделал кувырок в сторону Неизвестного, чтобы впечатать его в пол, но, покачнулся, и опоздал. Неизвестный отклонил корпус, и, когда прокурор приземлился, повторно сбил с ног, опрокинув его навзничь, и принялся молотить по голове.

Прокурор блокировал удары. Выждав, когда Неизвестный затормозит, пнул его ногами, одновременно изворачиваясь, и заваливая соперника на бок, после чего обхватил ими его руку и шею. Но кровь продолжала течь, и хватка ослабевала. Неизвестный высвободился из захвата. Тогда прокурор навис над ним, но не успел блокировать удар по позвоночнику сбоку. Руки Александра онемели, и это дало шанс Неизвестному выкарабкаться из смертельной давки. Но вот, прокурор снова набрался сил и ухватил за ногу. Притягивая к себе, он пнул пяткой в подбородок и провел удушающий прием. Неизвестный хрипел, бился, и, в конце концов, дотянулся, до кинжала. Всадил лезвие еще раз в спину, но не мог сбросить врага. Посыпались ругательства, «узел» затягивался, а он, кажется, отключился.

Когда Неизвестный пришел в себя, прокурор лежал рядом. На боку. «Ты еще не сдох?!» – Александр было закинул ноги на шею, но Неизвестный успел откатиться. Он победил.

В уши отдавал остаточный звон. С трудом он поднялся с колен. «Так вот кого ты поддерживал? Декарта? Кандидата от народа? – захлебываясь кровью Александр рассмеялся, – он же одурачил и тебя! Представив вас братским символом… Чертов идиот… Твое имя прогнило, им с успехом пользуются шарлатаны, поскольку ты анонимен по своей природе… Вот кого тебе стоит благодарить за свою известность… Помянешь мои слова позже. Понимаешь ли, Неизвестный – приподнял он голову в последнем усилии, – настоящая империя начинается с Темплстера, а здесь так – пограничье. Там то тебе и бросит вызов мир, вопрос в том – способен ли ты выстоять?». «Я здесь не для того, чтобы спорить». «Тогда зачем?» Весь в красном, исторгающий из тела красное – столь помпезно величественный до, и такой жалкий после, он был повержен, но улыбался. Рана не была смертельной – Неизвестный повидал немало умирающих, и знал это наверняка. Пока он отвлекся на огонь, Александр дополз до стола и взял засаленную папку. Неизвестный приблизился и вырвал у недавнего врага из рук лист бумаги, бросив один из них в костер. Раздался нечеловеческий вопль. Так кричит только сгорающий в собственном пламени демон.

– Ты о чем-нибудь сожалеешь? – мягко склонился Неизвестный над поверженным Александром.

– Только о том, что не прикончил тебя сразу.

– Жаль это слышать.

– Кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывался?

– Тот, кто…

– Сожри свои благие намерения… Надеялся на раскаяние?!

– Я его уже получил.

– Что?! – Александр был в растерянности, – Это… это наваждение! Троклятый колдун! Скрижаль отправит тебя на костер!

Глава – 28 – Александр. Предыстория

Безучастный взор неба. Ширь моря… Кровавая пелена застилала взор. Сколько сил затрачено? И ради чего все эти подвиги? Невыносимо было терпеть боль, но Александр вовсю отдался воспоминаниям. Он не ощущал «прежде», и не ведал «сейчас», а был где-то далеко, там, в оставленной навсегда крепости призраков и злых духов.

– Александр… – кто-то нежно взял его за подбородок, – Кто такой Сэвелл?

И он, следуя заповеди откровения, принялся рассказывать. Он не понимал, почему слова давались с трудом, а из груди со свистом вырывались отрывистые хрипы, не осознавал, где находился, но верил, что поведанная повесть о пропащем человеке освободит душу.

– Мальчишкой… лет в пятнадцать, я гулял с друзьями по городу – от наплыва воспоминаний, он подавился слезами. Александр попытался зажать рот, но не сумел. Глаза закатились, и сцепленные зубы разомкнулись, будто кто-то просунул меж сжатых челюстей стальной прут.

– Мы решили срезать дорогу через свалку. Родители каждое утро напоминали, как опасно гулять близ окраин, но кто слушал их в свои годы?

Собрались у полигона. Пересекаешь – и ты за чертой города. Далее – промышленные отходы. Перебирались по каркасам машин, обломкам, мешкам для мусора. В свалке помещался целый город, огромные небоскребы из хлама и тряпья. Мы часто устраивали там концерты, играли в пиратов, бандитов, защитников, спасателей и солдат. Часами бегали на перегонки, развлекались, упражнялись в ловкости. Та свалка – это… сбор отходов, добытых с прошлых времен. До потопа… Мы часто приносили домой «трофеи» – вентиляторы, рупоры, откидные спинки. Родители нас не понимали, но в том, ином мире – мы не были нищими, мы творили его воображением, и он оживал как на бумаге. Мы жили на западе и сражались за свободу, иногда выбирали восток – и, тогда, нашей целью было – защитить город от нападавших. Не делили на правых и левых, все представлялось увлекательным и правдивым. Кто-то из нас больше любил роль защитника или героя пограничья, я же предпочитал тех, кто занимал нейтралитет. Еще в детстве родили пророчили мне прокурорское кресло. Тогда я воспринимал все это как игру воображения. Даже будучи юным, я не верил в свою судьбу. Как-то раз мы разделились, искали оружие для предстоящей «битвы», кто-то из друзей упрекнул меня в трусости, тогда я собрался духом, и забрался так далеко, что уже не слышал окрики ребят. Пробегая мимо отвала, я случайно загляделся на щенков. Мать-собака кормила их, и, увидев меня, оскалила зубы. Тогда я понял, что могу потеряться. Как мне показалось тогда, они убежали куда-то на север. Нас было семеро. Я долго искал друзей, иногда голоса приближались, но от жары у меня пересохло горло, и я… кажется, не мог громко кричать. Они меня не услышали, пройдя неподалеку. Их смех постепенно утих, и стал неразличим. На меня накинулась тоска, но ее разогнал вой собак. Огромная стая неслась в мою сторону. Я напрочь позабыл о том, что нельзя поворачиваться спиной, и побежал. Лай не утихал, я уже давно заплутал в лабиринтах отходов, и, пробовал забраться наверх, чтобы оглядеться.

Отовсюду торчали вбитые в землю колья. Собаки нагоняли, а ноги тяжелели. И тут, спасательным кругом для меня оказались нищие, прячущиеся по мешкам. «Их было неисчислимое множество!». Я прыгнул к одному в палатку. Она оказалась проходом к туннелю под горами мусора. Люди лежали ничком. Голые, прикрытые набедренными повязками, они… напали на меня, но выкрик: «Собаки!» – их образумил. Нищие быстро вскочили. Один потянул за рычаги. Из-под земли поднялись железные сваи и решеткой загородили ход. Животные сходу врезались в них, словно безумные, лишенные сознания твари, и бились головами с пенящимся ртом.

Хотели достать мясо, мою плоть и кровь, за то, что мы доставали плоть и кровь их щенят. Я дрожал, прижимаясь спиной к двум бродягам, не обращая и малейшего внимания на то, что они продолжали сидеть без одежды. «Забросило тебя паренек далековато, хочешь выйти? Я покажу» – подошел толстопузый человек, одетый в потертые брюки и перештопанную серую куртку. Я благодарно последовал за ним. Мы снова брели по нескончаемому количеству ходов. Но в сердце закралось странное предчувствие опасности. Мне казалось, что мы идем в глубь, а не наружу. Я окрикнул петляющих сзади бедняков, но никто не отозвался. Тогда я хотел было пойти назад, но, вдруг, со всех сторон вынырнули вооруженные винтовками люди. Их отличал «ржавый» камуфляж и синие металлические маски. «Двинешься не туда, убьем» – произнес проводник. Я решил было побежать назад, и увидел, как бедняки подбирали выброшенные кем-то на землю монеты, а другая их часть подгоняла пойманных детей, параллельно закрывая единственный проход и надежду на свободу выползающим из-под земли частоколом. «Вот я и попался…» – это была первая грустная мысль, которая пронеслась в голове. Тогда я еще не знал, что это только начало. Тех из ребят, кто пробовал вырваться – отстреливали. Ко мне подошли трое, один схватил за левое плечо, второй за правое. «Прошу отпустите, я ничего не видел и не знаю. Мне все равно что здесь и как. Просто отпустите!». «Придержите мелочь – проговорил подошедший третий» – и направил приклад в сторону лица. «Не надо, не убивайте меня, я ничего не знаю!». «Да держите засранца! Он вырывается – крикнул мужчина с вьющийся бородкой, – я в висок не попадаю». Меня схватили крепче. «Пожалуйста, я все сделаю! Все! Все!». И, снова, в последний момент, успел слегка отклонить голову. Тогда он подошел ко мне, и со всего размаху ударил в живот, а затем замахнулся в последний раз. «Я готов служить!» – прокричал в ужасе. И он остановился. «Ну что—ж? Раз готов, то будешь служить». Только тогда он убрал оружие. «Доложите смотрителю Сэвеллу, и отведите новобранца в трапезную». Шатающегося и мало соображающего, вначале меня отвели в душевую. «Настоящий концлагерь» – подумал я. Затем, из душевой провели сквозь решетки изгородей и черные светоотражающие крыши, мимо ангаров, превышающих человеческий рост в трое, а то и в четверо, и небольших черных палаток. «Трапезная» оказалась скромным амбаром, облицованным светоотражающим металлом. Издали ее легко было спутать с горой мусора. Внутри квадратная комнатка метров тридцати. По краям столы с различной едой, вплоть до выращенных фруктов. Большая редкость… Слева и справа от входа стояли станки с оборудованием. Левее располагались столы со слесарными приспособлениями и материалами для плотника. За одним из них, уткнувшись в работу, находился мальчик. Он даже не поднял голову, чтобы посмотреть на пришедшего. А в правой части, за ткацким станком, сидела фиолетоглазая красивая девушка, с длинными светлыми волосами, достающими до поясницы, овальным лицом, подзагорелыми кистями и вытянутыми стройными ногами. Выглядела она старшего его, и взгляд ее был совершенно стеклянным. Но она, в отличие от соседа, подняла лицо. «Любимица начальника. Будешь заглядываться – выколят глаза» – проговорил проводник, после чего оставил их втроем.

