Дж. Т. Гайсингер

Королевы и монстры. Яд

Джею, моему любимому яду.

Любовь – это яд. Сладкий яд, безусловно, но он все равно убьет тебя.

Джордж Р. Р. Мартин

Modern Love. Новый формат. Хиты Дж. Т. Гайсингер

J.T. Geissinger RUTHLESS CREATURES (Queens & Monsters #1)

Text Copyright: © 2021 by J.T.Geissinger, Inc All Rights Reserved

Artwork by Sasha Vinogradova Cover Design by Lori Jackson

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация: © vinap / Shutterstock.com / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

Перевод с английского Таисии Масленниковой

© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Плейлист

«Desperado» Rhianna

«Beautiful Girl» Junge Junge

«My Oh My» Camila Cabello

«Black Magic» Jaymes Young

«Is This Love?» James Arthur

«Superposition» Young the Giant

«Infinity» Jaymes Young

«Fall For You» Leela James

«Don’t Give Up on Me» Andy Grammar

«All Over Again» Leela James

«Rise Up» Andra Day

1

Нат

– Прости. Я так больше не могу. Очевидно, что не все равно только мне.

Голос в трубке звучит расстроенно. Я понимаю: Крис говорит правду. Ему действительно жаль, что у нас ничего не получилось. Впрочем, неудивительно – к этому все шло. Были бы у меня силы волноваться из-за отношений…

Хотя если дело было только в отсутствии у меня сил, мы не оказались бы в такой ситуации.

– Ладно. Я понимаю. Тогда, наверное, пока?

Во время последовавшей короткой паузы его сожаление успевает превратиться в раздражение.

– И это всё? Всё, что ты можешь сказать? Мы встречались два месяца, и единственное, что я слышу: «Тогда пока»?

Он хочет, чтобы я расстроилась, но на самом деле я чувствую лишь облегчение. Хотя, конечно, вслух никогда не признаю это.

Прислонившись к кухонной раковине, смотрю на небольшой огороженный двор за окном. Снаружи ярко светит солнце, но чувствуется морозное дыхание осени. Типичный сентябрьский день на озере Тахо.

Идеальное время для женитьбы.

Я отбрасываю эту неприятную мысль и вновь фокусируюсь на разговоре.

– Не знаю, что еще ты хочешь от меня услышать. Это ты решил порвать со мной, забыл?

– Да, и я думал, что ты чуть острее отреагируешь. – Его тон становится суше. – Хотя мог бы и догадаться.

Крис неплохой парень. Не вспыльчивый, как тот, что был до него, и не назойливый нытик, как позапрошлый. На самом деле он довольно классный.

Наверное, попробую свести его со своей подружкой Мэрибет. Из них получится очень милая пара.

– Просто я загружена на работе, вот и всё. У меня толком нет времени вкладываться в отношения. Я думала, ты понимаешь.

Повисает еще одна пауза, на этот раз дольше.

– Ты учишь шестиклассников пачкать руки краской.

– Я учу их искусству.

– Ага. Толпу двенадцатилеток. Без обид, как будто не самая нервная работа.

У меня нет никакого желания с ним спорить, так что я просто молчу. Крис воспринимает это как провокацию и переходит к лобовой атаке.

– Знаешь, друзья ведь предупреждали меня. Говорили, что не стоит предлагать отношения девушке с такой биографией.

«Такой биографией». Интересная формулировка.

Ну да, ну да. Какой у меня жизненный багаж, когда у меня жених исчез пять лет назад в день торжества? И хватает же самоуверенности упрекать меня в этом.

– Надеюсь, мы сможем остаться друзьями, Крис. Понимаю, я не идеальна…

– Тебе нужно начать жить заново, Нат. Извини, но я должен это сказать. Ты постоянно оглядываешься в прошлое. Все это знают.

Знаю, что знают. Я вижу их взгляды.

В Кингс Бич – маленьком курортном городке на северном берегу озера – проживает около пятнадцати тысяч человек. И даже спустя годы у меня такое ощущение, что каждый из них молится за меня по ночам.

Не услышав никакого ответа, Крис вздыхает.

– Это плохо прозвучало. Я не хотел…

– Нет, хотел. Все нормально. Слушай, если ты не против, давай на этом попрощаемся. Но я серьезно насчет того, чтобы остаться друзьями. Ты хороший парень. Давай без эмоций, ладно?

На секунду задумавшись, он равнодушно отвечает:

– Конечно. Без эмоций. Вообще без всяких. Чувства – это не по твоей части. Удачи тебе, Нат.

Крис отключается, оставив меня вслушиваться в глухую тишину. Я выдыхаю и прикрываю глаза.

Он ошибается насчет того, что я ничего не чувствую. На самом деле я чувствую много разного. Тревогу. Усталость. Подавленность. Стойкую меланхолию в сочетании с легким отчаянием.

Видите? Я не ледышка!

Стоит положить трубку обратно на рычаг на стене, как телефон тут же звонит снова.

Секунду я сомневаюсь. Не знаю, стоит ли мне ответить или уже начать пьянствовать, как я делаю каждый год в этот день и в это время. Но в запасе есть еще где-то десять лишних минут, прежде чем я начну свой ежегодный ритуал.

– Алло?

– Ты знала, что случаи шизофрении резко возросли на рубеже двадцатого века, когда практика заведения домашних котов получила широкое распространение?

Это моя лучшая подруга, Слоан, и то, что ей неинтересно начинать разговор как нормальный человек, – одна из причин, по которым я люблю ее.

– Что тебе сделали коты? Твоя неприязнь к ним уже патологическая.

– Они пушистые маленькие серийные убийцы, готовые заразить тебя мозговыми амебами через свои какашки, но я не об этом хотела рассказать.

– А о чем же?

– Я думаю завести собаку.

Пытаясь представить помешанную на независимости Слоан с собакой, я кидаю взгляд на Моджо, посапывающего в квадрате солнечного света в гостиной. Моджо – черно-коричневая овчарка, сорок кило любви в потрепанной шкуре, с похожим на огромное перо хвостом, который постоянно виляет.

Мы с Дэвидом спасли его, когда ему было всего несколько месяцев. Сейчас Моджо семь лет, но как будто семнадцать. Никогда не видела, чтобы собаки так много спали. По-моему, он наполовину ленивец.

– Ты же понимаешь, что за ними каждый день надо убирать? И гулять? И мыть. Это почти как дети.

– Вот именно. Будет хорошая тренировка, прежде чем я заведу детей.

– С каких пор ты захотела детей? У тебя даже растения не выживают.

– С тех пор как увидела одну горячую гору мышц в «Спрутс» этим утром – высокую, темненькую, симпатичную… Мои биологические часы начали трезвонить, как Биг-Бен. И потом, щетина – моя слабость, ты знаешь. А его была просто эпичной.

Слоан вздыхает, а я улыбаюсь, представив, как она пожирает глазами парня в продуктовом. Обычно все происходит наоборот. На ее занятия по йоге ходит достаточно исполненных надежд мужчин.

– Эпичная щетина. Я бы на это посмотрела.

– Щетина на стероидах. В нем есть такой пиратский вайб… Мне кажется, подходящее слово. В общем, он прямо излучает какую-то бунтарскую опасность. Суперсекс. Р-р-р.

– Суперсекс, говоришь? Не похоже ни на кого из местных. Наверное, турист.

Слоан ахает.

– Надо было спросить, не хочет ли он посмотреть достопримечательности.

– Достопримечательности? Твои сиськи теперь входят в их список?

– Не ерничай. Это называется актив. Благодаря моим девочкам я выпила кучу бесплатного алкоголя, знаешь ли. – Тут она задумывается. – Кстати говоря, посидим вечером в «Даунриггерс»?

– Не могу, извини. Уже есть планы.

– Ага, знаю я эти планы. Время для обновления! Надо создать новую традицию.

– Напиваться не дома, а в баре?

– Именно.

– Я пас. Перспектива блевать на людях меня не очень привлекает.

Она фыркает.

– Мне точно известно, что ты никогда в жизни не блевала. У тебя нулевой рвотный рефлекс.

– Очень странный факт обо мне.

– У нас секретов нет, детка. Мы стали лучшими подружками, когда у нас лобковые волосы еще не выросли.

– Как трогательно, – сухо отзываюсь я. – Так и вижу открытку из «Холлмарка».

Слоан не обращает на меня никакого внимания.

– К тому же я плачу. Это должно привлечь твоего внутреннего Скруджа.

– Хочешь сказать, я жмот?

– Наглядный пример «А»: ты передарила мне двадцатидолларовый купон из сетевого стейкхауса на Рождество.

– Это была шутка!

Она неуверенно мычит в ответ.

– Тебе следовало передарить его кому-то другому, я же говорила! В этом и прикол. Это смешно!

– Да, если твоя лобная доля была повреждена в результате ужасной автомобильной катастрофы. Тогда смешно. Для остальных людей, с функционирующим мозгом, – нет.

Я издаю глубокий драматический вздох.

– Ладно, в этом году я подарю тебе кашемировый свитер. Довольна?

– Заеду за тобой через пятнадцать минут.

– Нет. Я никуда не пойду.

Но она твердо отвечает:

– Я не позволю тебе сидеть дома, отмечая очередную годовщину свадебного ужина, которого у тебя никогда не было, и накачиваясь шампанским, которое ты должна была пить на свадебном приеме.

Остальное она оставляет невысказанным, но оно повисает в воздухе между нами.

Сегодня прошло ровно пять лет с исчезновения Дэвида. В штате Калифорния, если человек считается пропавшим более пяти лет, его официально объявляют умершим. Даже если он где-то еще и существует, то во всех иных возможных отношениях уже давно лежит в могиле.

Пять лет – отметка, внушавшая мне страх.

Я отворачиваюсь от милого солнечного пейзажа в окне и на секунду задумываюсь о Крисе. Вспоминаю горечь в его голосе, когда он говорил, что я живу прошлым… и что все об этом знают. Включая меня.

– Ладно, – мягко говорю я. – Забери меня в пять.

Слоан радостно вскрикивает.

Я вешаю трубку, прежде чем успеваю передумать, и иду надевать юбку – если решила публично напиться, нужно хотя бы хорошо при этом выглядеть.

«Даунриггерс» – обычный местечковый бар, из панорамных окон которого открываются живописные виды: горы Сьерра-Невада с одной стороны и озеро Тахо с другой.

Закат сегодня будет красивый. Солнце уже отливает оранжевым, низко нависая над горизонтом. Мы со Слоан занимаем место у окна, что позволяет нам любоваться и озером, и баром, где сегодня полно людей. Большинство из них я знаю – в конце концов, я прожила тут всю жизнь.

Как только мы садимся, Слоан перегибается через стол и шипит:

– Посмотри! Это он!

Я непонимающе оглядываюсь.

– Кто он?

– Пират! Он сидит с краю стойки!

– Который с эпичной щетиной? – Я верчу головой и выгибаю шею, чтобы рассмотреть лица в толпе. – Да где?..

Это все, что я успеваю сказать, прежде чем вижу его. Он занимает внушительное пространство бара, выглядит как великан на маленьком барном стульчике и сразу производит впечатление.

Широкие плечи. Растрепанные темные волосы. Волевой подбородок, который не встречался с бритвой несколько недель. Черная кожаная куртка, темные джинсы и берцы, которые одновременно выглядят и дорогими, и потертыми, как будто их не очень аккуратно носят. Средний и большой пальцы правой руки украшают массивные серебряные кольца: одно – какая-то печатка, второе – череп. Глаз «пирата» не видно из-за солнцезащитных очков.

Довольно странно носить их в помещении. Как будто ты что-то скрываешь.

– Не понимаю ни образ пирата, ни рок-звезды. Или главаря байкерской банды. Он как будто только что со съемок «Сынов анархии». Десять баксов на то, что он gehhilfen.

– Ну и что? – шепчет Слоан, пялясь на него. – Будь он хоть Джеком Потрошителем, я бы дала ему кончить на мои сиськи.

– Шлюшка, – констатирую я с любовью.

– Мне просто нравятся альфа-самцы с энергетикой огромного хера, – отмахивается она. – Не надо осуждать.

– Ну, тогда вперед! Я закажу нам выпить и буду следить из тыла, не достанет ли он нож.

Я машу официанту. Тот с короткой улыбкой мне кивает, давая понять, что подойдет, как только сможет.

Слоан в это время хихикает мне в ответ:

– Нет, я не настолько отчаялась. Нельзя бегать за мужчинами, какими бы сексуальными те ни были. Это недостойно.

– Если ты не кокер-спаниель, недостойно так часто дышать и пускать слюни! Иди оседлай этого жеребца, подруга. Я пока в уборную.

Оставив Слоан кусать губы от нерешительности – или от возбуждения, – я встаю и отправляюсь в сторону женского туалета.

Сделав там все дела, я иду мыть руки, а заодно решаю поправить помаду перед зеркалом. Она ярко-алого оттенка и называется «Сладкий яд». Не знаю, почему выбрала именно ее – в последнее время я почти не ношу макияж… Но, наверное, не каждый день твоего пропавшего жениха официально объявляют мертвым, так что какого черта.

Ох, Дэвид. Что же с тобой случилось?

На меня накатывает внезапная волна отчаяния. Приходится опереться на край раковины, чтобы устоять на ногах. Я закрываю глаза и медленно, прерывисто выдыхаю.

Мне давно не приходилось испытывать такой мощный прилив тоски. Обычно она ощущается просто как непрерывное кипение у меня внутри, которое я научилась игнорировать. Тупая боль за ребрами. Вопль страдания, заглушенный до такой степени, что он почти смолкает. Почти, но не до конца.

Люди говорят, что время лечит любые раны, но эти люди – скоты. Такие раны, как у меня, не лечатся. Можно только научиться останавливать кровотечение.

Пригладив волосы руками, я делаю несколько глубоких вдохов, пока не возвращаю самообладание. Немножко себя подбадриваю, цепляю улыбку на лицо, распахиваю дверь и… на выходе сразу же врезаюсь в огромный неподвижный объект.

Я отлетаю, спотыкаюсь и теряю равновесие. Но за секунду до падения большая рука хватает меня за плечо, чтобы удержать.

– Осторожно.

Голос приятный, хрипловато-грудной. Я поднимаю глаза и вижу собственное отражение в паре темных очков. Мою спину как будто пронзает электрический разряд.

Это пират. Барыга. Парень с эпичной щетиной и энергетикой огромного хера.

У него массивные плечи. Он сам массивный. Этот мужчина выглядел большим, когда сидел у бара, но стоя кажется противоестественно высоким. Викинг.

Меня никак нельзя назвать миниатюрной, но рядом с ним я чувствую себя фарфоровой статуэткой.

Он пахнет базовыми нотами дорогого каберне: кожа, дым сигар и что-то неуловимо лесное.

Но, конечно, сердце у меня замерло только из-за того, что я чуть не грохнулась.

– Мне ужасно жаль. Я не видела, куда иду.

Почему я извиняюсь? Это он стоял прямо перед чертовой дверью.

Он не отвечает. А еще не отпускает мою руку и даже не улыбается. Мы молча стоим на месте, и никто из нас не двигается до того момента, пока не становится понятно, что пропускать меня он не собирается.

Я приподнимаю бровь и недоуменно на него смотрю.

– Прошу прощения, можно мне?..

Мужчина наклоняет голову набок. Даже не видя его глаз, я чувствую, как пристально он меня разглядывает.

И ровно тогда, когда все это могло бы показаться странным, его рука отпускает меня. Не говоря ни слова, он толкает дверь мужской уборной и исчезает.

Обескураженно посмотрев на закрытую дверь мужского туалета, я возвращаюсь к Слоан и нахожу ее с бокалом вина в руке. Второй уже дожидается меня.

– Твой пират только что отправился в уборную, – сообщаю я, усаживаясь на стул. – Если будешь действовать быстро, сможешь поймать его для перепихона в темном углу, прежде чем он заберет тебя на свою «Черную жемчужину» и увезет на край света.

Она делает большой глоток вина.

– Ты имела в виду похитит? К тому же его это не интересует.

– Откуда тебе знать?

Слоан поджимает губы.

– Он мне в лицо сказал.

Я в шоке. Это беспрецедентно.

– Да ну!

– Да. Я подплыла к нему своей самой манящей походкой в духе Джессики Рэббит, ткнула своих девочек прямо ему под нос и спросила, не хочет ли он купить мне выпить. Его ответ? «Не интересует». И он даже на меня не посмотрел!

Я качаю головой и делаю глоток вина.

– Ну, дело ясно. Гей.

– Мой гей-радар подсказывает, что по натуральности он как сельдерей, но спасибо за поддержку, детка.

– Тогда женат.

– Пф-ф-ф. Невозможно. Он совершенно неукрощенный.

Я вспоминаю его запах, когда мы столкнулись у двери уборной, – от него волнами исходил мускусный аромат чистых феромонов. Вероятно, Слоан права. У льва, блуждающего по саваннам Серенгети в очках «Серенгети», нет жены. Он слишком занят поисками жертвы, в которую сможет вонзить клыки.

Появляется официант и принимает наш заказ. После его ухода мы еще какое-то время болтаем о всякой ерунде, пока подруга не спрашивает, как у меня дела с Крисом.

– А. Он. Ну…

Она неодобрительно на меня косится.

– Ты же не…

– Прежде чем ты начнешь тыкать в меня пальцем, уточню – это он порвал со мной.

– Не уверена, что ты до конца это понимаешь, но мужчина рассчитывает рано или поздно заняться сексом с женщиной, с которой встречается.

– Не надо сарказма. Я не виновата, что на моем влагалище висит табличка «Закрыто».

– Если в ближайшее время в этой горячей пещерке не окажется член, то она просто зарастет, и ты не сможешь заниматься сексом никогда!

А я и не против. Мое либидо испарилось вместе с моим женихом. Но мне нужно отвлечь подругу, пока наш разговор не превратился в сеанс психотерапии.

– Это бы все равно не сработало. Он считал, что кошки так же умны, как и люди.

Слоан смотрит на меня с ужасом.

– Тогда скатертью дорога!

Зная, что такое наверняка ее развеселит, я прибавляю:

– Я думаю свести его с Мэрибет.

– Твоей коллегой? Которая одевается как амиш?

– Она не амиш. Она учительница.

– Она учит взбивать масло и чинить двуколки?

– Нет, она учит физике. Но ей нравится лоскутное шитье. А еще у нее пять кошек.

Поежившись, Слоан поднимает бокал и провозглашает тост:

– Это союз, благословленный небесами!

– За их полное счастья и шерстяных комков будущее!

Мы чокаемся и выпиваем. Я заглатываю свое вино залпом, прекрасно зная, что Слоан сейчас внимательно за мной наблюдает. Она вздыхает, когда я ставлю пустой бокал и показываю официанту принести еще, а потом тянется через стол и сжимает мою руку.

– Ты же знаешь, я люблю тебя.

Понимая, к чему все идет, я отворачиваюсь к окну и смотрю на озеро.

– Кажется, из-за кейла, который ты постоянно ешь, у тебя уже что-то не то с мозгами.

– Я волнуюсь.

– Не надо. Я в полном порядке.

– Ты не в порядке. Ты выживаешь. Это не одно и то же.

Вот именно поэтому нужно было остаться дома.

Я тихим голосом отвечаю:

– Ушло два года, чтобы каждый раз, сидя за рулем, не думать: «А что, если я просто не впишусь в этот поворот? А что, если я просто врежусь в эту кирпичную стену?» Еще год, чтобы перестать гуглить самые безболезненные способы самоубийства. И еще один, чтобы внезапно не разражаться рыданиями. Только последние несколько месяцев я могу войти в комнату и не начать машинально искать его лицо. Я живу с призраком человека, с которым надеялась встретить старость, с давящим грузом вопросов без ответов, а еще с удушающим чувством вины за то, что последними моими словами ему было: «Если опоздаешь, ты труп». – Я отворачиваюсь от окна и смотрю на нее. – Учитывая все вышесказанное, просто выживать – уже победа.

Слоан с блестящими глазами шепчет:

– Ох, милая.

Я проглатываю внезапно вставший в горле ком. Она сжимает мою руку и говорит:

– Знаешь, что нам сейчас нужно?

– Электрошоковая терапия?

Отпустив мою руку, Слоан откидывается на стуле и качает головой.

– Вот всегда ты со своим черным юмором. Я хотела сказать, гуакамоле.

– Ты платишь? Потому что оно здесь стоит десять баксов за две столовые ложки, а я, как мы выяснили, жмот.

Она с любовью мне улыбается.

– Это один из твоих многочисленных недостатков, но с идеальными людьми скучно.

– Ладно, но должна предупредить прямо сейчас: я не ела с завтрака.

– Детка, я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы держаться на безопасном расстоянии, когда ты ешь. Помнишь тот раз, когда мы смотрели «Дневник памяти» и взяли одно ведро попкорна на двоих? Я тогда чуть пальца не лишилась.

– Жду не дождусь, когда ты постареешь и у тебя начнется деменция. Эта твоя идеальная память просто убивает.

– Овощи отказываешься есть ты, а деменция должна начаться у меня? Почему, интересно?

– Я сейчас съем пюре из авокадо. Это считается?

– Авокадо фрукт, дурочка.

– Он зеленый?

– Да.

– Значит, овощ.

Слоан качает головой.

– Ты безнадежна.

– Не отрицаю.

Мы улыбаемся друг другу. В этот момент я случайно бросаю взгляд в другой конец ресторана. Вот он: незнакомец, с которым я столкнулась. Сидит один, спиной к окну, с пинтой пива в руках, и глядит на меня.

Поскольку он снял свои очки, я вижу его глаза: насыщенного темного цвета «Гиннеса», глубоко посаженные под сурово сдвинутыми бровями и обрамленные бахромой черных ресниц. С пугающей сосредоточенностью сфокусировавшись на мне, эти глаза не двигаются и не моргают.

Но, боже, какой тьмой они горят!

2

Нат

– Земля вызывает Натали! Ты с нами, Натали?

Я вырываю себя из удивительно цепкой ловушки глаз незнакомца и снова обращаю внимание на Слоан. Она смотрит на меня, приподняв бровь.

– Что? Извини, я тебя не слышала.

– Да, я знаю, отвлеклась на трахающего тебя глазами прекрасного монстра, который растоптал эго твоей лучшей подруги.

Я вспыхиваю и фыркаю:

– Нет на этой земле человека, способного растоптать твое эго. Оно сделано из того же материала, который НАСА использует для космических кораблей, чтобы они не сгорали при повторном входе в атмосферу.

Она покручивает локон своих темных волос и улыбается.

– Что правда, то правда. Он, кстати, до сих пор на тебя пялится.

Я ерзаю на стуле. Не понимаю, почему так горят уши? Обычно меня нельзя смутить красивым лицом.

– Может, я напоминаю ему человека, которого он не любит.

– Или, может, ты идиотка.

На самом деле нет. Это не вожделеющий взгляд. Скорее он смотрит так, будто я должна ему денег.

Официант возвращается с новой порцией напитков, и Слоан заказывает нам гуакамоле с чипсами. Как только парень отходит достаточно далеко, она выдыхает:

– О нет. Идет Диана Майерс.

Диана – главная городская сплетница. Думаю, она удерживает мировой рекорд как человек, который вообще никогда не затыкает рот. Говорить с ней – все равно что подвергаться пытке водой: она мучительно, непрерывно капает тебе на мозг, пока в какой-то момент ты не ломаешься и не сходишь с ума.

Даже не потрудившись поздороваться, Диана выдвигает свободный стул из-за соседнего стола, садится рядом со мной и подается вперед, обдавая меня запахами лаванды и нафталина.

Приглушенным голосом она сообщает:

– Его зовут Кейдж. Да, как того европейского актера, только непонятно, это имя или фамилия. Как по мне – очень странно звучит. Если только ты не в рок-группе, конечно. Или не какой-нибудь иностранец. И вообще, в мои времена у мужчин были респектабельные имена: Роберт, или Уильям, или Юджин, или…

– О ком мы сейчас говорим? – прерывает ее Слоан.

Пытаясь выглядеть непринужденно, Диана несколько раз дергает головой в том направлении, где сидит незнакомец. Ее залитые лаком кудри подрагивают.

– Аквамен, – провозглашает она театральным шепотом.

– Кто?

– Мужчина у окна, который выглядит как актер из «Аквамена». Как там его зовут? Здоровенный бугай, женатый на девочке из «Шоу Косби».

Интересно, что она сделает, если я вылью бокал вина на ее омерзительную химзавивку? Наверное, затявкает, как перепуганный шпиц.

Представляя это, я чувствую странное удовлетворение.

А Диана тем временем продолжает говорить.

– …очень, очень странно, что он платит наличными. Люди, у которых при себе столько наличных, редко бывают порядочными. Не хотят, чтобы правительство знало об их местонахождении, или что-то такое. Как там говорят? Залег на дно? Да, есть такое выражение. Исчезают из поля зрения, залегают на дно, прячутся у всех на виду, – ну, как бы то ни было, нужно повнимательнее следить за этим субъектом, Кейджем. Очень, очень внимательно следить, говорю я вам, особенно с учетом того, что он живет по соседству с тобой, Натали. Всегда проверяй, что у тебя накрепко заперты все двери и задернуты шторы. Никогда нельзя быть слишком осторожной, милая.

Я выпрямляюсь на стуле.

– Подождите, что? Живет по соседству?

Она смотрит на меня как на дурочку.

– Ты не слышала? Он купил дом рядом с тобой.

– Я не знала, что этот дом продается.

– А он и не продавался. Салливаны мне рассказывали, что этот Кейдж недавно постучал в их дверь и сделал предложение, от которого невозможно отказаться. Чемодан денег – буквально.

Я с удивлением смотрю на Слоан.

– Кто расплачивается за дом чемоданом денег?

Диана щелкает пальцами.

– Понимаете? Это до крайности странно.

– Когда они переехали? Я даже не знала, что их нет!

Диана поджимает губы, взглянув на меня.

– Не пойми меня неправильно, милая, но ты как будто немножко в своем пузыре. Конечно, никто не может обвинить тебя в некоторой рассеянности после всего, через что ты прошла…

Жалость. Худшая вещь на свете.

Я смотрю на Диану исподлобья, уже готовясь отбрить ее каким-нибудь хлестким замечанием по поводу того, через что сейчас может пройти ее уродская химзавивка, но тут вмешивается Слоан.

– Значит, горячий богатый незнакомец будет жить по соседству с Натали? Везучая сучка!

Диана цокает языком.

– О нет, я бы не сказала, что везучая. Совсем не сказала бы! У него внешность преступника, вы не можете этого отрицать, а если кто-то и умеет хорошо разбираться в людях, так это я. Уверена, вы с этим согласитесь. Вы, конечно, помните, что именно я…

– Прошу прощения, леди, – прерывает ее официант, благослови его бог. Он ставит на стол миску с гуакамоле и корзинку с кукурузными чипсами и улыбается. – Вы сегодня ограничитесь напитками и закусками или принести вам меню с горячими блюдами?

– Спасибо, вместо горячих блюд предпочитаю горячительную выпивку..

Слоан бросает на меня кислый взгляд и говорит:

– Принесите посмотреть меню, пожалуйста.

– И повторите напитки, – влезаю я.

– Конечно. Сейчас подойду.

Не успевает он исчезнуть, как Диана снова открывает рот и с жаром обращается ко мне:

– Хочешь, я позвоню шефу полиции и попрошу присылать к твоему дому патрульные машины часам к девяти, чтобы проведывать тебя? Меня ужасает мысль, что ты будешь совсем одна в этом доме, такая беззащитная. Бедняжка, то, что случилось с тобой, ужасная трагедия.

Она хлопает меня по руке. Как же хочется сломать ей гортань!

– А теперь, когда этот сомнительный элемент переехал в наш район, за тобой и правда стоит присмотреть. Это меньшее, что я могу сделать. Твои родители были для меня дорогими, дорогими друзьями, прежде чем переехали на пенсию в Аризону из-за здоровья твоего папы. Наш маленький уголок рая находится на такой высоте, что с возрастом это становится проблемой. Шесть тысяч футов над уровнем моря – испытание не для слабого сердца, и, помимо всего прочего, тут сухо, как в пустыне…

– Нет, Диана, я не хочу, чтобы ты просила полицию меня нянчить.

Она выглядит оскорбленной.

– Не надо раздражаться, милая, я просто пытаюсь…

– Сунуть нос в мои дела, я знаю. Спасибо, категорически нет.

Диана оборачивается к Слоан в поисках поддержки, которой не обнаруживает.

– У Нат есть большая собака и огромное ружье. С ней все будет в порядке.

Окончательно выпавшая в осадок Диана смотрит на меня.

– Ты держишь дома ружье? Господи, а что, если ты случайно выстрелишь?

Я с каменным лицом отвечаю:

– Вот это будет везение.

Тут в разговор вступает Слоан:

– Кстати, раз уж на то пошло, не могла бы ты поделиться своим невеорятно авторитетным мнением по теме, которую мы с Нат обсуждали только что? Хочется узнать твою точку зрения.

Диана вновь расцветает, поправляя прическу.

– О, ну конечно! Как вы знаете, я обладаю широкими познаниями по самым разным вопросам. Спрашивайте!

Сейчас что-то будет. Я делаю глоток вина, пытаясь не улыбаться.

С совершенно невозмутимым лицом Слоан спрашивает:

– Анал. Да или нет?

Повисает звенящая тишина, и тут Диана взвизгивает:

– Смотрите, это же Марджи Холанд! Сто лет ее не видела. Пойду поздороваюсь!

Она вскакивает и убегает, еле выдавив из себя «пока!».

Провожая ее взглядом, я сухо комментирую:

– Ты же понимаешь, что через двадцать четыре часа весь город будет думать, что мы сидим здесь и обсуждаем все за и против анального секса.

– Никто не слушает эту старую драную ворону.

– Она лучшая подруга заведующей нашей школы.

– Что, думаешь, тебя уволят за аморальное поведение? Ты практически монашка.

– Не преувеличивай.

– Не преувеличиваю. За последние пять лет ты встречалась с тремя парнями и ни с одним из них не спала. Если бы ты действительно была монашкой, у тебя хотя бы был секс с Иисусом.

– Не уверена, что это так работает. К тому же у меня полно секса. С самой собой. И моими друзьями на батарейках. Отношения – это слишком сложно.

– Не думаю, что твои кратковременные, асексуальные, безэмоциональные гуляния под ручку можно назвать отношениями. Чтобы так их классифицировать, с парнем нужно переспать. Ну и еще, наверное, что-то к нему чувствовать.

Я пожимаю плечами.

– Если бы встретила подходящего, почувствовала бы.

Она внимательно на меня смотрит, понимая, что моя проблема заключается скорее не в том, что я не могу встретить человека, с которым у меня установилась бы связь, а в том, что я вообще ни с кем не способна установить связь. Но Слоан решает не мучить меня и продолжает старую тему:

– К слову о сексе, там твой новый сосед смотрит на тебя так, будто ты – его обед.

– Буквально. И в этом нет ничего хорошего. По сравнению с ним большая белая акула покажется дружелюбной.

– Откуда столько негатива? Черт, он до одурения горяч. Тебе не кажется?

Я подавляю в себе неожиданно сильное желание повернуться и посмотреть в ту же сторону, что и она, и вместо этого делаю еще глоток вина.

– Не в моем вкусе.

– Детка, он во вкусе любой женщины. Не пытайся мне врать и утверждать, что не слышишь стонов своих яичников.

– Дай мне минутку выдохнуть. Меня полчаса назад бросили.

Она хмыкает.

– Да, и я вижу, насколько ты из-за этого подавлена. Еще оправдания?

– Напомни-ка, почему ты моя лучшая подруга?

– Потому что я великолепна, очевидно.

– Хм-м-м. Судьи всё еще совещаются.

– Слушай, почему бы тебе просто не побыть хорошей соседкой и не представиться? А потом пригласишь его на экскурсию по своему дому. Особенно по спальне. А там уже мы втроем сможем исследовать мир своих сексуальных фантазий, облившись смазкой и слушая «Пусть правит любовь» Ленни Кравица.

– О, ты ради меня готова на ЖМЖ?

– Не ради тебя, глупышка. Ради него.

– Мне понадобится гораздо больше вина, чтобы обдумать эту идею.

– Но ты подумай.

Я в ступоре смотрю на нее.

– Пожалуйста, скажи, что ты шутишь.

Слоан улыбается и зачерпывает гуакамоле чипсами.

– Шучу, но выражение твоего лица было почти так же бесценно, как и Дианы.

Официант возвращается с меню и еще двумя шардоне. Через час мы изничтожаем две тарелки энчилад с креветками и столько же бутылок вина.

Слоан стыдливо рыгает в кулачок.

– Думаю, домой на такси, детка. Я слишком надралась, чтобы садиться за руль.

– Согласна.

– Кстати, я остаюсь у тебя.

– Тебя никто не приглашал.

– Я не дам тебе проснуться завтра в одиночестве.

– Я буду не одна. Со мной будет Моджо.

Она делает жест официанту, чтобы принес счет.

– Если только не укатишь со своим горячим новым соседом, ты застряла со мной, сестренка.

Неуместная ремарка, ведь Слоан прекрасно понимает, что у меня нет никаких намерений уезжать отсюда с загадочным и необъяснимо враждебным Кейджем. Но если так пойдет, то она завтра весь день будет заботливо хлопотать вокруг меня из страха, как бы я на годовщину своей несостоявшейся свадьбы не вскрыла себе вены. Эта удручающая мысль пронимает как ведро ледяной воды на голову.

Я кидаю взгляд на его стол.

Кейдж беседует по телефону. Вернее, только слушает, время от времени кивая. А потом поднимает глаза и смотрит на меня.

Наши взгляды встречаются. Сердце подскакивает в груди. Странная и незнакомая комбинации возбуждения, напряжения и страха горячей волной прокатывается по шее.

Слоан права. Надо быть приветливой. Вы теперь соседи. Из-за чего бы он ни делал такое лицо, его проблемы не связаны с тобой. Не надо сразу все принимать на свой счет. Наверное, у бедного парня просто плохой день.

Все еще глядя на меня, он что-то бормочет в телефон и вешает трубку.

– Сейчас вернусь.

Сказав так Слоан, я встаю, пересекаю зал и подхожу прямо к столику Кейджа.

– Привет. Я Натали. Могу к вам присоединиться?

Не дожидаясь ответа, я усаживаюсь. Он молча и неподвижно смотрит на меня своими темными непроницаемыми глазами.

– Мы с подругой выпили слишком много вина и не можем сами добраться до дома. В нормальных обстоятельствах это не было бы проблемой – мы бы просто взяли такси и забрали ее машину завтра. Но минуту назад подруга сказала, что, если я не уеду отсюда с вами, она останется ночевать у меня. Долгая история, почему бы мне этого не хотелось, но не буду перегружать вас деталями. И, опережая ваш вопрос – нет, обычно я не прошу незнакомцев подвезти меня. Но мне сказали, что вы купили дом рядом с моим, на Стилхед, и я подумала, что убью двух зайцев одним выстрелом и попрошу вас любезно подвезти меня домой, раз уж нам по пути.

Его взгляд останавливается на моих губах. У него гуляют желваки. Он ничего не отвечает.

О нет. Он думает, я с ним флиртую.

– Это не попытка подкатить, клянусь, – быстро прибавляю я, сгорая от стыда. – Мне правда просто нужно, чтобы меня подвезли до дома. Ну и еще, эм… добро пожаловать в наш город!

Какое-то время в нем, видимо, происходит внутренняя борьба, а я сижу и смотрю на него с дико бьющимся сердцем, осознавая, насколько чудовищную ошибку совершила.

Потом Кейдж наконец заговаривает низким и хриплым голосом:

– Извини, принцесса. Я не чертов рыцарь в сияющих доспехах.

Он резко встает, оттолкнув стол и оставив меня наедине с обжигающим чувством унижения.

Так, понятно. Очевидно, забегать к нему за стаканом сахара я не буду.

С горящими щеками я возвращаюсь к нашему столу. Слоан смотрит на меня, пораженно открыв рот.

– Это что сейчас было?

– Я попросила его отвезти меня домой.

Пытаясь оправиться от удивления, она медленно закрывает и открывает глаза, а затем спрашивает:

– И?

– Он ясно дал понять, что лучше прищемит член дверью автомобиля. Мы готовы ехать?

Слоан встает, нашаривая свою сумку на спинке стула, и качает головой.

– Вау. Он отшил нас обеих. Может, ты и права, что он женат.

А потом, когда мы уже идем к двери, задумчиво добавляет:

– Или просто застенчивый.

А может быть, он просто окажется серийным убийцей и освободит меня от страданий.

Хотя, наверное, нет. Я не настолько везучая.

3

Кейдж

Меня не должно волновать, что она великолепна, но волнует. Она настолько вызывающе красива, что я чуть не рассмеялся, увидев ее.

Я был готов ко всему, кроме этого. И она меня удивила.

Ненавижу удивляться. Обычно, если меня застают врасплох, это заканчивается кровью.

Но теперь я уже знаю и в следующий раз, увидев ее, буду готов. Нельзя позволить этому лицу, этим ногам и этим невероятным глазам отвлечь меня от задания.

И еще эти волосы. Я никогда не видел таких гладких и черных волос. Они как будто из сказки. Мне хотелось запустить руку в эту густую, блестящую массу локонов, запрокинуть ее голову и… Черт.

Мне давно известно, что нельзя мешать работу с удовольствием. Нужно просто сосредоточиться и сделать то, ради чего я здесь.

Но лучше бы она не была такой чертовски красивой. Не люблю ломать красивые вещи.

4

Нат

С утра я просыпаюсь с пульсирующей головной болью и Моджо, храпящим у меня под носом.

– Господи, пес, – бормочу я, утыкаясь в его шерстяную грудь, – можно немножко потише? У мамочки похмелье.

Вместо ответа он ворчит, зарывается еще глубже в подушку и портит воздух так, что обои от стен отходят.

Перевернувшись на спину и тяжело вздохнув, я в очередной раз задумываюсь, не совершила ли чего-то ужасного в прошлой жизни. Нынешняя – просто водоворот дерьма, и это единственное разумное объяснение.

Звонит телефон. Я шарю рукой где-то в районе прикроватной тумбочки и нащупываю мобильный. Нажимаю на «Ответить», но Слоан начинает тараторить мне прямо в ухо, прежде чем я успеваю поздороваться:

– Дело раскрыто. Он вдовец.

– Что? Кто?

– Не тупи. Ты знаешь кто. Красавчик, отбривший двух самых горячих штучек Западного Побережья, потому что… – Она делает театральную паузу. – Он скорбит!

В представлении Слоан мужчина может ею не заинтересоваться лишь в том случае, если он гей, женат, слабоумен или его жена недавно скончалась. Очень недавно. Ну, неделю назад. А еще, думаю, втайне она считает, что ее чары способны заставить мужчину любой из вышеприведенных категорий все равно в итоге сдаться – стоит только дать им чуть больше времени.

Мне бы ее уверенность.

Я провожу языком по шершавым зубам и молюсь о материализации феи-крестной, которая принесет мне воду и аспирин. А вдогонку еще и пиво.

– Почему ты так рано звонишь, бессердечная ты ведьма?

Она смеется.

– Сейчас не рано, сейчас десять часов. Я уже провела два занятия по йоге, позавтракала и разобрала шкаф. И ты обещала мне к этому времени позвонить, помнишь?

Не помню. Но это, наверное, из-за белого вина за ужином… и красного после возвращения домой. Слава богу, я не переключилась на бурбон.

Впрочем… у меня впереди еще целый день.

– А почему я обещала тебе позвонить?

Повисает напряженная тишина.

– Мы относим твое платье в «Секонд Винд».

О господи.

Я постанываю, закрываю лицо рукой и зажмуриваю глаза, будто это поможет мне спрятаться.

Слоан твердо продолжает:

– Даже не пытайся придумывать отговорки. Мы относим твое свадебное платье в комиссионку, Нат. Сегодня. Тебе нужно убрать эту штуку из дома. Этот призрак достаточно долго тебя мучил.

Я могла бы обвинить ее в излишнем драматизме, но «призрак» – вполне подходящее слово. Эта чертова штука является мне во снах, гремя цепями и завывая. Я не могу пройти мимо шкафа, не почувствовав, как по спине бегут мурашки. В нем явно обитает потусторонняя сущность – и не вполне дружелюбная.

– Ладно. – Мой голос падает. – Но… но вдруг…

– Пожалуйста, не говори этого.

Какое-то время мы слушаем тишину, но потом Слоан смягчается.

– Если Дэвид вернется, купишь себе другое.

Я закусываю губу, очень сильно. Подруга, которая так хорошо тебя знает, – это одновременно и дар, и огромное, жирное проклятие.

Когда я слишком долго молчу, она начинает нервничать.

– Слушай. У нынешнего платья плохая аура. Оно впитало слишком много негативной энергии. Слишком много болезненных воспоминаний. Если тебе когда-нибудь в будущем понадобится платье, купишь себе новое. Ты же не оставишь то, при виде которого всегда плачешь, правда?

Когда я задумываюсь, Слоан громко повторяет:

– Правда?

Я с таким усилием выдыхаю, что шлепаю губами.

– Ладно. Да. Ты права.

– Конечно, права. А теперь принимай душ, одевайся и закинь какой-нибудь еды в желудок. Я буду где-то через час.

– Да, маменька, – бурчу я.

– И не надо дерзить, юная леди, а то будешь наказана.

– Ха!

– Я заберу все твои электронные приспособления, – хихикает она, – особенно вибрирующие.

– Ты ужасная подруга, – спокойно констатирую я.

– Поблагодаришь потом. Ты, наверное, теперь и оргазм не сможешь получить с нормальным пенисом, потому что разнесла свою вагину всеми этими отбойными молотками. Твоя пилотка теперь – как стройплощадка.

– Я вешаю трубку.

– Не забудь поесть!

Я отключаюсь, не отвечая. Мы обе знаем, что этим утром у меня будет жидкий завтрак.

Пять лет. Как я продержалась так долго, не знаю.

Я вытаскиваю себя из постели, принимаю душ и одеваюсь. Добравшись до кухни, я обнаруживаю Моджо, который лежит у холодильника как старый, потрепанный и улыбчивый ковер.

– Не хочешь пописать перед завтраком, дружок?

Он приподнимает и опускает хвост, возя им по полу, но не встает, ясно обозначая свои приоритеты. У этого пса мочевой пузырь размером с городской бассейн. Не будь Моджо таким плотным, я бы подумала, что у него одна или пара ног полые, и там он держит свою мочу.

– Значит, завтрак.

После того как я кормлю его и отвожу на прогулку, где он все же делает свои дела и резвится на природе, гоняясь за белками, мы возвращаемся. Моджо устраивается на своем обычном месте на ковре в гостиной и мгновенно засыпает, а я вооружаюсь «мимозой» с символическим количеством апельсинового сока. У меня не выйдет исполнить задуманное без алкоголя.

Мысль пришла ко мне, когда я на заднем дворе наблюдала, как Моджо писает на куст. Это глупо, понимаю, но если сегодня – день расставания со свадебным платьем, то я должна разок его примерить. Типа как последнее прощай. Символический шаг в будущее.

Я почти надеюсь, что оно мне больше не подходит. Встающие из могил призраки могут быть опасны.

Руки у меня начинают трястись ровно в тот момент, когда я встаю перед закрытой дверью шкафа в гостевой комнате.

– Так, ладно, Нат. Будь мужиком! Нет, будь бабой! Неважно. Просто… – Я глубоко вдыхаю. – Соберись же! Ты должна быть спокойна, когда придет Слоан, а то она психанет.

Игнорируя тот факт, что разговаривать самому с собой вслух странно, я делаю большой глоток «мимозы», ставлю фужер на комод и осторожно открываю дверь.

И – вот оно. Черный вспученный чехол для одежды, алтарь всех моих разбитых грез. Это – саркофаг, нейлоновый склеп на молнии, а внутри – мой похоронный саван.

Вау, мрачно. Пей до дна, депрессарик.

Я залпом выпиваю остатки «мимозы», но еще несколько минут хожу взад-вперед и заламываю руки, прежде чем заставляю себя расстегнуть чехол. Когда это происходит, содержимое с легким вздохом высвобождается.

Я смотрю на него. Глаза наполняются слезами.

Оно красивое, это глупое проклятое платье. Роскошное, пошитое на заказ облако из шелка, кружев и мелкого жемчуга. Самый дорогой наряд, что у меня когда-либо был. Самый любимый и самый ненавистный.

Я быстро раздеваюсь до трусов, снимаю платье с вешалки и просовываю ноги в широкую юбку. Пытаюсь игнорировать ускорившееся сердцебиение, натягивая его на бедра. Ныряю головой в петлю топа и выворачиваюсь, чтобы застегнуться. А потом медленно иду к ростовому зеркалу в другом конце комнаты и смотрю на себя.

Платье – без рукавов, с фиксирующимся на шее топом, глубоким декольте, открытой спиной и утянутой талией. Оно отделано шелком и декорировано крошечными жемчужинами и кристаллами. Шлейф пышной юбки украшен точно так же. Длинная фата висит в шкафу в собственном чехле, но я не настолько смелая, чтобы надевать весь комплект целиком. Надеть одно платье – уже достаточно травматично. И тот неприятный факт, что оно плохо сидит, ранит не меньше.

Нахмурившись, я оттягиваю несколько сантиметров провисшей на талии ткани.

Я потеряла в весе с момента последней примерки за две недели до свадьбы. По правде сказать, я никогда не была особо фигуристой, но только сейчас поняла, что слишком сильно похудела.

Дэвид не одобрил бы такое тело. Он всегда призывал меня лучше питаться и усерднее заниматься спортом, чтобы быть больше похожей на Слоан. Я только сейчас вспомнила, как это ранило мои чувства.

Я медленно кручусь в разные стороны, погрузившись в воспоминания, и зачарованно наблюдаю за переливающимися на свету кристаллами, пока резкий звук звонка не вырывает меня из забытья.

Это Слоан. Приехала пораньше.

Первый порыв – сорвать с себя платье и стыдливо запихать его обратно в шкаф. Но потом мне приходит в голову, что появиться перед Слоан в нем, будучи совершенно спокойной, – лучший способ убедить ее, что всё в порядке. Она не должна так бдительно за мной следить. Ведь если я могу справиться с этим, то справлюсь с чем угодно, верно?

– Входи! – кричу я в сторону входной двери. А потом спокойно становлюсь перед зеркалом и жду.

Дверь открывается и захлопывается. В гостиной звучат шаги, а потом стихают.

– Я здесь!

Снова слышатся шаги. Наверное, Слоан в ботинках, потому что звук такой, будто по дому бродит лось.

Я приглаживаю топ платья, ожидая увидеть просунувшуюся в дверь голову Слоан. Но появившаяся голова принадлежит вовсе не ей.

Я ахаю, разворачиваюсь и с ужасом смотрю на Кейджа.

Он занимает собой весь дверной проем. Он снова весь в черном – кожа, деним, берцы. В его больших руках – посылка, картонная коробка, заклеенная скотчем. На его лице – выражение полного изумления.

Он смотрит на меня приоткрыв рот. Его пылающий взгляд изучает мое тело вдоль и поперек. Кейдж шумно выдыхает.

С таким ощущением, будто меня застали распростертой на кухонном полу во время мастурбации, я прикрываю грудь и кричу:

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Ты сказала входить.

Господи, этот голос… этот богатый, хриплый баритон. Не будь я в таком ужасе, я бы подумала, что он сексуальный.

– Я ждала другого человека!

Его немигающий взгляд снова изучает меня с головы до ног: острый и пронизывающий, как лазер. Кейдж облизывает губы – почему-то это простое действие кажется одновременно сексуальным и угрожающим.

Его голос опускается до рыка:

– Выходишь замуж?

Не знаю, из-за смущения или удивления – а может, из-за грубости, с которой он вчера со мной обращался, – но я внезапно взрываюсь. Мой голос дрожит, лицо краснеет, и я надвигаюсь на него.

– Тебя не касается. Что ты здесь делаешь?

По какой-то причине моя злость его веселит. На губах Кейджа проскальзывает полуулыбка, но потом мгновенно исчезает. Он приподнимает коробку, которую принес.

– Это оставили у меня на крыльце. Оно адресовано тебе.

– О.

Теперь я еще больше смущена. Он просто пытался поступить по-добрососедски. Хотя, если судить по его вчерашнему поведению, легче было представить, что он подожжет коробку и зафутболит ее через забор, а не передаст из рук в руки.

Закипевшая во мне ярость успокаивается.

– Хорошо. Спасибо. Можешь просто оставить на комоде.

Но он не двигается, а так и стоит на месте и смотрит на меня. Поэтому я просто складываю руки на груди и смотрю на него в ответ.

После секунды мучительной неловкости Кейдж неодобрительно показывает на платье.

– Тебе не идет.

У меня глаза вылезают из орбит.

– Прошу прощения?

– Слишком вычурно.

Ему повезло, что фата осталась в шкафу, потому что иначе я бы обмотала ей его шею и придушила.

– На будущее – если ты видишь женщину в свадебном платье, то единственный приемлемый комментарий, который можно высказать, – это что она выглядит прекрасно.

– Ты прекрасна, – следует немедленный ответ. – Но не из-за платья.

Сказав так, Кейдж крепко сжимает губы. У меня возникает ощущение, что он жалеет о своих словах.

Потом он подходит к комоду, бросает на него коробку и вылетает из дома, оставив меня в полном шоке, с открытым ртом и колотящимся сердцем. Когда входная дверь захлопывается, я все еще стою на месте, пытаясь понять, что сейчас произошло.

Через несколько минут начинает раздаваться странный шум. Это ритмичный звук, похожий на приглушенные удары – бах, бах, бах, – как будто кто-то выбивает старый ковер. Я подхожу к окну, выглядываю, пытаясь отыскать источник звука… и тут замечаю его.

Моя улица немного поднимается под углом, и каждый дом располагается на несколько футов выше предыдущего. Такой перепад позволяет заглянуть в соседский двор, так что со своего места я могу увидеть, что происходит за забором другого дома. Еще отсюда прекрасно видно окно гостиной Кейджа. Салливаны держали занавески задернутыми, но сейчас они раздвинуты.

Посреди комнаты с массивной металлической рамы свисает груша для битья: с такими занимаются профессиональные спортсмены. Она кажется единственным предметом обстановки в гостиной. И эту грушу голыми руками жестоко избивает Кейдж.

Он без рубашки. Я застываю на месте, наблюдая, как он снова и снова бьет по груше, как отскакивает и пританцовывает, как играют мускулы у него на торсе… Как с каждым ударом двигаются и искажаются его татуировки.

Он весь ими покрыт – грудь, спина и обе руки до кистей. Свободен от чернил только его пресс, и я благодарна за это, потому что могу рассмотреть его рельефный, мускулистый живот.

То, что Кейдж фанатично тренируется, – очевидно. Его тело в потрясающей форме. А еще очевидно, что он почему-то очень злится и вымещает свою ярость на несчастном спортивном снаряде.

Если только ничего не случилось за те шестьдесят секунд, что прошли с нашего короткого разговора, его ярость должна быть как-то связана со мной.

Кейдж последний раз пинает грушу, потом делает шаг назад и отчаянно рычит. Он стоит перед ней со вздымающейся грудью, его кулаки сжимаются и разжимаются, а потом он внезапно оборачивается и смотрит в окно. Наши взгляды встречаются.

Я никогда не видела такого взгляда. В его глазах столько тьмы, что это пугает.

Я резко вдыхаю и невольно отступаю назад. Прижимаю руки к груди. Так мы и стоим – глядя друг на друга и не двигаясь, – пока он не разрушает чары, шагнув к окну и задернув шторы.

Когда через двадцать минут приходит Слоан, я все еще пригвождена к тому же месту и смотрю на дом Кейджа, со стороны которого доносятся звуки приглушенных ударов его карающего кулака.

5

Нат

– Говорила же, он вдовец. Это единственное логичное объяснение.

Платье уже отправилось в комиссионку, и теперь мы со Слоан обедаем – сидим над салатами и раз за разом прокручиваем мою встречу с Кейджем, чтобы понять ее тайный смысл.

– То есть думаешь, он увидел меня в платье и…

– Психанул, – заканчивает за меня она и кивает. – Оно напомнило ему об умершей жене. Черт, это, наверное, случилось недавно. – Набив рот салатом, она какое-то время его пережевывает. – Видимо, поэтому Кейдж переехал к нам в город. Место, где он жил раньше, слишком напоминало о ней. Боже, интересно, как она умерла?

– Скорее всего, авария. Он молодой… Как думаешь – лет тридцать с небольшим?

– Максимум тридцать пять. Возможно, они были совсем недолго женаты. – Слоан сочувственно вздыхает. – Бедный парень. Не похоже, что он хорошо с этим справляется.

Я чувствую легкий укол совести из-за того, как говорила с ним этим утром. Я жутко растерялась, когда вместо Слоан увидела Кейджа, и едва не сгорела со стыда из-за того, что он поймал меня в свадебном платье, поэтому в результате, боюсь, повела себя малость по-сучьи.

– Так что было в коробке, которую он принес?

– Художественные принадлежности. Масляные краски и кисти. Забавно, что я не помню, как их заказывала.

Слоан смотрит на меня со смесью сочувствия и надежды.

– Значит, ты работаешь над новой картиной?

Прячась от ее пронизывающего взгляда, я утыкаюсь носом в салат.

– Не буду слишком распространяться, не хочу сглазить.

Скорее я не хочу выдумывать очередную ложь. Но если честно скажу ей, что по-прежнему не рисую и при этом заказала себе краски, даже не запомнив этого, она поведет меня к психотерапевту прямо отсюда.

Может, Диана Майерс права и я живу в пузыре? В большом пушистом пузыре отрицания, который отделяет меня от остального мира. Я медленно, но верно теряю связь с реальностью.

Но Слоан говорит:

– Детка, я так рада! Это большой прогресс!

Подняв глаза, я вижу ее сияющее лицо и чувствую себя сволочью. Как вернусь домой, надо будет плюхнуть немного краски на пустой холст, чтобы меня совсем не заела совесть.

– А еще ты прекрасно держалась в комиссионном магазине. Ни слезинки! Я тобой горжусь.

– Значит, я могу взять еще бокал вина?

– Ты большая девочка. Ты можешь делать все, что хочешь.

– Хорошо, потому что сегодня все еще День О Котором Нельзя Упоминать, и я собираюсь впасть в алкогольную кому часам к четырем.

В это время и в этот день пять лет назад я должна была идти к алтарю.

Слава богу, сегодня суббота, а то пришлось бы долго объяснять, почему я с жутким перегаром навернулась посреди урока.

Слоан уже хочет выдать какой-то неодобрительный комментарий, когда ее отвлекает сигнал телефона. Сообщение.

Она вытаскивает телефон из сумки, смотрит на экран и улыбается.

– Да, ты большой мальчик.

А потом она смотрит на меня, и ее лицо вытягивается. Она качает головой и начинает печатать ответ.

– Я попрошу перенести.

– Кого попросишь? Что перенести?

– Это Ставрос. Мы должны были пойти сегодня на свидание. Я забыла.

– Ставрос? Ты встречаешься с греческим судовладельцем?

Она перестает печатать и закатывает глаза.

– Ну нет же, это симпатяга, о котором я тебе рассказывала.

Видя мой непонимающий взгляд, она продолжает:

– Тот, который явился ко мне на йогу в серых обтягивающих спортивных штанах и без нижнего белья, так что все могли созерцать очертания его великолепного члена.

Я выгибаю бровь, уверенная, что такое бы точно запомнила.

– Ну же! Я тебе сто раз про него рассказывала. У него дом прямо на озере. Триста футов частного пляжа. Компьютерщик. Никаких ассоциаций?

Ассоциаций – ноль, но я все равно киваю.

– Ага. Ставрос. Серые штаны. Помню.

Она вздыхает.

– Совсем не помнишь…

Мы долго смотрим друг на друга через стол, пока я не говорю:

– Насколько рано начинает развиваться преждевременный Альцгеймер?

– Не так рано. Тебе и тридцати нет.

– Может, это опухоль головного мозга?

– Это не опухоль головного мозга. Ты просто… – Она жмурится от напряжения, пытаясь не задеть мои чувства. – Выпала.

Так что наша сплетница Диана была права. Я постанываю, упираюсь локтями в стол и роняю голову в ладони.

– Извини меня!

– Незачем извиняться. Ты перенесла мощную травму. И до сих пор ее переживаешь. У скорби нет срока давности.

Если бы только нашли его тело. Я смогла бы двигаться дальше.

Мне так стыдно от этой мысли, что лицо полыхает. Но неприглядная правда в том, что двигаться дальше некуда.

Самое худшее в случае людей, которые пропали без вести и не были найдены, – это что оставшиеся не могут их оплакать. Они застревают в вечных сумерках неизвестности: не могут закрыть эту дверь, не могут по-настоящему скорбеть и существуют в некоем застывшем лимбе. Как многолетники зимой – оцепенело дремлют в промерзшей земле.

Тебя не оставляют вопросы без ответов. Кошмарные предположения впиваются зубами в твою душу по ночам.

Он умер? Если да, то как это случилось? Он страдал? Как долго?

Он вступил в секту? Был похищен? Начал новую жизнь где-то далеко?

Может, он бродит один по лесу и питается кореньями? Или ударился головой и забыл, кто он? Вернется ли он когда-нибудь?

Список бесконечен. Это односторонняя нелинейная анкета, которую предлагают тебе каждое утро, и она предназначена лишь для тебя. А ответы найти нельзя, потому что для таких, как я, ответов не существует. Только жизнь в анабиозе. Только медленное и неумолимое окаменение сердца.

Но черт меня подери, если я позволю лучшей подруге окаменеть вместе со мной.

Я вскидываю подбородок и твердо говорю:

– Ты пойдешь на свидание с этими серыми штанами.

– Нат…

– Не вижу причин, по которым мы обе должны быть несчастны. Конец разговора.

Какое-то время она прищурившись смотрит на меня, а потом вздыхает и качает головой.

– Мне это не нравится.

– Очень жаль. А теперь пиши своему мальчику-зайчику, что свидание в силе, и доедай обед.

Я эффектно приканчиваю свой салат, как будто у меня аппетит жвачного животного, потому что Слоан как бабушка: ей становится спокойнее, когда я ем.

Наблюдая за моим представлением, она сухо произносит:

– Я знаю, что ты делаешь.

С набитым салатом ртом я отвечаю:

– Не понимаю, о чем ты.

Запрокинув голову, она медленно устало выдыхает. А потом удаляет то, что успела написать в телефоне, и начинает заново. Отправляет сообщение и кидает телефон обратно в сумку.

– Довольна?

– Да. И завтра с утра жду подробного отчета.

С видом главы гестапо она спрашивает:

– Чем ты займешься сегодня вечером, если не будешь со мной?

Мне в голову быстро приходит мысль:

– Побалую себя ужином в «Майклс».

«Майклс» – это небольшое элитное казино с невадской стороны озера, куда богатенькие туристы ходят спускать свои деньги. Стейкхаус находится над казино, так что можно смотреть, как внизу играют в крэпс или блек-джек, и одновременно уплетать неоправданно дорогое филе-миньон. На самом деле на свою зарплату я не могу позволить себе такое заведение, но как только слова вылетают у меня изо рта, я уже предвкушаю удовольствие.

Если Слоан доставляет радость смотреть, как я ем, то мне – как другие люди принимают неверные решения.

– Одна? – спрашивает она. – Люди, которые едят в одиночестве, – психопаты.

– Спасибочки. Какие-нибудь еще блестящие слова ободрения с твоей стороны?

Она неодобрительно поджимает губы, но ничего не говорит, а значит, меня отпускают на волю.

Теперь нужно только решить, что надеть.

Когда я в шесть часов захожу в «Майклс», где-то внутри меня уже разливается приятное возбуждение.

Я взяла такси, чтобы не пришлось садиться за руль, ведь мой план на сегодня – заказать самую дорогую бутылку шампанского в меню (к черту, куплю по кредитке) и как следует нажраться.

Освободив дом от свадебного платья, я почувствовала легкость. Как будто скинула тяжелый груз, за который слишком долго цеплялась. Порывшись в закоулках шкафа, я нашла еще одно платье, которое ни разу не надевала, только без такой жуткой смысловой нагрузки. Красное, шелковое и облегающее, оно выгодно подчеркивает мою фигуру, не слишком при этом усердствуя.

К нему я подобрала золотые босоножки на каблуках и с ремешками, надела несколько тонких золотых браслетов и соорудила небрежную прическу, которая, надеюсь, сойдет за бохо-шик. Немного «Сладкого яда» на губах завершает образ. Кто знает? Может, помада останется на ком-то, кого я встречу в баре.

Я смеюсь от этой мысли, потому что она совершенно нелепа.

Метрдотель усаживает меня за чудесный столик в углу. За моей спиной – гигантский аквариум, а немного справа виден этаж с казино. На ресторан у меня тоже отличный обзор, и в основном тут пожилые пары и несколько молодых людей, которые выглядят так, будто у них первое свидание.

Я заказываю шампанское и поудобнее устраиваюсь на стуле, удовлетворенная своей прекрасной идеей. На публике я не могу быть такой же унылой, как дома: там бы я уже поедала макароны с сыром в компании Моджо и рыдала над старыми фотографиями с помолвки.

Удовлетворение я чувствую целых две минуты, а потом вижу его: он в одиночестве сидит в другом конце ресторана и курит сигару, покручивая в руках бокал виски.

– Ты что, издеваешься?! – бормочу я про себя.

Как будто услышав меня, Кейдж поднимает глаза и ловит мой взгляд.

Воу. Сердце в моей груди тут же провалилось в бездну.

Я одариваю его неловкой улыбкой и отворачиваюсь, ерзая на стуле. Интересно, почему зрительный контакт с этим мужчиной всегда пробирает до самого нутра? Каждый раз, когда я встречаюсь с ним глазами, у меня возникает ощущение, будто он залез мне в грудь и сжимает внутренности в своем большом кулаке.

В разговоре со Слоан я не упомянула его комментарий про «ты прекрасна», который весь день не шел у меня из головы. Сопровождался он грубоватым тоном и этим взглядом, к которому я уже начинаю привыкать, – странной смесью вдумчивости и легкой враждебности, смягченных чем-то вроде любопытства, хотя разобраться до конца пока трудно.

Я изо всех сил развлекаюсь наблюдением за казино внизу, но тут возвращается метрдотель и с улыбкой сообщает:

– Мисс, джентльмен за столиком у стены интересуется, не присоединитесь ли вы к нему за ужином.

Он показывает в ту сторону, где сидит Кейдж. Тот по-прежнему смотрит на меня, как охотник на лань через прицел винтовки.

Сердце колотится в груди, и я колеблюсь, как стоит поступить. Отказаться будет грубо, но я его едва знаю. А то, что я о нем знаю, мягко говоря, сбивает с толку.

Тем более сегодня. Почему мы столкнулись с ним сегодня?

Улыбка метрдотеля становится еще шире.

– Да, он говорил, что вы будете сомневаться, но обещал вести себя хорошо.

Вести себя хорошо? Как это, интересно, будет выглядеть?

Прежде чем я успеваю это представить, метрдотель уже помогает мне встать из-за стола и ведет за локоть в другой конец ресторана. Похоже, выбора у меня особо и нет.

Мы подходим к столику Кейджа. Я удивляюсь, когда он встает. Он производит впечатление человека, который не утруждает себя такими формальностями.

Метрдотель отодвигает стул напротив, кланяется и удаляется, а я остаюсь неловко стоять на месте, пока Кейдж глядит на меня своими горящими глазами.

– Пожалуйста, присаживайся.

Именно «пожалуйста» оказывает нужный эффект. Я опускаюсь на стул и сглатываю, потому что внезапно у меня отчего-то пересыхает в горле.

Кейдж тоже садится. Через секунду он произносит:

– Это платье.

Я поглядываю на него, уже готовясь к новым бестактным замечаниям по поводу моего вычурного свадебного наряда, но он из-под опущенных ресниц рассматривает платье, которое надето на мне сейчас. Наверное, считает, что оно тоже омерзительно.

Я смущенно тереблю тонкие бретельки.

– Оно старое. Простое.

Его глаза мгновенно находят мои. Он с жаром говорит:

– Простое лучше. Совершенству не нужны украшения.

Хорошо, что я не держала в руках бокал, а то бы уронила.

Я пораженно смотрю на Кейджа. Он тоже смотрит на меня, но с таким видом, будто хочет себя ударить. Очевидно, ему самому не нравится делать мне комплименты. Также очевидно, что это происходит невольно: они просто вырываются.

А вот почему он так злится, когда это происходит, уже менее очевидно.

У меня горят щеки, и я отвечаю:

– Спасибо. Это… наверное, самый милый комплимент, что мне делали.

Он несколько секунд играет желваками, потом делает большой глоток виски. Ставит стакан на стол с такой силой, что я подпрыгиваю.

Он жалеет о своем приглашении. Пора избавить его от мучений.

– Было очень мило с твоей стороны меня пригласить, но я вижу, что ты хотел бы побыть один. Так что спасибо за…

– Останься.

Кейдж как будто отдал приказ. Я испуганно моргаю, и только тогда он смягчается и бормочет:

– Пожалуйста.

– Ладно, но только если выпьешь таблеточки.

Тогда он бурчит:

– Еще и смешная. Как неудобно.

– Для кого неудобно?

Он просто глядит на меня, ничего не отвечая.

Да что не так с этим парнем?

Метрдотель возвращается с бутылкой шампанского, которую я заказала, и двумя фужерами.

Слава богу. Я уже была готова сгрызть свою руку. Не припомню, когда в последний раз чувствовала себя так неловко.

А, погодите. Конечно, помню. Это было прошлой ночью – прекрасный принц как раз изящно отклонил мою просьбу подбросить до дома. Или, может, этим утром, когда он увидел меня в свадебном платье и изобразил такое лицо, будто его сейчас стошнит?

Уверена, если подождать еще минут пять, выбор вариантов расширится.

Мы с Кейджем сохраняем молчание, пока метрдотель открывает бутылку и разливает шампанское. Он информирует нас, что официант скоро подойдет, а потом исчезает, в то время как я опрокидываю свое шампанское с такой скоростью, будто участвую в конкурсе в отеле «все включено» на Гавайях.

Стоит мне поставить пустой бокал, как раздается вопрос:

– Всегда так много пьешь?

Ах, ну да. Вчера Кейдж тоже видел, как я надираюсь. А сразу после этого мне вздумалось ползти к его столу. Неудивительно, что в его взгляде такое… что бы это ни было.

– На самом деле нет, – говорю я, пытаясь придать себе вид леди, промакивая губы салфеткой. – Только два дня в году.

Он приподнимает бровь в ожидании пояснений. В пепельнице слева от его локтя лениво дымит сигара, пуская вверх серые завитки.

Тебе хоть разрешили здесь курить?

Как будто бы его кто-то остановил.

Я вытаскиваю себя из темного омута его глаз.

– Это долгая история.

Хоть я на него и не смотрю, но его прикованный ко мне внимательный взгляд – словно сила, которая физически ощущается всем телом. В животе. На коже. Я закрываю глаза и медленно выдыхаю, пытаясь успокоить нервы.

А потом – спишем это на выпитый бокал – кидаюсь вниз головой в пропасть, разверзшуюся подо мной.

– Сегодня должна была состояться моя свадьба.

После слишком напряженной паузы он выпаливает:

– Должна была?

Я откашливаюсь, прекрасно понимая, что мои щеки опять покраснели, но ничего не могу с собой поделать.

– Мой жених исчез. Это было пять лет назад. С тех пор я его не видела.

Да пошло оно к черту, рано или поздно он бы все равно узнал. Диана Майерс наверняка уже отправила ему на почту рукописное эссе о случившемся.

Кейдж продолжает молчать, так что мне приходится взглянуть на него. Он сидит совершенно неподвижно, его взгляд остановился на мне. Его лицо ничего не выражает, но в фигуре появилось какое-то особое напряжение. Особая жесткость в каменном подбородке.

И в этот момент я вспоминаю, что он недавно овдовел. Господи, надо же так облажаться…

Прижав руку к груди, я выдыхаю:

– Ох, извини. Совсем не подумала…

Кейдж сводит брови и недоуменно хмурится. Очевидно, он не понимает, о чем идет речь.

– Я про твою… ситуацию.

Он выпрямляется на стуле, кладет руки на стол, сцепляет пальцы, подается вперед и с блеском в глазах спрашивает:

– Мою ситуацию?

Боже, этот парень реально жуткий. Здоровенный, сексуальный и очень жуткий. Но больше сексуальный. Или нет, жуткий.

Черт, кажется, я пьяна.

– Может быть, я ошибаюсь. Я просто предположила…

– Что?

– Что когда ты увидел меня в свадебном платье… Ну, ты новый человек в городе и выглядишь немного, как бы сказать… Не то чтобы злым – скорее расстроенным. Что, возможно, ты переживаешь какую-то недавнюю потерю?

Ощущая себя жалкой, на этом я останавливаюсь.

У него такой жесткий и изучающий взгляд, что с тем же успехом это могла быть лампа в допросной. Но потом его лицо проясняется, и он откидывается на стуле.

– Ты думала, я женат.

Я отчетливо слышу смех в его тоне.

– Да. Если конкретнее, вдовец.

– Никогда не был женат. Или разведен. У меня нет мертвой жены.

– Понятно.

Что тут еще можно сказать? Извини, просто мы с моей лучшей подругой любим конспирологические теории и обсуждали тебя весь ланч?

Нет. Этого говорить точно нельзя.

Также в списке запрещенных тем: если у тебя нет мертвой жены, почему ты так психанул, увидев меня в свадебном платье? Почему смотришь на меня, будто хочешь переехать машиной, а потом разворачиваешься на сто восемьдесят градусов и делаешь приятные комплименты? И позже ненавидишь себя за них?

Последнее по счету, но не по значимости: как там твоя несчастная боксерская груша?

В полной растерянности, что еще можно сказать или сделать, я снова промакиваю рот салфеткой.

– Что же… Прошу прощения. Все равно это не мое дело.

Очень мягко Кейдж спрашивает:

– Не твое?

Его тон намекает на обратное. Теперь я смущена еще больше.

– Ну, в общем… нет?

– Это вопрос?

Уголок его рта приподнимается в легкой улыбке. Его взгляд смягчается, и вокруг глаз появляются маленькие морщинки.

Минуточку – он дразнит меня?

Я холодно отвечаю:

– У меня нет настроения играть в игры.

И все тем же лукавым тоном он продолжает:

– А у меня есть.

Его взгляд падает на мой рот. Он впивается зубами в свою полную нижнюю губу.

Жар волнами поднимается от моей шеи к ушам, где и задерживается, пульсируя в голове. Я хватаю бутылку шампанского и пытаюсь наполнить бокал, но у меня так трясутся руки, что вино льется по стенкам фужера на скатерть.

Кейдж забирает бутылку, берет бокал и успешно наливает шампанское, при этом не переставая изображать на лице нечто очень похожее на ухмылку.

Только не подумайте: это не настоящая ухмылка, потому что для такого надо улыбнуться.

Он подает мне фужер с шампанским. Я одними губами отвечаю:

– Спасибо, – и тут же его опрокидываю.

Когда я ставлю пустой бокал на стол, Кейдж деловым тоном произносит:

– Кажется, мы плохо начали. Давай еще раз.

О, смотрите, он ведет себя разумно. Интересно, какая это по счету личность?

Он протягивает мне руку, больше похожую на бейсбольную перчатку:

– Привет, я Кейдж. Приятно познакомиться.

Оказавшись будто где-то в альтернативной реальности, я подаю ему руку, но тут же пугаюсь, что обратно ее не получу, ведь она просто исчезает где-то внутри его теплой, шершавой циклопической ладони.

А каково было бы ощутить эти руки на своем голом теле?

– Кейдж? – слабо повторяю я, оцепенев от яркого мысленного образа: его руки, блуждающие по моей обнаженной коже. Я вспыхиваю от макушки до кончиков пальцев. – Это имя или фамилия?

– И то и другое.

– Ну конечно. Привет, Кейдж. Я Натали.

– Можно называть тебя Нат?

Он отбрасывает манеры, понятно. И все еще не отпускает мою руку. И я все еще не могу отделаться от образа, как он ласкает меня повсюду, а я извиваюсь с мольбами и стонами.

– Конечно.

Только бы он не заметил, как у меня затвердели соски! Пожалуйста, пожалуйста, только бы не заметил! Какого черта я не надела лифчик?

Он любезным тоном спрашивает:

– Так чем ты занимаешься, Нат?

– Учу детей в средней школе изобразительному искусству.

А еще могу быть сбежавшей пациенткой психиатрического учреждения. Скажу через минуту, как только пульсация у меня между ног успокоится и кровь прильет обратно к голове.

Что со мной не так? Мне даже не нравится этот парень!

– А ты?

– Занимаюсь расчетом и возвратом.

Это меня удивляет. Он бы мог сказать «наемный убийца», и я бы просто кивнула.

– О. Типа помогаешь вернуть товар?

Он крепко и твердо сжимает мою руку. Его взгляд так же тверд, когда он смотрит мне в глаза и отвечает:

– Нет. Долги.

6

Нат

Сложно представить, как этот человек сидит за столом в колл-центре с гарнитурой и уговаривает клиентов вернуть свой просроченный долг по кредитке.

Я высвобождаю руку, но поддерживаю зрительный контакт, испытывая одновременно любопытство, смущение и дикое возбуждение. Запутанная комбинация.

Изображая равнодушие, спрашиваю:

– Коллектор? Интересная область деятельности. Поэтому ты переехал на озеро Тахо? По работе?

Он откидывается на стуле, берет сигару и несколько секунд задумчиво ею попыхивает, глядя на меня, как будто тщательно подбирает слова.

Наконец он отвечает:

– Изначально да, по работе.

– Но теперь нет?

Его взгляд снова застывает на моих губах, а голос слегка ломается.

– Теперь не знаю.

Я на взводе. Каждый звенящий нерв в моем теле встал на дыбы по одной-единственной причине: этот темноглазый незнакомец кинул на меня особенный взгляд. Метущийся, жадный взгляд. Так бы голодающий смотрел на стейк, отчаянно желая его съесть, но зная, что он отравлен.

Я вспоминаю свое первое впечатление, когда увидела его вчера в баре: я еще сказала Слоан, что он похож на персонажей «Сынов анархии». И сейчас на клеточном уровне понимаю, что к сидящему напротив меня человеку неприменимы обычные правила социума.

А еще понимаю, что он опасен. И что он хочет меня, но ему это не нравится. И что я тоже хочу его, но не должна. Потому что люди, которые тянут руки в львиную пасть, обычно остаются с кровавыми культями.

Подходит официант. Кейдж прогоняет его царственным высокомерным щелчком пальцев, не отрывая от меня глаз, и говорит, когда тот уходит:

– Значит, твой жених пропал. И последние пять лет в каждую годовщину несостоявшейся свадьбы ты напиваешься.

– Когда произносишь вслух, звучит ужасно. Мне стоит тебя бояться?

Мы глядим друг на друга через стол. Воздух между нами наэлектризован. Если Кейджа и удивил мой вопрос, вида он не подал.

Он тихо произносит:

– А если я скажу «да»?

– Тогда я поверю тебе на слово и помчусь в ближайший полицейский участок. Так ты говоришь «да»?

– Большинство людей, которые меня знают, боятся.

Мое сердце бьется так сильно, что даже странно, почему он его не слышит.

– Мне нужно «да» или «нет».

– Поверишь, если я скажу «нет»?

Я отвечаю сразу, не думая.

– Да. Ты не из тех, кто прячется за ложью.

Он рассматривает меня, томя в своем горячем, немигающем молчании, и медленно покручивает сигару между большим и указательным пальцами. Наконец он хрипло произносит:

– Ты охренительно красивая.

Я задерживала дыхание, но теперь судорожно выдыхаю.

– Это не ответ.

– Я подбираюсь к нему.

– Подбирайся быстрее.

На его губах возникает какое-то слабое подобие улыбки.

– Сказал ведь уже, что я не рыцарь…

– Это бесконечно далеко от того, о чем я спрашивала.

– Не перебивай, – рычит он, – иначе прямо здесь перекину тебя через колено и буду шлепать по заднице, пока не закричишь.

Услышав подобное заявление от кого-то другого – еще и высказанное в таких грубых, хозяйских выражениях, – я пришла бы в ярость. Но услышав от него – едва не постанываю от желания.

Я закусываю губу и смотрю на Кейджа. Не знаю, кого из нас я сейчас ненавижу больше.

Он тушит сигару в пепельнице, проводит рукой по своим темным волосам и облизывает губы. А потом качает головой, невесело посмеиваясь.

– Ладно. Хочешь ответ? Вот он.

Кейдж смотрит мне прямо в глаза, переставая смеяться, и весь обращается в гуляющие желваки, сжатые губы и обжигающую сексуальность.

– Нет. Не надо меня бояться. Я бы не смог навредить тебе, даже если бы хотел.

Я приподнимаю брови.

– Звучит как-то не очень обнадеживающе.

– Хочешь верь, хочешь нет. Это правда.

Официант возвращается, любезно улыбаясь. Не отворачиваясь от меня, Кейдж рычит:

– Подойди без спросу еще раз, и я прострелю тебе башку.

Я никогда не видела, чтобы человек разворачивался и убегал с такой скоростью.

Упиваясь своим опасным безрассудством, я спрашиваю:

– Раз уж в ты в режиме правдоруба: почему ты заплатил за дом наличными?

– Отмывал деньги. Не говори никому. Следующий вопрос.

У меня открывается рот, и несколько секунд из него не вылетает ни слова. Когда мне удается взять себя в руки, я спрашиваю:

– Почему ты рассказываешь мне такие вещи?

– Чтобы ты доверяла мне.

– Зачем?

– Я хочу тебя. И, подозреваю, возможность тебя получить предполагает некоторый уровень доверия. Ты явно не спишь с кем попало. Следующий вопрос.

Господи, как сильно бьется сердце. От волнения я едва могу дышать. А еще у меня такое ощущение, что я в одном шаге от инфаркта.

– А ты всегда такой…

– Прямолинейный? Да.

– Я хотела сказать, противоречивый. Вчера мне показалось, что я тебе отвратительна. И я до сих пор не уверена, что это не так.

Он понижает голос.

– Вчера ты не была под моей защитой. А теперь – да.

Его взгляд гипнотизирует. Его голос гипнотизирует. Этот мужчина приворожил меня.

– Мне кажется, я не очень понимаю, о чем ты.

– Неважно. Важно, чтобы со мной ты чувствовала себя в безопасности.

Я слабо смеюсь.

– С тобой? В безопасности? О боже, нет! Мне кажется, с тобой я в большей опасности, чем с любым другим мужчиной в своей жизни.

Что-то в моих словах ему нравится. Уголки его губ приподнимаются, но он качает головой.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Уточни чуть позже. В данный момент мой мозг работает неважно.

Слегка ворчливым тоном Кейдж сообщает:

– Мне нужно «да» или «нет».

– Переадресовывать мне мои же слова – не самая эффективная стратегия.

– Решай быстрее. Времени мало.

– Почему?

– Я в городе ненадолго.

Эти слова лишают меня дара речи еще секунд на тридцать. Я замечаю, что мы согнулись над столом и оказались в герметично запертом пузыре лицом к лицу, оставив снаружи все и вся. Но почему-то я просто не могу отодвинуться.

Теперь понятно, как чувствует себя мотылек у открытого огня.

– Зачем ты купил дом, если не планировал остаться?

– Сказал ведь.

Кейдж протягивает ко мне руку. Медленно и нежно проводит большим пальцем по моей скуле и подбородку, и его горящий взгляд следует за его движениями.

По моим рукам бегут мурашки. Соски покалывает. Я облизываю губы, сражаясь сразу с двумя противоборствующими желаниями: податься вперед и поцеловать его или убежать отсюда с криками.

Это безумие. Ты слишком рациональна для этого. Поднимайся из-за стола и уходи.

Мне удается проигнорировать голос разума у себя в голове:

– Сколько ты еще здесь пробудешь?

– Пару дней. Мне нужно тебя поцеловать.

– Нет.

Это звучит слабо и не слишком убедительно.

– Тогда садись мне на колени, и я отымею тебя пальцами, пока буду кормить ужином.

Чтобы справиться с бурей шока и похоти, которую это поразительное предложение вызвало во мне, я резко выпрямляюсь на стуле, давясь удивленным смехом.

– Наверное, шампанское ударило мне в голову. Невозможно, чтобы ты сейчас это сказал.

– Сказал. И тебе понравилось.

После недолгой паузы он требует:

– Посмотри на меня.

– Не могу. Это безумие. Я знаю тебя двадцать четыре часа. Со мной никто в жизни так не разговаривал, даже мой жених.