«Садись за крайний стол и жди – сказала ему девушка, когда хлопнула дверь, – Ничего не делай, не трогай, просто жди». Я не сразу сообразил, как ответить, но меня удивило поразительное безразличие мальчика с угла: «Почему он молчит?». «Слишком много давал всем советов, ему вырезали язык, и бросили в яму на два дня». Живот скрутило. «К—как?». «Взяли за шиворот, выволокли, схватили, открыли рот, вырезали и бросили. Разве обычно процедура происходит иначе?» – ответила резко девушка. Она поглядела мне в глаза. Да так пристально: «Вежливости в таком месте не научишься». Я сел за стол и попытался больше не обращать на нее внимания. Вошел смотритель Сэвелл. Черная рубаха, перетянутая в поясе зауженными штанами, широкая грудная клетка, покрытая мускулами. Резкие черты лица. Вначале он привычным взглядом осмотрел трапезную. Строго глянул на мальчика, еще более строго на девушку, но в его взгляде проглядывало кое – что иное. Скорее желание обладать, нежели строгость. Смесь обожания и презрения. Он явно хотел взять ее, ублажить себя, а потом бросить, как вещь. Не знаю, как я считывал намерения с его физиономии, но они подтвердились… После он заметил меня, сидящего в углу. Несмотря на погоню, моя одежда была в лучшей форме. «Кого притащили в наш дурдом? Добро пожаловать» – усмехнулся смотритель, вцепляясь обжигающим взором. От него несло перегаром. Сэвелл поспешно застегнул манжеты, прикрывая кровоподтеки. Он подманил пальцем, снимая с плеча винтовку. Я послушно подошел. Смотритель всучил в руки оружие. «Видишь тарелки?», и, как бы в ответ желудок мальчика заурчал. «Стреляй по еде!». Я оторопело уставился на карабин. «Подними глаза, придурок и стреляй!». Собрав остатки сил, я приподнял винтовку, навел на еду, и начал палить. Когда, промазывал он влеплял жесткую оплеуху и выдавал рекомендации. «Целься выше, бестолочь. За каждый разбитый бокал – день в яме. Они небось тебе уже рассказали каково это?» – заговорщески подмигнул смотритель. «Что „это“?». «Стали послушнее, твари» – произнес он, смягчаясь, но глаза озлобились. Винтовка в руках ходила словно живая. Я боялся ненароком убить кого—то, боялся оружия, но все закончилось благополучно. Чудом я не разбил ни единого бокала, пули не задели хрупкого фарфора. «Почему ты сел туда, а не в любое другое место?». «Оно было в углу – попытался я вызвать одобрение. И свободно». «Правильно, – Сэвелл жестко потрепал волосы, – скромен, помнишь место». Сам я думал не об этом. Я хотел назад, домой. Вернуться к родителям. К матери. Отца у нас не было. Ушел к другой. «О чем думаешь? – проницательно спросил смотритель, – Пошли! Выйдем на веранду. Там скажешь. Им не обязательно знать, – кивнул он на девушку и мальчика. Только зайдя за первый поворот, я спросил: „смогу я, когда—нибудь вернуться домой?“. „Забудь о доме“. „Пожалуйста, вы меня отпустите, когда—то?“. „Ты дал клятву, и если ее нарушишь, то тебе грозит смерть. Поэтому соблюдай порядок, блюди дисциплину и готовься к ней всегда“. На глаза наворачивались слезы, смотритель их заметил. „Сопляк. Через 20—30 лет ты станешь либо одним из нас: тогда тебе снова открыта дорога в мир. Либо… ты станешь мертвым грузом. Хочешь узнать каково это? – Вытри сопли и прекрати реветь как мелюзга“ – на мгновение его лицо подобрело, и он мягко похлопал по плечу. Я взялся поблагодарить смотрителя, но он придавил руку дверью, и с нажимом заявил: „Помни свое место“. „Помни свое место“ – так хищный зверь отвечает луговому суслику. Смотритель внушал мне это, выдавливая жилы на онемевшей ладони. „Сейчас – оно у отстойника. Ты стрелял в свой обед и ужин. Лучше отсидеть в яме день и немного поесть, чем голодать два“ – Сэвелл отпустил меня, заливаясь хохотом, – а дураки усвоили урок! Так что марш чистить сортир». Прокурор заливался кровавым кашлем, но магия метки Неизвестного усиливала его речь.

Со временем Александр обвыкся на свалке. В построении на марше его били реже, чем других. Нашлись опекуны из старших групп, но дружба воспрещалась. Точнее она разрешалась в том случае, если перед выпуском друзья пойдут на арену, позабавив начальство кровавой драмой жизни. И Александр рвал все попытки одногрупников, как в отчаянии срывают волосы ведьмы, сидя в темнице перед костром инквизиции. Как—то раз разгоряченный спором смотритель вышиб в ночлежке воспитанников замки для проведения внеплановой проверки, но растерялся от увиденного. Пока группа спала, немой мальчишка, сосед мой, работал. Он повернулся к Сэвеллу, развертывая ладони в умолительно-просящем жесте. Будто говорил: «Это тебе». Смотритель с неожиданной аккуратностью принял заточенный меч. Повертел его «Глянь! – залюбовался из-за плеча Том – наемник, обменявший жену на жизнь, – Камень!». «Сверкает точно сталь – с достоинством произнес смотритель, – я думал, тебя не подчинить. Но где ты взял материалы? Украл?! – ощутил Сэвелл вкус сладкой победы в воспитании подопечного, и помрачнел, – до сих пор ты молчал. У тебя была тайна от собственного смотрителя, в то время как вам положено не иметь секретов». Немой ретиво зашуршал мешками под кроватью, и извлек оттуда с дюжину идеально заточенных ножей. Оба наемника с восхищением смотрели на умелого мальчишку, но вот, Сэвелл глубоко вздохнул. «Поздно – коротко бросил смотритель, обратившись к ночному небу». Немой преподнес ему свой дар, Сэвелл погладил боковые грани кинжала. – без единой зазубринки! – и вонзил оружие ему в глаз. Ребенок вздрогнул, как скаковая лошадь, в чье сердце попала дробь, и рухнул навзничь.

Далее шла несвязная речь. Как Неизвестный не вслушивался в клокотание, оно было сбивчивым, но вот, метка пробилась сквозь сопротивляющееся сознание Александра, и он увидел отчетливую картину:

Их с Сиреной застукали однажды. В двоем. Они сидели на краю черного металлического листа взявшись за руки, провожая солнечный диск глазами. «Да здесь, как никак, влюбленная пара! – дико завизжал его старший напарник – Джестер». Его пристроили ко мне, когда я достиг семнадцатилетия. Я быстро вскочил, но Джестер был уже рядом. Опрокинул меня, ловя на болевой. И тут Сирена, пронырнув под руку, схватила его за шиворот, как котенка, я высвободился и приложил его о бетонную плиту. «Ах ты сучка» – Джестер откашлялся, но не поднимался. «И это все на что ты способен, малыш? Связался с девочкой. Наверное, как и с мамой – все боишься к ней прикоснуться. А ведь вполне взрослый. Но такой… покорный? Неужели ей слишком часто овладевали другие, и теперь ты испытываешь отвращение?». «Лучше замолчи» – голос Александра заледенел. «А то что? Что ты сделаешь? Сколько раз я слышу подобные заявления. Помнишь, что происходило с теми, кто не подчинялся? Я давно предвкушал твое нарушение и вот оно – едва крыса оказалась в родной стайке, сразу похрабрела: говоришь прямо в лицо. Давай, погань, не смей отворачиваться! Гляди в глаза, тупое животное! – Джестер сжал ему подбородок, – Раньше прятал глубоко в черепочке, – шептал он, костяшками правой руки по лбу Александра, – Сэвелл слишком переоценивает тебя, позволяет красоваться на бойцовской арене. Но я знаю, что ты – трухлявая собака. Я вас выпотрошу, а с нее – сниму шкуру и буду обнимать каждый божий день». Не сдержавшись, Александр изо всех сил толкнул его к обмоткам проводов. Джестер выхватил нож, но поскользнулся на луже, и задел обнаженный кабель. «Зачем?! – едва успела крикнуть Сирена». Но старший был мертв. Волна тока спалила камуфляж. Обугленный труп пал в воду, продолжая содрогаться от электрических разрядов. «Ты такой глупый и импульсивный». «Я убил человека» – произнес потрясенный Александр, а еще… он не мог смириться с неминуемыми последствиями, которые наступят сразу же, едва станет известно о его преступлении. «Ребенок». «Убийца». «Я видела тебя на арене. Лучший из убийц». «Душегуб не может быть лучшим». «Для меня – ты лучший» – девушка склонилась над его плечом, поглаживая взъерошенные волосы как когда-то это делала мать. А затем… она запела неизвестную колыбельную, и, казалось сами Боги звучали в ее милом голосе. Это было волшебным… он задышал ровнее, и, через час вовсе позабыл о случившимся. Их внезапное единение оборвал смотритель: «Нарушитель! Помни свое место!» – Сэвелл буквально озверел. Он выстрелил в Сирену, заставив ее сложиться по—полам, а после – в Александра. Он не ощутил боли, но его тело пронзило холодом. Смотритель обожал начинять саморезные пули всякими веществами.

– Единственное что я мог сделать: это упасть на колени, встать и склониться. Ждать дальнейшей судьбы. Но знаешь, что странное? – произнес он, глядя на Неизвестного, – Мне казалось, что тогда я мог преодолеть боль, подняться с колен и все изменить. Несмотря на свое поражение, я ощущал, что воспитание Сэвелла потерпело крах, и это было моей маленькой победой.

«Прикончу ее, а ты будешь смотреть. Не нравится? Какой стал непокорный! Видать, гормоны с ума свели, но мы их поставим на место, постааавиим… Вобьем на, мать твою, место! Она будет страдать, а тебя мы будем ставить на место, ты все понял?!» – и смотритель подошел к Сирене и выстрелил в упор еще раз. «Однажды я убью тебя! – кричал Александр в ярости, видя, как его возлюбленную насилуют, – я вырежу тебе кишки и заставлю их съесть, затем вырежу твое сердце, и пока глаза не успели закрыться, засуну его в глотку!».

– Сирена… смелая девчонка, она молила меня прекратить, но я был непреклонен.

К старому смотрителю подбежали наемники. Александр вскочил, и успел убить одного парой взмахов спрятанного в рукаве клинка, расправился со вторым, но третий стукнул по затылку и скрутил руки… Тогда смотритель приблизился, чтобы я вновь ощутил запах перегара и тухлого мяса… это сочетание всегда сочилось из его рта… Он резко и со всей силы влепил кулаком в лицо, затем поднял за подбородок и произнес: «Завтра, на площади Темплстера, тебя казнят как дезертира. Ты подохнешь в собственных помоях». Сирена беззвучно заплакала, а, когда смотритель направился прочь поползла за ним. «Не надо, пощадите его, возьмите меня – взмолила она, хотя тело ее орошала кровь». Сэвелл намеренно целился мимо жизненно важных органов, чтобы продлить ее мучения. Дальнейших ее слов я не слышал. Кажется… она все молила о прощении, ползла следом. Кажется… смотритель смилостивился. Вероятно, сыграл тот факт, что поутру он выиграл крупную сумму, позволившую ему приобрести себе корабль. Так он и сказал. «Выторговала шваль, красавца, – Сэвелл улыбнулся, ударив ее по щеке, – я давно хотел тебя, да жалел за юность. Выживешь – исправлю промах. Отпустить их! А ты – мелкий сопляк, как был им, так и остался. Уткни стоны! Патроны не бронебойные. Так что, боритесь ребятки. Или умрите – это ваш час. Благодарите День, Ветер или кого там еще… во что верите. Нечто спасло вас от моего гнева, но, коли ошибетесь, – он злорадно оскалился, – могу и передумать». Пошатываясь на ногах, Сирена попыталась подняться. Я сам, падая, приблизился, к ней. И мы вместе, упираясь плечами друг на друга, вернулись… в трапезную. Первое место, где мы встретились, и последнее – где… простились.

За нами заперли двери. Мы прижались друг к другу, забиваясь в дальнем углу. Смотрели на выход загнанными звериными глазами, и плакали. Я не мог вынести ее слез, а она – моих. Мы делились накопившимися невзгодами, смирившись с неизбежностью. Боль и тоска притупляли чувства, но мы поклялись в верности и решили вместе оставить мир. Страшно было глядеть в угасающие глаза, ощущать озноб родственной души, запах холодного пота и страха. Взаимные объятья слабли, судьба разбивала наши узы. Истекали последние драгоценные часы. Я обязан был что-то предпринять, но, впервые испугался одиночества. Не знаю, Боги ли откликнулись на зов или совпали обстоятельства, но к полночи в трапезную проникла служанка. Добрая старушка перевязала раны, вытащила осколки из тела девушки, заставив ее кричать от боли, обработала порезы, накормила, после чего дала какую-то белесую жидкость, и ушла. Сирена погрузилась в глубокий сон. А я – караулил входы. Прошло время, раны зарастали. Но мы боялись показываться на свет. Нас кормили по ночам, кажется, то было исключительной заслугой Сирены. Она помогала всем, кто в чем-то нуждался. «Ты слишком нежный. Нельзя было попадать сюда. Но без тебя, я не знаю, как выдержала бы все одна».

Тогда нам было можно. Мы сблизились, и искра любви стала гореть яснее. Если бы я знал, что это будет наша последняя искорка. Что смотритель смилостивился лишь из-за выговора владельца лагеря, наблюдавшего за ним. Мы могли уйти!

Неизвестный вытер слезы с лица Александра.

– Она была отличным художником – сказал он сквозь улыбку, – Через пару часов она каким-то чудом пришла в чувство! Оказалось, у нее была врожденная сила клейма, как у защитников… и начала рисовать. Да, она любовалась собой, но при все при этом, была самим очарованием. Светлые волосы, мягкие веснушки, маленький ровный носик, овальное лицо, ветвистые кудри, и запал в фиолетовых больших глазах. Я мог наблюдать за ней вечность. Грубость мира не могла осквернить ее изящество и утонченные черты. И, даже в этом гадком уголке вселенной она была олицетворением поэзии. Я сильно желал увидеть рисунок, но она не позволяла, пока не закончила до конца, и он не высох. На небольшом холсте исполнился ее автопортрет, а на том, что больше… Тот, что ты видел позади – В том проклятом зале, Неизвестный… Был я. «Поразительно, ты прекрасна» – обычные слова, которые говорит юноша девушке, заставили ее смутиться. Впервые жизни мы открыто признали любовь. Затем вместе легли на пол, закутавшись одеялами, и заснули. На следующее утро холодный ботинок, обитый шипами, приложился к моему лицу, разрывая кожу. Я навеки заполнил эти полированные подошвы, пропитанные маслом. Они разъединили нас. После… ее отвели в камеру пыток, и больше она оттуда не вышла». Метка буквально погружала Неизвестного в контекст его души.

Александр скулил словно пес. Кидался на обитую подковами дверь и скребся, сдирая себе ногти. Ее крик! «Назови имя! – требовал незнакомый голос. Она назвала его имя… И…» Часы беспорядочно тикали, и он плакал, навзрыд взывал к Богам. Но они не вняли его молитвам. Никто не слышал его воплей. Казалось вся его жизнь застыла в моменте бессилия и отчаяния. «Нет! Нет, нет, нет!» – то был крик заблудившегося, обезумевшего человека. «А ты, – Александр в ярости приподнялся, – отнял последнее, что у меня осталось: воспоминания… о ней. Последний самопортрет. Смысл всей моей жизни. Она не дала мне погибнуть, спасла мою душу от бездны, а ты… бесовское отродье. Какое ты имеешь право решать?!». «Ты ведь забирал жизнь» – спокойно ответил Неизвестный, и что-то мертвое, постороннее живому миру, бродило в его взгляде. Безликое и устрашающее. «Странник…» – испуганно прошептал Александр. Метка Неизвестного волнообразно сияла. «Боги первыми же распинали судей, когда узнавали о земных грехах!». «Твой голос… в нем нет сожаления. Одна из моих способностей – воспринимать яркие эмоции других, но, когда я заглядываю к тебе в душу, то вместо чувств вижу застекленевший лед». Александр припадочно рассмеялся: «Клейма извращают людей. И все вы видите лишь собственное отражение!» – выкрикнул он, придавливая сильнее рваную рану на боку, чтобы остановить утекающую рекой жизнь. «Как бы не так» – вздохнул Неизвестный. «Да не нужно мне проклятое доверие! Подавись им, чокнутый освободитель! Вы все сошли с ума! Мир перевернулся, мир наизнанку. И преступники в одеяниях судей».

«Возможно ты не заслужил прощения?» – пробормотал себе под нос Неизвестный. Он развернулся и ушел. Он не увидел того, как после Сэвелл пытал Александра, как добивался признания собственной никчемности, как повторял, что «боли самой по себе – недостаточно, чтобы усвоить наказание».

Сползая на пол, прокурор увидел, как из плаща Неизвестного выпала скомканная бумажка. Он подполз к ней на коленях и аккуратно развернул. На него смотрели фиолетовые глаза Сирены. «Мои фиалковые глазки…» – это все, что он имел, что носил под сердцем и вместо сердца. Он разорвал изображение, и, прижав к груди запел ее колыбельную. Несчастное создание вернуло смысл своего существования. И в своем неизбывном страдании, кто определит: был ли он прав или виноват? И когда? Александр слишком долго находился один в окружении чудовищ. Боролся, противостоял им. Они его сломили, пронзив и пропитав своей кровью душу. «Мне… не хватило сил… справиться – прошептал Александр, – Сирена… Чужак открыл мне глаза на зверства, кои я натворил после твоей смерти. Обуянный гневом, я так и не смог организовать похороны нашей общей души. Ты – была моей частичкой, что держала на плаву человека».

Когда токсин рассосался, в зал нагрянули солдаты во главе с Хэльтом. Две трети помещения представляли пепелище. Александр лежал в луже крови. С простреленным виском. В уголках поблекших глаз досыхали мокрые пятна.

Хэльт объявил смену караула и, когда стражники ушли, бросился на колени, оплакивая любимого.

– Предлагаю навестить дворцовый погреб, – проговорил один из солдат, – ключи у тебя?

– Что ж, мы проиграли – можно и напиться, – поддержал тему Верон.

– Тише ты, дождемся указа из столицы. А пока – оповести пограничников – пусть вывешивают белый флаг.

Глава – 29 —

Метка позволяла Неизвестному видеть мир глазами другого. Но, то, что он обнаружил, заглянув в глаза палача, судьи и тирана сбило уверенности. Он увидел обманутую личность, полную отчаяния, боли, гнева и ненависти. Брошенную на произвол судьбы и шипы тяжких испытаний. Именно в том лагере и родился прокурор, и, быть может, Александр прав, что то место породило немало чудовищ. Клеймо открыло истинное лицо душегуба. Маленького мальчонки, изувеченного и извращенного войной. У него не было наставника, кто мог бы указать ему истинный путь, поэтому, чтобы выжить, он продвигался и руководствовался тем, чем умел. Его знания о мире были скудны, а о людях он понимал еще меньше. Нужен был фасад, маска, защищающая расколотое сердце. Однако, кое-что иное не давало покоя Неизвестному. Будучи знакомым с его предысторией, он ощущал, что все равно повторил бы это снова. И, коли понадобится – убил Александра окончательно. Его ужасали собственные чувства. Главный вопрос жизни – может ли то, что человек пережил, перечеркнуть сотворенное? Что является определяющим – переживание или поступок? Субъективная оценка и личная трагедия, или же – моральный принцип, не зависимый от чьей-либо воли?

Для себя он решил. Так казалось. Но Неизвестный не был убежден в верности собственного вывода. Возможно, многие бы одобрили его, но достаточно ли этого для того чтобы быть правым в последней инстанции? Перед ликами Богов? Может ли быть кто-то окончательно и бесповоротно виновен? Неисправим? Или справедливость – это изощренный способ избавляться от тех, кто на нас непохож? И все люди в этом нравственном безумии разыгрывают роли мелких божков? А он – Неизвестный, лишь часть из них, марионетка «здравого» чувства? «По крайней мере, ты осознаешь дилемму» – раздался из глубин голос Альфредо.

Клеймо трижды выпутало его из плена, но был ли он свободен после? Он ощущал, что вместе с голодом в нем постепенно возникала инородная, страшная жажда, которую не могла утолить никакая пища. И он бы соврал себе, если не признал, что получил моральное удовлетворение от поражения Александра. «Неужели я превращаюсь в чудовище?». Сама эта идея рушила все представления о себе и выбивала из-под ног землю. Он не мог справиться с испытываемым наслаждением и облегчением. Мысли о крови, образы резни, повторяющееся эхо одиночного выстрела… Они навязчиво проникали в воспалившийся мозг. «Это чертова метка!» – вскричал он в пустоту, но стены дворца мгновенно проглотили звуки. Он поймал себя на мысли, что, имей возможность, готов был разделаться с прокурором. И, что именно его действия склонили последнего к самоубийству. Он не запачкал руки, остался «чист» от угрызений совести. Последний удар совершили за него. И, это переживание разрушило остов, на котором он выстроил свою сознательную жизнь. Он не хотел сражаться с прокурором, но, задавленный обстоятельствами, принял бой и нанес решающий удар. Он видел его страдания, боль, которую тот пронес сквозь десятилетия, но не смог взять под контроль собственный, сиюминутный импульс. И это его пугало. Неизвестный больше не знал кто он, откуда, и почему совершает эти странные, абсурдные «подвиги». Или изначально его моральный мотив был лишь прикрытием? Неужели все заблуждались на его счет? Неужели он сам – тотальный обман, и грандиозная фикция? Он не мог смириться с этим фактом. Казалось, испытываемые чувства были неопровержимым доказательством… «Чего? Вины? Ты остановил диктатора! Отвлекись! Работа не окончена!».