Кейдж молча ждет, пока я приду в себя, но не думаю, что у меня получится. Кажется, этот разговор оставил в моей душе неизгладимый след.

Я наконец набираюсь храбрости и смотрю на него, но от того, что отражается в его глазах, по телу пробегает дрожь.

Кашлянув, продолжаю:

– К тому же тебе понадобится очень хорошая координация, чтобы это осуществить. И наверное, дополнительная пара рук.

В первый раз за все время он улыбается.

Это томная, чувственная улыбка: уголки губ медленно приподнимаются, обнажая ровный ряд белых зубов. Это красивая улыбка, но также пугающая. Пугающая, потому что она слишком мне нравится.

Краснея и потея, я начинаю подниматься на ноги.

– Это определенно было… интересно. – Мой смех звучит почти истерически. – Приятного вечера.

Прежде чем он успевает ответить, я разворачиваюсь и бросаюсь в сторону выхода.

У меня голова идет кругом, и я чуть не падаю с лестницы, убегая из ресторана. Пыхтя, как терьер, я выскакиваю из стеклянных дверей казино и натыкаюсь на парковщика, который стоит под огромным черным зонтом у маленькой стойки.

– Мне нужно такси, пожалуйста.

– Конечно, мисс.

Он берет рацию и просит у парня на другом конце вызвать такси. Обычно парковки казино располагаются рядом с площадкой, где таксисты ждут клиентов, так что, надеюсь, мне не придется долго здесь стоять. Если не уберусь подальше от этого места и от Кейджа как можно быстрее, то, боюсь, просто рассыплюсь на миллион мелких осколков.

«Тогда садись мне на колени, и я отымею тебя пальцами, пока буду кормить ужином».

Его слова вновь и вновь прокручиваются у меня в голове. Чистая пытка.

Хуже того, я могу себе это представить. И моя киска тоже, потому что она вся промокла и пульсирует у меня между ног, с жалобным мяуканьем требуя, чтобы Кейдж поласкал ее своей большой и сильной рукой.

Когда я в двадцать лет встретила Дэвида, я почти не имела опыта. У меня не было тех диких экспериментов в старшей школе или бурных приключений в университете, которыми могла похвастаться Слоан после переезда в Аризону. Я жила дома и ходила в скромный и скучный Университет Невады в Рино, за холмами. Я была хорошей девочкой из маленького городка, девственницей… если не учитывать тот раз с репетитором по математике, но, наверное, десять секунд не считается.

Суть в том, что раньше мне не приходилось общаться с красивыми, опасными, зрелыми мужчинами в самом расцвете сил, способными говорить подобные вещи.

Лучше я остановлюсь в хозяйственном магазине по дороге домой и куплю побольше батареек. Мне нужно будет серьезно все это проработать.

– Я не хотел обидеть тебя.

Я замираю, испуганно вздохнув.

Кейдж говорит низким голосом, стоя за моей спиной – так близко, что я чувствую его аромат и тепло. Он не касается меня, но находится всего в нескольких сантиметрах. Кажется, жар его тела обжигает меня прямо через платье.

Я отвечаю, не поворачиваясь к нему:

– Это было не столько обидно, сколько шокирующе.

Его вздох щекочет волосы у меня на шее.

– Я не часто…

Он передумывает говорить то, что хотел, и начинает снова:

– Я нетерпеливый. Но это не твоя проблема. Если попросишь оставить тебя в покое, я пойму.

И что ему на это ответить? Уж точно не правду. Потому что, решись я высказаться искренне, мы бы уже валялись где-нибудь голые.

Но как-то отреагировать надо, вот я и начинаю:

– Я не из тех девушек, которые запрыгивают в постель к незнакомцам. Особенно к тем, кто уезжает из города через пару дней.

Все еще стоя за моей спиной, Кейдж наклоняется чуть ближе, почти касаясь губами моего уха. Ласкающим, как бархат, голосом он произносит:

– Хочу распробовать каждый сантиметр твоей кожи. Хочу, чтобы ты выкрикивала мое имя и кончала так мощно, что забывала свое. У меня нет времени на ритуальные пляски, поэтому говорю прямо. Попросишь меня отвалить – и я отвалю. Но пока ты не попросила, должен сказать тебе, Натали, что хочу оттрахать тебя в киску, и в твою потрясную задницу, и в роскошный рот, и куда еще ты позволишь, потому что я в жизни не видел такой красивой женщины.

Он глубоко вздыхает, нависая над моей шеей, а я чуть не падаю в обморок прямо на улице.

Большой черный внедорожник притормаживает рядом со стойкой парковщика. Кейдж обходит меня, усаживается в водительское кресло, отдает чаевые сотруднику, который успевает к нему подбежать, и с ревом уезжает, ни разу не оглянувшись.

7

Нат

– Он так сказал?

– Слово в слово.

– Мать моя женщина!

– У меня была примерно такая же реакция.

Слоан замолкает.

– И ты не упала на колени, чтобы расстегнуть ему ширинку и присосаться как рыба-прилипала?

Я закатываю глаза и вздыхаю.

– А еще говорят, что романтика мертва.

Сейчас утро. Я у себя и занимаюсь тем же самым, чем занималась всю ночь с того момента, как меня привезло такси. То есть хожу по дому взад и вперед.

Когда я вернулась вчера вечером, свет в соседнем доме не горел. Этим утром там тоже не было заметно никакого движения. Никаких признаков Кейджа – вообще. Я даже не уверена, что он там.

– Серьезно, детка, это, наверное, самое сексуальное, что я слышала в своей жизни. А слышала я практически всё.

Покусывая ногти, я разворачиваюсь и иду в обратную сторону.

– Согласна, это сексуально. Но еще это немного чересчур. У какой женщины была бы реакция типа: «Да, конечно, отымей меня во все дыры, мистер Незнакомец». Это звучит как надежный и абсолютно безопасный план?

– Ну, для начала… у меня.

– Ой, да ладно тебе! Ты бы на такое не пошла!

– Ты давно меня видела? Конечно, пошла! Если бы я его заинтересовала, то еще из бара поехала бы к нему домой, даже не узнав его имени!

– Думаю, пришло время пересмотреть свои жизненные взгляды.

Слоан фыркает.

– Слушай сюда, сестра Тереза…

– Она мать Тереза, и прекрати сравнивать меня с монашками!

– … это не тот мужчина, которого можно продинамить, если он предлагает прокатить на своем слоне.

Я наконец останавливаюсь, медленно качаю головой и смотрю в потолок.

Подруга продолжает свою мысль:

– Если он сразу перешел на такой уровень грязных заигрываний, спорю на миллион баксов, что он доставит тебе тридцать оргазмов за десять минут, если ты ему позволишь.

– У тебя нет миллиона долларов, и это физически невозможно.

– С ним возможно. Черт, да я бы дюжину раз кончила, просто глядя на него! Это лицо! Это тело! Боже, Натали, он может растопить арктические льды одним взглядом, а ты его отшила?!

– Успокойся.

– Не успокоюсь. Я возмущаюсь от лица всех изголодавшихся по сексу женщин!

– Простите, но единственная изголодавшаяся по сексу женщина здесь – это я!

– Я к тому, что он – трах всей жизни! Ты будешь сладко вспоминать о нем и в восемьдесят, сидя в кресле-качалке в доме престарелых и пачкая подгузники. А вместо этого ведешь себя так, будто тебя каждый день осыпают первосортными сосисками!

Следует пауза, и я заливаюсь хохотом.

– Ох господи. Я представила. Нужно будет поискать этот мем в интернете.

– Перешли мне, если найдешь. Ты услышала хоть что-то из сказанного?

– Да, я не идиотка. Ты донесла свою мысль.

– Не уверена.

– Мне стоит присесть? У меня стойкое ощущение, что впереди еще целая лекция.

– Дай мне просто обрисовать тебе, насколько он идеален.

– Под «ним» ты подразумеваешь его пенис?

Слоан не обращает на меня внимания.

– Он великолепен. Это – божий дар. И он без ума от тебя. А еще он скоро уезжает.

– А значит?..

– А значит, никакой эмоциональной привязанности! Это же твое любимое, помнишь?

Я неохотно признаю, что отсутствие эмоциональной привязанности – галочка в графе «за».

– А еще это снимет с тебя ужасное ледяное заклятие. Или даже поможет двигаться дальше. Воспринимай это как терапию.

– Терапию?

– Для твоей вагины.

– О господи.

– Я лишь хочу сказать, что не вижу никаких минусов.

Увидела бы, расскажи я ей незначительные детали типа того, что он купил дом за наличные ради отмыва денег и крайне неопределенно ответил на вопрос, стоит ли мне его бояться.

С другой стороны, он бы, наверное, еще больше ей понравился. Судя по тому, что Слоан рассказала мне сегодня про Ставроса, его работа компьютерщика кажется прикрытием для настоящего бизнеса, а именно торговли оружием. Никому не нужно столько паспортов и грузовых самолетов.

– Мне просто кажется… Я ничего не знаю о нем. А вдруг он преступник?

– А ты что, баллотируешься в губернаторы? Что такого, если он преступник? Ты не замуж за него собираешься, ты просто попрыгаешь несколько дней на его члене, а потом он исчезнет. Не надо все так усложнять.

– А вдруг у него ЗПП?

Она тяжело и выразительно вздыхает.

– Слышала о такой новомодной штуке – презерватив? Детишки из-за них просто с ума посходили!

– С презервативом все равно можно заразиться.

– Ладно. Я сдаюсь. Наслаждайся своим целибатом. Пусть другие упиваются многообразием сексуальной жизни с самыми неподходящими партнерами как нормальные люди.

Какое-то время мы молчим, но тут Слоан говорит:

– О. Я поняла. Ты боишься не того, что у вас не возникнет эмоциональной привязанности, ты боишься… что она возникнет.

Я уже открываю рот, чтобы удариться в пламенные возражения, но вместо этого серьезно задумываюсь.

– Он первый мужчина, вызвавший у меня подобную реакцию со времен Дэвида. Остальные парни, с которыми я встречалась, были скорее как братья. То есть я считала их милыми и мне нравилось проводить с ними время, но не более. Тусоваться с любым из них мне доставляло такое же удовольствие, как сидеть дома с Моджо. И у меня точно не возникало желания с ними спать. С ними просто было… спокойно. Но Кейдж как будто разогнал мою эндокринную систему до максимума. Тогда, на парковке, казалось, что ко мне подключили электроды и заряжают током, как чудовище Франкенштейна. И это при том, что я его едва знаю.

– Ты не влюбишься в него, если вы пару-тройку раз переспите.

– Ты уверена? Потому что именно такие отвратительные вещи со мной обычно и случаются.

– А-а-а! Ты сама-то себя слышишь?

– Я просто говорю.

– А я просто говорю, что нельзя всю оставшуюся жизнь бояться того, что может произойти! Ну и что, если у тебя проснутся к нему чувства после секса? Что такого? Он вернется к своей жизни, ты – к своей, и ничего не изменится, только у тебя останутся приятные воспоминания и приятно ноющая вагина. Ничто не ранит тебя сильнее, чем то, что уже случилось. Ты пережила худшее из того, что только можно представить. Время снова начать жить. Хочешь, чтобы через двадцать лет мы вели такие же разговоры?

Мы обе тяжело дышим, пока я не отвечаю:

– Нет.

Слоан горестно выдыхает.

– Ладно. Я сейчас кое-что скажу. Будет неприятно.

– Неприятнее того, что ты уже наговорила?

– Дэвид умер, Нат. Он мертв.

Эта фраза во всей своей окончательности повисает в воздухе. У меня внутри что-то сжимается, и я изо всех сил пытаюсь не расплакаться.

Ее голос смягчается.

– Вряд ли есть другое объяснение. Он не мог сознательно тебя бросить, Нат, потому что любил до безумия. Его не похитили инопланетяне и не обработали сектанты. Он поехал на велосипеде в горы и погиб. Сорвался и упал в ущелье. Вот и все.

Мой голос ломается, когда я отвечаю:

– Он был отличным спортсменом. Маршрут знал как свои пять пальцев. Он ездил там миллион раз. Погода была идеальная…

– И все это не уберегает от несчастных случаев, – тихо говорит Слоан. – Дэвид оставил дома кошелек и ключи. Он не ушел навсегда и не пытался исчезнуть. Деньги на его банковском счету остались нетронуты. Как и на кредитках. Ты же знаешь, что полиция не нашла никаких признаков преступления или левых схем. Мне очень жаль, детка, и я тебя очень люблю, но Дэвид не вернется. Хотя ему бы ужасно не понравилось то, что ты творишь с собой.

Я сдаюсь под натиском подступающих слез. Они беззвучно скользят по моим щекам, оставляя обжигающие следы, и капают с подбородка на рубашку.

Даже не буду вытирать их с лица – кто меня видит, кроме собаки?

Я закрываю глаза и шепчу:

– Я все еще слышу его голос. Все еще чувствую его прикосновения. Все еще отчетливо помню его улыбку, когда он поехал кататься в горы перед репетицией свадебного ужина. Мне кажется… – Я вздыхаю, и у меня колет в груди. – Мне кажется, будто он еще здесь. Как я смогу быть с кем-то другим, если это ощущается как измена?

Слоан сочувственно протягивает:

– Ох, милая…

– Я понимаю, это глупо.

– Это не глупо. Это благородно, романтично, но, к сожалению, абсолютно неоправданно. Это память о Дэвиде ты, как тебе кажется, предашь, а не самого Дэвида. Мы обе знаем, что он хотел только одного: чтобы ты была счастлива. А такого он тебе точно бы не пожелал. Ты гораздо больше почтишь его память, став счастливой, а не застряв на одном месте.

У меня дрожит нижняя губа. Голос ломается.

– Черт возьми. Почему ты всегда должна быть права?

А потом я окончательно срываюсь и начинаю всхлипывать.

– Я еду. Буду в десять.

– Нет! Пожалуйста, не надо. Я должна… – Попытка вздохнуть приводит лишь к серии прерывистых всхлипываний. – Должна двигаться дальше, и в том числе это означает, что мне надо перестать воспринимать тебя как животину для эмоциональной поддержки.

– Могла бы сказать просто «жилетку», – сухо реагирует Слоан.

– Нет, это не передает смысл. К тому же мне нравится представлять тебя большой зеленой игуаной, которую я беру с собой в самолеты.

– Игуаной? Я чертова рептилия? Почему я не могу быть маленьким милым песиком?

– Либо она, либо сиамская кошка. Я решила, что ты выберешь игуану.

Посмеиваясь, подруга отвечает:

– По крайней мере, ты не растеряла чувство юмора.

Я вытираю нос рукавом рубашки и шумно вздыхаю.

– Спасибо, Сло. Мне ужасно не понравилось то, что ты сейчас сказала, но спасибо. Ты – единственная, кто не ходит вокруг меня на цыпочках, будто я стеклянная.

– Ты моя лучшая подруга. Я люблю тебя больше, чем некоторых членов семьи. И любую суку за тебя порву. Не забывай об этом.

Я не могу удержаться от смеха.

– Теперь мы можем повесить трубку? – спрашивает она.

– Да, – говорю я, посмеиваясь. – Можем.

– И ты сейчас пойдешь стучаться в соседнюю дверь, чтобы оторваться с этим достойнейшим представителем мужского рода?

– Нет, но моя вагина благодарит тебя за беспокойство.

– Ладно, только не жалуйся, если у следующего твоего ухажера будут генитальные бородавки и убийственный запах изо рта.

– Спасибо за твою веру в меня.

– Пожалуйста. Созвонимся завтра?

– Ага. До скорого.

– Можешь еще позвонить, если вдруг случайно соскользнешь и упадешь с огромного чле…

– Пока!

Я с улыбкой вешаю трубку. Только со Слоан можно перейти с рыданий на смех за какую-то минуту.

Встретить ее было удачей. И у меня есть тревожное подозрение, что за все эти годы Слоан стала для меня чем-то большим, чем просто лучшей подружкой и плечом, в которое можно поплакаться. Она спасла мою жизнь.

Звонок в дверь отвлекает меня от этих мыслей. Я хватаю коробку салфеток со столика, вытираю нос, приглаживаю волосы и пытаюсь прикинуться нормально функционирующим взрослым человеком.

Я подхожу к двери, смотрю через глазок и вижу на пороге молодого незнакомого парня с белым конвертом в руках.

Когда я открываю дверь, он спрашивает:

– Натали Питерсон?

– Да, это я.

– Здравствуйте, я Джош Харрис. Мой отец владеет апартаментами «Торнвуд» в Лейкшоре.

Я замираю и перестаю дышать. Кровь леденеет.

Дэвид жил в Торнвуде, когда пропал.

– Да? – удается прохрипеть мне.

– Мы тут делали капитальный ремонт: крыша, много работы с отделкой. Знаете, прошлая зима была суровой…

– И? – перебиваю я срывающимся голосом.

– И мы нашли это, – он протягивает мне конверт.

Я смотрю на конверт выпученными и полными ужаса глазами, как будто там бомба.

Джош робко продолжает:

– Эм, папа рассказывал мне, что случилось. С вами. Меня тогда тут не было, я жил с мамой в Денвере. Родители в разводе, так что… – Явно смущаясь, он откашливается. – В общем, этот конверт застрял между стеной и почтовым ящиком в лобби. Знаете, такие, которые открываются спереди?

Он ждет какого-то ответа, но я потеряла дар речи.

На конверте написаны мое имя и адрес. Это почерк Дэвида.

Кажется, меня сейчас стошнит.

– Мы не очень понимаем, что случилось. Ну, ящик для отправки почты был довольно потрепанный. Там была дырка в том месте, где он проржавел, так что… Видимо, конверт просто завалился в щель и застрял. Мы нашли его, когда стали менять ящики.

Он протягивает мне конверт. Я в диком испуге шарахаюсь от него.

Глядя, как я пялюсь на письмо, не в силах двинуться и практически задыхаясь, Джош объясняет:

– Оно… Ну, оно адресовано вам.

Я глухо шепчу:

– Да. Да. Сейчас… подождите секунду.

Он смотрит налево. Смотрит направо. Он явно очень, очень сожалеет, что позвонил в эту дверь.

– Извините. Ради бога, извините.

Я вырываю конверт у него из рук, разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и захлопываю за собой дверь. Упираюсь в нее, прижав конверт к груди, и пытаюсь справиться с дыханием.

Через несколько секунд раздается голос Джоша:

– Если хотите, я могу… Вам нужен кто-то рядом, чтобы открыть его?

Я запихиваю кулак в рот, чтобы не разрыдаться.

Когда уже начинаешь думать, что весь мир – это просто никчемная куча бессмысленного дерьма, доброта незнакомца может сбить с ног.

– Всё в порядке, – отвечаю я странным голосом, который, уверена, дает отличное представление о том, насколько все не в порядке. – Спасибо, Джош. Это очень мило с вашей стороны. Большое спасибо.

– Ну, хорошо. Тогда всего доброго.

Я слышу удаляющиеся шаги, а потом они затихают.

Мои колени уже не могут выдерживать вес тела, и я опускаюсь на пол. Не знаю, сколько еще я сижу у двери и трясусь, глядя на конверт в своих потных руках.

На нем видно несколько пятен. Бумага высохла и слегка пожелтела. В верхнем правом углу марка, американский флаг, но штампа с датой отправки нет, потому что до почты конверт не дошел.

Однако Дэвид наверняка положил его в ящик за день или два до своего исчезновения. В противном случае он бы уточнил, получила ли я его. И зачем ему вообще что-то посылать мне по почте? Мы виделись каждый день.

Я медленно верчу конверт в руках – осторожно, с благоговением. Подношу его к носу и вдыхаю, но никакого аромата не осталось. Я провожу пальцами по буквам своего имени, выведенным четким косым почерком.

Потом я выдыхаю, снова переворачиваю конверт, запускаю пальцы под клапан, смазанный потрескавшимся, крошащимся клеем, и раскрываю его.

Мне на ладонь соскальзывает тяжелый серебристый ключ.

8

Нат

Сердце грохочет у меня в ушах, и я молча смотрю на ключ. Совершенно непримечательный, обыкновенный на вид ключ. На первый взгляд в нем нет ничего интересного.

Я переворачиваю его. На другой стороне на широкой части выгравированы цифры: 30‑01.

И всё. Записки в конверте нет. Там ничего нет, кроме этого чертова ключа, который может отпирать что угодно, от входной двери до навесного замка. Невозможно определить по его виду, что именно.

Какого черта, Дэвид? Что это?

После нескольких минут немого недоумения я поднимаюсь с пола и иду к своему ноутбуку, который лежит на кухонной столешнице. По дороге мне приходится переступить через храпящего на полу Моджо, преграждающего путь.

Я включаю компьютер и вбиваю: «Как понять, от чего ключ?»

Поиск выдает больше девятисот тысяч результатов. На первой странице в основном советы от производителей ключей и слесарей, а также многочисленные изображения разных типов ключей. Я кликаю на картинки, но, бегло пролистав их, не нахожу ничего похожего на ключ у меня в руках. От сайтов производителей толку не больше.

Я ненадолго задумываюсь, потом вспоминаю ящик, где храню всякие мелочи, и открываю его.

Здесь лежат запасные ключи от дома, дубликаты ключей от сарая на заднем дворе, от моего шкафчика в спортзале, от моего кабинета в школе, а также от маленького сейфа в спальне, где хранятся мои документы на дом, карточка социального страхования и другие важные бумаги.

Но ни один из них не похож на ключ из конверта.

Первый порыв – позвонить Слоан, но я сдерживаю себя, когда вспоминаю, что десять минут назад решила перестать так сильно на нее полагаться.

Я стою посреди кухни и рассеянно глажу пальцем ключ, придумывая возможные объяснения.

Дэвид не имел склонности к чудачествам. Он бы не прислал мне ключ ради шутки. Мой жених был серьезным, зрелым и весьма ответственным взрослым мужчиной. Немножко чересчур ответственным, если честно. Я часто дразнила его, что он постарел раньше времени. Между нами десять лет разницы, но иногда на него нападала такая ворчливость, что казалось, будто все пятьдесят.

Дэвид был единственным ребенком в семье. Его родители погибли в автокатастрофе, когда он только окончил старшую школу. Кроме меня, другой семьи у него не было. Он переехал на озеро Тахо со Среднего Запада за год до нашего знакомства и работал на подъемнике на горнолыжном курорте «Нортстар». Летом организовывал туристические поездки на озеро от лодочной компании. Дэвид, прирожденный спортсмен, всегда поддерживал великолепную форму и очень любил бывать на природе. Он тренировался все свободное время.

Это помогало ему со сном. В те дни, когда ему приходилось пропускать тренировку, он становился нервным и беспокойным, как тигр в клетке. А ночами резко просыпался от глубокого сна весь в поту, дрожа как осиновый лист.

Я зарабатывала больше, но никого из нас это не волновало. Дэвид обладал нюхом на выгодные вклады и инвестиции, и мы оба были достаточно бережливы, так что в финансовом плане всё складывалось идеально. Мои родители оставили мне дом, когда решили переехать в Аризону и жить в кондоминиуме с собственным полем для гольфа. Так что я оказалась в выгодном положении человека, которому не надо платить ипотеку.

После медового месяца Дэвид собирался переехать ко мне. Очевидно, у судьбы были другие планы.

Когда раздается стук в дверь, у меня чуть сердце из груди не выскакивает. Моджо сладко зевает и переворачивается на другой бок.

Потом звучит звонок, и голос из-за двери спрашивает:

– Натали? Ты дома?

Это Крис.

Парень, разорвавший наши отношения по телефону, решил явиться без предупреждения именно в тот момент, когда у меня мозги плавятся из-за загадочного ключа, который прислал из прошлого мой пропавший жених. Крис всегда паршиво выбирал время.

Когда я открываю дверь и вижу, как он стоит на пороге в своей форме, мнет в руках фуражку и неловко улыбается, у меня внутри все падает. Судя по всему, грядет неприятный разговор.

– Привет.

– Привет, Нат. – Крис окидывает меня взглядом. – Ты в порядке?

Копы и их чертово чутье! Хоть он шериф, а не полицейский, мой бывший все равно обладает обостренным восприятием правоохранителя. Неусыпной бдительностью, которая постоянно подсказывает, что в любой момент может быть совершено преступление.

Мои щеки уже высохли, но он наверняка способен учуять слезы по запаху.

Я бодро улыбаюсь.

– Да! Все хорошо. А у тебя как дела?

– Хорошо, спасибо. – Он переминается с ноги на ногу. – Просто хотел проверить, как ты.

Мне сразу приходит в голову, что его подбила на это старая сорока Диана Мейерс, но я решаю уточнить:

– Правда? А что такое?

Крис сконфуженно опускает глаза, глядя себе под ноги и пожевывая губу.

У него такой трогательный мальчишеский вид. Он весь такой положительно-обворожительный, прямо Кларк Кент: в наборе даже имеются очки и квадратная челюсть. Я чувствую смутный укол сожаления, что ничего не смогла к нему почувствовать. Кому-то он станет чертовски хорошим мужем. Но не мне.

Он смотрит на меня не поднимая головы.

– Мне паршиво от того, как мы вчера расстались. Мне кажется, я вел себя как придурок.

Ах, это. Я уже и забыла.

– Не глупи. Ты вел себя как настоящий джентльмен.

Он молча изучает мое лицо.

– Правда? Потому что ты выглядишь расстроенной.

Потрясающе, как мужчины принимают любую женскую эмоцию исключительно на свой счет. Уверена: когда через двадцать лет я буду страдать от менопаузы и у меня случится прилив в очереди в супермаркете, стоящий за мной идиот обязательно решит, что я покраснела и вспотела лишь потому, что он слишком горяч.

Пытаясь не показаться грубой, я отвечаю:

– В эти дни у меня обычно плохое настроение, Крис. Вчера я могла бы отмечать пятую годовщину свадьбы.

Он растерянно моргает, и его глаза округляются.

– Ох, черт! Я даже не…

– Не беспокойся насчет этого. Серьезно, всё в порядке. Но спасибо, что проведал меня. Это очень мило с твоей стороны.

Он морщится так, будто сейчас что-то пнул и сломал большой палец.

– Если бы я знал, что в эти даты… Что это было вчера, я бы не стал… Я имею в виду, я бы не сказал… Черт. Это было очень не вовремя.

– Ты не мог знать. Ты не жил здесь, когда все произошло, и я никогда тебе не говорила. Так что, пожалуйста, перестань казнить себя. Все отлично, я гарантирую.

Мы неловко стоим друг напротив друга, пока он не замечает у меня в руках конверт.

Я прячу тот за спину и сглатываю, сжав ключ в кулаке.

Когда Крис всматривается в мое лицо, недоуменно приподняв бровь, я понимаю, что выгляжу подозрительно.

Черт.

– Просто, ну, разбирала шкафы и нашла там ключи, которые, видимо, оставили родители… – Я пытаюсь небрежно пожать плечами, но получается, наверное, дико нервно. – Ума не приложу, от чего они могут быть.

– Может, послать им фотографию и спросить, что это?

– Отличная идея! Так я и сделаю. Спасибо.

– Хотя, наверное, это просто запасные ключи от дома. У тебя один замок от «Квиксет» и один врезной. – Он кивает на дверь. – К ним всегда прилагаются ключи стандартного размера и формы. Ты уже их пробовала?

– Нет. Я буквально только что их нашла.

– Дай взглянуть, – протягивает руку он.

Чтобы не выглядеть странно, – и еще более подозрительно, – мне приходится показать ему ключ.

Крис берет его и крутит перед собой.

– Нет. Это не от твоей двери.

– А. Понятно. – Я тянусь за ключом. – Тогда просто уберу его…

– Это от банковской ячейки.

Моя рука застывает в воздухе.

– Банковской ячейки? – фальцетом переспрашиваю я.

– Да. Ну, знаешь, типа камеры хранения.

Сердце стучит как барабан. Желание выхватить ключ и захлопнуть дверь прямо у Криса перед носом практически непреодолимо. Но я только убираю прядь волос за ухо, пытаясь сделать вид, что у меня сейчас не едет крыша.

– Банковская ячейка. Ага. И как ты это понял?

– У меня есть такой же. Той же формы и размера, квадратный. Даже цифры такие же. – Он посмеивается. – Ну, не совсем такие же. Это номер ячейки.

Поскольку мне сейчас очень сложно сконцентрироваться и я чуть не пританцовываю от нетерпения в ожидании его ухода, мне удается издать лишь нечленораздельные звуки. Они должны означать примерно: а, понятно, очень интересно.

– На самом деле ключ, скорее всего, из того же банка, что и мой. «Уэллс Фарго». Может, правда, из другого отделения. Но конкретные банки всегда делают ключи по одному образцу.

У Дэвида не было счета в «Уэллс Фарго». Он обслуживался в «Бэнк оф Америка». А если даже можно завести ячейку в банке, где у тебя нет счета, то… зачем?

Крис протягивает ключ мне. Я забираю его, а мои мысли носятся в голове со скоростью миллион километров в час.

– Супер, спасибо. Я позвоню родителям и скажу, что нашла его. Они, наверное, и не помнят, что у них есть ячейка. Во время переезда у отца было много хлопот из-за здоровья.

– Да, лучше тебе побыстрее им сообщить. Если эти ячейки долго не оплачивать, то банк их просто открывает и либо отдает содержимое в государственную казну, либо продает с аукциона. – Он посмеивается. – Если, конечно, там не просто набор неприличных фоток. Тогда их отправляют в шредер.

Я не спрашиваю, откуда он столько знает про правила обращения с банковскими ячейками, боясь нарваться на получасовой монолог, и просто киваю, пытаясь изобразить восхищение и благодарность.

– Позвоню им прямо сейчас. Спасибо, Крис. Было приятно тебя повидать.

Я уже готова закрыть дверь, но тут он внезапно выпаливает:

– Мне кажется, я совершил ошибку.

Господи, почему ты меня ненавидишь? Я сделала что-то плохое? Ты не одобряешь все эти вибраторы?

Я глубоко вздыхаю. Крис вздыхает тяжело.

– Если честно, я думал, что расставание с тобой может сработать как пинок под зад. Заставит тебя осознать, что не надо было воспринимать наши отношения как должное. Ведь мы же очень, очень неплохо ладили.

Да, это правда. А еще я очень неплохо лажу со своей собакой, с манерным парикмахером в салоне красоты и с восьмидесятилетней библиотекаршей в школе. И при этом мне не хотелось бы секса ни с кем из них.

– Крис, – мягко говорю я, – по-моему, ты отличный парень. И это истинная правда. Ты тогда правильно сказал, я действительно живу прошлым…

Он закрывает глаза и вздыхает.

– Это был скотский поступок.

– …и я не виню тебя за то, что ты не стал тратить время на кого-то настолько… неполноценного. На самом деле я думала познакомить тебя со своей подругой Мэрибет.

Крис открывает глаза и сводит брови.

– Которая похожа на амиша?

Мне нужно обсудить с этой женщиной ее гардероб.

– Она не амиш. Она очень хорошая. Очень умная и милая, и мне кажется, ребят, что вы сойдетесь. Как думаешь, это могло бы тебя заинтересовать?

Он странно на меня смотрит. Я не могу расшифровать его взгляд, но тут Крис мрачно отвечает:

– Нет, Нат, не могло бы. Я пришел сюда сказать, что у меня до сих пор остались к тебе чувства, и я сделал ошибку, когда порвал с тобой.

Ох, черт.

– Извини, пожалуйста! Гм. Я не знаю, что сказать.

– Можешь сказать, что разрешишь мне позвать тебя сегодня на ужин.

Мы смотрим друг на друга в неловкой тишине, пока я не отвечаю:

– Думаю, я пас.

– Тогда завтра вечером. Или в четверг. Назови день.

Я мягко обращаюсь к нему:

– Крис…

Прежде чем я успеваю закончить, он делает шаг вперед и целует меня.

По крайней мере, пытается. Я успеваю в последний момент увернуться, так что его губы касаются моей щеки, и я ахаю от неожиданности.

Отступаю на шаг, но Крис хватает меня за плечи и не дает уйти. Вместо этого он прижимает меня к груди и не отпускает.

Он настойчиво шепчет мне в ухо:

– Дай мне еще один шанс. Я буду ждать столько, сколько захочешь… Я знаю, ты через многое прошла, я хочу быть рядом…

– Отпусти меня, пожалуйста.

– …и делать для тебя все на свете. Между нами есть связь, Нат, особая связь…

– Крис, прекрати.

– …и тебе нужен тот, кто о тебе позаботится…

– Я сказала, отпусти!

Я пихаю его в грудь и начинаю паниковать, кожей ощущая будущие синяки там, где он особо крепко в меня вцепился, – но замираю, услышав чей-то голос:

– Убери руки, братан, или останешься без них.

Низкий, мужественный и очень опасный голос.

Крис оборачивается через плечо и видит в паре метров от нас разъяренного Кейджа с пустым, смертоносным взглядом убийцы.

Застигнутый врасплох, Крис шарахается от меня.

– Ты кто?

Не обращая на него внимания, Кейдж поворачивается ко мне:

– Порядок?

Я обнимаю себя за талию и киваю:

– Все нормально.

Он молча осматривает меня с ног до головы строгим, оценивающим взглядом, как будто пытаясь отыскать следы насилия. А потом его ледяные глаза снова останавливаются на Крисе.

– Через две секунды ты уберешься с этого крыльца, или самостоятельно ходить уже не сможешь, – рычит Кейдж.

Крис вскидывает подбородок и выпячивает грудь.

– Не знаю, кто ты такой, но я…

– Мертвец, если не свалишь. Прямо. Сейчас.

Крис ищет у меня поддержки, но сейчас он в моем черном списке. Я мрачно смотрю на него, покачивая головой, и он снова поворачивается к Кейджу.

Крис долго, внимательно и вдумчиво изучает могучие плечи, сжатые кулаки и убийственный оскал. А потом принимает разумное решение. Поднимает свою оброненную фуражку, водружает обратно на голову, говорит мне: «Я перезвоню», – и убегает.

Я складываю конверт втрое и убираю его вместе с ключом в задний карман.

Наблюдая, как Крис съезжает на своей служебной машине с тротуара, где ее припарковал, я сухо комментирую:

– Твое присутствие интересным образом действует на людей, сосед. Даже на тех, у кого есть оружие.

Кейдж приближается к крыльцу, сурово глядя на меня и не менее сурово сжав челюсти.

– Ему повезло, что целым ушел. Ты в порядке?

Я улыбаюсь.

– А еще говоришь, что ты не рыцарь в сияющих доспехах.

– Бесконечно далек от этого. Но нет – значит нет.

– Он безобиден.

– Не бывает безобидных мужчин.

– Ты такого невысокого мнения о представителях своего пола?

Он приподнимает плечи.

– Это тестостерон. В природе нет более смертоносного наркотика.

И более сексуального. От испускаемых Кейджем феромонов у меня кружится голова. Я смущенно отворачиваюсь.

– Я обдумала то, что ты сказал. Вчера вечером. – Я кашляю. – Ну, ты понял.

– Понял, – его голос хрипнет. – И?

– И… – Я набираюсь смелости, делаю глубокий вдох и смотрю ему в глаза. – Я польщена. Ты, наверное, самый привлекательный мужчина из всех, кого я встречала. Но я не была ни с кем с исчезновения моего жениха и прохожу через довольно странный этап в жизни, так что не думаю, что интрижка с сексуальным незнакомцем принесет мне пользу. Много веселья и удовольствия – да, но пользу – однозначно нет.

Мы смотрим друг на друга. Его серьезный и задумчивый взгляд полностью сосредоточен на мне.

Когда я уже начинаю бояться, что сейчас истерически расхохочусь просто из-за стресса, Кейдж тихо бормочет:

– Хорошо. Я уважаю это. Спасибо, что была честна со мной.

Почему я потею? Что творится с моим сердцем? Может, стоит вызвать скорую?

Вытирая потные ладони о штанины джинсов, я говорю:

– Значит, останемся просто соседями.

Он вздыхает, запускает пятерню в волосы и оглядывается на дом.

– Ненадолго. Через несколько недель дом выставят на торги.

Понятия не имею, почему я чувствую такую опустошенность. В конце концов, как ты отмоешь деньги, если не продашь недвижимость, через которую планировал их отмыть? О том, почему это знание так мало меня волнует, я подумаю позже.

– В любом случае, сегодня я уезжаю.

– Сегодня? А что с твоей работой?

Наши взгляды встречаются, и в его глазах я вижу жар, тьму и столько секретов, что не перечесть.

– Работа сделана.

– О. – Если чувство опустошения не уйдет, то я сейчас сдуюсь как шина. – Тогда, видимо, пора прощаться.

– Видимо.

Я подаю ему руку.

– Было очень интересно с тобой познакомиться, Кейдж.

Он задерживает взгляд на моей руке, и его губы складываются в улыбку. Он посмеивается себе под нос.

– Ты все повторяешь это слово.

– Оно подходит.

– Что ж. Мне тоже было интересно, Нат. Береги себя.

– Обязательно, спасибо.

На секунду Кейдж замолкает, и тут говорит:

– Подожди.

Из внутреннего кармана своей кожаной куртки он достает ручку, а из другого – визитку. Переворачивает карточку, пишет что-то на обороте и протягивает мне.

– Мой номер. На всякий случай.

– На какой, например?

– На любой. Если крыша протечет. Или машина сломается. Или шериф Говнюк снова полезет к тебе, и ему понадобится надрать задницу.

Сдерживая улыбку, я спрашиваю:

– Ты и с протекшей крышей можешь справиться, да?

– С чем угодно.

Он очень серьезно это произносит. Серьезно и немного меланхолично, как будто сила – это тяжкий груз, который он носит на своих плечах.

У меня появляется странное чувство, что его жизнь складывалась непросто и Кейдж давно смирился с фактом, что так будет всегда.

А может, это просто мои гормоны, разбушевавшиеся от его близости.

Он разворачивается и начинает уходить, но останавливается, когда я выпаливаю:

– Подожди минутку!

Кейдж не оглядывается. Просто слегка наклоняет голову, прислушиваясь.

– Я… Я…

Ой, да пошло все на хер! Я подбегаю к нему, хватаю за отвороты куртки, встаю на цыпочки и целую в щеку. И говорю едва слышным шепотом:

– Спасибо.

Спустя мгновение он сдержанно произносит:

– За что?

– За то, что заставил меня снова чувствовать. Уже очень давно никому это не удавалось. И я не была уверена, что смогу.

Он смотрит на меня пылающими глазами. Берет мои щеки в ладони и нежно проводит пальцем по скуле. Медленно вдыхает, и его грудь приподнимается. Он сдвигает брови, и у него на лице появляется такое мученическое выражение, будто ему физически больно.

Потом Кейдж выдыхает, опускает руки и идет в сторону своего дома, не говоря больше ни слова. Входная дверь оглушительно захлопывается за его спиной.

Через пять секунд с той стороны начинают раздаваться глухие звуки ударов – кулаки методично колотят боксерскую грушу.

9

Кейдж

Поддерживать связь с заключенным в федеральной тюрьме – задача непростая.

Входящие вызовы запрещены. Звонить можно только из тюрьмы, причем звонок оплачивает вызываемый абонент. Предоплаченные звонки по мобильной связи невозможны, так что использовать нужно домашний телефон.

А это значит, что звонка должен кто-то дожидаться. А это значит, что нужна предварительная договоренность по времени.

Длительность разговора ограничена пятнадцатью минутами. Когда время выходит, связь обрывается без предупреждения. Снова перезвонить заключенный не может.

Сделать разговор приватным еще сложнее.

Надзиратели слушают все звонки – сидят в нескольких метрах от телефонов, в зоне для посетителей, и как ястребы наблюдают за происходящим. Они мониторят все входящие и исходящие письма, бумажные и электронные; последние вообще под запретом и разрешаются только в исключительных случаях – как и остальные, их внимательно проверяют, каждое слово.

Короче говоря, общение с заключенным в федеральной тюрьме – та еще головная боль.

Если только этот заключенный не заплатил каждому человеку в тюремной системе, чтобы получить особые привилегии, – и заплатил хорошо.

– Ты обо всем позаботился?

Мужчина на другом конце провода говорит сиплым голосом с сильным акцентом. Сколько я его знаю, Макс выкуривал по две пачки в день, и это отразилось как на его голосе, так и на лице. Зубы у него тоже довольно паршивые.

– Да.

Одно короткое слово – и самая опасная ложь в моей жизни. Макс убивал за гораздо меньшее. Мне ли не знать – это я нажимал на курок.

– Хорошо, – ворчит он. – Не люблю незаконченные дела. Она что-то знала?

– Нет, ничего. Знала бы – сказала.

Он хрипло и мрачно смеется.

– Поэтому я тебя и послал. Все говорят, когда вопросы задаешь ты.

Это правда. Я лучший в своем деле.

В обычных обстоятельствах от такого комплимента я бы испытал определенную удовлетворенность, если не откровенную гордость. Но сегодня он мне неприятен, и тут нечему удивляться. Я знаю причину.

У этой причины волосы цвета воронова крыла, полные красные губы и глаза как бушующее море: темно-серые и тревожные. Эта причина – симпатичная, веселая, умная и сексуальная. А еще честная. И смелая. И гораздо более сильная, чем думает.

В ту секунду, как я ее увидел, эта причина сбила меня с ног. Во всяком случае, так оно ощущалось.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что заставил меня снова чувствовать. Уже очень давно никому это не удавалось. И я не была уверена, что смогу.

Этот десятисекундный разговор взволновал меня сильнее, чем что-либо другое за долгие годы… Десятилетия. Он огненными буквами выжжен в моем мозгу, в моих в ушах, в моем сердце.

Не думал, что оно у меня до сих пор есть, но, видимо, все-таки есть. Пустое пространство, которое я так долго носил в груди, теперь наполнилось бешеным биением. Из-за нее.

– Я пока иду по другим следам. Свяжусь с вами, когда что-нибудь найду.

– Занимайся. И еще, Кейдж…

– Да, босс?

Макс отвечает на нашем родном языке: «Rasschityvau na tebya».

«Znayu», – так же говорю ему я и закрываю глаза, представив лицо Натали.

Если правда о том, что я не выполнил порученное мне задание, когда-нибудь всплывет, мы оба будем мертвы.

10

Нат

Этой ночью сон ко мне не идет. Я ворочаюсь и ерзаю в постели, одолеваемая мрачными мыслями о том, что именно может храниться в банковской ячейке Дэвида, почему он никогда о ней не рассказывал и почему выбрал такой долгий путь и послал мне ключ по почте, а не передал из рук в руки?

И самое странное – почему он не оставил никакой записки с объяснениями?

То есть я что, должна угадывать? Если бы Крис мне не подсказал, я бы в жизни не поняла, от чего этот ключ.

Вся эта загадочность неприятно тревожит. Одна загадка уже и так будет преследовать меня до конца жизни. Спасибо, больше не надо.

Ко всему прочему мою черепную коробку стаей голодных маленьких крысят царапают мысли о Кейдже.

Коллектор? Я вообще правильно его поняла?

Не уверена, что хочу знать. Часть меня хочет, но другая часть – более мудрая – советует тихо отступиться.

Но теперь он уехал, так что это уже не важно.

Я слышала, как его большой внедорожник с ревом исчез в ночи. Его красные задние фары подсветили мои кухонные окна, а потом автомобиль завернул за угол и скрылся из виду. Только тогда я осознала, что даже не знаю, откуда Кейдж приехал, куда направляется и почему меня вообще это волнует.

То есть уже не волнует. Вроде как.

Уроки в понедельник тянутся адски медленно. Я смотрю на часы, как стервятник – на умирающую антилопу, считая каждую секунду до того момента, когда смогу уйти из школы и отправиться в банк.

Во всем городе только одно отделение «Уэллс Фарго», так что мне не приходится кататься по всему штату в поисках нужного. Тут проблем нет. Настоящая проблема заключается в получении доступа к банковской ячейке.

Мы с Дэвидом формально не были женаты, когда он пропал. Наше свидетельство о браке требовало официального признания – уполномоченное лицо должно было провести церемонию бракосочетания.

Я всего лишь невеста, а не жена и потому не получу доступа… если только счет не заведен на мое имя. А это не так, ведь чтобы подписать договор аренды, нужно явиться лично и предоставить свои документы. По крайней мере, так говорит «Гугл».

Еще больше усложняет ситуацию отсутствие свидетельства о смерти. Хотя по законам штата Дэвид официально признан погибшим, потому что числился пропавшим более пяти лет, свидетельство о смерти выдано не было. И обратиться в суд за его получением я тоже не могу. Это может сделать только супруг, родитель или ребенок, а я никем из перечисленных не являюсь.

Будь у меня свидетельство о смерти, я могла бы попробовать уговорить сердобольного банковского работника предоставить мне доступ к ячейке, особенно если бы показала свидетельство о браке. Особенно если бы этот работник жил здесь пять лет назад, ведь тогда несколько месяцев подряд все только о Дэвиде и говорили. Ко мне, как к подбитому летчику, точно бы проявили снисхождение.

В довершение ко всему Дэвид не составил завещание, так что распоряжаться его имуществом я также не могу… Хотя какое там имущество! На момент исчезновения на его банковском счете лежало меньше двух тысяч долларов. Иной собственности у него не было. Брокерский счет с нашими скромными вложениями мы зарегистрировали только на мое имя. Планировалось, что я сделаю Дэвида бенефициаром всех моих счетов после возвращения из медового месяца, но по очевидным причинам этого не произошло.

То есть я не жена, не член семьи и не наследница. Я вообще никто, просто сраная неудачница.

Но попробовать все равно стоит.

В десять минут пятого я паркуюсь на стоянке напротив банка, глушу двигатель и смотрю на стеклянные двойные двери, пытаясь себя приободрить. Я не клиент «Уэллс Фарго», так что своего человека у меня там нет: ни дружелюбного менеджера, ни знакомого кассира, с которыми можно было бы попытать удачу. Действовать придется вслепую.

Я нерешительно останавливаюсь в дверях и оглядываюсь, надеясь узнать кого-нибудь из кассиров. Их всего трое, но никто не кажется знакомым. В итоге мой выбор останавливается на молодой рыжей девушке с приятной улыбкой.

Я знаю, что попаду за это в ад, но втайне надеюсь, что у кассирши тоже есть трагическая история любви, которая заставит ее пожалеть меня, когда я поделюсь своей собственной скорбной повестью.

– Добрый день! Как я могу вам помочь?

– Я хочу получить доступ к банковской ячейке.

– Конечно. Мне только нужно найти образец подписи. На чье имя счет?

Приятно улыбаясь, я отвечаю:

– Дэвид Смит.

– Одну секундочку. – Она задорно бьет пальчиками по клавиатуре. – Вот он. Дэвид Смит и Натали Питерсон. Полагаю, это вы?

Сердце замирает. Счет заведен на меня. Как он может быть заведен на меня? Наверное, «Гугл» ошибся.

– Да, это я.

– Можно мне, пожалуйста, взглянуть на ваши документы?

Я роюсь в сумке, вытаскиваю кошелек и отдаю ей свои водительские права, надеясь, что она не заметила, как страшно дрожат мои руки.

Если и заметила, то вида не подает. Ее жизнерадостная улыбка остается накрепко приклеенной к лицу.

Девушка прислоняет мои права к экрану компьютера, потом кивает.

– Да, это точно вы! Господи, вот бы мне такие волосы! Они даже на фотографии три на четыре выглядят роскошно. Я на своих правах похожа на труп.

В банке есть копия моих водительских прав. Дэвид стянул у меня права из кошелька и открыл банковскую ячейку, не сказав об этом. Какого черта вообще происходит?

Когда она отдает мне права, я как будто между делом спрашиваю:

– Моя сестра тоже хочет арендовать ячейку. Что для этого требуется?

– Нужно просто принести два документа, удостоверяющих личность, подписать договор об аренде, а также оплатить залоговую сумму за ключ и полную стоимость первого года аренды. Самые маленькие ячейки стоят от пятидесяти пяти долларов в год.

– Она хочет включить в договор маму. Ей тоже нужно явиться лично или сестра может просто вписать ее имя?

Кассирша качает головой.

– Все лица, на которых составляется договор, должны присутствовать в банке и предоставить подпись и два действующих документа, подтверждающих личность.

Значит, «Гугл» всё-так был прав. Становится все загадочнее.

– Отлично, я ей передам.

Она с сияющей улыбкой отвечает:

– Вот моя визитка. Направьте вашу сестру ко мне, и я позабочусь, чтобы ее обслужили по высшему разряду. Идите за мной, я покажу, где у нас располагаются камеры хранения.

Я пихаю карточку в сумку и следую за кассиршей, которая идет вдоль стойки в дальний конец зала. Девушка нажимает кнопочку со своей стороны, и вслед за этим с механическим щелчком открывается дверца. Меня пропускают внутрь.

Благодаря судьбу за то, что сегодня воспользовалась суперстойким дезодорантом, я следую за кассиршей по узкому проходу между дверьми рабочих кабинетов. Потом мы сворачиваем в еще один коридор.

– Вот мы и пришли.

Она открывает дверь. Мы заходим в небольшой тамбур, обшитый деревянными панелями. Она отстегивает висящую у нее на ремне связку ключей и открывает дверь, которая ведет в хранилище.

Это большая прямоугольная комната. С трех сторон, от пола до потолка, идут ряды металлических ящичков разных размеров. Напротив голой стены стоят деревянный стол и офисный стул на колесиках.

В комнате страшно холодно, но зубы у меня стучат не поэтому.

– Номер ячейки, пожалуйста?

Я роюсь в сумке, достаю ключ и называю выгравированный номер. Кассирша идет в дальний конец комнаты, останавливается напротив одной из ячеек, вставляет в нее очередной ключ из своей связки и выдвигает длинный деревянный ящик.

– Можете не торопиться, – говорит она, ставя деревянный ящик на стол. – Когда закончите, просто нажмите эту кнопку – я приду и снова все запру.

Она кивает в сторону маленькой красной кнопки на металлической панели у двери, а потом уходит, забрав с собой последние остатки моего самообладания.

Я падаю на стул, кидаю сумку на пол и смотрю на запертый деревянный ящик, стоящий передо мной. Закрыв глаза, делаю несколько глубоких вдохов.

Деньги? Бриллианты? Что люди обычно хранят в таких секретных ячейках? Что хранил Дэвид?

– Есть лишь один способ выяснить, – шепчу я.

И вставляю серебристый ключ в замок.

Руки дрожат настолько, что открыть крышку получается только с третьей попытки. Когда она наконец поддается, я перестаю задерживать дыхание, и воздух шумно вырывается из легких.

Внутри ящик такой же безликий, как и ключ от него. Обшит металлом – ничем не примечательное покрытие. Не знаю, чего именно я ожидала, но уж точно не того, что нашла.

Там лежит один-единственный конверт. Простой белый конверт, ключ пришел в таком же. Если в этом окажется еще один ключ, у меня точно крыша поедет.

Однако, взяв конверт в руки, я понимаю, что ключа там нет. Он меньше весит. Легкий, как перышко. Я открываю клапан и достаю единственный листок бумаги.

Это сложенное втрое письмо.

Я судорожно глотаю воздух, все тело дрожит, эмоции бьют через край. Я разворачиваю письмо и начинаю читать.

Нат,

Я тебя люблю.

Один раз и навсегда – запомни это. Ты для меня – единственное, ради чего стоит жить, и каждый день я благодарю Бога за твою драгоценную улыбку.

Завтра мы поженимся. Что бы ни случилось потом, это будет лучший день в моей жизни. Взять тебя в жены – это привилегия, которой я не достоин, но за которую очень благодарен.

Знаю, впереди нас ждет много приключений, и мне не терпится разделить их с тобой. Ты вдохновляешь меня во всем. Твои красота, сердечность, доброта и талант восхищают меня до глубины души. Надеюсь, ты знаешь, что я изо всех сил тебя поддерживаю.

Изо всех сил поддерживаю твою страсть к искусству.

Однажды ты сказала мне, что находишь себя в искусстве. Сказала, что, когда чувствуешь себя потерянной, вновь находишь себя на своих картинах.

Моя прекрасная Натали, надеюсь, меня ты там тоже найдешь.

Никогда не переставай писать и смотреть на мир своим уникальным взглядом. Надеюсь, наши дети станут такими же, как их потрясающая мать. Надеюсь, наше будущее будет таким же чудесным, как наша жизнь сейчас.

И прежде всего я надеюсь, что ты знаешь, как сильно я тебя люблю. Ни один мужчина еще так не любил женщину.

От всего сердца, на веки вечные.

Дэвид.

Мой взгляд затуманивается, когда я смотрю на дрожащий лист бумаги у себя в руках.

А потом я разражаюсь рыданиями, роняю голову на стол и еще очень долго не могу оторвать от него залитое слезами лицо.

Перед уходом из банка я снова обращаюсь к улыбчивой кассирше и прошу ее узнать текущий баланс на наших расчетном и сберегательном счетах. Она растерянно отвечает, что у нас в их банке нет никаких счетов.

Значит, Дэвид хранил только один секрет. Один непонятный, необязательный секрет. Камера хранения в банке, где он даже не обслуживался, вместе с письмом, которое можно было просто передать мне в руки, а не отправлять по почте, попутно создав кучу сложностей.

Когда я добираюсь до дома и звоню Слоан, она удивляется не меньше меня.

– Я не понимаю. Зачем отправлять тебе ключ по почте?

Я пластом лежу на диване. Моджо валяется на мне как большое одеяло, пускает слюну мне на лодыжки и размахивает хвостом, щекоча мне им нос словно перышком. Я настолько эмоционально истощена, что, кажется, если сейчас лягу спать, то не проснусь лет десять.

– Откуда мне знать? – вяло отвечаю я, потирая кулаком глаза. – Скорее интересно, как он уговорил банковского работника завести на мое имя ячейку без моего присутствия. Какая-то мутная история.

Суховатым голосом она отвечает:

– Этот мужчина мог уговорить кого угодно на что угодно. Стоило человеку заглянуть ему в глаза – и все, пиши пропало.

Это правда. Да, Дэвид был интровертом, но обладал некой особенностью… которая позволяла ему так тебя очаровать, что ты этого даже не замечал. Дэвид заставлял тебя почувствовать себя важным, замеченным, как будто он знает все твои секреты, но не расскажет их никому на свете.

– Ты покажешь письмо полиции?

– Пф-ф. Это еще зачем? Не то чтобы эти следователи были командой «А». И у меня до сих пор перед глазами та страшная женщина-коп, которая считала, будто я имею отношение к его исчезновению. Помнишь, как она постоянно косилась на меня и спрашивала, точно ли я больше ничего не хочу им рассказать?

– Да. Она явно думала, что ты закопала его на заднем дворе.

Еще сильнее приуныв от этой мысли, я вздыхаю:

– К тому же им это письмо все равно никак не поможет. Единственный реальный вопрос – зачем?

– Зачем заводить банковскую ячейку, в которой ничего не хранится, кроме письма?

– Ну да.

Она на секунду задумывается.

– Ну, ты знаешь, наверное, после вашей с Дэвидом свадьбы у вас бы появилась куча важных совместных документов, которые можно было бы туда положить: свидетельство о браке, свидетельство о рождении, паспорта…

– Наверное. Я свой маленький сейф завела только после.

После его исчезновения, имеется в виду. После того, как моя жизнь кончилась. После того, как мое сердце перестало биться навсегда.

Но воспоминание о том, как Кейдж глядел на меня за столиком в «Майклс», напоминает: не навсегда. Что бы я там ни думала, в этом стареньком моторчике еще теплится жизнь.

Кейдж. Кто ты?

– Да, так и есть, – подытоживает Слоан. – Это был сюрприз.

– Дэвид ненавидел сюрпризы. Он даже не любил, когда я поджидала его за углом, пока он ходил по дому. Всегда подпрыгивал до потолка.

– Но сюрприз же был для тебя, а не для него. А если кому-то и могло прийти в голову, что банковская ячейка покажется милым сюрпризом новоиспеченной супруге, то это Дэвиду. У него была душа бухгалтера.

Я улыбаюсь.

– Это правда.

– Помнишь тот раз, когда он подарил тебе бумажник на день рождения?

– В котором лежал купон с двадцатипроцентной скидкой на массаж ног? Как такое можно забыть?

Мы смеемся, но потом умолкаем. Через минуту я тихо спрашиваю:

– Слоан?

– Да, детка?

– Как думаешь, меня это сломало?

Твердым голосом она отвечает:

– Нет. Я думаю, что ты отчаянная сучка, которая прошла через такое дерьмо, какое никому не пожелаешь. Но оно осталось где-то за поворотом. Теперь все будет хорошо.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Будем надеяться, она права.

– Ладно. Если ты так говоришь, я верю.

– Всю жизнь тебе говорю, что нужно слушать меня, тупица. Я гораздо умнее.

Я только посмеиваюсь.

– Ты вообще нисколечко не умнее меня.

– Еще как.

– Не-а.

В ответ она гордо выдает:

– Да, умнее, и у меня есть доказательство!

– Просто не терпится его услышать, – бормочу я.

– Ваша честь, представляю суду следующую неопровержимую улику: вагина подсудимой!

Я фыркаю.

– Как мило. А аудио- и видеоматериалы предоставлены будут?

Она игнорирует мой комментарий и набирает в легкие воздух:

– Со стороны подсудимой она подвергалась постоянным истязаниям с помощью персональных устройств для самоудовлетворения, настроенных на максимальный режим, особенно после встречи с неким Кейджом… как бишь там его фамилия. Скажешь, я не права?

– Что у тебя за одержимость моей вагиной? – ворчливо спрашиваю я.

С еще большей гордостью в голосе она провозглашает:

– Так и думала!

– К вашему сведению, госпожа прокурор, я не использовала никаких электронных устройств с момента встречи с названным мужчиной.

– Хм-м-м. Только пальцы, да?

– Исчезни, злобная ты ведьма.

– Извини, но никуда я от тебя не денусь.

– Почему каждый телефонный разговор с тобой заканчивается тем, что мне хочется найти высотное здание и с него спрыгнуть?

Слоан смеется.

– Это любовь, детка. Если тебе не больно, значит, она ненастоящая.

Забавно, как случайно брошенная фраза может в будущем оказаться самым точным и достоверным описанием действительности, словно какое-то страшное пророчество.

11

Нат

Проходит месяц. Потом еще один. Наступает и проходит День благодарения. Днем мне не дают заскучать уроки, а по вечерам – Слоан, Моджо и мое творчество.

Я снова начала рисовать. Не детальные пейзажи, которые писала раньше, а абстракцию. Жирные, агрессивные мазки – эмоциональные и несдержанные. Пейзажи – они про то, что я вижу, а это… про то, что чувствую.

Я не собираюсь никому их показывать. Это скорее духовное промывание желудка, нежели искусство. Полагаю, абстракции – всего лишь этап, который пройдет, но сейчас я полностью в это погружена.

А еще живопись гораздо дешевле, чем терапия. И эффективнее.

После письма Дэвида мной на какое-то время овладело беспокойство, но с приходом декабря я ощутила чувство благодарности за этот финальный сеанс связи. Эту последнюю весточку из могилы.

Я наконец приняла, что он больше не вернется.

Слоан была права: произошел несчастный случай. Дэвид поехал кататься в горы и потерял равновесие. Спуски там крутые, рельеф – неровный. Каньоны в Сьерра Невада иссечены древними ледниками, которые веками вымывали гранит, и глубина некоторых расщелин доходит до четырех тысяч футов.

Сколько бы опыта на пересеченной местности у него ни было, это все равно не могло уберечь его от случайной узкой горной тропы, которая не выдержала его веса и обвалилась, опрокинув Дэвида в небытие.

Других убедительных объяснений не существует.

У меня ушло пять лет на принятие, но теперь, когда я его достигла, я чувствую… ну, не то чтобы умиротворение – боюсь, такое состояние мне уже недоступно. Наверное, покой. Может, благодарность.

Благодарность за то, что мы имели, пусть этому и не суждено было продлиться всю жизнь. По крайней мере, всю мою жизнь.

А если иногда меня преследует отчетливое чувство, что кто-то за мной наблюдает, я списываю это на ангела-хранителя, который присматривает за мной с небес. Единственная альтернатива – прогрессирующая паранойя, но сейчас я не готова принимать такую версию к рассмотрению.

Когда за две недели до Рождества мне звонят в дверь, на часах пробивает шесть часов вечера. На улице темно, идет густой снег, и я никого не жду, так что немного удивляюсь.

А еще я как раз собираюсь достать из духовки печенья. Через минуту они будут готовы, через две превратятся в угольки. Мою духовку не меняли с самой постройки дома в шестидесятых, и я почти уверена, что она одержима дьяволом.

Я спешу в прихожую и на ходу стягиваю кухонные рукавицы. Открываю дверь, постоянно оглядываясь, а потом рассеянно опускаю взгляд, поэтому первыми вижу тяжелые черные ботинки, присыпанные снегом.

Я медленно поднимаю глаза и вижу еще больше черноты: джинсы, рубашка, шерстяное пальто, поднятый воротник. Глаза, глядящие на меня, на тон светлее черных, но вполне сошли бы за черные, потому что в них горит темный огонь.

Это Кейдж.

Мое сердце уходит куда-то в район коленных чашечек. У меня вырывается громкое:

– Ты.

– Да. Я.

Его голос по-прежнему низко, приятно рокочет, лаская мою кожу словно бархат. Кейджу бы устроиться на вторую работу диджеем на порнорадиостанции, если такие существуют.

Пока я стою, уставившись на него как лунатик, он произносит:

– Ты уронила рукавицы.

Это правда. Мои веселенькие красные рукавицы с Сантой и его оленями валяются на полу между нами. Я была настолько шокирована, увидев его, что уронила их. Ну, хоть язык не проглотила.

Прежде чем я успеваю оправиться от неожиданности, Кейдж наклоняется, подхватывает рукавицы своей огромной лапищей и выпрямляется, но обратно не отдает. Он держит их так, будто это драгоценный приз и расстаться с ними можно только за внушительную плату.

– Ты вернулся. То есть ты здесь! Что ты здесь делаешь?

Звучит не очень по-добрососедски, но я не думала, что когда-нибудь увижу его снова. Я рассчитывала больше никогда не столкнуться с той оглушающей гормональной истерикой, которую каждый раз провоцирует его присутствие.

Не отрывая от меня взгляда, он отвечает:

– Были дела в Вегасе. Решил заскочить и поздороваться. Я только с дороги.

– Заскочить? Вегас в восьми часах езды!

– Я летел.

– О. Мне показалось, я слышала в новостях, будто из-за плохой погоды в «Рино-Тахо» отменили все рейсы.

– Мой – нет.

Кейдж так пристально на меня смотрит, что мое сердце грохочет как ракетный двигатель.

– А почему твой нет?

– Я был за рулем самолета. Проигнорировал указание сменить курс.

Я непонимающе моргаю.

– Ты пилот?

– Да.

– Ты говорил, что ты коллектор.

– Так и есть.

– Это странно.

– Я много чем занимаюсь. Неважно. Просто я слишком долго пытался держаться отсюда подальше. Какой-то снег не помешал бы мне.

От этих слов по моему телу пробегает разряд электричества. Я хочу сделать вид, будто не понимаю, о чем идет речь, но не могу.

Этот сногсшибательный, странный и притягательный мужчина прямо сейчас признался, что думал обо мне так же много, как и я о нем. Что пытался бороться с соблазном приехать сюда из загадочных мест своего обитания, ведь возвращаться – плохая идея, но все же решился на это.

Мы какое-то время смотрим друг на друга, но потом я прихожу в сознание и приглашаю его внутрь, спрятаться от снега.

Я закрываю за ним дверь. Комната сразу кажется тесной от того, насколько он большой. Наверное, ему приходится всю мебель делать на заказ. И одежду. И презервативы.

Сейчас лучше об этом не думать.

Мы оказываемся лицом к лицу в моей маленькой прихожей, которая сейчас будто стала еще меньше, и просто смотрим друг на друга.

Наконец Кейдж говорит:

– Пахнет горелым.

– Это просто я думаю. Ты так и не выставил дом на продажу.

– Нет.

– Ты сказал, что выставишь его через несколько недель после отъезда.

– Да.

– Что случилось?

Его голос становится тихим.

– Ты.

Уверена, он слышал, как я сглотнула. Я приказываю рукам не дрожать, но они не слушаются.

– Ты так и не позвонила, – говорит он.

– У меня не протекала крыша.

По его губам пробегает тень улыбки. Но сразу исчезает, когда он спрашивает:

– Что с шерифом Говнюком?

– Мы не говорили с тех пор, как ты чуть не оторвал ему голову. – Я замолкаю. – Я успела поблагодарить тебя?

– Это лишнее. Мужчина должен защищать… – Он резко осекается и бормочет: – Черт. – Потом отворачивается и мрачно произносит: – Мне пора.

Ему некомфортно. Ни разу не видела, чтобы ему было так некомфортно. Странно, но это выглядит очаровательно.

Я мягко отвечаю:

– Ты не можешь просто явиться из ниоткуда и исчезнуть через десять секунд. Останься хотя бы на печенье.

Его взгляд снова скользит по мне, и теперь он пылает.

– Мне не стоит задерживаться. – произносит Кейдж так, будто именно это как раз хочет сделать: задержаться.

Если мое лицо покраснеет еще сильнее, он решит, что у меня проблемы с сосудами.

Тут он внезапно сдает назад:

– Минуточку, ты печешь печенья?

– Да. Ну, наверное, сейчас они уже превратились в хоккейные шайбы, потому что моя духовка – отстой, но у меня наготове вторая партия.

– Ты печешь?

Я чувствую раздражение и хмурюсь.

– Почему это тебя так удивляет? Я выгляжу так, будто не способна управляться с кухонными принадлежностями?

– Никогда не встречал красивую женщину, которая печет.

Это замечание раздражает меня еще больше. Потому что, во‑первых, я не люблю завуалированных комплиментов, во‑вторых, талант к выпечке не имеет никакого отношения к внешности, и, в‑третьих, это прозвучало так, будто красивые женщины толпятся вокруг него везде, где бы он только ни появился. Скорее всего, так и есть, но все же… Мне не нравится эта мысль.

Я язвительно отвечаю:

– А я никогда не встречала коллектора под два с половиной метра, который отмывает деньги через покупку недвижимости и сажает самолеты в закрытые аэропорты во время снегопада, так что мы квиты.

Кейдж широко улыбается. У меня перехватывает дух.

– Метр девяносто семь, – говорит он. – Ты из ревнивых?

Я задумываюсь.

– Не знаю. У меня не было мужчин, которые заставляли бы меня ревновать. А ты из тех, кому нравится сводить своих девушек с ума, флиртуя с другими?

В его молчании я чую океан тьмы.

Кейдж мрачно произносит:

– У меня нет девушек.

Почему мы стоим так близко? Я не помню, чтобы мы двигались, но, видимо, у моих ног есть независимое сознание, потому что внезапно я оказалась всего в дюймах от него.

Милостивый Дух прошлого Рождества, этот мужчина пахнет божественно.

С безумно бьющимся сердцем я спрашиваю:

– Ты женат?

Глядя прямо на мой рот, Кейдж отвечает:

– Ты знаешь, что нет.

Да, мы уже это обсуждали, но мне хотелось удостовериться, не появилась ли у него миссис Опасная Альфа за те несколько месяцев, что прошли с нашей последней встречи.

– Слишком занят на работе?

– Что-то вроде.

– Хм. Значит, только встречи на одну ночь?

Его взгляд прикован к моему лицу. Кейдж медлит, изучая мои черты, прежде чем снова посмотреть мне в глаза. Чувство такое, будто меня подключили к розетке.

Своим грудным голосом он отвечает:

– Ни встреч, ни девушек. Ничего с тех пор, как увидел тебя.

Мы глядим друг на друга в обжигающей тишине, пока внезапно не начинает вопить пожарная сигнализация.

Поскольку мои нервы и так натянуты до предела, от громкого звука я подскакиваю. И сразу бегу на кухню. Она вся наполнена дымом. Кашляя, я открываю дверь и отмахиваюсь от дыма, который клубами бьет мне в лицо.

Кейдж за моей спиной командует:

– Посторонись.

Он кидает свое шерстяное пальто на спинку стула и натягивает кухонные рукавицы. Облегающая черная футболка с короткими рукавами выгодно подчеркивает его мускулы и открывает для обозрения впечатляющую коллекцию татуировок. Их так много, что мне приходится отвернуться, чтобы он не заметил, как у меня открылся рот.

Я отхожу в сторону, чтобы Кейдж смог достать противень с черными дымящимися печеньями из дьявольской духовки. А потом с восхищением наблюдаю, как он спокойно закрывает печку, включает вытяжку, нажав кнопку сверху, и аккуратно ставит противень на плиту.

– Мусор?

– Под раковиной.

Пока вытяжка медленно засасывает дым, он открывает шкафчик под раковиной, достает мусорное ведро, берет лопатку из глиняного кувшинчика и соскребает с противня все сгоревшее печенье.

– Лучше застилай противень фольгой. Проще мыть.

Может, в перерывах между избиением боксерской груши, полетами в буран и внезапными появлениями во всей своей сексуальной красе он смотрит кулинарные каналы?

Я сухо отвечаю:

– Спасибо, Гордон Рамзи. В следующий раз обязательно попробую.

На секунду Кейдж застывает над мусорным ведром, потом возвращает пустой противень в духовку, снимает рукавицы, бросает их на столешницу и поворачивается ко мне. Подходит ближе и тихо произносит:

– За то, что перебиваешь, я выпорю тебя в первую очередь, красавица. За то, что огрызаешься, – во вторую.

Он смотрит на мой рот и облизывает губы.

Можно одновременно упасть в обморок и остаться на ногах?

В равной степени испытывая тревогу и возбуждение, я начинаю отступать, пока задницей не упираюсь в кухонный стол. Мне остается только замереть на месте, вытаращив глаза. Кейдж подходит все ближе и ближе, пока мы не оказываемся нос к носу. Я смотрю прямо ему в глаза.

Он молчит. Ждет. И испускает жар, как дровяная печь.

Я выпаливаю первое, что приходит в голову:

– Между прочим, он шеф-повар со звездами Мишлен. Так что это вполне себе комплимент.

Видя мое беспокойство, он тихо шепчет:

– Пожалуйста, не бойся. Я сказал, что никогда не причиню тебе вреда. Это правда.

У меня такая одышка, будто я только что пробежала спринт на время, так что ответ дается нелегко:

– Это не страх. Это нервы. Ты очень… – Я не могу придумать хорошего слова, но вдруг вспоминаю, как его назвала Слоан в ночь нашей встречи. – Неприрученный.

Его лицо медленно расплывается в улыбке.

– Вот это комплимент.

– Так тебя назвала моя подруга той ночью в «Даунриггерс», когда ты сказал про рыцаря в сияющих доспехах.

– Та самоуверенная брюнетка?

– Да.

Он наклоняет голову набок и изучающе смотрит на меня.

– А она сказала, что пыталась ко мне подкатить?

– Да.

– И что я ей отказал?

– Да. И, если честно, никто из нас не мог в это поверить.

– Она симпатичная девчонка. Но симпатичных девчонок много. – Он протягивает руку, нежно касаясь моей щеки, а потом мягко произносит: – А ты одна.

Я с трудом выдыхаю и прикрываю глаза.

– Ты меня просто убиваешь…

– Скажи, и я уйду.

– Я правда не понимаю, что происходит.

– Нет, понимаешь.

– Я уже сказала, что не вижу в случайной интрижке никакой пользы!

– Мне не нужна интрижка.

Открыв глаза, я обнаруживаю, что Кейдж смотрит на меня сверху вниз так пристально, что у меня перехватывает дух.

Он чуть слышно продолжает:

– Мне нужно все, что ты можешь дать, Натали. Тебе нужно лишь захотеть дать это.

Только не смейте меня сейчас подвести, чертовы колени. С таким же отчаянием в голосе, как и в сердце, я отвечаю:

– Но мы едва друг друга знаем!

– Мы знаем достаточно. И узнаем еще, если будем проводить вместе больше времени.

Когда я не отвечаю, он продолжает:

– Но ты должна сделать первый шаг.

Я так медленно моргаю, что, уверена, это выглядит комично.

– Погоди. Что?

– Ты слышала.

– Ты не рассматриваешь все сказанное с того момента, как я открыла дверь, в качестве первого шага?

На его губах играет веселая улыбка.

– Справедливо. Ну, тогда сделай второй. И я не стану давить. Это случится, когда ты решишь – не я.

– Это?

– Мы.

Кейдж говорит так, словно озвучивает абсолютную истину, что-то неизбежное. Словно побывал в будущем, осмотрелся там, а теперь просто вернулся, чтобы я побыстрее начала выполнять программу.

Если есть то, чего я действительно не люблю, так это когда меня воспринимают как должное.

Глядя ему прямо в глаза, я заявляю:

– Заранее извини, если это оскорбит тебя, Ромео, но если бы твое самодовольство было термоядерной энергией, ты смог бы запитать всю Вселенную.

Спустя долю секунды он запрокидывает голову и смеется.

Я так пугаюсь, что плюхаюсь прямо на обеденный стол.

Кейдж буквально не может остановиться: его широкая грудь трясется от смеха, он хватается руками за живот. Наконец он вздыхает и смотрит на меня, качая головой.

– Ты милая, когда злишься.

– Не нарывайся на удар в голень. У меня есть характер, чтоб ты знал.

Он наклоняется, упирается в стол обеими руками с двух сторон от меня и заглядывает в глубину моих глаз.

– Хорошо. Говори со мной прямо. Предупреждай, когда я перехожу черту. Если надо – давай пинок под зад. Одно я могу сказать наверняка – характер у меня тяжелый. Я точно буду выводить тебя из себя.

Я мило ему улыбаюсь.

– Правда? Кто бы мог подумать.

– Опять умничаешь?

– Только этим и занимаюсь. Наверное, это ты должен знать обо мне. И еще, раз уж мы пустились в откровенности и всякое такое… Я совсем не уверена по поводу этой темы с «выпороть». Меня не привлекает перспектива быть отшлепанной.

– А если тебе понравится?

Мне приходится сдерживаться, чтобы не закатить глаза.

– Это такая мужская фраза.

Кейдж улыбается. Это выглядит опасно.

– Отложим пока что этот разговор. Еще какие-то ограничения есть?

Его глаза полны такой похоти, что мне едва удается сосредоточиться.

– Я составлю тебе список.

Он посмеивается.

– Не сомневаюсь.

Мы смотрим друг на друга, а потом Кейдж наклоняется настолько близко, что едва не касается губами моего уха, и шепчет:

– Ты сохранила мой номер?

– Д-да.

– Хорошо. Позвони.

Он вдыхает так глубоко, что я чувствую это шеей, издает горловой стон удовольствия, а потом выпрямляется, хватает свое пальто со спинки стула, куда его бросил… и исчезает так же внезапно, как появился, закрыв за собой дверь.

Когда через несколько минут Моджо, позевывая, появляется на кухне, я все еще сижу там, где Кейдж меня оставил, чувствуя биение своего сердца в каждом закоулке тела, а легкое прикосновение губ Кейджа – каждым сантиметром кожи.

12

Нат

На следующий день я звоню Слоан в обеденный перерыв и рассказываю всю историю. Когда заканчиваю, подруга какое-то время молчит, а потом в трубке раздается тихий присвист.

– Вау. Этот парень просто что-то.

– Как думаешь, что мне делать?

– У меня для тебя два слова. Первое начинается с «трахни», второе – с «его».

Я сухо реагирую:

– Как утонченно.

– Ладно. Тогда что ты хочешь делать?

От нервов я не знаю, куда себя деть, поэтому резко разворачиваюсь в коридоре и возвращаюсь обратно в комнату отдыха для учителей. Сэндвич с индейкой – мой обед – лежит на столе нетронутый. Я даже не знаю, зачем его с утра приготовила. Видимо, рассчитывала, что к этому времени желудок немного угомонится.

Но нет. Кейджу каким-то образом удается влиять на все мои физиологические процессы. Уверена, если увижу его голым, я просто замертво упаду через две секунды из-за сердечного приступа.

– Просто это… слишком. Понимаешь, о чем я говорю?

Она сочувственно вздыхает.

– А еще он такой загадочный. И красивый. Он, наверное, самый привлекательный мужчина, которого я видела в жизни.

– Он вполне птица твоего полета, если ты к этому ведешь. Ты могла бы получить любого мужчину в городе, появись у тебя такое желание. Даже женатого.

– Не понимаю, зачем в конце ты приплела адюльтер, но спасибо за комплимент.

– Я к тому, что ты из тех девушек, которые сводят с ума даже самых здравомыслящих мужчин. Ты папу римского можешь превратить в сексоголика.

– Ты зарываешь в землю свой подлинный талант бульварной романистки.

– Я серьезно. Ты просто воплощение образа «девственниц с шикарным телом, созданным для разврата». У мужчин от такого башню сносит. Ты входишь в набор из десяти стандартных сексуальных фантазий.

– Не хочу лишать тебя иллюзий, но я не девственница еще с начала выхода «Шоу Опры Уинфри».

– Технически. Но сколько ты видела пенисов?

– Ты знаешь ответ на этот вопрос. И почему мне кажется, что у тебя действительно есть список десяти стандартных мужских сексуальный фантазий?

– Потому что он есть. Хочешь перечислю?

– Нет! – с нажимом отзываюсь я.

Не обращая на меня внимания, она начинает оглашать список:

– Тройничок – это, конечно, номер один. Мужчины просто обожают об этом фантазировать. Оставим за скобками то, насколько сильно они разочаруют сразу двух женщин вместо одной. Это – неиссякаемый ресурс для дрочки. Потом у нас идет секс на людях, вуайеризм, девственницы…

– Как только захочешь вернуться к обсуждению моей проблемной личной жизни, жду с нетерпением.

– …ролевые игры, глубокая глотка, бондаж…

– Еще не десять? Просто у меня после обеда встреча, которую нельзя пропускать.

– …шлепки, доминация и анал.

Когда я какое-то время не отвечаю, Слоан озабоченно спрашивает:

– Ты еще здесь?

– Да. Просто последние три…

– Что?

Ее голос звучит крайне заинтересованно. Я практически вижу, как она приподнялась на стуле, сжав трубку от нетерпения.

– Такое чувство, что это фавориты Кейджа.

Она с глухим восторгом ахает.

– Боже мой! Я знала, что он идеален.

– Анал? Нет, спасибо. Эта дырка работает только на выход.

– Детка, но оргазм просто великолепен.

Я сильно в этом сомневаюсь.

– Как ты вообще поймешь, что кончаешь, если твою плоть будет буквально раздирать от боли?

Она фыркает.

– Ну, он же не будет вставлять его насухую, тупица! Твой маленький нежный бутончик хорошенько сдобрят лубрикантом и подготовят.

Мимо проходит один из моих коллег-мужчин, улыбается и коротко кивает. Я улыбаюсь в ответ, молясь, чтобы звучный голос Слоан не раздавался слишком уж громко. У меня и так достаточно проблем.

Понизив голос, я продолжаю:

– Ладно, двигаемся дальше. Шлепки? Как будто я разбушевавшаяся пятилетка? По-моему, это глупо.

– Тебе так не покажется, когда ты будешь лежать у него на коленях с пылающей задницей и промокшей насквозь пилоткой.

Я начинаю смеяться и уже не могу остановиться.

– Смейся-смейся, подруга, потому что, точно говорю, тебе будет не до смеха, когда он станет вытворять с тобой всякие гадости, привязав к кровати.

Я устало выдыхаю и прикрываю лоб ладонью.

– Нет, для меня это слишком. Заниматься этим в миссионерской позе, оставив свет включенным, – самый смелый эксперимент в моем представлении.

– Ох. Понимаю. Это печально.

– Мне пора идти. У меня встреча начинается через несколько минут.

– Идем сегодня на счастливые часы? Я буду в «Ла Кантине» со Ставросом и его приятелями в пять. Ты должна позвать Кейджа. Посмотрим, как этот бульмастиф поведет себя рядом с другими кобелями.

Я уже хочу отказаться, но на самом деле это неплохая идея.

Ни разу не видела, как Кейдж взаимодействует с кем-то, кроме Криса, но тогда были не самые благоприятные обстоятельства. Наверняка получится лучше его узнать, увидев среди людей. Как он себя ведет, что говорит… что не говорит.

– Ладно. Я спрошу его. Напишу тебе, если он придет.

– Супер. Не терпится с тобой повидаться, детка. И с твоим шикарным мужиком. И не возмущайся, если я наряжусь как шлюха.

– Буду разочарована, если не нарядишься.

Как только мы прощаемся, я звоню Кейджу. Никогда бы ему в этом не призналась, но я знаю его номер наизусть, потому что провела неприлично много времени, пялясь на визитку, с обратной стороны которой он его нацарапал. Сама визитка принадлежала какому-то манхэттенскому ателье, шьющему костюмы на заказ.