Неизвестный окинул трон Александра прощальным взглядом и направился к механическому лифту. На столе он нашел полезные сведения. Приглашение на банкет в Темплстере, личное дело Сэвелла, и… печать, складывающаяся в медальон. Судя по бумагам Александр следил за расследованием на некоем Корме – одной из провинций Севергарда, но Неизвестный не слышал об этом месте. Более того, его не было отмечено ни на одной из виденных им карт. Так же, среди документов он обнаружил переписку. Так он узнал больше о следующей цели – Мэльфорте. Судя по тексту, тот распоряжался жизнью других как мебелью, и все же… Неизвестный не мог отвлечься от мыслей об Александре и Декарте. Он не знал, как сообщить Сопротивлению его участь. «Им придется узнать правду, – подумал Неизвестный, но побоялся идти напрямик и направился к местной печатной фабрике. Проникнув под покровом ночи, поставил на серийную печать новый выпуск газеты, внося одну поправку: добавил краткое досье Декарта. «Кто бы мог подумать, что он – одно из самых разыскиваемых лиц в Севергарде. Но, почему Декарт не старел?». Похоже его преследовали везде, пока он прятался под носом. Жил в Темплстере, потом перебрался на Скалы. Еще какой-то порт Вейн… Казалось, проблема решена, но Неизвесный не мог позабыть пугающий вид мертвого «напарника». Когда он уходил, то обнаружил на лице Декарта проявившееся клеймо. Вероятно, оно было старым и давно иссякло. Однако, пока Неизвестный снимал с тела украденную цепочку, его невольно вырвало. Метка расплавилась в жидкую тушь, пожирающую мозг, делая последний похожим на гравий, въевшийся в лед. «Когда я умру, то же будет со мной?» – по спине проехался холодок. Он дотронулся до собственного клейма – теплая пульсация и ни намека на то, что оно сделает с ним, когда тело откажет ей в пропитании.

Там же, в печатной фабрике он заметил дело Энотиана. «Да он знаменитость… для сумасшедшего». В новости, отложенной на публикацию был сохранен диалог врача с одним из протекторов. «Говорит, что он бог-символ, пытался нанести себе увечья дабы доказать врачевателям заблудших душ, бессмертие. Оказывает сопротивление при лечении, крича на весь этаж „убирайтесь из моей головы!“. Прописаны нейтрализаторы активности и строгая изоляция до ослабления аффекта. Протектор: „В Холхейме считалось, что безумием заражался тот, кто слишком долго оставался на перепутье, рассеивая свою волю“. Конец примечания».

«Что-то я ничего не понял, – прошептал Неизвестный, – каким образом болезнь…». Лязгнул замок, и он поспешил прочь.

Стоило выйти из здания, как он уловил нарастающий гул сирены. Отдаленный скрип, и эхо объяло Кольцо: «Внимание! – раздалось в громкоговорителе, – в зоне 3—4—5 объявляется карантин!» – хрип оборвался захлебывающимся звуком. Неизвестный задрал голову к громкоговорителю на башне. Вот два силуэта спорят, затем мелькает удар в спину, и раненый пикирует в пропасть. «Что здесь творится?». Он отлучился всего на пол часа, а город преобразился до неузнаваемости.

Он вышел из переулка на торговую площадь, и, мигом бросился назад, прижавшись к стене. Мимо пробежали люди в массивных черных нарядах, отдавая тяжелым грохотом металлических сапог. Неизвестный выждал пока голоса и топот стихнут, и высунулся наружу.

Чисто.

Он оглянулся, и его обуял ужас. Сирена взвыла последний раз и затихла, но, теперь стали различимы иные звуки. Сплошной ор, стоны и прерывающиеся крики. Прямо как тогда, в убежище, когда ядовитый газ вырвался на свободу… Он миновал пустую площадь и заметил стасканные за прилавками трупы, над которыми летали мелкие паразиты. Они ордами облепляли тела, объедая кожу. Разложенные ящики с гнилыми овощами, разбитые каменные теплицы, внутри которых копьями пригвождены к земле покойники. Сломанные медицинские тенты, откуда наружу торчали обрубленные руки. Гнилые фрукты, вокруг которых роились мухи, и до жути немые улицы. Он прошелся вниз по Кольцу, к переходу. Решетка ворот поднята. Опрокинутая телега, перегораживала ход. «Здесь сражались». Кто-то намеренно пытался остановить людской поток. Всюду разрубленные тела, кровь и вонь. Поверх – сваленные рулонами бревна. Обрубки кольев, воткнутые в спины. Рядом с ямами валяются лопаты. Неизвестный перелез через баррикады. Дорога из щебня, перемешанного с грязью. Следом свисающие кровли ближайших домов, будто их снесло ветром. Деревянные подпорки удерживают просевшие стены. Далее тесные улочки, ведра, плавающие в лужах. И почти все входы помечены красным мелом. «Зараженные…» – сразу понял Неизвестный. Прикрыв лицо плащом, он продвинулся дальше и вышел на перекресток. «Не унывай, – повторил внутренний голос – мы в мире не вечно». Неизвестный разглядел, что искал – Дикторский дом. Выполенный в форме многоступенчатого зиккурата, он соприкасался со сторожевыми башнями и разделял Кольцо на районы. «Вход опечатан». Неизвестный подбросил магнитный диск и пробрался внутрь через отдушину. Все помещения были начинены аудиокассетами. Со стороны дверного проема шипел микрофон. В динамиках наперебой звучали громкоговорители, мотавшие на повторе предупреждения о чумной лихорадке и угрозе подрывов туннелей. Не зря остров Скал оплетали каналы. То, где он находился сейчас как раз недалеко от ядра вулкана.

Неизвестный выглянул из-за решетчатых окон. Вдоль каждого дома, каждого дверного проема громоздились по три—четыре черных силуэта. В массивных, отлитых из металла черных шлемах со встроенными респираторами, длинных черных плащах с торчавшими наружу стальными сервомоторами, выпирающими из стальной обуви и стальных нарукавников. «Ликвидаторы… Их вызывают в случае угрозы заражения». Улицы оцеплялись растягиваемой колючей проволокой. Затем Ликвидаторы по очереди вскрывали двери и зачищали жилища, сгоняя народ наружу. После того, как последний человек покидал помещение, в здание заходил Ликвидатор с распылителем, уничтожающим инфекцию. Тех, кто под подозрением – отправляли в изолятор, а зараженных… Пятиметровые пики опускались на головы, пронзая насквозь.

Неизвестный заметил одного беженца, отделившегося от толпы. Юноша обернулся, и они встретились взглядами. Силой метки Неизвестный заглянул в его душу. Полный растерянности и ненависти, он стоял и смотрел, как Ликвидаторы оттаскивают его мертвого отца от матери и пронзают ей копьем сердце, а он – продолжал стоять. Неизвестный было выкрикнул: «Беги!», но время вернулось назад и его вышвырнуло из чужого тела. У следующего дома он заметил исцарапанного мальчика, а рядом с ним буйствующую женщину. Она рвалась к ребенку, но не для того чтобы защитить, она хотела его убить. Мальчик ничего не понимая повторял: «Что с мамой? Что? Что с моей мамой?». Тогда он не выдержал, и бросился по ступеням наружу. Ликвидатор, заносящий удар, обернулся на шум. Женщину плотно держали двое других. Сервомоторы на их руках напряглись, протяжный гул системы охлаждения… Неизвестный хотел выкрикнуть: «Нет!». Но женщина вырвалась и спрыгнула в пропасть. Ликвидаторы приблизились к обрыву, посмотрели вниз на удаляющуюся «метку заразы», и переключились на мальчика.

– Носитель инфекции уничтожен – произнес Ликвидатор. Звуки из динамиков походили на трески льдин.

– Послать поисковую группу? – грянуло в эфире.

– Сжечь.

Неизвестный стоял и смотрел на расправы, в его голове вертелся весь ужас последствий газа, выпущенного Декартом, и он ничего не мог поделать с одеревенелым телом. Один из ликвидаторов грубо схватил мальчика за шиворот и рванул на себя с такой силой, что, наверное, оторвал бы ему голову. «Смотри» – хриплым голосом позвал он другого ликвидатора с красной меткой на плече. Тот дотошно осмотрел ребенка. «Чист. В изолятор, живо!». На улицах уже все было кончено, и Ликвидаторы устремились по домам. Неизвестного ударили по затылку и схватили. «Этот, кто еще такой?» Он попытался вырваться, засвистели двигатели сервомоторов, но усталость и неимоверная сила металлических мускулов сделали свое дело. Он не смог даже пошевельнуться.

– Отпустить.

К нему подошел ликвидатор с меткой.

– Спасибо за своевременное оповещение. Мы пресечем вспышку. Люди будут благодарны.

– Благодарны?! – Неизвестный был готов разорвать его.

– Все в этом секторе заражены – ответил ликвидатор, проигнорировав тон Неизвестного. – Каждый убитый нашей рукой, сам того не подозревая – убийца. Посмотри вокруг: они не превращаются в чудовищ и мутантов, а, просто сходят с ума от эпидемии и убивают всех подряд. Их силы после инкубационного периода доходят до предела. А, если кто-то скроет болезнь после первой фазы заражения, то что поджидает выживших? С них слезает кожа, размягчаются хрящи, затвердевает костный скелет, увеличивается мускулатура, а мозг превращается в жижу. Это – бездумные машины, ведомые нечеловеческой тягой к смерти. Защищать их – ошибка, которая обойдется сотнями, если не тысячами смертей.

К ним подбежал ликвидатор с номером шесть на плечевой повязке. «Испарений иридиума не выявлено». «Значит дело не в газе». «Тел достаточно? Скальпели в руки, берем образцы – надо определить штамм вируса». «С ним что?». «Отпустить. Он не мешает и не заражен».

Когда их оставили вдвоем, Ликвидатор обратился к Неизвестному:

– Я благодарен вам за предоставленную услугу. Люди будут счастливы оказаться на новых землях. Мы давно приметили те острова, но Александр выиграл аукцион.

– Я могу идти?