Кейдж наверняка просто ослепителен в костюме. Надеюсь, я никогда его в нем не увижу, потому что вся моя могучая сила воли там же и обратится в прах. Привлекательный мужчина в костюме по фигуре – настоящий криптонит для меня.

Успевает прозвучать всего один гудок, прежде чем трубку поднимают. Никто мне не отвечает, так что я неуверенно начинаю:

– Алло? Кейдж? Это Натали.

– Ты позвонила, – только и произносит он.

Голос звучит хрипло. Но при этом Кейдж явно рад и удивлен.

И только теперь я понимаю, что слишком поспешно приняла решение.

– Ну да. Позвонила. Привет.

Сейчас мне лучше запихать себе в рот чертов сэндвич с индейкой, чтобы не сказать какую-нибудь глупость. Я чувствую, что она уже на подходе. Из-за Кейджа мой мозг превращается в кашу-размазню, как передержанное ризотто.

– Привет. Я думал о тебе.

Так, сердце, спокойнее. Возьми себя в руки. Господи, какая ты жалкая.

– Да? – выдавливаю я, пытаясь изобразить беззаботный тон.

– Ага. Мой стояк сейчас просто каменный.

И-и-и вот у меня краснеют щеки. Великолепно. Теперь явлюсь на собрание с таким видом, будто меня только что швырнули на стол и оттрахали практически до смерти.

– Можешь кое-что сделать для меня?

– Что угодно.

– Сбавь, пожалуйста, обороты на пару тысяч пунктов, ладно?

– Обороты?..

– Свой термоядерный мачизм. Он немножко нарушает мое внутреннее равновесие. Я правда не знаю, как реагировать на упоминание стояка в первые пять секунд беседы. Особенно в сочетании со словом «каменный». Наверное, я пропустила тот урок по этикету.

Повисает пауза, а потом он смеется. Смех богатый, густой и совершенно восхитительный.

– Ты смешная.

– Это значит «да»?

– Да. Извини. Просто меня из-за тебя…

– Я знаю это чувство.

– Ты не знаешь, что я собирался сказать.

– Переклинивает? Штормит? Колотит? Потряхивает?

Еще одна пауза.

– Ты знала, что я собирался сказать.

– Это я умею.

– Читать мысли?

– Формулировать эмоции. Это все годы терапии.

Я замолкаю, закрываю глаза и качаю головой, удивляясь собственному идиотизму. Такой проблемы никогда не возникало с мужчинами, которых я встречала раньше, но рядом с Кейджем мне просто нельзя раскрывать рот. Оттуда сразу же льется какая-то ерунда.

– Помогло?

Он кажется искренне заинтересованным, поэтому я честно отвечаю:

– Не особо. Я по-прежнему чувствую себя дерьмово, просто теперь у меня больше прилагательных, чтобы это описать.

С той стороны трубки доносится какое-то шуршание, будто он двигается. Потом Кейдж выдыхает.

– Мне жаль, что у тебя были такие тяжелые времена.

– Ой, пожалуйста. Только давай без этого. Больше всего на свете я ненавижу жалость.

– Это не жалость. Сочувствие.

– Не уверена, что есть большая разница.

– Есть. Первое – это снисхождение. А второе – понимание ситуации, в которой находится другой, потому что ты сам там был и никому бы такого не пожелал. А еще хочется все исправить. – Его голос становится ниже. – Хотелось бы мне все исправить для тебя.

Мою грудь переполняют эмоции и комом встают в горле. Несколько раз сглотнув, я отвечаю:

– В таком случае спасибо.

Какое-то время Кейдж ничего не говорит, а потом еле слышно произносит:

– Я могу поцеловать тебя, когда мы снова увидимся?

– Мне казалось, это я должна сделать первый шаг.

– Ты его сделала – позвонила. Теперь мяч у меня. Ну так что?

Мне нравится, что он просит разрешения. Кейдж не похож на человека, который просит разрешения хоть на что-нибудь.

– Я скажу… возможно. Но обещать ничего не могу. Мои чувства в твоем присутствии ведут себя довольно непредсказуемо. В одну секунду я могу захотеть поцеловать тебя, а в следующую – толкнуть под машину. Так что придется импровизировать.

Он посмеивается.

– Принимается.

– В общем… – Приходится сделать глубокий вдох, чтобы набраться храбрости. – Звоню спросить, свободен ли ты сегодня вечером.

В его молчании чувствуется удивление.

– Ты зовешь меня на свидание?

Я закатываю глаза.

– Дай мне выдохнуть, а? Я не мастер в таких делах.

– Не знаю, по-моему мастер. Я бы даже сказал, виртуоз.

Я сразу ощетиниваюсь в ответ на его озорной тон.

– Ты что, дразнишь меня?

– Может, самую малость.

– Ну, тогда прекрати!

– Извини, – говорит Кейдж, хотя раскаяния в его голосе не слышно. – Я просто очень люблю… дразнить.

В этих словах явно есть намек, и я теряю дар речи.

– Мы вроде договорились, что ты сбавишь свои обороты?

Он невинно отвечает:

– Понятия не имею, о чем ты.

Ага, да.

– Вернемся к сегодняшнему вечеру. Ты идешь?

Его тон становится задумчивым.

– Не знаю. Надо подумать. А куда ты меня приглашаешь?

Я прижимаю телефон к животу, откидываю голову и закрываю глаза. Через секунду снова подношу трубку к уху.

– Что такое? Я тебя потерял?

– Я здесь. Просто мне стало больно за всех мужчин, которые когда-либо звали женщин на свидание.

– Неприятно, да?

– Ужасно. Не знаю, как вы, ребят, справляетесь.

– Мы народ упорный. – Он понижает голос. – А я еще и неутомимый.

Комната отдыха опустела. Обеденное время вышло, и рабочее собрание начнется через две минуты.

Мне на это совершенно наплевать.

– Я заметила. Сразу после того, как заметила твою нестабильность, которая любую девушку до нервного срыва доведет.

– А мои бицепсы ты заметила? Говорят, они довольно впечатляющие.

Я чувствую сильное замешательство от его игривого тона.

– Ты сейчас со мной флиртуешь?

– Кажется, ты этому удивлена практически так же, как и я твоим печеньям.

– Ты просто чаще меняешь настроение, чем я – обувь. Никогда не встречала человека, способного так быстро превращаться из ловеласа в дурачка.

– Дурачка? – с отвращением повторяет он. – В жизни не был дураком.

– Слишком мачо для этого, да?

– Слишком мачо, правильно.

Я не могу удержаться от смеха, потому что он снова со мной флиртует. Легкомысленного Кейджа я уж точно не ожидала.

– Ты сегодня в хорошем настроении.

– Ты позвонила, позвала на свидание. Ты явно бессильна перед моим неотразимым очарованием…

– Давай не будем увлекаться.

– …следовательно, мой план работает безупречно.

– И в чем он заключается?

Он снова меняет маску и как по щелчку пальцев от игривости переходит к агрессивной сексуальности.

– Сделать тебя моей, – рычит Кейдж.

Я решаю, что сейчас подходящий момент, чтобы присесть, поэтому опускаюсь на стул у стола и облизываю губы. Кровь шумит в ушах, как ревущие волны океана.

– Ты молчишь.

– Просто перенастраиваюсь.

– Я прямолинеен, ты это знаешь.

– Но я не знала, что все происходит без предупреждения. Я никогда не готова. Мы прекрасно беседуем на нормальной скорости, почти как незнакомцы…

– Пройденный этап. Мы не незнакомцы.

– …а потом бах! Из ниоткуда появляется Кристиан Грей и начинает щелкать своим кожаным хлыстом, раздавая команды.

Повисает секундная пауза, а потом Кейдж отвечает:

– Не знаю его, но, кажется, он бы мне понравился.

Именно этого я и боюсь.

– Я должна кое-что сказать, прежде чем мы пойдем на свидание.

– Звучит угрожающе.

– Просто ты очень откровенный, Кейдж. Очень… раскованный. Открытый. – С каждой секундой мои щеки пылают всё сильнее. – В сексуальном плане.

Он ждет продолжения и нетерпеливо подгоняет, когда оно не следует:

– И?

– А я – нет.

Через секунду Кейдж уточняет, понизив голос:

– Тебе это нравится или нет?

– В этом-то и вся сложность…

Я думаю о том, стоит ли раскрываться перед ним полностью, но потом решаю, что отступать уже поздно. Если не хочу об этом говорить, не стоило и начинать.

– Если честно… да, мне это нравится. То, что ты говоришь, шокирует, но одновременно…

Его голос становится ниже еще на октаву.

– Что?

У меня колотится сердце, и я шепчу:

– Заводит.

Тишина между нами искрится от напряжения. Я слышу его дыхание – оно стало другим. Тяжелым.

– Знай, я никогда не сделаю тебе больно. Не сомневайся в этом и верь мне, без всяких оговорок. Если сможешь, дальше все зависит от тебя. Ты делаешь первый ход. Ты устанавливаешь правила. Даю слово: я никогда не сделаю ничего, о чем ты сама не попросишь.

Я впадаю в ступор от одной мысли, что мне придется специально о чем-то просить.

– Вот видишь, в чем дело. Я не… ну… – Пытаясь говорить настолько ровным голосом, насколько это возможно, я продолжаю: – Не уверена, что могу быть такой же откровенной, как и ты. Сказать по правде, я довольно консервативна… – Я прочищаю горло, потому что там как будто застряла лягушка. – В постели.

Он слегка осипшим голосом отвечает:

– Думаешь, я не знаю?

Внутри меня все падает.

– Это так очевидно?

– Очевидно, что ты такая охрененно милая, что я хочу съесть тебя. Если боишься разочаровать меня, не надо. Ты идеальна. Ты – влажная мечта любого. Если не понравится то, что я скажу или сделаю, просто скажи. Я собираюсь играть в открытую – не хочу по незнанию все похерить. А значит, ты должна все со мной обсуждать – и плохое, и хорошее. – Он посмеивается. – Пока что у тебя неплохо получается.

У меня уходит весь воздух из легких, и сейчас я в состоянии только сидеть на месте.

Нужно проконсультироваться у доктора, обсудить состояние моей сердечно-сосудистой системы.

Кейдж, видимо, понимает, что сейчас я не могу выдать связный ответ, так что решает сжалиться надо мной и переходит на деловой тон.

– Хорошо, Натали. Я пойду с тобой на свидание. Когда ты меня заберешь?

– Я? Заберу тебя? Подожди…

– Да, ты права, лучше за руль сесть мне. Людям, которые так сжигают печенья, нельзя доверять автомобиль.

Я смеюсь.

– Кажется, ты хочешь, чтобы я все с тобой обсуждала? Сейчас я вынуждена попросить тебя не быть шовинистским мудаком.

– А ты и правда пропустила тот урок по этикету.

– А еще тот, где учили не быть язвительной мелкой занозой.

И снова Кейдж разворачивается на сто восемьдесят градусов и переходит со светлой стороны на темную во мгновение ока.

– Не волнуйся, – говорит он твердым, властным тоном. – Я тебя перевоспитаю. Я так поработаю ладонью над твоей голой задницей, что ты будешь извиваться у меня на коленях и умолять дать тебе кончить.

А потом он сообщает, что заберет меня в шесть, и кладет трубку.

13

Нат

В шесть часов, когда раздается стук в дверь, ничто не может сломить мое спокойствие и мою уверенность.

Ха! на самом деле я на грани нервного срыва, но твердо намерена не дать Кейджу это понять.

Открыв дверь, я вижу на пороге его. Он, как всегда, придерживается своего фирменного стиля «гангстер встречает аристократа», сочетая джинсу, кожу и роскошную шерсть. Его пальто, наверное, стоит дороже моей машины.

Его непослушные вихры укрощены, взгляд строг. В одной из своих огромных лап он держит букет нежных белых цветов, перевязанных сатиновой ленточкой.

Это неожиданно милая деталь. Галантный жест. Я с трудом представляю Кейджа в салоне флориста, тщательно отбирающего каждый цветок, но это явно не один из готовых букетов, продающихся в супермаркетах. Напоминает его гардероб: простой, но дорогой.

Этот человек внимательно подходит к выбору вещей.

– Привет, – смущенно говорю я. – Отлично выглядишь.

– Не так отлично, как ты.

Он протягивает мне букет. Я забираю его и приглашаю Кейджа войти.

– Я только поставлю цветы в воду, возьму пальто, и можем идти.

Он закрывает дверь, пока я бегу на кухню за вазой. Лезу за ней в шкафчик над холодильником, наливаю воду, снимаю пластиковую упаковку и ленту, подрезаю стебли.

Я пытаюсь не слишком суетиться, расправляя букет в вазе, а Кейдж стоит в сторонке и буквально пьет меня глазами, будто он – кактус в истерзанной засухой пустыне, а я – первый весенний дождь.

Его пристальный взгляд выводит меня из равновесия. Я чувствую, что готова в любой момент сорваться.

– Ты повесил трубку, прежде чем я успела сказать, что к нам присоединится Слоан со своим парнем. На самом деле я не вполне уверена, что он технически ее парень. Просто я так его называю, потому что приличного термина для «блюда дня» не существует. Она меняет мужчин как перчатки. Не то чтобы я ее осуждала – я не осуждаю. Я просто говорю, что он там будет, этот парень. А, и еще несколько его друзей. Надеюсь, это ничего? Я знаю, что это должно быть наше свидание, но, получается, это двойное свидание. Ну, то есть это все равно наше свидание, просто будут еще другие люди…

Кейдж протягивает руку и слегка сжимает мне запястье.

– Полегче, – тихо шепчет он. – Дыши глубже.

Я закрываю глаза и следую его совету.

– Извини. Обычно я не такая нервная.

– Понимаю. Я тоже.

Когда я открываю глаза и смотрю на него, в его взгляде пылает такое обжигающее желание, что я на секунду прекращаю дышать.

Он берет кухонные ножницы у меня из рук, кладет на столешницу и привлекает меня к себе, очень аккуратно придерживая за талию. Это мольба, а не требование. Просьба, а не приказ.

Кейдж кладет мои руки себе на плечи, обнимает меня и прижимает наши тела друг к другу, не спуская с меня глаз.

Понизив голос, он начинает говорить:

– Я не мог перестать думать о тебе с первой нашей встречи. Никогда не относился к тем, кто теряет голову, но потерял ее из-за тебя. Настолько, что это начало мешать, стало влиять на мою работу. Я не могу не думать о тебе, хотя пытался – изо всех сил. Бесполезно. Я не собираюсь играть с тобой в игры или держать тебя в неведении. Я прямо говорю, что чувствую и чего хочу. И буду продолжать говорить об этом, пока ты не почувствуешь достаточную уверенность, чтобы сделать первый шаг, или не устанешь настолько, что прогонишь меня. Не стоит переживать рядом со мной. Я – самый предсказуемый человек из всех, кого ты встречала. Мои желания не изменятся, если ты скажешь что-то не то. Если наберешь вес, побреешься налысо или решишь стать вегетарианкой. Ничего не изменится, даже если ты скажешь, что больше никогда не хочешь меня видеть и наши пути разойдутся. Я отнесусь к твоей просьбе с уважением, но не перестану желать тебя. Однако ты должна знать… – Он с сомнением замолкает. – Ты должна знать, что я – не хороший человек.

Я в крепком плену его объятий. Сердце бухает, как молоток по наковальне. Подо мной словно провалился пол, или я падаю в безвоздушном пространстве, и все из-за его слов, из-за его запаха, из-за жара его крепкого тела, прижатого ко мне.

Если – или когда? – он меня поцелует, мне конец.

– Плохой человек не будет предупреждать объект своего интереса, что он плохой.

Кейдж только раздражается от этих слов и мотает головой.

– Я не рисуюсь. Это правда.

– Не верю.

– А стоит.

– А что, если я скажу, что мне все равно?

– Тогда я скажу, что это глупо.

Мы стоим нос к носу, глядим друг на друга и прерывисто дышим. Ему стоит лишь слегка наклонить голову, чтобы его губы коснулись моих.

Внезапно я чувствую, как сильно хочу этого, и у меня перехватывает дух.

– Ты обещал, что никогда не сделаешь мне больно. Это правда?

Кейдж отвечает мгновенно:

– Да.

– То есть ты ведешь себя плохо… по отношению к другим людям?

Он на несколько секунд задумывается: в нем происходит какая-то борьба, и его брови сдвигаются. В этот момент он так красив, что мне почти больно.

– Это связано с моей работой. Моим образом жизни. Моей жизнью.

– Хочешь сказать, ты преступник?

И снова он отвечает моментально:

– Да.

Если мое сердце разгонится еще сильнее, я упаду замертво.

– Насколько серьезный преступник?

– Самый серьезный. Самый жестокий. Ужаснейший.

– Но это же абсурд. Что за преступник будет ходить и рассказывать, какой он плохой парень?

Его голос становится жестким.

– Тот, который хочет объяснить желанной женщине, во что она ввязывается.

Я смущенно и нервно смеюсь, не совсем понимая, что происходит.

– То есть теперь ты хочешь меня запугать?

– Просто доношу мысль.

– Могу я спросить зачем?

Кейдж отвечает почти грубо:

– Потому что, как только ты окажешься в моей постели, ты – моя. Точка. Если я завладею тобой, то уже не отпущу. Даже если попросишь.

Мы молча смотрим друг на друга. Через секунду я говорю:

– Вау. А у нас еще даже не было первого свидания.

Он рычит:

– Такой уж я. Единственное, в чем меня нельзя обвинить, так это в лживости. Я никогда не солгу тебе, даже если правда тебе очень не понравится.

Кейдж на взводе, я вижу это. Он раздражен и взбудоражен, он буквально на грани.

Это меня не пугает. Наоборот, чертовски интригует. Как и все то, что он сказал. Столько денег ушло на терапию… и все коту под хвост.

Я начинаю:

– Хорошо. Допустим, я приняла к сведению то, что ты сказал. Допустим, я согласна двигаться дальше с пониманием, что ты у Санты в списке плохишей.

Он вздыхает, прикрыв глаза.

– Ни хрена ты не понимаешь.

– Перестань ругаться. Я пытаюсь сформулировать мысль.

Кейдж открывает глаза и смотрит на меня пылающим взглядом. Я вижу, как у него на подбородке дергается мускул – настоящий нервный тик. Меня настолько завораживает эта взбунтовавшаяся мышца, что я провожу по ней кончиками пальцев.

Он замирает под моим прикосновением. Он так неподвижен, будто перестал дышать.

Я тихо продолжаю:

– Всю мою жизнь я была хорошей. Всегда принимала правильные решения, не делала ничего глупого или безрассудного. Даже ребенком я следовала всем правилам. Но это не спасло меня от самого худшего, что только может случиться в жизни. То, что я вела себя хорошо, не защитило меня от боли, или депрессии, или от желания быть посмелее, чтобы просто убить себя и прекратить все эти страдания. Тебе хватило честности признаться мне во всем, в чем ты сейчас признался… Наверное, это должно меня испугать, но я, наоборот, чувствую себя спокойнее. Мне хочется доверять тебе. Потому что сказать правду сложнее, чем выдумать милую сказку. Я всегда предпочитала горькую правду, чем сладкую ложь. Так что давай продолжим наше свидание как два нормальных человека. Давай просто насладимся моментом. А потом будем продвигаться шаг за шагом. Миллиметр за миллиметром, если понадобится. Необязательно решать все сегодня. Хорошо?

На минуту повисает напряженная тишина, и Кейдж внимательно смотрит на меня. Я почти слышу, как в его голове поскрипывают вращающиеся шестеренки. Потом он с недовольным видом кивает, как будто действует вопреки здравому смыслу, соглашаясь встречаться со мной.

Из-за этого он кажется еще надежнее. По-настоящему плохой человек никогда не поставит благополучие другого выше своего. Нарциссы и психопаты так не действуют.

Осмелев, я закидываю руки ему на плечи и выгибаю спину как кошка.

– Кстати… ты по телефону говорил о поцелуе.

Его глаза горят жаром. Кейдж сжимает зубы и молчит.

Я улыбаюсь ему, прекрасно представляя, как эти слова на него подействовали. Ощущение власти оттого, что подобная мелочь может заставить дрогнуть такого мужчину, кружит голову.

– Если правильно помню, ты просил прямо говорить о том, чего хочу.

Кейдж прикрывает глаза и тяжело, медленно выдыхает. Из его груди вырывается глухое урчание – такой звук мог бы издать медведь.

– Это твоя просьба? – наконец рычит он.

Я делаю вид, что размышляю, сложив губы бантиком.

– Не знаю. Но прошу тебя…

Его глаза темнеют – убийственно, психопатически темнеют. Но единственная моя реакция – это еще более широкая улыбка.

Он пугающе тихо отвечает:

– Осторожнее, красавица.

Мне нравится, когда он так меня называет. От этого вся пустота внутри меня заполняется сверкающим белым светом и начинает петь.

Глядя в его горящие глаза, я шепчу:

– Нет. Мне надоело быть осторожной. Так что я хочу, чтобы ты поцеловал меня п…

Его губы обрушиваются на мои.

Это дикий, агрессивный поцелуй, почти пугающий в своей ненасытности. Кейдж как будто хочет залезть мне в душу через рот. Он сжимает мои волосы в кулаке и удерживает голову, пока жадно пьет меня, слегка постанывая от удовольствия и прижимаясь ко мне всем своим огромным сильным телом.

В моей голове пульсирует, кожа горит, и я запускаю ему руки в волосы, с радостью предлагая то, чего он так жаждет.

Поцелуй длится и длится, пока мне не начинает казаться, что я уже не способна удержаться на ногах. А потом Кейдж внезапно прерывается, но продолжает сжимать меня в своих объятиях, закрыв глаза и тяжело дыша. Рука, держащая в кулаке мои волосы, не ослабляет хватку ни на йоту.

Он со стоном выдыхает.

Мне тоже хочется застонать, но мысли настолько путаются, что я даже не могу осуществить свое желание. Меня никогда, никогда в жизни так не целовали. Я и не знала, чего была лишена.

Его рука соскальзывает с моей талии на бедро и сжимает его. Потом перемещается дальше, к заднице, которую он тоже крепко хватает и сжимает. Кейдж обнимает меня еще крепче, так что наши тела тесно соприкасаются и я отчетливо чувствую каждый сантиметр его стояка.

Тяжело дыша, Кейдж наклоняется к моему уху:

– На хрен куда-то идти. Сегодня у меня на ужин ты.

Голова кружится от восторга, и я весело смеюсь.

– Ну уж нет, Ромео. В этих отношениях ты не избежишь конфетно-букетного периода. Придется угостить меня дорогим ужином, а может даже двумя, чтобы добраться до второй базы. Если ты вдруг не заметил, я очень старомодна.

Кейдж кусает меня в шею – несильно, но я все равно ахаю. А потом сглаживает боль от укуса нежным поцелуем и утыкается мне в шею, издавая какой-то горловой звук, очень похожий на мурлыканье.

Его губы как бархат. Его язык восхитительно теплый и мягкий. Когда он царапает мою кожу щетиной, по всему телу бегут мурашки. Меня охватывает сладкая дрожь, бросая то ли в жар, то ли в холод, и я чувствую себя невероятно живой.

Кейдж снова находит мой рот и прижимается своими губами к моим. На этот раз его поцелуй нежнее, но не менее страстный.

В его поцелуях есть какая-то удивительная эмоциональная глубина. Он так крепко держит меня, будто жаждет никогда не отпускать. Думаю, Кейдж говорил правду насчет того, что с нашей первой встречи не был с женщиной. Он так жадно в меня впивается, будто его разрывает на части.

Он снова первым прерывает поцелуй и, сделав это, зарывается лицом мне в волосы. Глубоко вдыхает, а потом с жалобным стоном выдыхает.

Я шепчу:

– Для парня, который объявляет себя самым большим и страшным преступником, ты очень мягкотелый.

– Только с тобой.

Его голос понизился до густого баса, его руки дрожат, а я, черт подери, никогда в жизни не чувствовала себя такой заряженной. Рядом с ним мне кажется, будто я вся состою из чистого кокаина. Будто по моим венам течет огонь вместо крови. Будто все возможно.

– Кейдж?

– Да, детка?

Детка. Держите меня семеро.

– Скажи мне свою фамилию.

– Портер.

– Спасибо. Посмотрите на нас, уже делаем успехи. Еще немножко, и я разузнаю все твои самые страшные секреты.

Кейдж поднимает голову и смотрит на меня. Я широко и радостно улыбаюсь.

С очень серьезным видом он убирает прядь волос с моей щеки, а потом хриплым голосом говорит:

– Сначала я заставлю тебя влюбиться.

Заставлю тебя влюбиться. Во время этого разговора Кейдж все повышает и повышает ставки. Если он убил меня уже десять секунд назад, то сейчас закопал окончательно.

– Правда? Зачем это?

– Чтобы ты не ушла от меня… даже когда захочешь.

Я заглядываю в самую глубину его глаз, и моя улыбка тает. По телу прокатывается волна обжигающего покалывания, будто через меня пропустили заряд электричества. Земля уходит из-под ног.

– Тогда либо не рассказывай мне свои страшные секреты, либо не заставляй в тебя влюбляться. Ведь если я ныряю куда-то с головой, даже смерть не сможет заставить меня вынырнуть.

Кейдж надолго задерживает на мне жесткий взгляд, его желваки гуляют. Когда он наконец заговаривает, его голос кажется ледяным.

– Две вещи.

– А именно?

– Номер один: я заставлю тебя влюбиться. И никаких вопросов.

Я пораженно прыскаю от смеха. Ну и самомнение у этого мужчины. От имени всех феминисток планеты мне хочется предложить ему засунуть свою нахальную самоуверенность себе в задницу.

С другой стороны… вау. Просто вау. Ведь я уверена, что это чистейшая правда. Он точно заставит меня в себя влюбиться. И не думаю, что в моих силах как-то этому воспрепятствовать.

– Врать я не собираюсь, – продолжает Кейдж, – но большое количество информации буду держать при себе. Можешь рассматривать это как честное предупреждение.

Я закрываю глаза и вздыхаю.

– Боже, как все серьезно.

– Номер два.

Тут он замолкает, поэтому я открываю глаза и смотрю на него. В ответ Кейдж останавливает на мне твердый, как камень, взгляд: у него такой вид, будто ему пришла в голову мысль, которая внезапно вывела его из себя.

Я начинаю думать, что дело во мне, но потом слышу:

– Он тебя не заслуживал.

Мне не удается сдержать удивленный смешок.

– Мы с ним и вместе-то не были. Встречались всего недель восемь…

– Речь не про шерифа Говнюка.

Он говорит не о Крисе? Тогда о ком еще…

Когда я понимаю, кого он имеет в виду, мое сердце замирает.

Увидев выражение моего лица, Кейдж подтверждает:

– Да. Твой пропавший жених. Он не заслуживал верности, которую ты ему хранишь.

– Что ты имеешь в виду?

– Такая девушка, как ты, провела пять лет в ожидании. – Он качает головой, как будто от отвращения. – Ни один мужчина такого не заслуживает.

– Поверь, если бы я могла просто отключить эту функцию, я бы так и сделала. Наверное, я просто преданная.

– То есть еще не все? Ты до сих пор любишь его?

Он смотрит на меня так пристально, будто может заглянуть в самые потайные уголки моей души.

Я шепчу:

– Все кончено. Сказать, откуда я это знаю?

– Откуда?

– Потому что в противном случае я бы не чувствовала того, что чувствую к тебе.

Его взгляд скользит по моему лицу. Кейдж напряженно молчит, не двигая ни одним мускулом, но потом выдыхает и быстро клюет меня в губы.

– Хорошо, – слегка ворчливо говорит он. – Потому что черта с два я буду делиться. А теперь пошли поужинаем, пока я не вырвал тебя из этого платья.

Он берет меня за руку, я хватаю пальто со стула, и мы едем в ресторан.

У двери мы сдаем верхнюю одежду. Хостес говорит нам, что остальные уже здесь, и ведет нас к столу. Как только мы заходим в главный зал и Кейдж замечает троих мужчин, сидящих со Слоан, я понимаю, что вечер предстоит интересный.

Я и раньше видела, как его глаза темнеют, но сейчас это нечто совершенно иное.

14

Нат

Сохраняющая верность себе Слоан выглядит фантастически. На ней короткое, узкое белое платье с декольте глубиной с Марианскую впадину и красные, откровенно вульгарные шпильки, подчеркивающие ее ноги.

Трое ее сопровождающих одеты в черные костюмы с белыми рубашками и черными галстуками. Все мужчины молоды и хорошо сложены. У всех темные, зачесанные назад волосы. С ходу не скажешь, чьи золотые часы больше.

Если бы не одинаковые тату на фалангах пальцев и кистях, я бы подумала, что они финансовые брокеры. Или гробовщики.

– Ты в порядке? – спрашиваю я Кейджа, который застывает рядом со мной в дверях ресторана.

Он так напряженно смотрит на этих троих за столом, что странно, как они не взрываются.

– Ты их знаешь? – спрашивает он.

– Нет. Никого из них раньше не встречала. А что?

– У них проблемы.

Но не такие, чтобы Кейдж с ними не справился, потому что он уже тянет меня к их столу.

Заметив меня, Слоан широко улыбается и машет рукой. Окружающие ее мужчины оглядываются на нас.

А потом происходит нечто странное.

Заметив Кейджа, все они как будто каменеют. Глаза загораются хищным блеском. Хотя ни у кого не дергается ни один мускул, в их позах появляется напряженность, как перед дракой.

– Эм… Кейдж?

– Что бы ни происходило, дай мне разобраться. С тобой ничего не случится.

– Почему у меня такое чувство, будто мы заходим в львиное логово?

Он мрачно и невесело посмеивается.

– Не мы. Они.

Эти слова совершенно не успокаивают.

Прежде чем мы успеваем подойти к столу, все трое мужчин поднимаются на ноги. Почувствовав изменение в атмосфере, Слоан с приподнятой бровью переводит взгляд с них на нас.

– Привет, детка, – говорит она мне ровным тоном.

Если даже она занервничала – а это не так, потому что Слоан никогда не теряет самообладания, – в ее голосе никто бы этого не расслышал.

– Выглядишь прекрасно. Кейдж, приятно снова тебя видеть.

Она улыбается ему. Он коротко кивает.

Кейдж поворачивается к мужчине справа от нее. Тот кажется лидером троицы, хоть я и не знаю, почему так решила. От него как будто веет властью. Видно, что он привык заказывать музыку.

Слоан представляет его:

– Нат и Кейдж, это Ставрос. Ставрос, Нат и Кейдж.

– Привет, Ставрос, – говорю я. – Приятно познакомиться.

Он не отвечает. Они с Кейджем слишком заняты своими странными гляделками. Поэтому Слоан поворачивается к двум мужчинам слева и представляет их:

– А это Алекс и Ник.

Тот, что пониже, уточняет:

– Алексей.

Второй следует его примеру и тоже резко ее поправляет:

– Николай.

При этом они оба смотрят исключительно на Кейджа.

Слоан недоуменно поворачивается ко мне с выражением «для меня это тоже новость».

Наконец Ставрос прекращает сверлить взглядом Кейджа, и краем глаза я замечаю, как тот усмехается. Понятно, что его развеселило: он заставил Ставроса моргнуть первым. Чувствую, вечер будет долгим.

С очень торжественным и серьезным видом Ставрос обращается ко мне:

– Натали. Для меня огромное удовольствие с вами наконец встретиться. Слоан очень много о вас рассказывала. Я уже как будто давно с вами знаком.

В последней фразе явно сквозит какой-то намек. На губах мужчины играет легкая двусмысленная улыбка. Он не торопясь, с явным удовольствием рассматривает меня с ног до головы.

Справа от меня пылает взбешенный Кейдж, готовый пускать громы и молнии.

Я сжимаю его руку и любезно отвечаю:

– Спасибо, Ставрос. Слоан тоже много о тебе рассказывала. – Я поворачиваюсь к остальным: – Приятно познакомиться со всеми вами.

В ответ они синхронно дергают подбородками, но не отрывают глаз от моего кавалера.

Да что за хрень!!! Вся эта неловкость окончательно выводит меня из себя.

Я решаю обратиться к Ставросу:

– Есть какие-то проблемы? Потому что мы с удовольствием пересядем за другой стол, если так.

Слоан начинает протестовать, а в глазах Ставроса мелькает удивление. Но он моментально его гасит и учтивым тоном отвечает:

– Конечно нет. Пожалуйста, присоединяйтесь к нам.

Он присаживается, а вслед за ним и двое других. Кейдж отодвигает для меня стул, а потом наклоняется к моему уху и шепчет:

– Говоришь, я прямолинейный?

Я шепчу в ответ:

– Жизнь слишком коротка, чтобы наблюдать за тем, как вы меряетесь членами.

Он пытается скрыть улыбку, но я ее замечаю.

Как только все усаживаются, неловкость возникает снова. Мне еще не приносят меню, когда Ставрос спрашивает у Кейджа:

– У тебя здесь семья?

Что за странный вопрос. Он с этого решил начать разговор? Почему мне кажется, что на самом деле речь идет о чем-то другом?

Ситуация становится еще более странной, когда Кейдж отвечает:

– Здесь. В Бостоне. В Чикаго. В Нью-Йорке.

– В Нью-Йорке? – переспрашивает Ставрос чуть более резким тоном. – Какие районы?

– Все пять округов. Но преимущественно Манхэттен. – На его лице появляется отсутствующая улыбка. – Я там поднялся.

Поднялся? Может, он имеет в виду вырос?

Алексей и Николай обмениваются взглядами, мы со Слоан смотрим друг на друга через стол, а Кейдж и Ставрос больше ни на кого не обращают внимания.

Ставрос ничего не выражающим голосом продолжает:

– Я тоже родом с Манхэттена. Может, я знаю твою семью. Какая у тебя фамилия?

Я уже по горло сыта всей этой чертовщиной, поэтому решаю ответить за него.

– Его фамилия Портер. Правда же, Кейдж?

После секундного замешательства он тихо отвечает:

– Это англизированная версия. Когда мои родители приехали сюда, они были Портновы.

Ставрос, Алексей и Николай обращаются в неподвижные ледяные глыбы.

Мертвенно побледнев, Ставрос шепчет:

– Казимир?

Кейдж не отвечает. Просто улыбается.

Выдержав паузу, побелевший Ставрос дрожащим голосом говорит что-то на незнакомом мне языке, обращаясь к Кейджу.

Тот благосклонно кивает в ответ:

– Извинения приняты. Давайте есть.

Я слишком занята, складывая два и два, чтобы есть.

У меня всегда было паршиво с математикой, но это уравнение достаточно простое даже для меня.

Когда Кейдж сказал, что он преступник, он имел в виду не какого-то рядового бандита. Средний преступник не покупает дома за чемоданы наличных, не пилотирует личный самолет и не пугает до смерти типов, которые сами кого хочешь до смерти испугают. А еще их имена и этот неизвестный язык…

Преступная деятельность, в которую вовлечен Кейдж, – организованная. И, судя по всему, этой организацией он и руководит.

Я облизываю губы. Сердце колотится в груди. Заметив, насколько сильно я напряглась, Кейдж протягивает мне стакан воды и приказывает:

– Пей.

Я выпиваю до дна. Но лучше бы это была водка.

Слоан тем временем наблюдает за разворачивающейся перед ней сценой так, будто сидит в первом ряду на нашумевшем бродвейском мюзикле, куда за полгода бронировала билет. Больше всего на свете эта женщина любит драмы. Ну, на самом деле члены, но драмы тоже.

Она весело щебечет:

– Как здорово! Вы, ребят, друг друга знаете? Как тесен мир, правда?

Ее спутники не издают ни писка. Кейдж только посмеивается.

Я пытаюсь особо не двигаться, чтобы мой вскипевший мозг не вылился ненароком из ушей прямо на платье.

Кейдж – член какой-то этнической преступной группировки. Первый мужчина, к которому за пять лет у меня возникли чувства, – чертов мафиози.

В этой жизни удача не только повернулась ко мне спиной, но еще и лягнула как лошадь.

Подходит официант, чтобы принять заказ. Кейдж просит его принести карту вин, а потом заказывает два бокала шардоне «Кеймус» для меня и Слоан. Такое же вино мы пили в «Даунриггерс» в ночь нашего с ним знакомства.

Что ж, детали от него не ускользают. Наверное, это необходимое требование в его работе.

Когда официант спрашивает Ставроса, что он будет пить, тот сразу отвечает, что он и его товарищи будут пить то же, что и Кейдж.

Официант уходит, и за столом повисает тишина. Я бы сказала, напряженная тишина, но, похоже, ситуация нервирует только меня и трех наших новых знакомых. Кейдж выглядит как король на торжественном приеме, а Слоан, судя по виду, просто наслаждается жизнью.

Она упирается локтями в стол, подается вперед и улыбается ему.

– Мне нравятся твои кольца, Кейдж. Череп – просто огонь.

Он секунду к ней присматривается, а потом тихонько выдыхает через нос. Этим своеобразным смешком он показывает, что понял: Слоан та еще штучка.

– Спасибо.

– А на втором что? На печатке?

Кейдж снимает кольцо с пальца и протягивает ей. Слоан берет его и изучает, поджав губы.

– Memento mori, – читает она. – Что это значит?

– Помни о смерти.

Она вздрагивает и поднимает на него глаза. Мужчины по обе стороны от нее сидят совершенно неподвижно: их лица ничего не выражают, а спины выпрямлены, как у солдат.

Я тоже сижу тихо, но о моем сердце такого не скажешь. Оно готово вырваться из груди в любую секунду.

Слоан морщится.

– Помни о смерти? Звучит неприятно.

– Это латынь. В буквальном смысле значит: «Помни о том, что когда-то умрешь». По легенде, древнеримские императоры просили рабов шептать им это на ухо во время триумфальных парадов, напоминая, что земные радости преходящи. Напоминая, что даже великих и могущественных рано или поздно настигает смерть.

Кейдж переводит взгляд на Ставроса. Его губы искривляются в еле заметной улыбке.

– Рано или поздно смерть настигает нас всех.

– Это служило мотивацией вести осмысленную жизнь. А еще дало стимул мощному художественному направлению, расцвет которого пришелся на шестнадцатый век.

Все взгляды сразу обращаются ко мне.

Я сглатываю. В горле пересохло, как в безжизненной пустыне. Все мое тело превратилось в одну большую скульптуру на сюжет memento mori, ведь теперь я знаю, кто такой Кейдж. Что он такое.

– Черепа, гниющая еда, увядающие цветы, мыльные пузыри, песочные часы, тающие свечи… Все эти символы в memento mori призваны показывать быстротечность жизни.

Я поднимаю глаза на Кейджа. Мой голос лишь слегка дрожит.

– Все те же символы набиты у тебя на теле.

Он смотрит на меня мягким взглядом и таким же мягким голосом отвечает:

– Да, среди прочего.

Другие я тоже видела. Когда подсматривала через окно гостиной, как он избивает боксерскую грушу.

– Еще эти звезды у тебя на плечах. Что они значат?

– Высокий ранг.

– В мафии, – шепчу я.

Он даже бровью не ведет.

– Да.

О господи. Это правда моя жизнь?

Заинтересовавшись, но ни чуточки не удивившись такому нестандартному развитию событий, Слоан продолжает покручивать кольцо Кейджа между пальцами.

– И чем мафия занимается на озере Тахо? Катается на снегоходах?

Кейдж мгновенно отвечает:

– Азартные игры. Снимаем сливки со всех казино отсюда до Рино. Принимаем нелегальные ставки, организовываем игры. – С еле уловимой убийственной улыбкой он поглядывает на Ставроса. – Правильно?

Ставрос весь съеживается на своем стуле с таким видом, будто хотел бы сейчас быть где угодно, но не здесь.

– Только онлайн.

Когда Кейдж приподнимает бровь, Ставрос прочищает горло и поправляет галстук.

– Моя компания занимается программным обеспечением.

– А.

Кейдж больше ничего не добавляет, но продолжает с вызовом смотреть на Ставроса, так что тот упирается взглядом в стол и шепчет:

– Мы будем рады выплатить Максиму любую сумму, которую он посчитает необходимой, чтобы продолжить свою деятельность.

– И неустойку тоже.

У Ставроса гуляют желваки.

– Конечно.

– Замечательно, – вставляю я. – Рада, что мы все уладили. Пожалуйста, извините меня на минутку.

Я отталкиваю стул и шагаю в сторону выхода из ресторана с полыхающими щеками и бешено колотящимся сердцем. Я не совсем понимаю, куда иду, но мне просто нужно было выбраться из-за стола.

Я знала! Знала, что он опасен. С того самого момента, как увидела его. Но вот вопрос: почему я не убежала?

У стойки хостес я резко разворачиваюсь направо, в сторону туалетов. Длинный коридор ведет меня через две двери и заканчивается третьей, которую я тоже толкаю.

За ней оказывается комната отдыха для сотрудников. В центре стоит квадратный стол с несколькими стульями. У одной стены – стеллаж с металлическими шкафчиками. На другой висит телевизор. Кроме меня, здесь никого нет.

Прежде чем я успеваю рухнуть на один из стульев, дверь с грохотом распахивает Кейдж.

– Стоп, – твердо говорю я, грозя ему пальцем, когда он пытается приблизиться. – Стой, где стоишь. Ни шагу больше.

Он игнорирует меня и подходит ближе.

– Я серьезно, Кейдж! Или правильно Казимир? Я сейчас не хочу с тобой разговаривать!

В ответ он рычит:

– Я не говорить пришел, – и хватает меня.

Мой удивленный вскрик прерывается яростным, настойчивым поцелуем.

Кейдж запрокидывает мне голову, сжимает мои волосы в кулаке и истязает мой рот, пока у меня не кончается воздух в легких. Одну руку он заламывает мне за спину, крепко зафиксировав запястье, но другой я толкаю его в грудь.

Бесполезно. Этот мужчина слишком силен.

Он целует меня, пока я не издаю какой-то слабый, жалобный горловой звук. Тогда Кейдж отстраняется, дыша так же тяжело, как и я.

– Ты знала, что я не мальчик из хора, – выпаливает он.

– Если думаешь так заговорить мне зубы, подумай еще.

– Я тебя предупреждал.

– Но не говорил, что ты босс мафии!

– Не я. – Он делает паузу. – Босс в тюрьме. Я временный заместитель.

– Господи!

– Никто не идеален.

Я ядовито посмеиваюсь.

– Серьезно? Это твой аргумент, почему я должна продолжать с тобой встречаться?

Глаза Кейджа пылают. В его взгляде появляется что-то опасное. Что-то животное.

Я никогда не видела его более привлекательным.

Он рычит:

– Нет. Вот мой аргумент.

Он снова меня целует – так жадно, что я выгибаюсь дугой.

Частичка меня хочет это прекратить. Хочет прикусить ему язык, велеть ему проваливать в ту темную дыру, из которой он вылез, и навсегда оставить меня в покое.

Но другая часть меня – ее гораздо больше и, очевидно, она глупее – хочет взять все, что он может предложить, и ни секунды больше не думать ни о какой посторонней фигне.

Очень сильно осложняет дело то, что у меня давно не было секса. Кажется, моя печальная и одинокая вагина взяла в заложники все остальное тело.

Кейдж прижимает меня к стене. Его рот горяч и требователен. Его большие руки блуждают по моему телу – сжимают и ласкают, заявляют свои права.

Мои руки ложатся на его широкие плечи. Я целую его в ответ – так же отчаянно, как и он меня: в эту секунду вся неопределенность уходит на второй план. Чистое удовольствие от ощущения его вкуса на губах и его тела рядом с моим внезапно становится важнее всего остального. Буду ненавидеть его потом. А сейчас я хочу потерять голову.

Вот из-за такого – такого – влюбленные люди и совершают глупости. Это чувство эйфории, это разгоняющее пульс, распаляющее плоть, оголяющее душу чувство полной, бьющей через край жизни. Удовольствие, которое начинается как боль, а потом взрывается тысячью фейерверков от одного простого прикосновения. Это нутряное, пробирающее до костей ощущение, что, несмотря на неправильность происходящего, все именно так, как должно быть.

Кейдж запускает руку мне под платье, и она проскальзывает между моих ног.

Он грубо шепчет мне прямо в ухо:

– Ну давай. Скажи, что не хочешь меня. Скажи, что не хочешь меня больше видеть. Ври что угодно, но эта сладкая киска тебя выдает. Ты такая мокрая, что трусы можно выжимать.

Мне хочется закричать от обиды. Но только потому, что это правда.

Когда он снова завладевает моими губами, с них срывается стон. Услышав это, Кейдж рычит. Он целует меня изо всех сил и водит рукой у меня между ног, пока мое тело не берет верх и я не начинаю двигать бедрами.

Мои щеки горят, все тело дрожит, я раздвигаю бедра и подаюсь вперед, навстречу его руке.

Он горячо шепчет мне в ухо:

– Тебе нужен мой рот, да, красавица? Хочешь, чтобы я вылизывал тебя, пока ты не кончишь мне на лицо?

Я что-то протестующе бормочу. Он только смеется в ответ.

– Да, хочешь.

Когда он пощипывает мой клитор через хлопок белья, я дергаюсь и постанываю. От этого Кейдж только сильнее распаляется.

Он шепчет:

– Да, мать твою, хочешь. Ты хочешь мой рот, мои пальцы и мой член одновременно. Я нужен тебе так же, как и ты мне. Ты хочешь отдаться целиком, и это чертовски сводит меня с ума, ведь я знаю, что больше ты никому этого не позволишь.

Его пальцы проникают мне под трусики, он раскрывает мои половые губы, теребит клитор.

– Только скажи, и я встану на колени и помогу тебе кончить. Я помогу тебе кончить языком, а потом отымею тебя у этой стены, и ты кончишь еще раз, пока я буду сосать твои безупречные сиськи.

Я задыхаюсь. Я почти в забытьи.

– Кто-нибудь увидит. Кто-то может войти…

– Я запер дверь.

Он проталкивает пальцы глубоко внутрь. Я выгибаю спину, ахая и вцепляясь в его плечи.

– Кейдж…

– Да, детка. Называй меня по имени, пока я помогаю тебе кончить.

Его голос глухо рокочет в моих ушах. Его аромат заполняет мои ноздри. Он огромный, горячий, он со всех сторон, он завладевает мной, перед глазами все плывет, кровь превращается в пламя.

Когда он целует меня, я сдаюсь.

С легким стоном я сгибаю колено и закидываю ногу Кейджу на бедро. Я раскрываюсь шире. Он отвечает одобрительный рыком, исходящим откуда-то из глубин его груди, и целует меня так крепко, что у меня кружится голова.

А потом начинает ритмично двигать во мне средним пальцем, одновременно поглаживая клитор подушечкой большого.

Это не занимает много времени. Я слишком изголодалась, слишком долго ждала. Слишком отчаянно его желала.

Когда наступает оргазм, я забываю собственное имя.

Моя голова откидывается назад, и у меня вырывается крик. Я дрожу у него в руках, мои плечи упираются в стену, а лобок продолжает биться о его кисть. От мощных ритмических сокращений внизу живота тело ходит ходуном.

Кейдж хрипло шепчет:

– Охренеть, детка… Я чувствую, как сильно ты кончила. В следующий раз дашь мне почувствовать это членом.

Я судорожно всхлипываю. Его эрекция – гигантская и каменная – упирается мне в бедро. Я, наверное, сейчас свихнусь от удовольствия.

А затем раздается выстрел, и волшебство рассеивается.

15

Кейдж

Когда за первым выстрелом следует второй, Натали распахивает глаза. Всего минуту назад она была такая мягкая и податливая в моих руках, но теперь застывает и смотрит на меня с ужасом.

– Что это было?

– Выстрелы.

– Что? О господи, Слоан…

Я вытаскиваю руку у нее из трусиков и еле удерживаюсь от того, чтобы не облизать пальцы. Для этого будет еще масса времени.

– Оставайся здесь, пока я не вернусь. Не выходи из комнаты. Поняла?

– Но…

– Поняла?

Она облизывает губы и кивает – прекрасная, раскрасневшаяся. Ее глаза до сих пор мутные после оргазма.

Черт подери, стояк такой, что это уже больно! Когда она кончила, у меня вся кровь от головы отлила. До капли.

Я быстро, крепко целую Натали. Потом отворачиваюсь, широкими шагами пересекаю комнату и открываю дверь, пытаясь утихомирить свою эрекцию. Из дальнего конца коридора доносятся крики и тяжелые шаги, звук бьющегося стекла. Весь этот беспорядочный шум перекрывают рявкающие приказы на моем родном языке.

Раздается еще один выстрел, который поднимает новую волну паники и криков. Опять слышны приказы, только теперь они на гэльском.

Кажется, я не единственный, кого разозлил Ставрос. Хотя непонятно, какого хера ирландцы здесь делают. Соглашение, которое мы заключили с главами их семей, предполагает, что свой игорный бизнес они должны держать строго на восточном побережье. Может, решили пересмотреть договоренности?

Я достаю сорок пятый из кобуры, закрепленной на голени липучкой, и с оружием наготове медленно выхожу в коридор. Люди бегут мимо него к главному выходу, в панике толкая друг друга. Слоан среди них нет.

Дойдя до конца коридора, я выглядываю из-за угла и осматриваю большой зал.

Стулья перевернуты. Столы опрокинуты. Рядом с ними на полу лежат несколько неподвижных тел.

Я узнаю двоих, которые были со Ставросом. Алексей и Николай. Судя по количеству крови, впитавшейся в ковер рядом с ними, ни один уже не встанет.

Неподалеку – еще два лежащих лицом вниз тела. Мужчины в костюмах. Отсюда я не могу точно сказать, не простые ли они гражданские, попавшие под перекрестный огонь, но нутро подсказывает: если их перевернуть, выяснится, что это два мертвых ирландца.

Я чертыхаюсь себе под нос. Они выбрали худшее время для перестрелки, которая точно попадет в новости.

Меня не должно здесь быть. Тем более вместе с Натали, которой следует лежать на дне озера Тахо с простреленной головой. Если Макс почует неладное, нам обоим крышка.

Я замечаю двоих – они прячутся за большим стендом с пальмами в горшках у дальней стены. Это Ставрос и Слоан. Он хотя бы ее защищает. Ставрос стоит на одном колене с вытянутым пистолетом и прикрывает Слоан, пока та, съежившись, дрожит на полу.

Хотя нет, не дрожит. Она подобрала под себя ноги и держит голову очень близко к полу, но при этом оглядывается по сторонам с внимательным и встревоженным, но не истеричным выражением на лице.

Мы встречаемся взглядами. Она наклоняет голову вправо и поднимает два пальца, указывая, со сколькими противниками мы имеем дело и где они находятся.

А у нее есть яйца, у этой девчонки. Неудивительно, что они с Нат друзья.

Я киваю, показывая, что понимаю. А потом разворачиваюсь и возвращаюсь обратно к коридору.

Напротив уборных есть выход на улицу. Он ведет в патио, где сейчас нет ничего, кроме кучки сухих листьев на тонком слое снега. Выбравшись в патио, я обегаю ресторан кругом, вхожу через заднюю дверь на кухню и подношу палец к губам, чтобы трое оставшихся перепуганных сотрудников, забившихся под разделочный стол из нержавейки, не шумели.

Одна из них сжимает цепочку с крестиком. Все они смотрят на меня круглыми, полными ужаса глазами.

Я прохожу мимо и останавливаюсь у кухонных дверей. В них есть круглые окошки на уровне глаз, чтобы официанты с блюдами могли проверить, не налетят ли на кого. Я прижимаюсь спиной к стене и изучаю зал.

Два ирландца стоят на корточках прямо у дверей.

От обеденного зала их скрывает небольшая стена, опоясывающая его по всему периметру. Сверху она украшена дюжиной искусственных елочек. Ирландцы крепко держат пистолеты и горячо обсуждают, что делать дальше, шипя друг на друга на гэльском.

Я потратил какое-то время на изучение языка, так что понимаю, что они солдаты невысокого ранга и не привыкли принимать решения. Надо, чтобы кто-то решил вместо них, и сделать это придется мне.

Я толкаю дверь, направляю пистолет на ближайшего и тихо шепчу:

– Эй!

Он резко разворачивается с совершенно ошалелым видом, пытаясь направить пистолет на меня. Моя пуля попадает ему прямо промеж глаз.

Через долю секунды его напарник тоже поворачивается ко мне лицом, и я успеваю выстрелить ему в грудь.

Никогда не бью в спину. Это неспортивно.

Затем я бегу через весь зал, улавливая приближающийся вой сирен. Когда я добираюсь до Слоан и Ставроса, они уже стоят на ногах.

– Ты в порядке?

Слоан кивает. Она потеряла свои красные туфли, но в остальном ничуть не пострадала.

– Где Нат?

– В безопасности. – Я поворачиваюсь к Ставросу: – Убирайтесь отсюда. Никому ни слова. Ты меня сегодня не видел. Понял?

Он коротко кивает.

– Будь на связи: обсудим потом, что за хрень тут произошла и как ты мне это возместишь. А теперь идите.

Он тянет Слоан за руку в сторону выхода.

Я возвращаюсь в комнату отдыха для персонала и обнаруживаю там Нат, которая мечется из стороны в сторону и заламывает руки. Стоит ей увидеть меня, у нее вырывается:

– Слава богу!

Она рада, что я жив.

Можно было бы подумать, что разлившееся в моей груди теплое чувство – это счастье, но я не настолько наивен. Способность ощущать эту конкретную эмоцию мне недоступна уже очень давно.

– Быстрее. Надо уходить.

Я хватаю Натали и увожу из комнаты. Она следует за мной без возражений, цепляясь за мою руку и прибавляя шаг. Мы выходим через заднюю дверь и садимся в мой внедорожник ровно в тот момент, когда из-за холма появляются полицейские машины, несущиеся в ресторан.

Если повезет, они не заметят, как мы уезжаем. Если повезет еще больше, в ресторане не окажется камер внутреннего наблюдения. А если сойдутся все звезды и нам будут благоволить все боги, ни один из свидетелей не сможет дать четкого описания кого-то из нас полиции.

Но у меня дурные предчувствия по поводу той испуганной работницы кухни, которая сжимала крестик. Думаю, мое лицо навсегда осталось выжженным в ее душе.

16

Нат

Кейдж ведет машину молча – руки уверенно держат руль, поза расслабленная, вид спокойный. Очевидно, крыша сейчас едет только у меня.

Я не могу отдышаться, но слова все равно льются бессвязным потоком:

– Что случилась? Почему началась стрельба?

– Пока не знаю. Скоро выясню.

– А Слоан?

– Она в порядке. Ставрос ее защитит даже ценой собственной жизни.

Кейдж мрачно посмеивается.

– Что смешного?

Он поглядывает на меня.

– Ставрос знает: если на ней появится хоть одна царапина, платить придется ему и его семье.

– Это значит… ты их убьешь?

– Да. И очень неприятным способом.

Лучше бы мое сердце сейчас успокоилось. Невероятно сложно сосредоточиться, когда пытаешься не заработать инфаркт.

Кейдж изучает мое лицо, а потом снова смотрит на дорогу.

– Медленно глубоко вдохни.

– Зачем?

– У тебя гипервентиляция.

Он прав, так и есть. Я дышу как мопс-астматик. Откинувшись в кресле, я закрываю глаза и пытаюсь собраться.

Это не работает.

– Полиция…

– Не говори с ними. Закон не обязывает тебя общаться с ними – неважно, чем они угрожают. У тебя есть конституционное право хранить молчание, даже если ты арестована или в тюрьме.

В панике я чуть не взвизгиваю:

– В тюрьме?

– Просто пример. Тебя не арестуют. Ты ни в чем не виновата. Главное, если они с тобой свяжутся, что далеко не факт, отказывайся говорить. Тебя не могут заставить.

Я шумно вдыхаю через нос.

Кейдж понижает голос.

– И тем более не говори им про меня.

На секунду я холодею, но потом взрываюсь от возмущения.

– Думаешь, я собираюсь сдать тебя полиции?!

– Нет. Просто хочу сказать, что ты станешь объектом пристального внимания, если там узнают про нас. За тобой начнут круглосуточно следить. В доме поставят жучки. Телефонные звонки станут записывать. Они будут рыться в твоей почте, в истории браузера, в мусорном баке. Твоя жизнь изменится навсегда.

Я пялюсь на него с отвисшей челюстью, пока мы, набирая скорость, летим сквозь ночь.

Он мягко спрашивает:

– Почему, по-твоему, я исчез на столько месяцев?

– Но ты вернулся.

– Просто я эгоистичный мудак.

– Так каков твой план на эти отношения? Мы будем постоянно скрываться под покровом ночи? Притворяться, что не знаем друг друга, но при этом встречаться тайно?

– В общем… да.

А вот теперь я действительно рассержена. У меня так горят щеки, что в салоне становится теплее.

– И вот этого я, по-твоему, заслуживаю? – злобно спрашиваю я. – Быть твоей неоплачиваемой девочкой по вызову?

– Нет, – отрезает Кейдж. – И если у тебя остался хоть какой-то здравый смысл, то ты должна прогнать меня на хрен и никогда со мной больше не видеться.

Побагровев от ярости, я впиваюсь в него взглядом.

– Должна.

– Да. Должна.

Черт. Невозможно спорить с тем, кто с тобой согласен.

Он поворачивает на слишком большой скорости. Машину заносит, шины визжат. Я ни на секунду не отрываюсь от его лица.

– Ладно, и что нам теперь делать?

– Мне кажется, это очевидно.

– Поиронизируй надо мной еще, и я дам тебе подзатыльник.

Он сжимает губы и, подозреваю, пытается не засмеяться.

– Тебе решать, Натали.

– Продолжать с тобой встречаться или прогнать на хрен?

– Именно. О… И должен сказать тебе кое-что, прежде чем ты решишь. – Он посматривает на меня. – И это плохо.

Я вскидываю руки.

– Хуже того, что ты гангстер?

– Я не могу иметь детей.

Мне казалось, что я теряла дар речи раньше, и такое правда бывало. Но эта маленькая вишенка на торте лишила меня голоса в принципе.

Кейдж воспринимает мое пораженное молчание как приглашение продолжить.

– Я сделал вазэктомию в двадцать один. Я никак не могу привести ребенка в этот мир. Мой мир. Слишком опасно, да и просто нечестно. Так что прими это к сведению, когда будешь решать, встречаться со мной дальше или нет. Я не смогу подарить тебе ребенка, если ты хочешь стать матерью.

Я моргаю какое-то абсурдное количество раз. Прочищаю горло. Делаю глубокий, свободный и чистый вдох.

Конечно, все это ни хера не помогает.

– Знаешь что? В данный момент мой жесткий диск не готов обработать такое количество информации. Я больше не хочу это обсуждать.

Я складываю руки на груди, тяжело вздыхаю и закрываю глаза.

Какое-то время мы едем в тишине, но потом Кейдж тихо произносит:

– Я дам тебе все, выполню любое желание. Все, что угодно. Чего бы ты ни захотела в этой жизни – ты все получишь.

– Пожалуйста, не говори сейчас ничего.

– Ты будешь окружена заботой. Ты станешь моей королевой.

Я открываю глаза и с недоверием смотрю на него.

– Королевой в бегах? Королевой, которая не может надеть свою корону, потому что враги ее короля это увидят и захотят отрубить ей голову?

Он сжимает зубы и цедит:

– Ты будешь под защитой.

– Ты точно не хочешь сказать «в изоляции»?

– Я не собираюсь запирать тебя под замок, если ты об этом.

В моей груди поднимается буря эмоций, подступает к горлу и образует комок, который я с болью сглатываю.

– Нет. Ты не запрешь меня под замок. Я так поняла, ты будешь появляться в моей жизни и исчезать из нее, прямо как сейчас, приходить и уходить, когда вздумается, снимать со мной напряжение, а потом пропадать хрен знает где до того момента, пока снова не почувствуешь, что хочешь потрахаться. И все это – под предлогом того, что защищаешь меня от копов.

Он начинает злиться – это видно по его гуляющим желвакам, по изменившемуся дыханию. По мертвой хватке, которой он вцепился в руль.

– Даже если бы я поверила тебе, Кейдж, почему я должна захотеть такого для себя? Почему я должна на все это соглашаться?

Он взрывается.

– Я не уговариваю тебя! Ты либо хочешь меня, либо нет.

– Конечно, я хочу тебя! Я хочу тебя так, как ничего никогда не хотела! Но тебе не кажется, что я уже хлебнула достаточно? Думаешь, я снова должна поставить на кон свое сердце, когда ты открыто сообщаешь, кто ты такой и какие ограничения будут накладываться на эти отношения?

– Нет! – ревет он. – Не думаю! Именно это, мать твою, я и пытаюсь сказать!

Он еле вписывается в очередной поворот. Мы чудом не сбиваем пассажира на переходе.

Через несколько минут машина резко тормозит у моего дома. Прежде чем Кейдж успевает что-то сказать, я выскакиваю из салона и иду к своим дверям.

Открыв их, я чувствую, что он бесцеремонно входит внутрь вслед за мной. Когда он громко хлопает дверью, Моджо лишь приподнимает голову, продолжая лежать на своем месте посреди гостиной, издает символический гав, а потом возвращается ко сну.

Клянусь, если бы меня грабили, этот пес гостеприимно провел бы злоумышленников внутрь и показал, где лежат драгоценности.

– Не уходи от меня.

Кейдж хватает меня за руку и разворачивает.

– Не надо меня лапать.

– Ты же знаешь, я никогда не позволю себе грубо к тебе притронуться.

– Правда? Потому что прямо сейчас ты ко мне притрагиваешься, и это грубо.

Он привлекает меня к себе, прижимает к груди, закрывает глаза и глубоко вздыхает. А затем произносит, стиснув зубы:

– Черт побери, женщина. Хватит. Огрызаться.

– Или что, перекинешь меня через колено?

Его глаза распахиваются, ноздри трепещут, губы сжимаются, и – черт подери, – какой же он горячий, когда бесится.

– Попробуй, и узнаешь, – рычит Кейдж, сузив глаза.

Глядя ему прямо в лицо, я четко проговариваю:

– Я не даю тебе разрешения меня шлепать.

Уверена, любому другому этот хищный звук, исходящий из его груди, показался бы пугающим. Но я, услышав его, чувствую лишь извращенное удовлетворение.

Ведь как бы страшно Кейдж ни выглядел и ни звучал, я знаю, что нахожусь в безопасности. Он скорее умрет, чем навредит мне.

Осознав это, я смягчаюсь и шепчу, опустив ресницы:

– Пока что.

На пару долгих секунд он застывает, но потом хватает мои волосы в кулак и завладевает моим ртом.

Мы стоим посреди комнаты и страстно целуемся. Но тут Кейдж отстраняется от меня, тяжело дыша.

– Скажи мне уйти прямо сейчас, или я решу, что это приглашение. И тогда ты от меня уже не избавишься.

Я вцепляюсь в ворот его рубашки и смеюсь.

– Весь мир у тебя черно-белый, да? Либо все, либо ничего?

– Полумеры для трусов.

Он точно не трус, в этом можно не сомневаться.

Кейдж снова целует меня, крепко удерживая мою голову: одна его рука опустилась мне на шею, другая касается подбородка. Его язык исследует мой рот все глубже, требуя большего, и у меня мурашки бегут по телу.

Черт, он слишком хорош в этом. Кажется, в голове все нейронные связи перепутались.

На этот раз я прерываю поцелуй первой.

– Как часто мы сможем видеться?

Кейдж застывает. Он понимает, о чем я спрашиваю. Понимает, что, несмотря на всю абсурдность и нелепость этой ситуации, я ближе к «да», чем к «нет».

Он облизывает губы, все еще удерживая мою голову, и хрипло отвечает:

– Пару раз в месяц. Если повезет, на несколько дней.

Господи. Да у нас почти не будет времени.

– И ты будешь только приезжать сюда? Я никогда не смогу побывать там, где ты живешь?

– Никогда, – подтверждает он твердым, как кремень, голосом. – Слишком рискованно.

Рискованно? Кажется, есть за этим что-то еще, кроме попытки оградить меня от его образа жизни. Ведь должны же у мафиози быть семьи. Должны быть девушки или подружки. По крайней мере, в кино есть. Так почему ему нельзя?

– У тебя будет целая параллельная жизнь, о которой я ничего не узнаю.

– Да. В этом и смысл. Только так ты останешься в безопасности.

– Но… как я могу быть уверена, что у тебя не появится другая женщина?

– Я даю тебе свое слово. Не появится. Если скажешь, что ты моя, станешь для меня единственной женщиной. Навсегда.

Он такой серьезный, так пристально смотрит на меня своим немигающим пронзительным взглядом, с такой легкостью произносит подобные слова! Забрасывает меня всеми этими безумными обещаниями, как будто правда верит в них.

Потому что он реально в них верит.

Дэвид никогда таким не был. Я понимаю, что ужасно думать о нем в такой момент, но у меня в голове моментально всплывает воспоминание, как мы с Дэвидом ходили за обручальными кольцами.

Я знала, что он собирается сделать мне предложение. С ним никогда не стоило ожидать никаких сюрпризов. Каждый его шаг был последователен, заранее обдуман, включен в четкий план, вписанный в гигантскую экселевскую таблицу. Дэвид никогда не шел на неоправданный риск. Никогда не принимал поспешных решений. Никогда не позволял эмоциям завладеть собой… В том числе во время занятий любовью. Они также всегда были заранее запланированы. Даже секс у нас не случался спонтанно.

У Дэвида внутри как будто находился тайник, доступа к которому я так и не получила. И на эту неприступную область я натыкалась в самые неожиданные моменты. Например, когда однажды рождественским утром спросила, какое у него любимое воспоминание из детства, а он посмотрел на меня совершенно пустыми глазами.

Дэвид так и не ответил на вопрос – просто перевел тему. Я никогда больше об этом не упоминала.

А теперь, стоя в объятиях Кейджа и ясно видя сияющую в его глазах преданность, я начинаю понимать, что мы с Дэвидом могли быть не такой уж идеальной парой, как мне всегда казалось.

Однажды я решила посвятить себя человеку, который выделил мне бюджет на обручальное кольцо. Очень скромный бюджет. Потом он забраковал все отобранные мной варианты и в итоге заявил, что гораздо более разумно купить на эти деньги новый карбюратор для моей машины. Я решила посвятить себя человеку, который складывал свое грязное белье, прежде чем отправить его в стирку. Человеку, который занимался любовью в носках, потому что у него постоянно мерзли ноги. Человеку, который оглядывался, прежде чем меня поцеловать.

– Кейдж?

– Да?

– Ты складываешь грязное белье, прежде чем отправить его в стирку?

Он сдвигает брови.

– Конечно нет. На хрена это делать?

– А у тебя мерзнут ноги?

– Нет. Вообще у меня всегда температура выше нормы. Но о чем ты вообще?

Я уже знаю, что Кейдж не оглядывается перед поцелуем. Он пристально смотрит мне в глаза, как будто никогда не хочет отрываться. Как будто не хочет упустить ни секунды.

– Я о необдуманных решениях. Один последний вопрос.

– Какой?

– После того как ты оставил меня в комнате отдыха в ресторане, я слышала еще выстрелы. Это был ты?

Он отвечает без колебаний.

– Да. Двое парней целились в Ставроса и Слоан. Я убил их.

Ох, кривая дорожка. Кривая дорожка на высокий, шаткий мостик через ревущую глубокую реку далеко внизу. Как я надеюсь, что ты выдержишь мой вес, когда я ступлю на тебя.

Я шепчу:

– Хорошо. Спасибо за честность. А теперь, пожалуйста, отведи меня в спальню.

Не говоря ни слова, Кейдж подхватывает меня на руки.

15

Нат

Я уже поняла, что этот мужчина напорист, но была не готова к той необузданной страсти, с которой он накинулся на меня в постели. Если раньше он как-то сдерживался, то сейчас окончательно сорвался с цепи… и готов взять свое.

На кровати он встает на колени, нависает надо мной и раздирает верхнюю часть платья. Звук рвущейся ткани едва заглушает мое прерывистое дыхание. Потом Кейдж стягивает футболку через голову, с диким рычанием набрасывается на меня, задирает мне лифчик до подбородка и припадает к одному из моих затвердевших сосков.

Он жадно к нему присасывается. Когда я вскрикиваю, Кейдж на секунду перебарывает свое ненасытное желание и успевает прохрипеть:

– Нежно будет в следующий раз. Сейчас я хочу оставить на тебе следы.

Он впивается зубами в мягкую плоть под моим соском.

Я постанываю и извиваюсь под ним. Это немного больно, но в то же время потрясающе. Десятибалльные волны наслаждения прокатываются по моему телу после каждого обжигающего укуса.

Кейдж проделывает то же самое со второй моей грудью, впиваясь в нее, будто хочет поглотить меня полностью. Потом он откидывается назад, переворачивает меня на живот, расстегивает лифчик отработанным движением пальцев и стягивает платье с бедер через ноги. Той же суровой процедуре подвергаются трусики.

Он швыряет все на пол. Когда я оглядываюсь на него через плечо, Кейдж смотрит на мое обнаженное тело безумными глазами. Его ноздри трепещут, татуированная грудь вздымается, челюсти и кулаки крепко сжаты.

Я чувствую трепет.

Ничего похожего мне раньше испытывать не приходилось. Смесь ужаса, возбуждения и чистого адреналина: от этих ощущений мурашки бегут по коже, а бешено колотящееся сердце сбивается с ритма.

Он настолько меня хочет, что я чувствую себя сверхчеловеком. Как будто способна на всё. Как будто каждый атом моего тела вибрирует с опасной интенсивностью, угрожая разорвать изнутри. Как будто могу воспарить над этой постелью и поджечь своим огнем весь дом.

Глядя в пылающие глаза Кейджа, я понимаю, что сейчас впервые в жизни не боюсь быть собой. Впервые не боюсь осуждения. Впервые не боюсь сделать что-то неправильное, глупое… то, что делать «не должна». Впервые я чувствую себя по-настоящему свободной.

Я шепчу:

– Ну что же, давай. Давай все и сразу. Дай мне всего себя. И даже не смей сдерживаться.

Долю секунды он колеблется и облизывает губы, его веки опускаются. А потом он берет меня за лодыжки, подтягивает к краю кровати и широко, жадно раскрыв рот, кусает за задницу.

Он впивается в нее зубами с хищным рыком. Это – первозданный победный клич. С таким лев торжествует над свежей добычей.

Вслед за зубами я чувствую его руку. Его раскрытая ладонь опускается на то же место, где был рот, с обжигающим хлестким шлепком. Я подпрыгиваю и вскрикиваю от неожиданности.

Кейдж начинает говорить со мной на своем языке. Рявкающие, гортанные слова незнакомой речи вырываются сквозь стиснутые зубы. Это просто невыносимо сексуально.

Он снова возвращает меня на спину, стягивает лифчик, отбрасывает его и крепко меня целует, покусывая мои губы. Кейдж тяжело дышит, а его руки дрожат. Я понимаю, что он балансирует на тонкой грани самоконтроля, лишь едва сдерживая себя, потому что боится сделать мне больно, если исполнит мою просьбу и полностью отпустит ситуацию.

От мысли, что этот огромный, опасный человек может быть таким заботливым и нежным, у меня чуть слезы не наворачиваются.

Я обвиваю ногами его талию и целую его, еще крепче впившись ему в волосы.

Он целует меня в мочку уха. Шею. Плечо. Я смеюсь, задыхаясь от этого сумасшествия.

Он целует и обшаривает мое тело, спускаясь все ниже. Можно было бы сказать «ласкает», но его руки слишком наглые. Слишком жадные. Он хватается за мою плоть, где может, сжимает мои груди и бедра, его рот стремится туда, где оставляют пылающий след его пальцы.

Я постанываю, когда чувствую укус на внутренней стороне бедра.

Кейдж застывает и сипло спрашивает:

– Чересчур?

– Господи, нет. Не останавливайся.

Он поворачивается к другому моему бедру и впивается зубами в его нежную кожу. Я выгибаю спину, желая почувствовать его горячий настойчивый рот и в других местах. Например, там.

Кейдж делает именно то, чего я жду, припав к моему клитору и схватив его губами. Я издаю звук, который, уверена, никогда в жизни не издавала: это вопль абсолютного исступления.

А потом он кладет ладонь на мой живот, чтобы удержать, и высасывает меня до последней капельки, пока я лежу перед ним с раскинутыми ногами, стону, извиваюсь и безудержно бьюсь бедрами о его скулы.

Когда Кейдж вводит в меня два пальца и проводит зубами по клитору, я кончаю.

Мой оргазм – внезапный и мощный взрыв удовольствия. Я раскрываюсь перед этим невероятным мужчиной, содрогаясь всем телом и выкрикивая его имя.

Он расстегивает ширинку и запускает руку в штаны, продолжая пожирать меня. Одной рукой он опирается на кровать, вторая – у него между ног. Я успеваю заметить его зажатый в кулаке стояк, прежде чем Кейдж глубоко входит в меня.

Мы одновременно вскрикиваем. Я сжимаю огромный твердый член и царапаю ногтями спину Кейджа.

Он бормочет низким, прерывистым голосом:

– Да, детка. Ты тоже оставь на мне следы.

А потом он хищно и грубо имеет меня, так яростно засаживая, будто от этого зависит его жизнь.

Я сцепляю ноги у него за спиной, чтобы удержаться.

Мои груди подпрыгивают. Легкие горят. Кожа покрывается испариной. Кейдж входит в меня снова и снова, опираясь на одну руку над моей головой, пока другая придерживает меня за задницу и прижимает все ближе и ближе с каждым мощным рывком.

Под саундтрек моих беспомощных вскриков и его грудных стонов удовольствия я снова достигаю пика.

Все мое тело сжимается. Голова откидывается назад. Я распластываюсь на кровати, конвульсивно подрагивая, насаженная на его член, вторгшийся в меня всей своей толщиной.

Бедра Кейджа сбавляют темп. Он опирается на локоть и наклоняется над моим ухом.

– Теперь моя, – горячо шепчет он с триумфом. – Ты кончила от моего члена, и теперь ты моя.

Я всхлипываю, чувствуя, как последняя ниточка, удерживавшая меня на земле, разматывается, и я в бесконечном кружении отправляюсь странствовать в темную беспредельность космоса.

Где-то очень глубоко внутри я осознаю, что именно этого и боялась – этого момента, здесь и сейчас. Момента, когда окончательно отдамся ему – телом и душой, умом и сердцем. Это безоговорочная капитуляция, и пути назад нет. Передумать уже нельзя.

Но что меня удивляет – мне это и не нужно. Кем или чем бы Кейдж ни был, мне все равно. Я в игре.

Я притягиваю его голову к себе и крепко целую, понимая, что после этого женщина, которой я была раньше, перестанет существовать. Поднявшись с кровати, мы с Кейджем будем одним человеком, а не двумя.

Полагаю, в этом заключается наше сходство: мы оба не приемлем полумер. Для нас либо все, либо ничего.

Кейдж приказывает:

– Посмотри на меня.

Я открываю глаза и вижу его сквозь блаженную дымку. Он такой красивый и неземной, с горящим взглядом и напряженно сдвинутыми бровями.

Он снова набирает темп, входя в меня, и я понимаю: Кейдж хочет, чтобы я видела его оргазм. Он хочет, чтобы у нас обоих были широко открыты глаза и мы отчетливо видели все, что происходит между нами в тот момент, когда он кончает и мы делим друг с другом наши тела и наше дыхание.

Он уже сказал это, но хочет, чтобы я поняла: теперь я принадлежу ему. А он принадлежит мне.

Я протягиваю руку и, касаясь его лица, тихо шепчу:

– Все эти годы я ждала… я больше не думаю, что его. Я думаю, что тебя.

Кейдж вздрагивает, стонет и роняет горячий лоб мне на грудь. Потом изливается внутрь серией коротких, резких рывков, хватает меня за волосы и сбивчиво шепчет что-то на своем языке.

Я обвиваю его плечи руками, обхватываю ногами талию и закрываю глаза, чувствуя, будто лечу. Будто я наконец-то – наконец-то – дома.

Мы немного дремлем.

Через какое-то время Кейдж высвобождается из моих объятий и раздевается, встав рядом с кроватью. Он быстро стягивает джинсы, трусы и ботинки, чтобы поскорее ко мне вернуться. Снова залезает мне под крылышко и утыкается лицом в грудь, прижав меня к своему большому теплому телу и просунув свои ноги между моими.

– Чего ты смеешься?

Я открываю глаза и смотрю на него. Даже потный, растрепанный, с лезущими в глаза темными волосами он выглядит сногсшибательно, и у меня перехватывает дух.

– Ты не снял ботинки.

Он морщит нос. Это обворожительно.

– Я торопился.

– Да неужели?

Кейдж кривит губы и поглядывает на меня из-под опущенных ресниц.

– Моя женщина пытается сказать, что я ее не удовлетворил?

Моя женщина. От этих слов по спине пробегает легкая дрожь.

Наши отношения, вероятно, закончатся полной катастрофой, но сейчас я так счастлива, что готова взорваться.

Я улыбаюсь и жмусь к нему, упираясь грудями в широкий массив его грудной клетки. Мне нравится ее твердость.

Он повсюду твердый, не считая глаз, потому что они невыносимо и трогательно нежны.

– Нет. Просто наблюдение.

Он притягивает меня ближе. Мы оба лежим на боку. Я сворачиваюсь рядом с ним в уютном и надежном тепле, ощущая его аромат и слыша ровное биение его сердца. Я могла бы застыть в этом положении навсегда.

Кейдж шепчет, уткнувшись мне в волосы:

– Я тоже сделал одно наблюдение.

– Какое?

– В жизни не видел ничего красивее тебя, когда ты кончаешь.

Не знаю, гордость или смущение сейчас вспыхнули в моей груди, но мне нравится.

– Аналогично, – бормочу я, заливаясь краской.

Он замолкает.

– Аналогично? И это мой посткоитальный комплимент?

– Посткоитальный? Какие длинные слова ты знаешь!

– Не думай, будто я – просто смазливое личико.

Кейдж дразнится. Мне нравится, когда он дразнится – это происходит слишком нечасто. Я весело отзываюсь:

– О нет, я так не думаю. У тебя еще масса впечатляющих качеств помимо небесной красоты.

Еще одна пауза, на этот раз дольше.

Я интересуюсь:

– Думаешь, характеристика «небесная красота» не очень бьется с твоим выдающимся мачизмом, да?

– Ну, наверное, «небесная красота» – это довольно лестно…

Он выглядит сбитым с толку. Пытаясь сдержать смех, я делаю серьезное лицо.

– Но?

– Но я как будто юная дебютантка из любовных романов эпохи регентства.

На этот раз моя очередь быть сбитой с толку.

– Откуда ты вообще знаешь, что такое любовный роман эпохи регентства?

– У меня эклектичный вкус в литературе.

Не в состоянии поверить своим ушам, я приподнимаюсь на локте и смотрю прямо на него. Он лениво, с самодовольным видом улыбается.

– Ты читаешь любовные романы, – констатирую факт я.

Он, изображая невинность, распахивает глаза.

– А что? Это занятие не для «настоящего мужика»?

Я бью кулаком в кирпичную стену его груди.

– Ты зажал мне ногу!

В мгновение ока Кейдж от игривости переходит к пылающей страсти и рычит:

– А лучше бы сжал твои волосы и снова оттрахал твою изумительную щель.

Господи, как это звучит! Он просто Шекспир скабрезностей.

– Ты только что это делал.

– Прошли тысячелетия.

– Вроде как минут двадцать.

– Я и сказал. Тысячелетия.

Он хватает меня и ревет мне в шею, так что я взвизгиваю. А потом наваливается на меня всей своей существенной массой, заставляя громко охнуть.

– Ты весишь тонну!

– Тебе нравится.

Я на секунду замираю, ощущая на себе его тяжесть. Он как огромное человеческое одеяло, прикрывающее меня со всех сторон и спасающее от бед. Давящее, но еще спасающее от бед.

Он прав. Мне и правда нравится.

Кейдж хохочет, и его грудь трясется.

– Я же говорил.

– Хватит быть таким самодовольным, ты, большой…

Он ловит мой рот, прежде чем я успеваю огрызнуться, и страстно меня целует. Я тону в матрасе, упиваясь вкусом Кейджа и теплом его тела, пока не чувствую, что у меня сейчас лопнут легкие.

Вяло похлопывая его по спине, я блею:

– Помогите. Задыхаюсь. Гибель неизбежна.

– Не драматизируй.

Он снова переворачивается на спину, увлекая меня за собой. Я сжимаюсь от неожиданности, но тут же расслабляюсь. Взгромоздившись на него, я лукаво улыбаюсь.

– Ага. Теперь все именно так, как я хотела!

– Вот чего ты хочешь? Смотреть на меня сверху вниз?

Я нежно целую его в губы.

– Да. Смотреть сверху вниз и видеть тебя беспомощным.

Кейдж тяжело и задумчиво вздыхает, проводит рукой по моим волосам и шепчет:

– Моя прекрасная девочка. Я был беспомощен против тебя с первой встречи.