– Вы совершенно свободны, но вам не стоит находиться на улице. Здесь слишком опасно.

Неизвестный заметил под черным одеянием и слоями брони из металла зеленый плащ. Перед ним стоял протектор.

– Вы из ордена?

– Мы вынуждены участвовать в таких вылазках. Сегодня жертв меньше, чем обычно.

– Меньше? – удивился Неизвестный.

– Когда была зарегистрирована прошлая вспышка эпидемии, вымирали целые уровни. Точнее… зараженные перебивали друг друга.

– Вам приходилось убивать детей?

– Человек заражается от близкого контакта с носителем. Мельчайшие царапины, невидимые трещинки, глаза, уши, нос… Инфекция проникает под кожу, и прогрессирует, но редко поглощает взрослых. Поэтому наши основные разносчики – пожилые, дети и женщины. «Сектор чист!» – донеслось из динамика. «Отлично поработали. А вы – уходите, бегите домой, и смотрите – каждый, повторяюсь, каждый обязан сообщать о признаках болезни. Чем раньше обнаружится заражение, тем выше шансы попасть в изолятор». От этого слова повеяло холодом, по коже пробежали мурашки.

– Помните: если кто-то сумеет избежать проверки и доберется до другого района или острова, то сколько жизней ляжет на его плечи? Не забывайте, мы приложим все силы, чтобы ликвидировать угрозу. Виновные будут наказаны.

Неизвестный без промедления бросился бежать, минуя зараженные улицы. Выбитые двери, разбитые окна, распахнутые хлева, горящие тела, стонущие люди и черные униформы Ликвидаторов. Они шныряли по квартирам, этажам, вламывались в жилища, и отнимали детей у матерей. Убивали сопротивляющихся отцов или сами погибали во время обвалов. Неизвестный не имел и малейшего желания встретиться один на один с подобными махинами. Его лишь мучал вопрос: «как он понял, что я сделал?» Но более всего он боялся за Амалию. Ликвидатор зарекся: найдет на краю света. И его внушающая фигура говорила: «он пойдет на что угодно». «Пожалуйста прошу, умоляю… Останься жива и невредима», – он взывал к безымянным Богам, скрывающимся за черными облаками. А зараженные вываливались из домов, сбегая от слезоточивого газа, который бросали в окна Ликвидаторы, чтобы выманить их наружу. Его несколько раз схватывали за плечи, опрокидывали навзничь, пытались наброситься, но он ускользал, не сбавляя темпа. Хрипя, задыхаясь от густого дыма горящих тел… Повсюду тлели повозки, пожары окутывали этаж за этажом, пепельные завесы мешали глазам… И смрад от обуглившихся тел. Он боролся насмерть, лишь бы не подпустить зараженных к себе. Они выпрыгивали из окон, взбирались на стены и выли с задранными лбами. Окружали маленькие отряды Ликвидаторов и набрасывались гурьбой. Перекрывали пути, тогда Неизвестный пускался в обход, постоянно совершая маневры. Метал магнитный диск, чтобы перебираться с уровня на уровень. А зараженные, как цепные гончие, неслись следом. Наконец, кордон. Неизвестный проверил заряд плаща теней – и, убедившись, что его достаточно для того, чтобы преодолеть заставу, миновал оцепленный район.

Когда он добрался до гостиницы его душа успокоилась. Целая и невредимая, она стояла поодаль, с закрытыми дверьми. Ближайшие улицы пустовали. На дверях были точно такие же красные метки. Вероятно, Ликвидаторы уже зачистили этот район. «Странно. Никаких погромов или следов сопротивления». Он подошел ко входу и постучался. Никто не отозвался, тогда он потянул ручку на себя. Но дверь, вместо того, чтобы открыться, обрушилась на Неизвестного, а следом, на него набросился с тяжеленный детина, размахивающий мясницким ножом. Неизвестный успел отклонить голову. Нож застрял в дверной раме, в двух сантиметрах от шеи. Пока верзила замахивался для повторного удара, Неизвестный выволок из-под спины магнитный диск и метнул его, сжимая в кулаках веревку. Диск зацепился за металлический каркас. Секунда, и они взмывают в воздух, чтобы затем с силой впечататься в стену. Человека буквально размазало по карнизу. Дверь с треском разлетелась. Затем тело нападавшего медленно сползло по стене. Неизвестный отряхнулся, клеймо сияло. «Так вот что ты умеешь». Он залез по выступам и отключил дисковой магнит. Помят, но цел. Из гостиницы донеслись булькающие звуки. «Нет!», он отбросил выскочившего из окна зараженного, переметнулся через столы и запрыгнул на ступени, отталкиваясь в противоположном направлении. Руки ухватились за перила. Он подтянулся и снова оттолкнулся, чтобы избежать прямых стычек с зараженными. Они вываливались в недоумении, а, замечая Неизвестного с ревом бросались навстречу. Наконец, он поднялся на нужный этаж и отыскал дверь. Погоня стихла. Он взялся за ручку и медленно повернул по оси. Дверь поддалась без сопротивления… Горло Неизвестного сжал ком. «Каждый, повторяюсь, каждый обязан сказать об признаках болезни» – проскальзывало у него в голове. Нет, если придется – он сделает это сам. Он не отдаст ее под скальпель этим безлицым кретинам. Ему запомнился их «герб»: серебряная чаша, наполненная кровью. Вот только хватит ли сил? Утонченный слух уловил дыхание внутри. Ему стало страшно, так страшно, что он не захотел жить. Он мечтал, чтобы она убила его, и он не успел превратиться в убийцу. Медленно подтянув рукоять меча из ножен, Неизвестный шагнул из вестибюля в комнату.

Глава – 30 —

Дверь предательски скрипнула, и, сквозь лунный свет, пролегающий через темное небо, он увидел ее. Женская фигура сидела под окном, поджав ноги и опустив на колени голову. Решетчатые окна отбрасывали множественные тени. Двери в соседние комнаты были отворены. Неизвестный сделал шаг. Пол скрипнул, но она не шевелилась. Учтя ошибку, он беззвучно приблизился к ней. Вентиляция монотонно втягивала воздух. В помещении откуда-то возник невообразимый холод. Неизвестный поежился. Под ногой треснула доска, и девушка подняла голову. Он не различил глаз, но ему показались, что в них полыхал огонь. Неизвестный оступился, и она прыгнула. Вспыхнула метка, он запоздало потянул клинок…

Амалия повесилась у него на шее и радостно с стекающими по красивому лицу слезинками целовала его грязную шею.

– Ты вернулся!

Неизвестный с дрожью выпустил оружие из рук. Он едва не убил ее…

– Прости – повторял он, – Прости. А она, не понимая за что, не желала его отпускать.

– Знаешь, тут было так страшно…

– Ты бледна Амалия – сказал чутко Неизвестный, – это пятно на шее… Тебя обидели? – он прижал девушку к себе.

– Они ушли. Ломились, но я не впускала.

Когда ее всхлипывания утихли, Неизвестный продолжил

– Амалия… У меня скверные новости.

– Не мне сетовать на судьбу – ответила девушка.

Неизвестный не знал, как поступить. Он мог подлить масла в огонь, открыв правду, а мог избежать прямого ответа. «Ты не глупец, ложь не приносит облегчения».

– Что-то не так с Декартом?

– У него… есть семья, и…

– Довольно… не хочу знать подробностей, – Амалия задрожала, – Ты его недолюбливал, это очевидно.

Неизвестный с сожалением вздохнул. Она узнает… Невольно. Когда откроется печатная фабрика… Но иначе, восстание не прекратить, а с ним – и бессмысленное кровопролитие. Он поставил на чашу весов любовь той, что дорога ему, и искренность.

– Я не толкал Декарта на смерть, но приложил руку к его гибели. Я… бездействовал. Мне следует уйти?

– Нет, останься. Он использовал меня?

– Не думаю, что он задумывался об этом.

– Считаешь, я купилась на внешний вид и благородные манеры? А еще убеждала себя, что все сложится хорошо, – залилась она в истерике.

– Тебе что-нибудь нужно? – Неизвестный смягчил голос и успокаивающе задвинул шторы, после чего снова вернулся к ней, – Я должен предупредить тебя: скоро вскроются новости, и нам придется жить с этим.

– О чем ты? – пролепетала она сквозь слезы.

– Не торопи события. Ты не одна, успокойся – Неизвестный усадил девушку на колени, – меня ждут дела. Надо проконтролировать исполнение торговцами своих обязательств. И обеспечить перемирие.

– А потом?

– Я весь твой.

– Надолго?

– Срок не имеет значения. Не унывай, я побуду с тобой.

– Значит год? Несколько месяцев? Дней?! – ее затрясло, она попыталась скрыть волнение, но подвели колени, и Амалия медленно опустилась на кровать. Мама оставила ее, затем Декарт, а теперь и он…

– Имеющие настоящую любовь должны жить вместе до конца своих дней, а не гибнуть в несчастных случаях, в то время как люди, ненавидящие мир, живут и здравствуют. Убийцы и воры должны сидеть в тюрьмах, а не разгуливать на воле. Но в мире все сложней. И порой очень тяжело найти ту ниточку справедливости. Я должен помочь людям обрести опору в самих себе.

– Почему ты говоришь мне это сейчас? Когда я потеряна? Когда пропал Декарт…

– Я не хочу, чтобы ты жила недоступной мечтой, а была здесь и сейчас.

– Зачем все так утрировать? Зачем со мной? Я хочу верить… в избавление. От всего, что произошло с нами. Почему и ты не можешь поверить?

– Не знаю… Наверное, я лишен этого чувства.

– Но ведь это не правда!

– Я никогда не знаю, что чувствую. Никогда.

– Не отталкивай меня…

– Мне искренне жаль. Жаль, так как я не понимаю. Ни тебя ни себя.

Вдруг Неизвестный заулыбался.

– Амалия – сказал он, – когда я рос в Безымянном, то столкнулся с человеком… Он тебе понравится.

Амалия наморщилась.

– Ни разу не слышала о нем из твоих рассказов.

– Думаешь – я блефую?

– Вовсе нет! – зарделась она, – Просто… мне многое предстоит вынести. Прежде, чем я оправлюсь.

– Я написал ему письмо. Он прибудет к моему отъезду. Тебе недолго находится одной, – Неизвестный взял девушку за руку, и заверил, – Вы обязательно поладите. Отменный юмор, он уважает женщин, догадлив, непритворен, предельно честен, не вводит в обман и не обещает того, чего не может исполнить. В общем, он… лучше меня.

Неизвестный подал ей его ответное письмо. Девушка с кислой миной приняла конверт и проговорив текст, повеселела.