Мое сердце замирает. Его взгляд кажется каким-то далеким. Даже грустным.

– Ты так говоришь, будто это плохо.

– Не плохо. Сложно.

Изучая его лицо, я спрашиваю:

– Я так понимаю, объяснять ты мне ничего не собираешься.

– Поверь, тебе это не нужно.

Где-то на задворках моего сознания включается тихий тревожный звоночек, когда я вижу, как он отводит глаза.

Но теперь это – наша жизнь. Это – мы. То, на что я согласилась: секреты. Не ложь, но секреты. Много секретов. И еще дистанция. Все во имя моей безопасности.

Ну и ладно. Если такова цена за то, чтобы быть с ним, – я готова ее заплатить. Я слишком долго блуждала в тумане словно зомби и теперь не могу пройти мимо этой полной электрического света жизни. Даже если у нее есть своя темная сторона.

У всех сказок она есть.

18

Нат

Мы еще какое-то время болтаем, а потом он решает, что пора меня накормить.

Кейдж влезает в джинсы и исчезает на кухне, велев мне оставаться в постели. Я лежу голая, смотрю в потолок с идиотской улыбкой на лице и слышу, как он роется у меня в холодильнике и в шкафчиках. Какое-то время раздается звяканье кастрюль и сковородок на плите, и вскоре после этого воздух наполняется аппетитным ароматом жарящегося бекона.

Еще через несколько минут Кейдж возвращается с тарелкой. Босой, с голым торсом, безумно восхитительный.

– Завтрак на ужин! – объявляет он, встав у края кровати. – Садись.

Вместо того чтобы подчиниться, я говорю:

– Нашелся командир.

Он выгибает бровь.

– Садись, или твоя задница побагровеет.

Я улыбаюсь еще шире – смотрю прямо ему в лицо и скалюсь как маньячка.

– Продолжаешь гнуть свою линию? Мне нравится. Но не забывай, что я не давала тебе разрешения.

– Пока что. – Он указывает на тарелку. – Будь хорошей девочкой и сядь, а я тебя накормлю.

– По-моему, ты излишне озабочен моим уровнем калорий. С чего бы это?

Теперь уже его очередь улыбаться. На лице Кейджа медленно расплывается сексуальная ухмылка. Он хрипло отвечает:

– Тебе понадобятся силы. Ночь только началась.

С этим не поспоришь.

Я присаживаюсь, потом сдвигаюсь назад, упираюсь в изголовье кровати и подтыкаю подушку под спину. Натягиваю одеяло, чтобы прикрыть грудь.

Кейдж присаживается на край матраса и тянет одеяло назад, так что мои груди снова оголяются. Поставив тарелку себе на колени, он берет полоску хрустящего бекона и командует, поднося ее к моим губам:

– Открывай.

Я повинуюсь, хоть и чувствую себя немного глупо, когда меня кормят как ребенка. Впрочем, нелепость ситуации тут же перестает меня заботить, потому что это потрясающе. Бекон настолько вкусный, что я аж мычу от удовольствия.

Этот мужчина умеет готовить. Поди ж ты!

Он ястребиным взором наблюдает, как я жую и глотаю. Потом удовлетворенно хмыкает, берет вилку с края тарелки и набирает горку омлета.

– Воу! Ты думаешь, у меня настолько большой рот? Этим куском можно четверых накормить!

Его губы искривляются в снисходительной улыбке.

– Каждая колкость – плюс один шлепок.

Мы сверлим друг друга взглядами. Никто не моргает. Но он сильнее в этой игре, и к тому же я умираю от голода, так что Кейдж выигрывает.

Я покорно открываю рот. Он пихает вилку внутрь и пылко произносит:

– Эти охренительные губы! Жду, когда ты встанешь на колени и будешь давиться моим членом, обхватив его этими губами.

Я начинаю кашлять, рискуя поперхнуться яйцами, но, к счастью, они не летят у меня из носа. Я с усилием глотаю, а потом смеюсь.

– Как романтично! Тебе нужно писать сонеты.

– Ешь.

Кейдж скармливает мне еще немного яиц. Дает ломтик бекона, потом тост с маслом и внимательно наблюдает, как я жую и глотаю, как будто это самое потрясающее зрелище, что он видел в жизни.

Когда тарелка пустеет, он ставит ее на тумбочку у кровати. А потом поворачивается ко мне и будничным тоном интересуется:

– Сколько всего у тебя вибраторов?

Мои глаза широко распахиваются.

– Спрашиваю, потому что ящики, кажется, набиты до отказа. Ярко-розовый – мой фаворит.

Он показывает на тумбочку, куда только что поставил тарелку.

Верхний ящик лишь слегка приоткрыт, но достаточно, чтобы рассмотреть мой бесценный запас секс-игрушек.

Упомянутый ярко-розовый вибратор – это на самом деле дилдо. Довольно крупный образец, с реалистичными венами и длинным толстым стволом, который венчает пузатая головка, способная до того испугать девственницу, что та решит хранить целомудрие до конца дней своих.

О господи.

Я жалобно ойкаю от ужаса, и Кейдж начинает смеяться.

– Твои грязные секретики выплыли наружу, детка. А еще говорила, что консервативна в постели.

Он полностью выдвигает ящик, достает оттуда розовый дилдо, рассматривает и с ухмылкой размахивает им из стороны в сторону.

– Не очень-то консервативно. Этой штукой можно легкие себе проткнуть.

Я пытаюсь выхватить вибратор, но Кейдж поднимает руки над головой. Они слишком длинные, чтобы у меня получилось изъять эту чудовищную улику. Остается только отползти на свой край кровати, сгорая от смертельного стыда, натянуть на голову одеяло и жалобно взвыть.

А Кейдж продолжает обыск моего ящика с игрушками.

– Ого. Какая гигантская бутылка лубриканта. Тут у нас, конечно, и классический двойной вибратор, и прозрачный дилдо, светящийся в темноте. Очень экстравагантно. Пожалуй, можно было купить простой фонарик, но ходить с этой штукой, когда отключают электричество, гораздо веселее. А это что за интересный прибор? Лавандового цвета. Гибкий пластик. Круглый, как банка, с клапаном… Погоди-ка. Вот кнопка.

Комната наполняется электрическим жужжанием. А за ним следует глубокий грудной смех Кейджа.

– О боже. Грязная маленькая развратница. Это то, о чем я думаю?

Вот сволочь!

Я тихо выдыхаю из-под одеяла:

– Тут используется одновременно функция всасывания и глубокой вибрации, чтобы имитировать ощущения от губ и языка.

Кейдж хохочет еще громче. Гаденыш.

Я начинаю раздражаться и, повысив голос, продолжаю:

– Также он водонепроницаемый, заряжается от аккумулятора и имеет десять режимов. И еще к нему прилагается удобный чехол, чтобы не пылился в ящике.

– Ни на одной из игрушек нет ни пылинки, детка. Ты тут времени зря не теряешь.

– Не надо меня осуждать! Я очень долго была одна!

Он наклоняется и целует мое голое бедро.

– Знаю. И не осуждаю. Просто больше тебе эти штуки не понадобятся.

Последовавшая за этой фразой пауза пугает. А потом Кейдж задумчиво произносит:

– Если только…

Он запускает руку мне между колен и аккуратно раздвигает ноги. Между ними он проталкивает вибрирующую игрушку.

Я зарываюсь лицом в матрас и с яростным рычанием натягиваю одеяло на голову.

Он шепчет:

– Ты хочешь спрятаться от меня?

– Да.

– Ты знаешь, я должен тебя видеть.

– Нет!

Он сдвигает игрушку на дюйм севернее, так что она соприкасается с моим клитором. Я дергаюсь и снова рычу, в этот раз тише.

– Перевернись на живот и раздвинь ноги.

Его голос понизился на октаву и приобрел твердую доминирующую интонацию, от которой у меня сердце начинает биться быстрее.

Дрожа всем телом, я подчиняюсь приказу. Мое лицо все еще накрыто одеялом, но остальное тело обнажено. Хотя в комнате прохладно, кожу покалывает от жара. Я уже потею.

Кейдж снова просовывает игрушку мне между ног, какое-то время водит ею по кругу, пока не нащупывают нужную точку, и я ахаю. Игрушка, прижатая к моему клитору, ритмично и мерно вибрирует. Пульсации, исходящие из нее, прокатываются по всему моему тазовому дну.

Это так приятно, что я содрогаюсь.

– Хочешь еще, да, детка?

Голос Кейджа звучит мягко, ласково, гипнотизирующе. Я не совсем понимаю, о чем он, пока не чувствую, как что-то влажное и теплое скользит по моей заднице и стекает в промежность. Лубрикант.

Кейдж нежно распределяет его пальцами, а потом что-то упирается в мою щелку и проникает внутрь.

Мне слишком хорошо знакомы эти объемы и формы, так что я прекрасно понимаю, что Кейдж только что вставил в меня тот ярко-розовый дилдо. Если я покраснею еще сильнее, кожа воспламенится.

Когда я шире раздвигаю бедра и поднимаю задницу повыше, Кейдж прерывисто вздыхает.

– Охрененно красивая, – шепчет он.

А потом вставляет дилдо глубже. Я тихо вскрикиваю, и мои пальцы сжимают простыни.

Игрушка, прижатая к моему клитору, всасывает и вибрирует. Дилдо начинает медленные поступательные движения. Мои соски ноют, я краснею и задыхаюсь, но не могу сдержаться и двигаю бедрами в такт, пока Кейдж имеет меня моими собственными секс-игрушками.

– Тебе нравится?

Зажмурившись и побагровев, я отвечаю:

– Да.

– Нравится, когда твою киску трахают и лижут одновременно?

– Да.

Его голос понижается.

– А как насчет такого? Нравится?

Он проводит пальцами по тугому кольцу мышц моей задницы, залитой лубрикантом, и слегка надавливает. Я ахаю, распахнув глаза, и вся сжимаюсь.

Кейдж тихо мурлычет:

– Ш-ш-ш. Пока все, если только не попросишь еще.

Сердце громом грохочет в груди, а я лежу с открытыми глазами, не двигаясь и затаив дыхание, пока он массирует меня там. Он двигает внутри меня дилдо, в то время как сосущая и вибрирующая штуковина делает из моего клитора отбивную.

Ощущение от прикосновений Кейджа там, где меня еще не касался ни один мужчина, не то чтобы неприятное. Скорее очень, очень странное – почти чересчур интимное. Мы будто… делаем что-то плохое.

Все эти мысли проносятся у меня в голове примерно за десять секунд, пока комбинация сосания и трахания, которую Кейдж производит игрушками, не отключает всю рациональную часть моего сознания, и я вновь утыкаюсь лицом в матрас, издавая безумные стоны.

– Моя сладкая, – рычит Кейдж. – Ты такая чертовски красивая. Видела бы ты, как тебя имеет этот огромный розовый дилдо… Как ты виляешь бедрами. У меня такой стояк из-за тебя. Такой стояк!

Его голос распаляет мои нервные окончания. Кейдж орудует дилдо с нарастающей скоростью, пока я, постанывая и извиваясь, не утыкаюсь носом в кровать. Ощущения непередаваемые. Вибрация, полнота, его пальцы, дразнящие это чувствительное, облитое смазкой, запретное место…

Оргазм накрывает меня с такой силой, что я не могу издать ни звука.

Моя спина непроизвольно выгибается, а рот открывается в беззвучном крике. Я беспомощно бьюсь в конвульсиях, пока Кейдж шепчет мне на ухо все возможные непристойности, какие мужчина может сказать женщине: все слова одобрения и сексуального вожделения.

«Мне нравится эта жадная мокрая дырка…»

«Кончи для меня, моя прекрасная шлюшка…»

«Ты охрененно красивая…»

«Эта роскошная киска – моя…»

Я всхлипываю, трясусь и так мощно кончаю, что почти задыхаюсь. Спазмы внизу моего живота неконтролируемые… термоядерные. Мне кажется, я готова взорваться.

И все это время Кейдж продолжает говорить со мной, из его рта льется неиссякаемый поток нежной похабщины и прекрасных ругательств, которые почему-то заставляют меня чувствовать себя обожаемой и боготворимой, а не униженной и обесчещенной.

Он вытаскивает дилдо и заменяет его членом, входя в меня глубоко, по самое основание. А потом опускает свою большую теплую руку мне на затылок и прижимает голову к матрасу, продолжая меня трахать.

Я в абсолютном восторге выкрикиваю его имя.

Кейдж обхватывает меня рукой за талию и ставит на колени, все еще прижимая голову к кровати, так что моя щека по-прежнему лежит на матрасе, но задница задрана высоко вверх. Он входит в меня снова и снова, его яйца бьются о мою киску, пальцы вцепились в волосы.

Вторая его рука орудует у меня между ног – оттягивает и поглаживает пульсирующий клитор, заменяя игрушку, которая откатилась, когда он приподнял меня.

– Кейдж… О господи.

– Давай, детка. Прочувствуй каждый мой сантиметр.

Его член огромен – даже больше, чем дилдо; длинный и твердый. Он растягивает меня и делает такой мокрой, что влага течет по бедрам. Мои груди подпрыгивают с каждым толчком. Я совершенно теряю голову от наслаждения.

Именно поэтому у меня вырывается следующее:

– Шлепни меня, – шепчу я, отчаянно вцепившись в простыни. – Шлепни меня по жопе.

– Не в этот раз. Ты не готова.

Я чувствую себя почти оскорбленной.

– Что?! Ты угрожал мне этим с самого…

Бах!

Я дергаюсь и втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы. Задница горит огнем после его удара.

– Сказал же, ты не готова. Не заставляй повторять.

– Вот как ты хочешь играть. Ладно, тогда я отзываю свое разрешение. Теперь ты сможешь шлепнуть меня только в том случае, если дашь шлепнуть себя первым!

Кейдж смеется, крепче сжимает мои волосы в кулаке и продолжает трахать. Самодовольный сукин сын.

Он снова тянется вниз и поглаживает мой клитор. Если можно сердито стонать – сейчас я так и делаю.

А потом внезапно Кейдж выходит из меня и переворачивает на спину. Раздвинув мне ноги, он снова ныряет вниз, удерживая оба моих запястья, так что, пока он вылизывает меня, я намертво пригвождена к кровати.

Когда я громко рычу, а мои бедра содрогаются в попытке сдержать очередной оргазм из-за обиды на Кейджа, тот отпускает меня, закидывает мои ноги себе на плечи и входит снова, сложив меня пополам.

Он фиксирует мои кисти у меня над головой, удерживая оба запястья одной огромной рукой, и начинает горячо шептать мне на ухо, пока вторая его рука находит и сжимает мою грудь.

Только я не понимаю, что он говорит, потому что это не по-английски. Наверное, в том и смысл.

А потом Кейдж целует меня. Страстно. Стонет, не отрываясь от моих губ. Темп его поступательных движений сбивается, и он отрывается от меня с хриплым:

– Черт!!!

Кейдж тоже пытается не кончить.

Так что я, разумеется, продолжаю водить бедрами и извиваться на его члене, приближая этого мужчину к полной потере контроля. То, что он больше и сильнее, еще не значит, что он всегда у руля. Может, я всего лишь учительница средней школы с паршивой машиной и прискорбным романтическим опытом, не способная умножать однозначные числа без калькулятора, но теперь я его королева. Я планирую примерить свою корону и показать, с кем он имеет дело.

Когда Кейдж открывает глаза и хмуро смотрит на меня с практически болезненной сосредоточенностью на лице, я улыбаюсь.

– Как у тебя дела, большой мальчик? Кажется, все немного затянулось.

Тяжело дыша, он шепчет что-то на своем языке. Понятия не имею, что это значит, да и плевать. Сейчас мы играем в мою игру. Моя игра – мои правила.

– У меня все отлично, спасибо, что спросил. Хотя, должна признаться, моя узкая киска очень растянута – твой гигантский член еле вошел. Хорошо, что я такая мокрая.

Его глаза загораются. Дыхание сбивается.

Я улыбаюсь шире.

О да. Сработало.

Понизив голос, я шепчу:

– Наверняка я промокну еще сильнее, если ты перекинешь меня через колено и шлепнешь. Мокрая, горячая, я буду корчиться у тебя на коленях, умоляя трахнуть меня, но ты этого не сделаешь, пока я не отсосу тебе так, что ты тоже будешь готов кончить. Ты станешь шлепать меня, засаживая свой член глубоко мне в глотку, да, Кейдж? О да, ты будешь шлепать мою голую задницу снова и снова своими горячими ладонями, а я буду играть со своей сочащейся, пульсирующей киской, пока ты имеешь меня в рот. А потом ты поставишь меня на четвереньки и растерзаешь мою девственную задницу своим огромным членом…

С резким рывком, после которого мы оба падаем на кровать, Кейдж кончает.

Он запрокидывает голову и хрипло вскрикивает, уставившись в потолок. Каждая мышца в его большом теле напряжена до предела.

Было бы ложью сказать, что успех, которого я добилась в доведении его до исступления простым нашептыванием сальностей, не произвел на меня никакого эффекта. На самом деле совсем наоборот.

Я безумно возбуждаюсь от мысли, что в постели обладаю над ним той же властью, что и он надо мной. И мне достаточно сделать всего пару движений бедрами, чтобы достичь пика вместе с ним.

Я судорожно подрагиваю под его телом. Он роняет голову мне на грудь и оттягивает мой затвердевший сосок горячими губами. Я чувствую, как Кейдж пульсирует во мне. Пульсирует и подергивается, пока я сжимаю его своими мышцами и выкрикиваю его имя.

Это мгновение длится до тех пор, пока мы оба, задыхаясь, не растягиваемся на кровати.

Когда наши тела перестают дрожать и мы оба переводим дух, Кейдж выскальзывает у меня из рук, укладывается на бок, прижимает меня спиной к себе и глубоко, удовлетворенно вздыхает, уткнувшись мне в волосы.

Сиплым и ласково-удивленным голосом он говорит:

– Ну и грязный же у тебя рот.

– Понравилось?

– В жизни так не кончал.

Мое эго взвизгивает от восторга, но я пытаюсь изобразить равнодушие и пожимаю плечами.

– Я училась у лучших.

Его смех сотрясает нас обоих. Кейдж нежно целует меня в шею.

– Ты меня в могилу сведешь, красавица.

Я улыбаюсь.

– Будем надеяться, что нет.

Это последнее, что я помню перед погружением в сон, по глубине напоминающий кому.

Утром я просыпаюсь в одиночестве. Кейджа нет. А в мою дверь стучатся копы.

19

Нат

Открыв дверь, я вижу у себя на пороге двоих. Один – немолодой мужчина в полицейской форме, обладатель брюшка и характерного красного носа, свидетельствующего о годах возлияний. Этого типа я не узнаю.

Вторая – привлекательная черная женщина лет сорока в деловом костюме: бежевые ботинки, темно-синий пиджак и белая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Никакого макияжа или украшений – даже сережек. Ногти не накрашены, волосы убраны в строгий пучок. Несмотря на отсутствие аксессуаров, женщина выглядит дорого и эффектно.

Вот ее я узнаю отлично. Ее зовут Браун – детектив Доретта Браун, если конкретнее. Именно эта дама вела расследование исчезновения Дэвида и ни на секунду не давала мне забыть, что никого не исключает из списка подозреваемых. В том числе меня.

– Детектив Браун. Давно не виделись. У вас есть новости о Дэвиде?

Она слегка щурит глаза, изучая мое лицо. Уверена, эта женщина чувствует мой страх. Ее способности пугают.

– Мы здесь по другому поводу, мисс Питерсон.

– Вот как?

Она ждет продолжения, но я сразу прикусываю язык. Предостережения Кейджа насчет разговоров с полицией еще слишком свежи в моей памяти. Болтать нет никакого желания.

Когда я не ломаюсь под ее обжигающим, как лазер, взглядом, она продолжает:

– Мы здесь по поводу стрельбы в «Ла Кантине» прошлым вечером.

Я не выдаю себя ни единым писком. Однако обращаю внимание, что на обочине у дома стоит больше одной полицейской машины. На противоположной стороне улицы Крис подпирает спиной патрульный автомобиль, сложив руки на груди, и смотрит на меня из-за своих зеркальных очков. Черт!

Поняв, что мы с детективом Браун можем вечно стоять и молча разглядывать друг друга, офицер с пузиком миролюбиво предлагает:

– Может, мы зайдем и побеседуем?

– Нет.

Он явно удивлен решительностью моего отпора. А вот детектив Браун – нет.

– Вы что-то хотите нам сказать, мисс Питерсон?

Уверена, ее тонкий слух способен различить тихий испуганный писк у меня в голове, но мне удается с каменным лицом ответить:

– Может, это вы что-то хотите сказать мне?

Она обменивается выразительными взглядами со своим коллегой. Тот складывает руки на своей выпяченной груди и смотрит на меня совсем по-другому. Будто раньше не принимал меня всерьез, но теперь изменил свое мнение.

Очевидно, детектив Браун много всего ему рассказала. В ее глазах я только на вид невинная, а на самом деле… Не удивлюсь, если она считает, что я разрубила Дэвида на мелкие кусочки и запихала в измельчитель для древесины.

Она сообщает:

– Вчера вечером в «Ла Кантине» произошла стрельба. Четверо убиты.

Пауза. Пронизывающий взгляд. Но я ничего не говорю, поэтому детектив продолжает:

– Что вы можете рассказать нам об этом?

– Я под арестом?

Похоже, это застает ее врасплох, но она быстро возвращает самообладание.

– Нет.

– Тогда, наверное, вам лучше направить свои усилия на незавершенное расследование исчезновения моего жениха и вернуться с какими-нибудь результатами.

Я уже начинаю закрывать дверь, но второй офицер произносит:

– Мы знаем, что вы были в ресторане прошлым вечером.

Я останавливаюсь, делаю глубокий спокойный вдох и смотрю на него.

– Извините, нас не представили. Как ваше имя?

Он опускает руки и будто невзначай кладет правую на рукоятку табельного оружия, выглядывающего из кобуры у него на поясе. Я так понимаю, эта уловка призвана напугать меня. Но вместо этого она капитально выводит меня из себя. Больше всего на свете я ненавижу, когда люди строят из себя невесть что.

Он тычет пальцем в значок на своей груди.

– О’Донелл.

Предельно любезным тоном я продолжаю:

– Офицер О’Донелл, возьмите свою коллегу и убирайтесь с моего порога. Если у вас нет новой информации о моем пропавшем женихе, мне вам нечего рассказать.

Детектив Браун парирует:

– Мы можем пригласить вас в участок для этой беседы.

– Только если арестуете. А этого, по вашим же словам, вы делать не собираетесь.

Господи, а я сильно ей не нравлюсь. Этим взглядом можно обои со стен сдирать.

– Почему вы отказываетесь сотрудничать с полицией, если вам нечего скрывать?

– Граждане не обязаны разговаривать с полицией. Даже если их обвиняют в преступлении. Даже если они в тюрьме. Я права?

Она отвечает:

– Судья может заставить вас говорить с нами.

Подозреваю, что это так не работает, однако, поскольку я не конституционный адвокат, наверняка знать не могу. Но пока мы просто играем на слабо, и она не заставит меня моргнуть первой.

Я отвечаю:

– Не вижу судьи у своих дверей. Приятного дня, детективы.

С колотящимся сердцем я захлопываю дверь у них перед носом. Я стою в прихожей, трясусь и пытаюсь взять себя в руки, но тут неожиданно слышу из-за двери голос Криса.

– Нат! Открой дверь. Я вижу, что ты там.

– Уходи, Крис.

– У меня твоя сумочка.

Я застываю в ужасе.

О господи. Моя сумочка! Я забыла ее в ресторане.

Без паники. Ты ничего плохого не сделала. Но нужно быстрее придумать какую-то ложь.

Я открываю дверь и вижу его с моим маленьким черным клатчем в руках. Мысли проносятся в голове со скоростью миллион километров в секунду, пока я пытаюсь хоть что-то сообразить.

В ответ на мое затянувшееся молчание Крис вздыхает.

– Четверо людей вчера были убиты, Нат. Еще шестеро ранены. Если ты что-то знаешь, тебе правда стоит поговорить с полицией.

Детектив Браун и офицер О‘Донелл стоят на тротуаре рядом со служебной машиной и наблюдают за нашей беседой. Надо полагать, они послали Криса, потому что мы встречались – решили, видимо, что у него больше шансов получить от меня какую-то информацию.

Это заставляет задуматься, что именно он рассказал этим людям о наших отношениях. Что он думает о наших отношениях. Правда ли Крис считает, что обладает каким-то влиянием на девушку, с которой встречался пару недель прошлым летом и даже не занимался сексом?

Мужчины.

– Я ничего не знаю.

Он демонстрирует сумочку и внимательно смотрит на меня.

– Правда? То есть ты не была вчера вечером в «Ла Кантине»? Эта штука просто отрастила ноги и случайно оказалась на месте преступления?

Тут до меня доходит, что записей со мной в ресторане, видимо, не существует. Эта сумка – с моими документами и телефоном – единственное, что связывает меня с местом. Детектив Браун точно бы использовала видео с камер как козырную карту, чтобы я от страха заговорила. Но она этого не сделала.

Я скрещиваю пальцы в надежде, что так и есть, ведь пусть закон и не обязывает меня говорить с полицией, введение сотрудника в заблуждение вполне может оказаться преступлением. Глядя Крису прямо в глаза, я отвечаю:

– На днях случайно оставила сумку в химчистке, а когда вернулась, ее уже не было.

Несколько мгновений он молча вглядывается в мое лицо.

– Хочешь сказать, кто-то украл твою сумочку, но оставил в ней все твои вещи и пошел поужинать?

– Я понятия не имею, что с ней происходило в это время. Можно мне ее назад, пожалуйста?

Он тяжело вздыхает.

– Да ладно тебе, Нат. Какого черта с тобой происходит?

– Я просто пытаюсь вернуть свою сумочку.

Его тон становится жестче:

– Да? И этот отказ говорить никак не связан с твоим соседом?

У меня внутри все сжимается. Я сглатываю, руки начинают дрожать. В этот момент я жалею, что, в отличие от Слоан, не вхожу в число людей, которые могут врать уверенно. Она бы уже мокрого места от него не оставила и силой вытолкала на тротуар.

Будь как Слоан.

Я вскидываю подбородок, расправляю плечи и вытягиваю руку.

– Отдай мою сумку.

– Я сразу понял, что от этого парня будут проблемы. Ты слишком доверяешь людям, Нат. Тебе нужно быть осторожнее.

– Понятия не имею, о ком ты говоришь. Отдай мне сумку.

– Понятия не имеешь, да? А вот это тебе никого не напоминает?

Крис достает из кармана куртки сложенный лист бумаги. Сунув сумочку под мышку, он разворачивает его и показывает мне.

Это черно-белый карандашный набросок с мужским лицом. Хоть я и в шоке, глупо будет отрицать, что сходство потрясающее. Это Кейдж.

Даже на грубом, схематичном наброске от руки он сногсшибательно красив. Если бы существовал международный конкурс «Мистер Преступник Года», его бы единогласно признали победителем.

– Это – предположительный портрет одного из подозреваемых в стрельбе прошлой ночью. Кое-кто из работников ресторана успел неплохо его рассмотреть… прежде чем он в упор расстрелял двоих человек. Лицо не кажется тебе знакомым?

– Нет.

Крис начинает выходить из себя. Он качает головой, осуждающе глядя на меня.

– Это твой сосед, Нат. Тот парень, который угрожал мне на этом самом пороге.

Я смотрю на него в ответ с утроенным осуждением.

– А, когда ты начал распускать руки после моего отказа? Да, это я помню.

Наша мексиканская дуэль продолжается. Мы как два разбойника с пистолетами наготове, стоящие посреди пустыни со своими пыльными повозками. Никто не смеет ни выстрелить, ни убежать.

Наконец он тихо произносит:

– Ты с ним трахаешься?

Я чувствую, что меня бросает в краску, но ничего не могу с этим поделать.

– Моя личная жизнь тебя совершенно не касается. А теперь отдай сумку и убирайся с моей частной территории.

– Господи, Нат. С этим парнем? Ты серьезно? Тут одного взгляда достаточно, чтобы почуять неладное.

Я делаю глубокий вдох. Потом отдаю ему рисунок и забираю свою сумку.

– До свидания, Крис.

Дверь захлопывается у него перед носом. Я несколько секунд стою на месте и прислушиваюсь, но Крис не уходит. Наконец он тихо чертыхается.

– Ладно, я уйду. Но я буду за тобой приглядывать. Это еще не конец.

Уходя, он тяжело топает ботинками.

Кажется, под «приглядывать» тут имелось в виду «подглядывать». У меня дурное чувство, что теперь он считает своим личным долгом установить за мной персональную слежку.

Пройдя на кухню и усевшись за стол, я открываю сумку. Все на своем месте – бумажник и телефон, помада и ключи.

Я в ужасе понимаю, что не заперла дверь, когда мы с Кейджом уходили из дома. А когда вернулись, даже не заметила, что она не на замке. Если уж собралась быть королевой мафии, стоит внимательнее относиться к таким вещам.

Звонок телефона заставляет меня испуганно подскочить. Я не узнаю номер, так что сомневаюсь, стоит ли брать.

– Алло? – все же отвечаю я.

– Глава их синдиката в Америке – мужик по имени Максим Могдонович, он откуда-то из Восточной Европы. Интересно, да?

– Слоан! Ох, слава богу. Ты в порядке? В безопасности? Где ты?

Она только радостно смеется в ответ, как будто отдыхает где-то на палубе круизного лайнера с коктейлем в руке.

– Детка, я в порядке. Ты же меня знаешь. С меня всё как с гуся вода. Вопрос в том, как ты?

Я роняю голову на столешницу и издаю жалобный стон.

– Так и думала, – вздыхает она. – Выпей бокал вина. Полегчает.

– Сейчас девять часов утра.

– В Риме другой часовой пояс.

– Но я не в Риме.

– А я – да!

Я резко выпрямляюсь на стуле.

– Что?

– У Ставроса частный самолет. Мы улетели сразу после того, как выбрались из ресторана. Похоже, кое-кто до смерти боится, что твой мужик подвесит его за яйца, если со мной что-нибудь произойдет. Кстати, пока мне очень нравится, что ты стала кралей мафиозного авторитета.

– Извините, но никакая я не краля.

– Ты даже не знаешь, что это значит.

Ненавижу, когда она права.

– Если дашь мне секунду, я загуглю.

– Это означает «подружка гангстера».

– Для этого есть специальное слово?

– Для всего есть специальное слово. Например: знаешь, есть такая небольшая площадка между двумя лестничными маршами, где нужно разворачиваться?

– Ну да.

– Это называется пролет! Мило, правда?

– Ты пьяная, что ли?

Она снова смеется. На фоне я слышу мужские голоса.

– У Ставроса на яхте полно лестниц.

– На яхте? Я думала, ты в Риме!

– Мы там остановились. Но сейчас мы на яхте. Средиземное море просто невероятное. Слушай, вы с Кейджем должны к нам присоединиться!

Неудивительно, что по голосу мне показалось, будто она пьет коктейли на палубе. Так и есть!

Я строго спрашиваю:

– Ты знала, что Ставрос в мафии, да?

– Ну… вроде как. Не то чтобы они это особо афишируют. Никто не будет разгуливать со значком «Мафиози» на лацкане… или как они там себя называют. Я просто что-то почуяла, и все.

– Как ты могла не сказать, что встречаешься с гангстером? Ты говорила, он компьютерщик!

– Он и есть компьютерщик. И по совместительству мафиози. Почему тебя это так беспокоит?

Я сухо отвечаю:

– Ой, даже не знаю. Может, это как-то связано со стрельбой вчера вечером? И четырьмя трупами в «Ла Кантине»? Или копами, которые постучались ко мне этим утром? Или с тем, что Кейджа не было рядом, когда я проснулась?

Она восторженно охает.

– Ты переспала с ним, да?

– Из всего, что я сказала, ты хочешь обсудить это?

– Да! О господи, сучка, выкладывай!

– Перемотай назад, маньячка. Ко мне копы постучались этим утром.

– Но ты им ничего не сказала, и они ушли. А теперь вернемся к приятной теме: ты и Кейдж. Я понимаю, что ответ, скорее всего, отрицательный, потому что вы первый раз были вместе и все такое, но я просто обязана спросить… в попку было?

– С тобой что-то очень, очень сильно не так.

– Отвечай на вопрос.

– Я могла бы сейчас сидеть в тюрьме!

– Детка, ты не сделала ничего, за что можно отправиться в тюрьму. А теперь отвечай на чертов вопрос.

– Ответ нет, психопатка!

Слоан разочарованно вздыхает.

– Ну, по крайней мере ты в порядке. Нам повезло, что мы выбрались из этого ресторана живыми.

– А что вообще случилось? Я же не видела, как началась стрельба.

– Ставрос заметил, что какие-то ребята за баром косо на него смотрят. Он что-то сказала Алексу и Нику, те ребята подошли к столу, они о чем-то поговорили, а потом Алекс и Ник вскочили и открыли огонь.

Значит, начали они. Интересно.

– И что они сказали друг другу?

– Да черт его знает, говорили-то не по-английски. Но, очевидно, ничего приятного.

– Ставрос тебе что-нибудь объяснил?

Она только посмеивается.

– Детка, мне хватает ума не спрашивать. Меньше знаешь – крепче спишь.

Она говорит в точности как Кейдж. Я показываю телефону язык.

– Когда ты возвращаешься?

– Пока не знаю. Но, насколько мне удалось подслушать, Ставрос и его команда будут дожидаться вестей от Кейджа, прежде чем что-то предпринимать. Похоже, сестренка, твой мужик у них самый крутой. Ну, второй по крутости после большого босса.

Максима Могдоновича. Который, по словам Кейджа, сидит в тюрьме… И доверил ему заниматься текущими делами.

Я встречаюсь с действующим руководителем международного криминального синдиката. Мама бы мной гордилась.

Телефон пищит, извещая о втором звонке. Когда я вижу, кто это, мое сердце начинает биться сильнее. Я говорю Слоан, что перезвоню, и переключаюсь на Кейджа.

20

Нат

– Кейдж!

– Доброе утро. Я оставил тебе мобильник в ящике под микроволновкой.

По какой-то странной причине от звука его голоса я готова удариться в слезы. Возможно, это из-за моих проблем с пропавшими мужчинами.

Как только один твой парень исчезает из твоей жизни навсегда, даже внезапный поход в туалет следующего воспринимается как повод для панической атаки.

Задыхаясь, я стискиваю телефон.

– Где ты? С тобой всё в порядке? Ты вернешься? Приходила полиция…

– Натали. Пойди. Возьми. Телефон.

По его голосу становится понятно, что он сейчас не в настроении заполнять мой опросник. Приходится лезть в ящик, где должен лежать телефон. Разумеется, я его там нахожу.

Это гладкая черная раскладушка, в сложенном виде размером с визитку. Когда я раскрываю ее, зажигается экран.

– Какой пароль?

– День рождения твоей мамы.

Я на секунду замолкаю.

– Откуда ты знаешь дату рождения моей мамы?

– Я всё о тебе знаю.

– Это невозможно.

Не растерявшись ни на секунду, он начинает перечислять:

– Твой любимый цвет – синий индиго. Твоя любимая песня – «Где-то за радугой». Твоя любимая еда – запеченный цыпленок твоей мамы. Ты Рыбы, ешь слишком мало овощей и жертвуешь слишком много из своей скудной учительской заплаты в приюты для животных. Твоя первая машина – кабриолет «Мустанг» 1986 года. Механика. Черный оникс. Твой папа купил тебе подержанный на шестнадцатый день рождения. Коробка передач сдохла через три месяца.

Откуда он взял всю эту информацию? Соцсети? Личное дело в отделе кадров? ФБР?

Поскольку я продолжаю выразительно молчать, он мягко продолжает:

– Я же говорил, что потерял из-за тебя голову? Помешался? Ты же не думала, что я просто исписываю твоим именем блокнотик и рисую там сердечки?

– Притормози, пожалуйста. Меня уже мутит.

Он игнорирует мою просьбу.

– Я сейчас перезвоню на другой телефон. Его нельзя отследить. Теперь используй его, а свой уничтожь – разбей молотком и раскидай кусочки по мусорным контейнерам в разных частях города.

Я все еще пытаюсь восстановить шаткое внутреннее равновесие, но умудряюсь спросить:

– Это правда необходимо?

– Иначе я бы не просил.

Он без предупреждения вешает трубку. Через секунду звонит второй телефон.

Я отвечаю:

– Пожалуйста, не говори, что мне надо уехать из страны. Мне тут нравится.

– Не драматизируй. Никуда тебе не надо.

– Не драматизируй?! Извини, но я – соучастница преступления!

Кейдж хмыкает.

– Ты паникуешь. Не надо, всё под контролем.

– Под чьим контролем?

– Под моим, конечно.

Он кажется таким уверенным, таким невозмутимым, таким спокойным. Слишком спокойным. Сколько народу он убивает в среднем за неделю?

– Кейдж?

– Да?

– Мне как-то сложно все это переваривать.

Его голос становится мягче:

– Знаю, детка. Но поверь, я позабочусь о тебе. Я позабочусь обо всем. Все будет в порядке.

– Но тебя ищет полиция!

– В ресторане не было камер, а свидетели, которые предоставили мое описание полиции, на самом деле ничего не видели. Я вышел из помещения, а потом они услышали выстрелы. Кухонные двери были закрыты. Меня не могут идентифицировать как стрелка.

– Откуда ты все это знаешь?

В его молчании я слышу самодовольство.

– Я знаю все.

Начинает казаться, что это на самом деле так.

– Слоан…

– В Риме. Я знаю. – Он внезапно понижает голос: – Ты так мирно спишь. Как маленький ангел. Такая милая. Так и хочется съесть. Черт, мне нравится твой вкус. И то, как ты сильно кончаешь подо мной. Я уже подсел.

Я снова усаживаюсь за кухонный стол, опускаю на него голову и несколько раз бьюсь об него лбом.

– Что это за звук?

– Это мой нервный срыв.

– Ты сильнее, чем думаешь. Все с тобой будет в порядке.

– Уверен? Потому что сейчас я бы не отказалась от профилактической госпитализации. Чтобы какой-нибудь очень внимательный доктор из палаты интенсивной терапии отслеживал мое состояние.

– Это просто адреналин. Привыкнешь.

У меня от ужаса глаза на лоб лезут.

– Привыкну?! Такое что, будет происходить регулярно? Люди вокруг меня будут дохнуть как мухи?

Его голос становится тверже.

– Натали. Красавица. Сделай глубокий вдох.

Не отрывая головы от гладкой деревянной столешницы, я открываю глаза и делаю, как он говорит.

– Хорошо. Теперь еще раз.

– Раскомандовался, – ворчу я, но подчиняюсь.

После недолгой паузы Кейдж сообщает:

– Меня вызвали по работе этим утром. Я не знаю точно, когда вернусь. Пока что можешь связываться со мной по этому телефону в любое время дня и ночи. Если тебе что-нибудь понадобится, просто дай знать. Не обсуждай случившееся ни с кем, кроме Слоан. И избавься от старого телефона как можно скорее. Сегодня. Ты поняла?

Он не прерывает моего молчания. Позволяет мне все обдумать, прежде чем я буду готова заговорить.

Только когда я тяжело вздыхаю, он требует ответа:

– Говори.

– Я подписалась на это. Я сказала да…

– Ты жалеешь?

– Заткнись и дай мне сказать, пожалуйста.

С другой стороны раздается низкое, глухое ворчание, свидетельствующее о его недовольстве, но он уступает.

– Как я и говорила, я сказала тебе да. Всему, что между нами происходит. Тому, что ты будешь держать меня в неведении по поводу многих вещей, и тому, что мы по большому счету будем жить параллельными жизнями, видя друг друга только… ну, если уж говорить прямо, только когда тебе это подходит.

– Ради твоей безопасности. Ради тебя.

И тут я закипаю. Взорвавшись от злости, я вскакиваю со стула.

– Сейчас говорю я! Твоя очередь – потом! Где твои манеры, громила?

Я слышу какой-то короткий звук. Сдавленный смех, полагаю. А потом Кейдж снова возвращается к разговору, изображая искреннее раскаяние. А еще, видимо, изо всех сил пытаясь не разразиться гомерическим хохотом.

– Извини. Пожалуйста, продолжай.

Стой он сейчас передо мной, я бы ему такого пинка дала, что его самодовольная задница улетела бы на Луну.

– Если мы действительно хотим, чтобы все получилось, ты должен пообещать мне кое-что здесь и сейчас. Пообещать и выполнить.