– Кажется, он очаровал вас! – засмеялась она, и пусть ненадолго, но трепетное чувство женщины, которой посвятили стихи, освежило ее.

В смущении она поцеловала Неизвестного. «Иногда для обретения равновесия человеку достаточно крупицы понимания. Завещания в том, что он уникален, и заслуживает большего, нежели тех крох радости, отпущенных ему миром». Неизвестный проверил замки и выложил еду. Они сытно поужинали. Девушку клонило в сон. Присутствие друга сбросило напряжение, и она ощутила, как измоталась за последние дни. Неизвестный расстелил кровать, укладывая Амалию спать.

– Засыпай. Можно, расскажу тебе историю? Раньше ты любила их слушать. Будет интересно – пообещал он.

– Хорошо… Ты пойдешь к семье Декарта?

Неизвестный кивнул.

– Я сама поговорю, женщину лучше поймет только женщина. И ты… не умеешь смягчать удар.

– Понимаю, – Неизвестный медлил, – знаю, мы не сходились с ним во взглядах, но ты его любила, и, вероятно, он тоже ценил вашу связь.

– Да, давай историю, а то я начинаю нервничать.

Надвигался рассвет, но он не оставлял ночного поста. Во сне черты ее лица сгладились, и, она выглядела сущим ребенком. «Надеюсь, тебе не придется снова переживать потерю». Он мог помочь Декарту. Вполне допустимо, что они бы уцелели. А что дальше? Народ не признал бы Неизвестного, а Декарт… не остановился на достигнутом. Завел ли он его в ловушку? Или он сам повинен в том, что собрался проведать Александра в одиночку? Он явно недооценил его возможностей. Или… Декарт умышленно покончил с собой? Спровоцировав Неизвестного? Но, зачем тогда вся эта бравада про «Сопротивление», если он не намеривался выйти живым? Неизвестный не понимал, на что рассчитывал его спутник. В чем резон мести, если она – не осуществится?

Неизвестный вышел наружу. В окрестностях люди уже получили первые выпуски газеты. Недоумение читалось на их лицах. Но Неизвестный знал, куда должен направиться. К причалу, проведать торговца. Он пробрался незамеченным сквозь многочисленные кордоны. И, выждав, когда Хэль раздаст все необходимые приказы, и останется наедине перед публикой с заготовленной речью, вышел из тени и поприветствовал его.

Хэль растерялся, но, быстро сообразив в чем дело, бросился обнимать Неизвестного.

– Можно поздравить? С безоговорочной победой. Военные сложили оружие и сдались гражданским.

– Что прикажете делать?

– Отправим часть на рудники для исправления, остальных – амнистировать. Нам понадобятся руки на островах.

Волна ропота прокатилась по толпе. Неизвестный оглянулся на стекающийся народ.

– Я правильно понимаю, вы предпочитаете сами расчищать землю от камней?

Раздался смех, но не все были согласны.

– Они стреляли в нас.

– А мы – убивали их, с властью прокурора покончено. Так чего же вы хотите? Вам мало крови? До того, как я пришел на Скалы, вы и рассчитывать не могли на свободу, а теперь, получив ее, требуете мести? Нет? Тогда, о чем мы говорим? Несите планы островов, будем распределяться и обживать новый дом. А вы – мистер Хэль, обрадовались моему исчезновению?

– Я был вынужден адаптироваться к новой ситуации.

– Но признайте – моя пропажа сыграла на руку, я слышал с пристаней, что часть кораблей планировало отбыть обратно, в Сонтейв. Это правда? Не отвечайте, пора исполнить свою часть договора.

– Они преступники! Попередохнут пусть там! Им ещё мы спонсируем пожизненное содержание! Да десять лет тюрьмы в непрерывной работе на хлебе и воде, и виселица в конце – вот чего они заслужили! Их всех к стенке ставить!

Неизвестный обернулся на голос.

– Выйди из толпы и представься. Никто не отозвался. Все затихли в ожидании, – Или ты можешь выкрывать только из-за спины? Грош цена таким заявлениям.

Вперед выступил рослый мужчина, в его поддержку на трап ступила группа единомышленников,

– Ни разу не видел тебя на собраниях сопротивления, – проговорил жестко Неизвестный, – или ты прятался в трущобах, ожидая явного перевеса? А, когда победа стала очевидной – объявился со своими дружками. Тебе есть что сказать в оправдание? Я готов послушать, весь остров в ожидании твоей речи – вперед, подойди сюда. Или ты хочешь мне врезать – я готов сразиться, если такова твоя просьба. Но никогда, повторяюсь, никогда не готов скрываться за спинами других, пока они – выполняют мою работу. Я остановил Александра, не позволил заманить вас в смертельную ловушку, а обвинения – ваша благодарность? Что ж, коли так, то мне следовало не вмешиваться. А хотите проявить себя – кирки в руки и на острова, или отправляйтесь в бойцовые ямы Темплстера. Там будут рады буйному нраву. А, теперь – разойтись!

– Стойте, подождите, кто вы, чтобы командовать? – разнеслось по всему побережью, – Почему мастер Хэль ведет беседу с чужаком?!

Неизвестный спустился по трапу, чтобы все могли его разглядеть, он поднял руку вверх, демонстрируя договор о перемирии с Торговой Империей. Метку охватило голубое свечение, и, казалось, что его лицо все представляет собой нечеловеческий образ.

– Да, кто ты вообще такой!

– Тот, благодаря кому вы живы, и тот, кто всегда остается Неизвестным.

– Солдаты Александра остаются безнаказанными!

– Да! – донеслось следом из толпы.

– Нет, ему удалось внушить им то, что соседний остров перекрывает поставки продуктов питания и лекарств, желая стать монополистом. Он создал искуственную инфляцию, разворачивал суда назад, пока над Скалами не повисла угроза голодомора. Или в вас кипит жажда месте? Что вам важнее: жизнь или война?

– Я хочу прояснить ситуацию – вмешался Хэль, – Перед вами, уважаемые жители, Неизвестный.

– Чушь городишь, мы видели…

– Вы смотрели газеты? Советую – занятное чтиво. А пока – разойтись! Сборы окончены, – парировал Неизвестный, – Так о чем ты, Хэль? И где наши дорогие гости?

И торговец принялся объяснять. Когда Неизвестный покинул побережье, часть дворян во главе с Гольфтеном были возмущены назначением Хэля и устроили заговор по свержению «новой диктатуры». Хэль сумел подавить мятеж. «Мятеж у мятежников?» – спросил Неизвестный. Он был убежден, что Декарт поспособствовал развитию их идеи. «Ты хотел вернуться на пепелище? Все шло к катастрофе. Если бы они осуществили задуманное – все остались бы ни с чем, – видя, что он колеблется, Хэль продолжил, – изменники положили немало хороших ребят, прежде, чем их задержали. Рассекретили планы Сопротивления». «И что же мне делать?». «Покажи народу лидера. Предводителя, не боящегося и не избегающего перемен. Того, кто смело глядит смерти в глаза…». «Ты предлагаешь…». «А что изберешь, Неизвестный? Сбежать как с Цепей – не выйдет. Здесь твое влияние определяюще. От него зависит будущее поколений. Решайся. Не мне навязываться. Но я бы поспешил» – и торговец скрылся в трюме.

Неизвестный попросил наемников провести его к заключенным. Когда он вошел в тюремную камеру, дворяне даже не посмотрели в его сторону. «Я хочу поговорить» – начал он, однако Гольфтен, выступающий от лица почтенного сословия, ответил резким отказом. «Мы не ведем переговоров с шайкой головорезов». «Диалог начнется не ранее, чем вы капитулируете» – прибавил второй. «Провались в Бездну, мошенник» – закончил третий.

И ему пришлось собственноручно казнить тех, кого он недавно вызвалил из плена. На побережье собралось множество народа. Затем вывели дворян. По одному. Его проклинали, ненавидели… И, хотя народ был на стороне Неизвестного, он ощущал всю несправедливость положения. Он не хотел лишать их жизни, и спрашивал не готовы ли они принести публичные извинения. «Вас отпустят, вы можете отправиться куда угодно. Я выделю средства, достаточные для…». «Не все продается за деньги. А ты, за пол года превратился в прожженного торгаша». «Ты предал нас, а клялся в заботе о будущем Скал». «Продал Сонтейву!». Они отвергали любые договоренности. Убеждения… Идеи о том, что он инициатор новой диктатуры, разрушили все мосты. «Это… приговор по необходимости…» – руки дрожжали. Он не мог контролировать себя. Краем зрения заметил, как все ждали от него следующего шага… Мир давил на голову с принудительной тяжестью. Неизвестный чувствовал: если не приступит, его чары развеются, и он упустит магическое влияние на массы. Метка сбоила. «Соберись!». Он испустил глубокий вдох и взнес меч. «Нет! Черт подери! Так не пойдет. Я не мясник».

– Я сделаю исключение! – прокричал он, – Один из вас отправится к императору с весточкой. Донесет послание. Мы не подчиняемся, как рабы и не пойдем на убой.

Народ негодовал, но Неизвестный не отступился. И младшего освободили из петли. Остальных он отправил к предкам. Люди ликовали восстановлению справедливости. Повстанцы закатили праздник. Всюду лился эль, разбавленное вино, жареные грибы и тошнотворная похлебка, отдающая керосином. «Надо же… – вздохнул он, осматривая затихшие тела, – еще сутки назад они дышали, имели планы, надежды и стремления. А сегодня – канули в Бездне». По правилам, осужденных оставляли на виселице и снимали через неделю. За это время толпа не оставила на трупах чистого места. Закидали гнилыми овощами, тухлой рыбой, камнями… Социальный порядок торжествовал. Затем, пришли чистильщики с решетчатыми гробами, погрузили тела, отвезли подальше от берега и сбросили в море. Этакая демонстрация правосудия, и назидательный урок для скрывающихся преступников. Как не бегай – умрешь в клетке.

«А что Неизвестный?» Для большинства он так и остался неведомым спасителем. В тавернах и винокурнях то и дело травили байки о подвигах Неизвестного, придумывая их прямиком за стаканом отборного пива. И так их набралось, по его приблизительным подсчетам, не менее тысячи. Он участвовал в рейдах, захвате заложников, штурмовал крепости, отбивался от Защитников и Просветителей, прогнал Рассветную Скрижаль… «Оказывается, я совершил столько подвигов» – подумал он с грустью, хотя, казалось бы, должен был радоваться абсолютной победе и нахлынувшей славе. Тем не менее, он знал, какой кровью далась эта «победа» и, в какой-то степени, завидовал наивности обывателей, сочиняющих легенды о его странствиях. Торговые маршруты ожили, Скалы вновь заполонили заморские товары, голодовке пришел конец. Весь остров, по простоте душевной, праздновал победу безликого героя. Лишь немногие ополченцы знали его в лицо.

Пристани были забиты народом. Люди паковали вещи и неделями стояли в очередях, чтобы отправиться в «Новый Свет», где их ждали нетронутые техногенной катастрофой земли.

Минула неделя, вторая, месяц.

Неподалеку от порта какой-то мальчишка отдавал приказы офицерскому корпусу, ранее служившему прокурору. Солдаты склонились над врученным письмом, которое доставил посыльный: «Вас направляют расчищать участок на летних островах, сектор обозначен на карте – прочитал один из офицеров, – Меня вообще посвятят – что здесь происходит, мать вашу?! – возмутился подошедший капитан. Он едва вернулся с командировки, а его загнали под прицелом к своим подчиненным, – чего ты ухмыляешься малец? Поди-ка сюда». «Я свободный гражданин, а вы – мне не указ». «Чего?» – капитан рассмеялся, но офицерская когорта его не поддержала. Мимо прошел каменщик – «А! Еще новенькие! Революция, товарищи, вот что случилось. Теперь мы все – дети одного мира, и работаем на его будущее». «И кто ваш лидер?». «Неизвестный». «Прекратите дурачиться, или я вызову прокурора!». «А нет его – вашего прокурора. И армии его нет, все работают. В нашем обществе не терпят бездельников». «Так! – капитан в ярости сорвал мундир и втоптал его в грязь, – где искать вашего клоуна Неизвестного?», «Он повсюду, товарищ, как-нибудь да сойдетесь».

Глава – 31 —

Иногда Неизвестный смотрел в зеркало, и не понимал, кого он видит «по ту строну». Что за незнакомец уставился на него? Что ему нужно? Зачем он так пронзительно выцеливает его глазами? Зачем столь беспристрастно разглядывает фигуру, словно он и не человек вовсе?

Хэль подготовил корабль для его отбытия. Он отказался от военного сопровождения, хотя на этом на последнем собрании Сопротивления настаивал весь остров. Неизвестный заявил, что не собирается силой отнимать чужие земли.

Тут вошла Амалия и увидела его понурый облик. Она еще не знала, что он скоро уходит. Они переехали поближе к порту, чтобы из окна можно было отследить прибывающие суда. На лице его читалась непереносимая боль.

– Неизвестный? – спросила она, словно боялась спугнуть его тень.

Он взял вязаный мешочек с монетами и подал ей

– Ступай, купи себе что-нибудь.

– Что с тобой?

– Я видел их – детей сирот, склонившихся над умирающим отцом. Если бы я взял больше иридиума… Если бы я был там раньше…

– Ты не сможешь жить, если будешь думать о всех, кто за окном.

– Ты неправа. Я не смогу жить, если позволю кому-нибудь, кем бы он не был – умереть.

Она колебалась и не понимала

– Возьми деньги, мне надо побыть одному, – сказал он, и Амалии пришла странная мысль: «Он ведь итак один, куда больше?».

А, затем, провел остатки месяца на острове, посвятив ей каждый свой вздох. Он исполнил обещание, данное ее матери. «Амалия в безопасности. Больше ей не о чем тревожиться».

Параллельно с этим он пытался исследовать природу клейм. Как выяснилось, после нанесения метки клеймо следовало пробудить. Пробуждение обыкновенно происходило в необычных обстоятельствах, кризисных для человека, подвергшегося стигматизации. До пробуждения, она, обыкновенно, круглосуточно светилась, представляясь одновременно и фонарем, и сигнальным огнём для служителей закона. Так они вылавливали всех тех, кто отвергался общественным порядком. Меченых изолировали от общества. Помещали в тюрьмы, лечебницы или же на острова, брошенные цивилизацией. Однако, случай Александра вызывал вопросы. Его метка была необычным явлением. Когда Неизвестный похоронил тело, то обнаружил, что клеймо, вместо того, чтобы изничтожить плоть, превратилось в стеклянный сосуд в виде нароста, внутри которого ало-черные жилки продолжали пульсацию. Вместилище легко отделилось от кожи. А, очутившись в руках Неизвестного, «флакон» засиял фиолетовым оттенком. «Неужели в тебе ее душа?». Он не заметил, как его клеймо подало импульс, и рука сжала сосуд, расколов его на части. Переливающиеся щупальца аккуратно обволокли кожу, проникая сквозь поры внутрь. Его машинально потянуло кашлять, но он ощутил сумеречное сияние метки, и… приступ отступил. «Болезнь регрессировала?». Этот нежданный симбиоз дал ему отсрочку. Тело словно пронзило электрическим разрядом. Его пропитало колоссальным потоком энергии, а излучение света, исходящего от клейма, на мгновение выросло во сто крат. Неизвестного пробил жар. Сердце бешено заколотилось, и, казалось, от нарастающей температуры вот-вот вырвется из грудной клетки. Метка засияла золотисто-пурпурным оттенком. Излучение проявилось на стене в виде объемной проекции. «Это… карта Севергарда?». Несомненно, то было проявление силы прокурора. Но, что мог разглядеть Александр в движущихся воздушных потоках, омывающих острова? «Нелепость. В чем же секрет?». Пока он не имел ключа, правильного вопроса, отпирающего тайны.

Приобретенное могущество раздвинуло горизонты его дара. Ощущение бесграничной власти над природой наполнило глубины существа. Он был уверен, что сдвинет горы и сокрушит империю. Однако, волшебная сила вскоре улетучилась, оставляя неизгладимое внутреннее опустошение. Разгром после наводнения, упадок и апатию. Обновленные способности быстро истощали. Однако, организм приспособился к необычному расходу энергии и восстанавливал равновесие.

Когда состояние стабилизировалось, Неизвестный вложил в руки Александра расколотый сосуд, и спустил тело на веревках в вырытую яму. «Да упокоится твоя душа». Он и вовсе подумывал остаться на острове, но теперь, когда все вновь было разрешено за него, просто обязан был продолжить странствие.

Он собрался за ночь, и, на следующее утро выскользнул из-под одеяла, не желая будить Амалию. Затем, из тени наблюдал за сборами поселенцев. Их разговоры о житейских проблемах, прогнозируемых на островах, вызвали добросердечную улыбку. «Скоро и Амалия обретет себя». По его подсчетам поручение уже доставлено, а, на днях, если не сегодня прибудет долгожданный товарищ. Неизвестный жалел, что не имеет возможности увидаться с ним лично, но он верил в то, что тот будет обращаться с девушкой бережно, прислушиваться к ее словам, да и вообще, он был идеальным кандидатом на пост ее супруга. «Интересно, назовут ли они меня сводником?» – он мягко улыбнулся.

По пути к причалу он услышал множество теплых слов. В его адрес сыпались хвалы. Неизвестный смутился, прощаясь с каждым из тех, кто вносил вклад в их общее дело. Целые очереди выстроились к кораблям, поджидающим у причалов. Какие-то трубили об отплытии, какие-то только прибывали и швартовались. «Это Амалия сообщила им, кто я» – подумал он, не зная, благодарить ее или промолчать.

Но не стоит оттягивать. С каждой последующей минутой, проведенной на острове, расставание давалось ему труднее. Он не хотел нести на своих плечах обвинения в предательстве. Перед ним висело бремя выбора, и он ощущал себя узником собственных чувств. «Если не мой друг, я бы проклял себя, оставляя тебя, Амалия…». Счастье одного человека в обмен на благополучие тысяч. Он знал, что если останется с ней, то не простит себе бездействия, а если уйдет – не простит себе пустой внушенной надежды. Но карты брошены, знаки тузов и королей висят в воздухе, и одни вечные скалы лишь знают, как они упадут.

Неизвестный посмотрел на запечатанное письмо. У него имелось в запасе еще три недели. Три недели, после чего… снова бежать на другой остров.

А что потом? Вечно не пробегаешь.

Девушка догнала его.

Неизвестный свернул неподалеку от места общего сбора. Он уже миновал расщелину в скале и подходил к резкому и крутому спуску около соседней бухты, где покачивалось на волнах одинокое суденышко.

Амалия схватила его за рукав, разворачивая к себе.

– Ты думаешь, одного человека можно просто взять и заменить другим? И все останется как прежде?! – она надеялась, что, прямо глядя в глаза он не сможет отказать.

– Никогда не забывай про честность перед собой. У тебя добрая душа, и я рад, что Боги свели нас.

Амалия сильно прикусила губу, стараясь остановить быстро бьющееся сердце.

– Ты не понимаешь! Мне не нужны нравоучения. Почему? Почему ты не можешь перестать убегать? Ты ведь сам не знаешь, чего хочешь.

– Есть аспекты в жизни, несопоставимые с моими притязаниями. И… я дал слово. Вся моя жизнь и ее смысл держится на том обещании, данном мной два десятилетия назад.

– А как же мы? Я?

Роковой момент. Если он затянется, то Неизвестный проснется под чарующими глазами девушки, не сумев отклонить ее просьбу.

– Пойми меня. Просиживание в застенках не защитит ни нас, ни других.

– Ты опять про них, – ответила Амалия с раздражением, – тебе не помешает перерыв. Тучи видишь? Скоро стемнеет…

– Амалия…

– У тебя даже имени нет! – предприняла она последнюю попытку.

Глаза Неизвестного увлажнились, но он не отвернулся:

– Теперь я это признал, – он вложил ее ладонь в свои и нежно накрыл, пока не унялось ее сердце, – Мне пора. Пожелай удачи… если сможешь. Когда-нибудь, может, я смогу вернуться, но не сейчас.

Она хотела выкрикнуть накопившуюся в душе боль, но вслух произнесла только одно:

– Вернись… Когда—нибудь…

Поначалу Неизвестный колебался, но, лицо его просветлело,

– Я вернусь. И это мое тебе обещание. Вопрос в том – захочешь ли ты меня видеть? – он крепко обнял ее, поглаживая волосы, – твоя мать бы гордилась тобой. Затем он набросил на плечо заплечный мешок, и пошел навстречу морю. Солнце упало на землю, и Амалия увидела две разрывающихся тени. Одна рвалась назад, а вторая – тянула за собой другую… вперед. Кто победит сомневаться не приходилось. «Чужие чувства ему важней своих» донеслись к ней мысли с приходом первого весеннего ветра. Времени любви, открывшей двери в этот жуткий заброшенный мир.

Обреченный мир тоже не был лишен этого чувства.

Вслед за ветром начал накрапывать осенний дождь, быстро превратившийся в сплошную непроглядную водяную стену, скрывшую фигуру первого, ставшего ей близким, чужого человека. Она накинула капюшон плотного кожаного костюма, который подарил ей Неизвестный, и пошла назад, поинтересоваться, прибыл ли обещанный «принц».

Капли падали в воду океана, и поднимали большие пузыри, словно маленький ребенок пускал их, смешивая с мылом.

Амалия добралась до основания кратера, к развилке. С побережья донесся гудок – баржи принимали людей. Лучезарный берег кишел ими. «Это живет его дело» – и тоскливо взъелась ее душа. Внезапно к ней подбежал мальчишка посыльный, и поманил за собой. «Куда ты меня ведешь?». «К берегу, куда же еще? Ты же не думаешь ночевать в той парильне?».

Неизвестный же вспомнил своего отчима… отца. Как задал ему вопрос: «Почему ты не хочешь жениться?» – на что он ему ответил: «Посмотри на меня. Не в глаза. Кого ты видишь? Маленького, щуплого человечка. Лицо его покрыто морщинами, как лук шелухой. Женщинам нужны льстецы. Влюбляются они в героев. А какой из меня герой? Я даже тебя боюсь потерять, не то что пойти на жертвы. Моя внешность не вселяет доверия, – говорил он слегка тягучим хриплым голосом. Он вообще мало разговаривал, но, почему-то его голос всегда казался сорванным от беспрестанного крика, – заложено в нас так. Уродцев жалеют, но не любят. Да ладно тебе – он потрепал его с легкой улыбкой. Мне не так уж и тягостно. Некогда. Кругом дела, что-то ломается – надо чинить. Людей тоже надо чинить, они тоже ломаются. Я доволен работой. Это ли не прелесть жизни?». Неизвестный не считал отца уродом, и, тем более, слабым. Он видел в нем крепкого, но оставленного миром человека, у которого он – чужой ребенок, оказался единственной опорой. Той самой, ради которой, маленький человек и жил после, когда деньги, власть, влияние, авторитет и социальная роль потеряли свою мистическую силу. Воровство… Неизвестный поразился своему отчиму в тот момент, когда узнал, что он украл лишь букет цветов… для могилы матери, умершей при его родах. Столько лет пролетело, а он все помнил и называл себя вором. Он обвинял его в том, что тот оставил его на волю судьбы, но теперь Неизвестный вдвойне понимал его горькую участь.

Неизвестный собирался переждать грядущую бурю. Начинался шторм. Он быстро спустился вниз по отвесному склону, направляясь к бухте. Рядом расположился старый причал. Первичного обзора хватило понять, что от одних попыток ступить на доски он развалится. Рядом с причалом, у самого берега стояла коморка. Размером чуть больше комнаты, с прогнувшейся под многолетней тяжестью воды, крышей. К ней тянулась цепь от судна, обмотанная вокруг опоры, погруженной в мягкий песок. Модернизированный двухуровневый катер с двумя большими турбинами под днищем, укрытый брезентом, мерно покачивался на волнах.

Неизвестный мог посвятить последние часы Амалии, но не решился… Он лишь проворачивал чьи-то посторонние слова в своей голове: «Все умрут… Почему? Ответь?» – это было странное ощущение, будто метка заговорила с ним снова. «Быть может я последний раз видел ее, и больше сюда не вернусь. Зачем я дал ей ложную надежду?». Но он тут-же себе пообещал: «Как только все закончится, я буду рядом. Здесь, осяду навсегда, или, еще лучше: заберу ее с собой, а, когда она выйдет замуж, увезу ее семью. Пускай хоть раз в жизни увидит настоящий лес, о котором я ей столько рассказывал».

Он подошел к коморке, потрогал руками влажную цепь, и подтолкнул деревянную дверь. Внутри темно и сыро. Пахло плесенью. Неизвестный бросил мешок на лежащий в уголке соломенный коврик, и сел рядом. Холодный земляной пол, постоянно омываемый водой, гудел – то раздавались сигнальные оповещения с барж. Штаны намокли. Он с затруднением заставил себя подняться и с нажимом уперся в стену. Почва заходила ходуном под ногами.

Неизвестный упал.

Кругом сплошное болото. Стены маленькой коморки исчезли, как и остров. Одно бескрайнее болото, зыбкое и гадкое, отдавало зеленовато-серым цветом. Ноги начали медленно погружаться в трясину, а он не мог заставить себя пошевелиться. Его парализовало.

На поверхность всплывали пузырьки воздуха, смачно лопаясь и заливая лицо грязью. Его затянуло уже по пояс, и он заметил, что не в силах поднять руки. Слабый свет вновь заполнил взгляд, а руки впились в два вбитых в землю стержня, которые он явно пытался поднять.

Болото спонтанно исчезло. «Что это было?». Ливень уже прошел, лишь слегка капала вода сквозь дыру в крыше, медленно стекая на дно бочки. Неизвестный отряхнулся и вышел к берегу.

Он бегло осмотрел катер. Пара неглубоких трещин расхаживали по правому борту, образуя зигзаги. Недолго думая, «дорисовал» клинком воздушный поток. «Вот и моя именная лодка. Отныне, орден официально имеет корабль для мореплаваний!» – торжественно проговорил он, но вышло чересчур деревянно. Он уже тосковал по ней, хотя совсем недавно расстался. Следовало занять мозг делом, а дело предстоит нелегкое – доплыть до Темплстера. Приобретенная от клейма Александра живучесть в сочетании со знанием подводных течений отбрасывали все сомнения в успехе.

Долго ли, мало ли, но он закончил осмотр катера, проверил крепления весел, и со звонким плеском загнал его в воду. Быстрым рывком оказался внутри, и одним махом оттолкнулся от берега на дюжину метров. Когда инерция ослабла, он налег на весла. Вскоре течение подхватило судно, и понесло в сторону Темплстера. Ему предстояло долгое испытание по борьбе со встречными течениями. Главное – поймать нужное, которое приведет его к цели. Но все это – позже. До проблем еще далеко. Пока ему некуда торопиться. Самое время взвесить прошедшую жизнь. «Где там старина Альфредо? Как поживает Алан? Его друзья и верные соратники на Цепях?».

Берег плавно отдалялся, заволакиваемый дымкой, а с ним – иссекал и дождь. Впереди – безбрежный океан, Вольные Острова и величие Севергарда. «Империя машин. Страна погибшего солнца. Родина пустошей и закаленой стали».

Его отвлекло нарастающее жужжание. Он поднял лицо, взглянув на свинцовый закат. Черная точка с юга быстро приближалась. Стремительно и целеустремленно. «Дирижабль…» – Неизвестный видел их только на картинках, и лишь раз – наяву. Вот он, могучий и великий, отражающий свет, парит, бороздя небо. От его громадных лопастей раздуваются грязевые облака. Но куда он направляется? К острову Скал? «На побережье его наверняка заметили, – он не увидел работы систем противобаллистической защиты, – Значит, все в порядке… Надеюсь, они не опустятся до убийств, сохранят жизнь пилотам. Они ведь ни в чем не виноваты. Это их работа. Возить груз: туда и обратно. На высоте, наверное, и само небо перестает удивлять». Дирижабль завис над островом, и заглушил моторы. Звук стих, раздавалось только слабое порхание ветра. Неизвестный почувствовал нарастающее волнение, он достал бинокль, и навел его на аэростат. Черная точка отделилась от корпуса, и полетела прямиком в жерло Скал. Он озадаченно следил за набирающим скорость грузом, не понимая его назначения. Вдруг его осенило. Нутро сжалось, Неизвестный выкрикнул ее имя. Необъяснимым образом он заметил стройную фигурку, оглянувшуюся на зов. Кажется, девушку кто-то обнял. А затем… Раздался оглушительный взрыв. Он упал на дно катера. Хрустнули кости. Голова ударилась о металлический ящик… С поплывшим взором Неизвестный поднялся к перилам и смотрел на остров, погружающийся в морскую пучину. Мощные волны разошлись во все стороны, постепенно утихая, но не смолкали крики, передаваемые водой, как по проводам телефона. Разломленный вулкан соскальзывал в море. Горы пепла затмевали небосвод. Полыхнуло из жерла. Столп пламени окатил горизонт, а на поверхность хлынула лава, с шипением погружаясь в бурлящую воду. Всюду пылал пожар. Обостренным от потрясения зрением Неизвестный видел горы обгорелых трупов, и куда не глянь – одна смерть. Необратимая конечность.

Он стиснул зубы, и начал грести сильнее, отчаяннее, до тех пор, пока скалистые камни, выпирающие из моря, стало невозможно разглядеть. Свет меркнул перед глазами, становясь то блеклым, то серым. Лицо перекосило, словно от инсульта. Он обернулся, еще раз глянул в сторону острова. По направлению к утонувшей, ушедшей на дно, единственной, так и не раскрытой любви. «Амалия…» – тоской отозвалось в сердце.

Неизвестный пнул ящик, звякнуло стеклом. Он оторвал крышку и достал бутыль крепкого рома. «Наверное, подарок Хэля…», и выпил до дна. «Жизнь, жизнь… Растрачиваемая, жгучая, как песок обманщица… Мало тебе горя». Он встряхнул голову, пытаясь обезобразить безобразное небо, куда там… Следующая бутыль… Опустевшие стекляшки летят за борт.

Он справится сам. Ему не в первой.

«Понимаешь ли, Неизвестный, – раздался в ушах голос Александра, – настоящая империя начинается с Темплстера, а здесь так – пограничье. Там то тебе и бросит вызов мир, вопрос в том – способен ли ты выстоять?»

Неизвестный глядел на водную гладь, отливающуюся лазурью: его любимым цветом. А по щеке стекала одинокая слеза не сбывшихся надежд.

Такая же одинокая, как и он сам.

Content

Империя Машин: Пограничье
Кирилл Кянганен

ОТ АВТОРА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава – 1 – Йом

Глава – 2 – Йом

Глава – 3 —

Глава – 4 – Барданор

Глава – 5 —

Глава – 6 —

Глава – 7 – Ульф

Глава – 8 – Салиса

Глава – 9 —

Глава – 10 – Йом

Глава – 11 – Скатор

Глава – 12 – Йом

Глава – 13 – Амалия

Глава – 14 —

Глава – 15 —

Глава – 16 – Амалия

Глава – 17 – Амалия

Глава – 18 —

Глава – 19 – Александр

Глава – 20 – Александр

Глава – 21

Глава – 22 – Александр

Глава – —

Глава – 23 —

Глава – 24 – Декарт

Глава – 25 – Неизвестный

Глава – 26 – Неизвестный

Глава – 27 – Неизвестный

Глава – 28 – Александр. Предыстория

Глава – 29 —

Глава – 30 —

Глава – 31 —