– Все что угодно.

– Никогда не ври мне.

Он кажется оскорбленным:

– Я уже говорил, что не стану.

– Скажи еще раз. Потому что для меня вранье отменяет все договоренности.

Кейдж медленно и тяжело выдыхает. Я почти чувствую, как он закатывает глаза.

– Я не имею права рассказывать тебе все, даже если бы захотел. Это поставило бы под угрозу жизни других людей. Но если я могу ответить на вопрос – я отвечу. Я не буду сознательно утаивать информацию без причины… Но темных пятен будет больше, чем тебе хотелось бы.

– И это честно. Это оправданно. Просто никогда не лги мне, Кейдж. Если хочешь, чтобы я доверяла тебе, говори мне ровно столько правды, сколько можешь.

Он мягко отвечает:

– Понял.

– Значит, мы договорились?

– Да.

Я разминаю шею и делаю глубокий вдох.

– Ладно. Пора нам закругляться.

– Почему?

– Я опаздываю на работу.

– Можешь больше не ходить туда, если не хочешь.

Я смеюсь.

– Ой, правда? Я в лотерею выиграла или что?

Он посмеивается в ответ.

– Или что. Ты выиграла меня.

Так. Он действительно серьезно. Я прекращаю смеяться и хмурюсь.

– Давай-ка проясним. Хочешь сказать, что после единственного секса со мной ты готов финансово меня поддерживать?

– Конечно.

– Не надо говорить так, будто это естественно!

– А почему нет? Так и есть.

– Нет, абсолютно нет.

– Ты теперь моя. И для меня забота о тебе – такая же обязанность, как и радость.

Кто вообще так выражается? Что происходит?

– Дай мне минуточку. У меня голова идет кругом.

– Я не говорю тебе бросать работу. Просто теперь есть такая возможность. Тебе больше не нужно беспокоиться о деньгах.

Я окидываю взглядом свою кухню, как будто надеясь получить совет от кого-то более вменяемого.

– Ты теперь будешь меня содержать, правильно я понимаю?

– Да.

– Отлично. Предпочитаю получать пособие в золотых слитках. Всегда хотела собрать из них гигантскую пирамиду в гостиной и проверить, смогу ли я установить связь с инопланетянами.

Игнорируя мой сарказм, он продолжает:

– Дом у тебя уже в собственности – и это хорошо, с учетом твоей жалкой зарплаты. Но я открыл на тебя счет, которым ты можешь пользоваться в случае серьезных расходов. Новая машина, гардероб, самолет – что угодно.

Самолет?

Пока я выдерживаю паузу, пытаясь отодрать свою челюсть от пола, он продолжает:

– Счет исключительно на твое имя, если что. Я не могу отслеживать движение средств. Это твои деньги, можешь пользоваться ими как пожелаешь.

Когда в ответ звучит лишь жалобный сдавленный стон, Кейдж только посмеивается.

– Если семи нулей мало, могу перевести побольше.

В попытке понять, какая именно сумма содержит семь нулей, мой мозг превращается в омлет. Поперхнувшись воздухом, я хриплю:

– Погоди. Погоди…

– Мистер Сантьяго из «МораБанк» в Андорре свяжется с тобой, чтобы обсудить детали. Ему можно доверять. Он хороший человек, мы уже много лет ведем с ним дела. На самом деле нам нужно туда съездить. Это очень красивая страна, прямо между Францией и Испанией, в Пиренеях. Потрясающий лыжный курорт. – Его голос становится нежнее. – Я знаю, как ты любишь кататься на лыжах.

Еще одна маленькая деталь, о которой я ему не рассказывала. Этот парень хорошо потрудился.

Я решаю, что мне будет спокойнее так и упираться лбом в стол. Чем дольше продолжается этот разговор, тем выше риск, что я просто рухну на пол и моя черепная коробка расколется надвое.

– Детка?

– М-м-м?

– Ты в порядке?

– Просто небольшое кровоизлияние в мозг. Ничего страшного.

– Ты такая милашка.

– Рада, что тебе весело.

– Я постараюсь вернуться к Рождеству, но не могу ничего гарантировать. А пока – просто расслабься. – В его голосе слышится жар. – И не трогай свой ящик с игрушками. Я хочу, чтобы ты была на пределе, когда я приеду. Чтобы кончила в ту же секунду, как я вставлю свой член.

И тут он отключается.

Я еще долго остаюсь в той же позе и размышляю, пока наконец не разгибаюсь, чтобы отвести Моджо сделать свои дела. Потом я одеваюсь и иду на работу.

Жизнь продолжается, пусть она и стала странной и запутанной. Пусть теперь я и повязана с богатым, сексуальным и опасным преступником. Пусть теперь я и потеряла голову окончательно.

21

Нат

Следующие несколько недель я провожу, затаив дыхание и выжидая. Становлюсь дерганой и психованной, как будто в любой момент из-под моей постели может выскочить вопящий змееголовый монстр.

Я почти не сплю. Выбиваю чечетку, нарезая в комнате круги по ночам. Я не могу даже смотреть на свой ящик с секс-игрушками, не говоря уже о том, чтобы ими воспользоваться. И меня от этого удерживают не столько распоряжение Кейджа, сколько завладевшая мной тревога.

Тревога, которая связана в том числе со служебной машиной шерифа, периодически проезжающей мимо моего дома днем и ночью. Крис исполняет свое обещание приглядывать за мной, так же как и я свои клятвы: ревностно. Не знаю, на что он вообще рассчитывает. Даже с его рвением ничего не удастся обнаружить.

Кейдж не возвращается. Мы разговариваем по телефону почти каждый день, но наши беседы очень недолгие. Его постоянно отвлекают дела, он вечно загружен многочисленными обязательствами, связанными с его положением. Складывается такое впечатление, что у него совсем не хватает времени на себя, даже на сон.

Но он не врет, и в скором времени мне звонит мистер Сантьяго из «МораБанк». Когда он сообщает, что баланс на моем счете – десять миллионов долларов, и интересуется, в какой валюте я бы предпочла получать средства, я только истерически смеюсь и продолжаю смеяться до тех пор, пока ему не становится не по себе и он не предлагает перезвонить мне в более удобное время.

Слоан попросила кого-то взять ее уроки в студии йоги и теперь плавает со Ставросом по Средиземному морю. Новостей про стрельбу стало меньше. Мне до смерти хочется выяснить, что полиция знает о том вечере в ресторане, но информацию приходится получать только из местных газет. А там негусто.

Самое странное, что ни одного из четырех застреленных в «Ла Кантине» не смогли идентифицировать. При них не было документов, их отпечатки не совпали с образцами ни одной полицейской базы данных в США или за границей. Их оружие не было зарегистрировано. Посмертная стоматологическая экспертиза тоже не дала никаких результатов. Даже при жизни они были призраками.

Мне приходит на ум, что Кейдж, наверное, тоже призрак и существует только за счет своей репутации. Великий и ужасный Kazimir Portnov, вселяющий страх в сердца безжалостных убийц одним упоминанием своего имени.

Я пытаюсь не думать о возможных ужасных вещах, которыми ему пришлось заслужить эту репутацию, – как и о том, что подобный человек мог увидеть в девушке вроде меня. Что такого он рассчитывает получить от школьной учительницы из маленького городка, чего не может найти в любом другом месте?

Но, несмотря на все мое беспокойство, к наступлению Рождества детектив Браун больше ни разу не стучится в мою дверь. Не уверена, хороший это знак или плохой.

Ощущая некоторую жалость к себе из-за того, что осталась в одиночестве в канун Рождества, я готовлю праздничный ужин. Запеченная курица с бататом, салат с уксусной заправкой и шампанское. Курица по маминому рецепту – Кейджу каким-то образом удалось выяснить, что она моя любимая, – получилась восхитительно.

Но после ужина на душе становится еще тяжелее, потому что за столом компанию мне составляет только Моджо.

Когда я представляю, как через пять лет буду сидеть на этом же самом месте, пока Кейдж наматывает круги по земному шару, – делая бог знает что бог знает где, – на меня накатывает такая тоска, что я откупориваю бутылку вина и приканчиваю ее.

Я звоню родителям в Аризону, но попадаю на автоответчик. Наверное, они сейчас отмечают дома у друзей и пьют гоголь-моголь с блестящими от праздничного настроения глазами.

У пенсионеров и то более наполненная социальная жизнь, чем у меня.

Я бы позвонила Слоан, но даже не представляю, какая разница по времени между Тахо и Римом, а смотреть лень. К тому же сейчас она может быть где-нибудь в Норвегии. Или в Африке, или в Бразилии. Когда мы говорили в прошлый раз несколько недель назад, они со Ставросом как раз медитировали над картами. Мне Слоан тогда показалась такой веселой и довольной жизнью, что не удивлюсь, если она никогда не вернется.

Размышляя над тем, почему Кейдж до сих пор не позвонил, я скорбно слоняюсь по дому, пока не приходит время последний раз выгулять Моджо перед сном. Пока я, дрожа, стою у себя на пороге в пушистых тапочках и зимнем пальто, наблюдая за обнюхивающим кусты псом, к дому медленно подъезжает машина.

Это белый седан с мигалкой на крыше и зелено-золотой надписью «Шериф округа Плейсер» на боку. Крис останавливается у тротуара, паркует автомобиль и выходит, сразу переходя на бег.

Великолепно. Именно то, что мне сейчас нужно. Спасибо, Вселенная.

Сначала я думаю позвать собаку и скрыться внутри, но потом понимаю, что Крис все равно будет ломиться в дверь, пока я не открою. Так что я просто жду на крыльце, пока он подойдет ко мне со своей фуражкой в руках.

– Добрый вечер, Нат, – говорит он, остановившись на почтительном расстоянии. – С Рождеством.

Его тон нейтрален. Выражение лица непроницаемо. Невозможно понять, доволен ли он, расстроен или сейчас вспыхнет от гнева.

Я учтиво отвечаю:

– С Рождеством, Крис. Удивлена, что ты работаешь сегодня. Твой начальник не дает тебе отдохнуть от слежки за бывшей подружкой?

– Я не слежу за тобой.

– Сколько раз в день ты проезжаешь мимо моего дома?

– Это часть работы. Знаешь ли, слежу за безопасностью нашего общества, все такое.

– Думаешь, я представляю опасность для общества?

– Нет. Не ты. Однако я считаю, что ты слишком хороша для того куска дерьма, которого прикрываешь.

Мы сверлим друг друга взглядами. В свете ламп у меня на крыльце его глаза за очками сияют ледяной голубизной.

Ну, тогда я тоже выложу все начистоту. Мы оба знаем, зачем он здесь.

Я мягко говорю:

– Ты всегда мне нравился, Крис, и я считаю тебя хорошим человеком. Но эта твоя задумка – вот так шпионить за мной – это совсем не круто. Неважно, сколько раз ты проедешь мимо моего дома, все давно кончено.

У него гуляют желваки. Его гладкий невозмутимый фасад идет трещинами. На секунду мне кажется, что сейчас Крис начнет орать на меня.

Но вместо этого он отворачивается и медленно вздыхает.

– Я провел небольшое расследование. У меня есть пара друзей в Бюро. Я показал им портрет твоего соседа. В новостях про это не говорят, но им известна его личность.

Он снова смотрит на меня, и на этот раз его глаза полны ярости.

– А ты знаешь, кто он, Натали?

– Крис, пожалуйста.

– Ты знаешь, что он такое?

– Это просто смешно.

Сверкая глазами, он делает шаг мне навстречу.

– Нет, не смешно. Это буквально вопрос жизни и смерти.

Я выпила слишком много вина, чтобы и дальше спокойно на все это реагировать, поэтому грубо спрашиваю:

– И что ты хочешь сказать?

Крис отвечает громко и отчетливо.

– Я хочу сказать, что в соседнем от тебя доме живет второй по значимости человек в самой опасной нью-йоркской группировке, Нат. А это значит, что парень, с которым ты спишь…

– Я никогда этого не говорила!

– …лжец, профессиональный преступник и убийца. Он убивает людей, Нат. За деньги. Это его работа. Его так и называют: Жнец. Знаешь такое выражение: мрачный жнец? Такой скелет в капюшоне и с косой, который приходит за твоей душой?

Жнец. Моему парню дали прозвище в честь мифической персонализации смерти? В голове возникает образ Кейджа с красными глазами, горящими из-под капюшона длинного черного плаща, и я чувствую дрожь по всему телу.

Пытаясь говорить максимально ровно, я отвечаю:

– Но это все не имеет никакого отношения ко мне. Так что пора пожелать друг другу спокойной ночи и расстаться на этом. Моджо!

Я зову его свистом. Пес пробегает мимо Криса, не обратив на него ни малейшего внимания, и заходит в дом через открытую дверь у меня за спиной.

Крис делает еще шаг вперед, заставляя меня отступить. В его взгляде столько злости, что мое сердцебиение ускоряется на пару пунктов, глаза округляются… а потом я улавливаю запах алкоголя у него изо рта, и мой пульс разгоняется еще больше.

Я встревоженно замечаю:

– Ты выпил.

– Как и ты. У тебя всегда краснеют щеки после пары бокалов вина.

Это правда. Я вообще постоянно краснею. А еще постоянно строю теории заговора и выдумываю самые худшие сценарии, к чему проявляет впечатляющие способности мой мозг, который сейчас буквально вопит о том, что этот человек собирается меня убить.

Крис спрашивает:

– Знаешь, как я понял, что ты с ним спишь? Ты все время делаешь одну вещь, когда врешь. Ты смотришь немного вверх и направо. Всего одну секунду. Когда я спросил тебя, трахаешься ли ты с ним, ты так и сделала.

То, что он заметил такую крохотную мою особенность, довольно жутко. А также заставляет задуматься, что еще он мог заметить и почему вообще настолько внимательно присматривался.

– Надеюсь, ты обратишь внимание, что я не буду смотреть вверх и вправо, когда скажу, что ты начинаешь меня пугать.

Крис как будто хочет сделать еще шаг вперед, но замирает на месте.

Он скороговоркой выпаливает:

– Я бы никогда не причинил тебе вреда. Это доказывает тот факт, что я не сказал федералам про твою связь с этим типом, Жнецом. – Его глаза темнеют. – Ведь если бы сказал, ты бы сейчас сидела в камере на секретной военной базе, в наручниках, и тебе допрашивал бы парень по прозвищу Змей, которого заводят женские крики и вид крови.

Теперь это можно заявить официально – мой бывший слетел с катушек.

– И не меня тебе стоит бояться. Я просто парень, который желает тебе всего самого лучшего. И я могу сказать тебе, Нат, со стопроцентной уверенностью, что Казимир Портнов – это совсем не самое лучшее для тебя.

Значит, ему известно настоящее имя Кейджа. Он и правда разузнал о нем. От этого моя тревога перерастает в панику. Если Кейдж узнает, что Крис ходил к федералам, что федералы теперь тут вынюхивают… возможно, он больше сюда не приедет. Возможно, я никогда его больше не увижу.

Паника овладевает мною всего на несколько секунд, но потом ее сменяет возмущение. Какого черта парень, с которым я едва провела несколько месяцев, с которым даже не переспала, позволяет себе эту жалкую собственническую пещерную хрень?!

Я отхожу вглубь дома, потому что дверь все еще открыта, беру в углу ружье, прислоненное к стене, и встаю напротив Криса, схватившись левой рукой за ствол винтовки и уперев приклад в пол.

Я твердо говорю:

– Это частная территория. Моя территория. Я уже попросила тебя уйти, но ты не уходишь. То есть ты не только оскорбляешь и пугаешь меня – это еще и попытка вторжения. А с учетом наших прошлых отношений, твоей зацикленности на моем соседе и истории твоего сталкинга с постоянными поездками мимо моего дома, – которые, я уверена, твое начальство сможет отследить по твоему телефону или полицейским устройствам, имеющимся в патрульной машине, – ты будешь выглядеть очень плохо перед судом, если мне придется применить оружие.

Он таращится на меня. Его лицо багровеет.

– Т-ты угрожаешь в‑выстрелить в меня? – спрашивает он, захлебываясь от возмущения.

– Не знаю, Крис. А я смотрю вверх и вправо?

Спустя секунду потрясенного молчания он рявкает:

– Ты, сука!

Я чуть ли не улыбаюсь. Сейчас я уж точно довольна тем, что решила поизображать перед ним Рэмбо.

– Очаровательно. А теперь вали с моего порога, пока я не проделала такую дыру у тебя в груди, чтобы через нее свет проникал.

Он сжимает кулаки. У него из ушей практически валит пар. Он стоит, дрожа от ярости, но потом резко разворачивается на каблуках и шагает прочь, изрыгая ругательства.

Я никогда раньше не была фанаткой оружия. Эта штука есть у меня только потому, что ее оставил папа, когда они с мамой переехали. Но прямо сейчас я чувствую себя реальным Клинтом Иствудом – и только потому, что взяла в руки ружье. К тому же оно не смогло бы проделать дырку ни в чем, будь то человек или что-то другое, поскольку оно не заряжено.

Когда Крис укатывает вниз по дороге в облаке выхлопных газов, я продолжаю стоять в открытых дверях, не зная, смеяться мне или плакать. Но спать ложусь в плохом настроении.

Когда через какое-то время я просыпаюсь, на улице все еще темно. В комнате стоит полная тишина. Несколько секунд я не могу сориентироваться и внимательно прислушиваюсь, пытаясь понять, что меня разбудило.

Паника неприятно ворочается в груди… а потом мое сердце застывает, потому что я понимаю, что не одна. В комнате есть еще кто-то.

22

Нат

Взвизгнув от ужаса, я кидаюсь к прикроватной тумбочке, выдвигаю ящик и хватаю первый попавшийся твердый предмет, чтобы защититься.

А потом отползаю к изголовью и вскрикиваю:

– У меня есть оружие!

Включается свет. В дверях моей спальни стоит Кейдж.

Под его глазами – глубокие тени. Волосы спутаны. На нем черные брюки, кожаные туфли и застегнутая на все пуговицы строгая белая рубашка, подчеркивающая идеальные контуры его мускулистой груди и рук. Вся левая сторона рубашки от ворота до нижнего края пропитана кровью.

Он произносит:

– Насчет самообороны, детка… этим ты грабителя не испугаешь.

Со слабой улыбкой он указывает на предмет, которым я на него замахиваюсь. Это мой большой розовый дилдо.

Я отшвыриваю его, вскакиваю с кровати, бегу к Кейджу, закидываю руки ему на плечи и зарываюсь лицом в шею.

– Ты здесь!

Он опускает руки мне на спину и крепко прижимает к груди. Его голос низко, удовлетворенно рокочет:

– Я здесь. Скучала?

– Нет. Ни капельки.

Я со всей силы утыкаюсь в него носом, вбирая его аромат и слегка дрожа от счастья.

Он посмеивается, прижимаясь губами к моим волосам.

– Врунья. Поцелуй меня.

Я запрокидываю голову, и его губы мгновенно овладевают моими. Он жадно целует меня, крепко удерживая в объятиях.

Когда мы прерываемся, чтобы глотнуть немного воздуха, я спрашиваю, с трудом переводя дух:

– Откуда у тебя кровь на рубашке?

– Какой-то гад подстрелил.

Я в ужасе высвобождаюсь из его объятий и осматриваю его в поисках пулевых ран.

– Что? О господи! Куда?

– В плечо. Успокойся, это просто царапина.

– Из царапин кровь так не хлещет! Дай взглянуть. Снимай рубашку!

Он смотрит на меня со снисходительной улыбкой, как на расшумевшегося ребенка.

– Зашел минуту назад, а она уже пытается меня раздеть.

Уперев руки в бока, я кидаю на него суровый взгляд.

– Не говори обо мне так, будто меня тут нет. И снимай рубашку, пока я не свалилась с инфарктом.

Его улыбка становится еще шире.

– А еще меня командиром называла.

Кейдж выполняет мою просьбу, быстро расстегивая пуговицы. Когда он скидывает рубашку на пол и обнажает свою грудь, на несколько мгновений я застываю в восхищении, забыв о том, что должна: искать следы от пуль.

Но рану нахожу почти сразу: на внешней части плеча зияет жуткая алая дыра, из которой все еще сочится кровь.

– Садись, – приказываю я, толкая его к кровати.

Он присаживается на край матраса, а потом хватает меня за бедра и глядит на меня, пока я стою у него между ног и хмуро рассматриваю рану.

– Моя личная медсестричка, – мурлычет он. – Тебе тоже нужно снять рубашку.

Кейдж скользит рукой по моим ребрам и сжимает грудь. На мне стандартная пижама из коротких шорт и мягкой хлопковой футболки, под которой ничего нет. Он водит большим пальцем по моему соску, пока тот не твердеет, а потом нежно покусывает его прямо через ткань.

Ощущения невероятные, но сейчас лучше позаботиться о более насущных проблемах.

– Нужно ее промыть, Кейдж. Хватит меня отвлекать.

Он утыкается носом мне в грудь, вдыхая запах моей кожи, и шепчет:

– Я так скучал. Не мог дышать с тех пор, как уехал отсюда.

У меня внутри взрываются головокружительные фейерверки чистого восторга, но я остаюсь тверда.

– Комплименты тебе не помогут. Мне нужно сходить за антисептиком…

Он сгребает меня в охапку, кидает на постель и прижимается ко мне всем своим длинным сильным телом, расположив свой стояк у меня между бедер.

– Потом, – говорит Кейдж хриплым от желания голосом. – Прямо сейчас я должен тебя трахнуть. Каждую ночь я вспоминал о твоих стонах, когда ты кончаешь. Мой член тосковал по тебе неделями. Я тосковал по тебе. Кажется, ты околдовала меня, маленькая ведьма.

Он снова страстно целует меня, вцепившись мне в волосы.

Я разрываюсь между желанием промыть его рану и ощутить его внутри себя. Эта битва продолжается до тех пор, пока он не задирает мне рубашку и не присасывается к моим торчащим соскам – сначала к одному, потому к другому, по очереди.

Я с благодарным вздохом сдаюсь и запускаю пальцы в его темную гриву, выгибаясь под напором горячего, ласкающего рта.

Кейдж прав. Я могу промыть ее позже.

Приподнявшись на локтях, он снимает с меня футболку через голову – прижимает мои руки к матрасу и поднимает ее все выше, до самых запястий. Проделав какой-то магический трюк в духе Гудини, он ловко связывает мне руки.

Теперь я, связанная, смотрю на него дикими глазами и чувствую, как сердце пускается в галоп.

– Моя пленница, – шепчет Кейдж, сверкая глазами. – Пошевелишь руками – будешь наказана.

Дрожа от желания, я облизываю губы.

– Я отозвала свое разрешение шлепать меня, помнишь? Я сказала, что сначала ты должен разрешить мне сделать это с тобой.

Он улыбается.

– Есть много других способов тебя наказать, моя сладкая девочка.

У меня срывается голос.

– Правда? Например?

– Попробуй – и узнаешь.

Я сглатываю и делаю несколько глубоких вдохов. Пытаюсь не потерять сознание.

Посмеиваясь, Кейдж опускает голову и снова возвращается к моим соскам. Он уделяет им такое пристальное внимание, что в конце концов я начинаю извиваться под ним, изнывая от ожидания, когда этот умелый рот окажется в другом месте.

Кейдж продвигается вниз по моему телу, целуя бедра и живот, стискивая плоть, поглаживая меня своими большими шершавыми ладонями. Он зарывается лицом между моих раздвинутых ног, упирается носом в ткань коротких шорт, втягивает воздух и с тихим рычанием выдыхает.

Мои щеки горят. Я сжимаю руки в кулаки, пытаясь не захрипеть.

Он стягивает мои шорты, бросает на пол, а потом по-французски целует мою киску.

Когда у меня, потерявшей голову, вырывается отчаянный стон, Кейдж издает низкий звук, который раскатывается по всему моему телу изнутри.

– Скажи, что скучала по мне, – шепчет он, облизывая меня как рожок с мороженым.

– Ты знаешь, что скучала. Ох… Ох…

Его толстый палец входит в меня.

– Как сильно?

– Очень сильно! О господи… Пожалуйста, не останавливайся. Это потрясающе.

– Что, это?

Кейдж вставляет палец глубже и присасывается к моему клитору, водя по нему языком кругами, пока я не начинаю жалобно скулить и беспомощно шептать, как мне это нравится. Как мне этого не хватало.

Как мне не хватало его.

– Хочешь сначала кончить от моего языка или от члена, любовь моя?

Любовь моя.

Я всхлипываю, приподняв бедра. Мое сердце ширится в груди, пока не остается места ни для чего больше. Даже для легких. Меня настолько переполняют эмоции, что я едва могу дышать.

Когда я ничего не отвечаю, Кейдж приподнимается, скользя по моему телу, и берет мое лицо в ладони. Он целует меня, и его язык проникает мне в рот.

Я чувствую свой вкус на его губах. Биение его сердца отзывается у меня в груди.

Кейдж сбивчиво бормочет:

– Ты моя хорошая девочка? Ты моя?

Мои глаза медленно раскрываются. Он нависает надо мной, такой прекрасный и могучий, и его яростный взгляд полон вожделения.

По моему телу прокатывается дрожь. Я как будто падаю и взлетаю одновременно, в одно и то же мгновение.

Я отвечаю ему едва слышным шепотом:

– Да. Я твоя… Я вся твоя. Пожалуйста, трахни меня.

Он опускает руку между нами, расстегивает молнию на брюках.

– Скажи еще раз.

– Пожалуйста, трахни меня.

– Нет, не это.

Его член высвобождается из штанов. Горячий, твердый ствол требовательно упирается в меня, желая войти внутрь.

– Я… я твоя. Только твоя. Целиком и полностью.

Он входит в меня с удовлетворенным рыком, а потом, опираясь на локти, снова целует и хватает, хватает за волосы и трахает меня, вбиваясь все глубже и глубже.

Я пытаюсь держаться, мне хочется, чтобы это длилось дольше, но я уже вся расхожусь по швам. Ощущения от того, как он растягивает меня, вонзается в меня, как он стонет от наслаждения, не отрываясь от моих губ, как имеет меня, – это слишком.

Я кончаю с резким, внезапным рывком. Откидываю голову на подушку и кричу, содрогаясь от конвульсий.

Пока я купаюсь в оргазме, Кейдж извергает грязный поток восхвалений и превозношений, которые горячо нашептывает мне на ухо.

– Черт возьми, да, кончи для меня как следует, красавица. Ты такая мокрая, такая влажная, такая узкая, такая идеальная. Мне нравится твое тепло. Нравится твой вкус. И твой голос. И твой запах. У меня от тебя просто крышу сносит. Я чуть с ума не сошел без тебя за все это время. Без твоей милой улыбки, и острого язычка, и без этой роскошной щелки, которая принадлежит мне, только мне…

Когда я поднимаю свои связанные руки над головой и обнимаю его за шею, он замирает.

– О нет, – выдыхает он. – Что ты наделала?

Ерзая под ним, я мотаю головой и что-то протестующе мямлю.

Его голос становится зловещим.

– Да, ты знаешь.

Он хватает меня за запястья и снова фиксирует их на подушке над моей головой.

Я в панике вскрикиваю:

– Я сказала, что меня нельзя шлепать!

– Я знаю, детка. Ш-ш-ш… – Он нежно меня целует. – Я никогда не сделаю ничего против твоей воли. Хорошо?

Немного расслабившись, я киваю.

Он снова меня целует, а потом мурлычет:

– Как насчет того, чтобы я связал тебя и закрыл тебе глаза?

Что бы сейчас ни изобразилось на моем лице, это заставило его улыбнуться.

– Тебе нравится эта идея.

– Я не знаю. Звучит как извращение. Я не извращенка.

– Говорит обладательница огромной коллекции секс-игрушек… А твой словарный запас? Ты любую доминатрикс в краску вгонишь.

Он входит в меня еще раз, нежно покусывая шею, и шепчет:

– Я хочу, чтобы ты кончила связанная. Связанная, ослепленная, умоляющая.

– Мы договорились, что я позволяю делать со мной только то, что ты позволишь делать с собой. Забыл?

– Интересно… Не припоминаю такого.

– Но ты согласишься? Потому что я бы почувствовала себя гораздо лучше. Безопаснее, я имею в виду.

Кейдж приподнимает голову и изучает мое лицо. Спустя секунду он отвечает:

– Да.

Чувствуя смесь страха и возбуждения, я шепчу:

– Правда?

– Если ты этого хочешь. Да.

Он делает еще один толчок. И еще. Его дыхание становится прерывистым. Полагаю, тема разговора его тоже заводит.

– То есть ты… позволишь мне тебя шлепнуть?

Его веки опускаются. Желваки гуляют. Еще раз двинув бедрами, Кейдж отвечает:

– Да. А после этого я так тебя трахну, что ты неделю ходить не сможешь.

– Ты позволишь мне связать тебя и завязать глаза? И заставить тебя кончить, пока ты связан?

Его веки дрожат. Он хрипло отвечает:

– Я никогда и никому такого не позволял.

– А мне позволишь?

Его бедра двигаются быстрее, пальцы на моей талии сжимаются. Он облизывает губы.

– Да.

– Ты разрешишь мне дотронуться до тебя там, где ты трогал меня? Сзади?.. Ты понял.

Он понял. Его глаза горят таким темным огнем, что почти прожигают дырку у меня в голове.

– Этого я тоже никому никогда не позволял делать, – рычит Кейдж.

Что за странное ощущение могущества охватило меня? Чувство такое, будто я могу приказать горе уйти с моего пути, и она подчинится.

Глядя ему прямо в глаза, пока он продолжает трахать меня, я спрашиваю:

– Но мне же ты позволишь, да?

Одним быстрым движением, за которым я не успеваю уследить, Кейдж отрывается от меня и стаскивает с кровати. Сам садится на край, опускает меня на колени между своих раздвинутых ног, хватает в кулак вздыбленный стояк и глядит на меня горящими глазами.

Сквозь стиснутые зубы он произносит:

– Да. А ты хотела бы?

Я улыбаюсь ему.

– Нет. Мне просто было интересно узнать, позволишь ли ты.

– Маленькая ведьма. Ты и правда заслуживаешь наказания. А теперь веди себя хорошо и высоси из меня всю сперму.

Он обхватывает руками мою шею и притягивает голову к своему крепкому члену, блестящему от моей влаги.

Я открываю рот и беру его – максимально глубоко, до самого основания.

Кейдж стонет, и у него сводит бедра.

– Ох, черт, детка. Этот рот.

Мои руки все еще связаны в запястьях, но я приподнимаю их и хватаюсь за скользкий ствол Кейджа, чтобы контролировать глубину.

Несмотря на обвинения Слоан в отсутствии рвотного рефлекса, я не сверхчеловек. Глаза уже начинают слезиться.

Продолжая держать меня за горло одной рукой, другую Кейдж запускает мне в волосы и смотрит сверху вниз, как я ласкаю и сосу его. Он что-то невнятно бормочет на своем языке, глядя на мой рот ненасытным взглядом.

Ему нравится. Он в восторге. И я тоже.

Я закрываю глаза и сосу сильнее, двигаюсь быстрее и вожу языком по налитой головке, заставляя Кейджа рычать от удовольствия, пока он имеет меня в рот и крепко удерживает мою голову.

А потом он вздрагивает и издает низкий и протяжный стон. Его пальцы сжимают мои волосы.

Он глухо шепчет:

– Я близко. Проглоти все до капли, а потом начисто вылижи.

Я не могу говорить, так что просто смотрю на него и беззвучно соглашаюсь, глядя ему прямо в глаза.

Он запрокидывает голову с моим именем на губах и снова содрогается. Сжимающая мое горло рука мокрая и дрожит.

Кейдж извергается с резким рывком и дико кричит, глядя в потолок.

Его член пульсирует у меня на языке. Слезы текут по моим щекам. Я делаю серию коротких вдохов через нос, пока глотаю. Он отпускает мое горло и нежно удерживает мою голову в руках, продолжая спускать, двигая бедрами и сладко постанывая.

– О-о-о, о-о-о, о-о-о…

Он с финальным содроганием обрушивается на матрас, а потом тяжело вздыхает.

Я, со своей стороны, привстаю на коленке, чтобы приняться за дело.

Я любовно вылизываю его от основания до головки, понимая, что, скорее всего, сделала бы это, даже если бы он не приказал. Его крепкий член достоин того, чтобы поклоняться ему часами. Это произведение искусства.

Возможно, мне нужно перейти с абстракции на обнаженную натуру.

Я тихо хихикаю, представив свою гостиную, заваленную эскизами со стояками Кейджа.

Он наклоняет голову набок и глядит на меня затуманенным взглядом из-под полуопущенных век. Поглаживая мое лицо, он хриплым голосом замечает:

– Хорошо, что у меня всё в порядке с самооценкой. Твои глаза находятся в паре сантиметров от моего члена, а ты смеешься?

Я еще несколько раз провожу по нему языком, а потом, скользнув вверх, ложусь прямо на Кейджа, закидывая петлю из своих связанных рук ему на голову и утыкаясь носом в ложбинку между его шеей и плечом.

– Просто подумала, что из тебя получился бы отличный натурщик. Если бы я привела тебя на урок рисования, мои ученики бы умерли.

Опустив руки мне на спину, он зарывается носом в мои волосы.

– У тебя бывают уроки с обнаженной натурой?

– Нет. У меня для этого слишком маленькие дети. Но ты вдохновил меня открыть вечерние курсы для взрослых. – Я задумчиво наклоняю голову и улыбаюсь ему. – Мне бы платили кучу денег за посещение, если бы моделью был ты.

Он целует кончик моего носа.

– Тебе больше не нужно беспокоиться о деньгах, помнишь? Кстати, почему ты до сих пор ничего не сняла с траста?

Я морщу нос.

– Можно мы несколько минут насладимся блаженным безмятежным покоем, прежде чем начнем говорить о деньгах?

Кейдж берет в ладони мое лицо и нежно целует в губы.

– Ты, наверное, единственный человек в моей жизни, которого они не волнуют.

– О, они меня волнуют. Я просто не хочу чувствовать себя так, будто ты заплатил десять миллионов долларов за оказанные услуги.

Через несколько секунд он начинает похрюкивать от смеха. Отрывисто и коротко, так, что у него сотрясается грудь.

– А что, если я скажу, что это стоило пятьдесят долларов, а остальное – просто чаевые?

– Если бы у меня не были связаны руки, я дала бы тебе хорошую затрещину, урод.

Он переворачивает меня на спину и прижимает к матрасу, нависая надо мной. Этот мужчина такой красивый, что больно смотреть.

– Значит, оставлю тебя связанной навсегда.

– В какой-то момент придется меня отпустить. Нам все еще нужно промыть твое плечо.

Его взгляд становится еще теплее, а потом раскаляется докрасна.

– У меня идея получше. Пойдем помоемся вместе. В душе.

Не дожидаясь ответа, он слезает с постели, берет меня на руки и несет в ванную.

23

Нат

Я всегда представляла себе процесс секса в душе совсем не как в кино или книгах – чувственным и эстетичным, – а скорее как купание двух маленьких слонят в надувном детском бассейне: их поливают из шлангов, а они размахивают хоботами, путаются в собственных ногах и с нелепым видом неуклюже барахтаются в воде.

Кейдж все значительно упростил, прислонив меня к стене душевой, заломив руки за спину и оттрахав стоя.

Когда наши стоны удовольствия перестают отражаться от плиточных стен, он роняет голову мне на плечо и выдыхает.

– Вот бы мы встретились много лет назад, – шепчет он, нежно целуя мою влажную кожу. – С тобой я хочу быть другим человеком.

В его голосе звучит такая тоска, что у меня сердце в груди сжимается.

– Ты мне нравишься таким, какой есть.

– Ты пока плохо меня знаешь.

Кейдж отрывается от моего тела и подставляет его под теплые струи. Стоя у меня за спиной, он выдавливает немного шампуня в ладонь и массирующими движениями наносит мне на волосы.

Это так приятно, что я почти забываю его недавние слова. Почти, но не до конца.

– Ну, тогда начинай рассказывать. Что такого я должна знать?

Шуму воды не удается заглушить его тяжелого вздоха.

– Что ты хочешь знать?

Я несколько секунд раздумываю.

– Где ты родился?

– В Адской кухне.

Я никогда не бывала на Манхэттене и поэтому не особо разбираюсь в его запутанной географии. Но знаю, что Адская кухня не считается особо элитным или благополучным районом.

– И ты ходил там в школу?

Его сильные пальцы массируют кожу моей головы, распределяя шампунь по волосам.

– Да. До пятнадцати лет. Пока не убили моих родителей.

Я в ужасе замираю.

– Убили? Но кто?

В его голосе появляются ожесточенные, озлобленные ноты.

– Ирландцы. Их банды тогда были самыми жестокими в Нью-Йорке. Самыми крупными и наиболее организованными. Моих родителей застрелили прямо перед их мясной лавкой на 39-й улице.

– За что?

– Они не заплатили за крышу. Единственный раз. – Его голос становится мертвенно холодным. – И за это их убили.

Я разворачиваюсь. Положив руки ему на талию, пытаюсь поймать его взгляд – твердый, уклончивый и немного устрашающий.

– Ты там был, верно? – шепчу я. – Ты видел, как это случилось?

У него гуляют желваки. Он не отвечает – просто поправляет лейку душа и наклоняет мою голову под струю, чтобы смыть шампунь с волос.

После напряженной паузы Кейдж продолжает:

– Когда это случилось, я бросил школу и начал работать в мясной лавке.

– В пятнадцать?

– Мне нужно было приглядывать за двумя младшими сестрами. И никакой родни – она вся осталась на родине, когда родители эмигрировали. Они едва говорили по-английски, когда приехали, но были настоящими работягами. Мы не жировали, однако на жизнь хватало… Когда они погибли, главой семьи стал я. Это был мой долг – позаботиться о сестрах.

Я припоминаю его слова, что для него в равной степени обязанность и радость заботиться обо мне. Кажется, теперь я понимаю Кейджа немного лучше.

Он берет кусок мыла и начинает нежно, но тщательно мыть меня, исследуя каждый закоулок, пока у меня не алеют щеки. Непрерывно намыливая меня, он продолжает:

– В мой шестнадцатый день рождения в магазин зашли двое мужчин. Я вспомнил их. Это были убийцы моих родителей. Они сказали, что дали мне время из уважения к утрате, но теперь пора расплачиваться за их услуги. Когда я послал их к черту, они только посмеялись. Заявились прямо в магазин моих родителей и смеялись надо мной. Так что я их застрелил.

Закончив со мной, он начинает намыливать свою грудь. Я гляжу на него, в ужасе разинув рот.

Он продолжает:

– Я знал, кому звонить, чтобы избавиться от трупов. Естественно, это была не полиция. Не только ирландцы поддерживают тесные связи внутри сообщества. Пусть мой отец и не был авторитетом, но его уважали. Когда его убили, один большой человек дал мне знать, что в случае необходимости я могу рассчитывать на помощь.

После этого следует долгая, многозначительная пауза.

– За определенную плату.

– Ты говоришь о Максиме Могдоновиче?

Кейдж бросает на меня быстрый удивленный взгляд.

– Да.

– Мне сказала Слоан.

– Ставросу не стоило об этом болтать.

В этих словах звучит угроза. Мне не нужна кровь на руках, так что я уточняю:

– Я не знаю, это он проболтался или нет. Слоан могла просто посмотреть в интернете. Она мастер в этом деле – искать информацию. Знает кучу всякой всячины.

Кейдж улыбается, разворачивает меня и подставляет под струи воды собственное лицо.

Я как будто порно смотрю. Мыльная пена эротично стекает по его точеным мускулам. Сильные руки гуляют по широкой татуированной груди. Он наклоняет голову и подставляет ее под воду; закрывает глаза и смывает шампунь с волос, так что мне открывается чудесный вид на его прекрасную шею и бицепсы, на мышцы его груди и пресса. А потом он трясет головой, как пес, и брызги летят во все стороны.

Кейдж выключает кран и говорит:

– Ты ей очень предана.

– Она моя лучшая подруга, так что это само собой разумеется.

– Думаешь, у нее есть чувства к Ставросу?

По-хорошему, мой ответ нет. Мужчины для нее как золотые рыбки: очень симпатичные домашние питомцы, но совершенно неотличимые друг от друга и полностью взаимозаменяемые. К тому же стоят недорого.

Но, пожалуй, лучше не говорить это Кейджу, с учетом его пристрастия к отстрелу людей.

С некоторой опаской посматривая на него, я отвечаю:

– Не знаю. Почему ты спрашиваешь?

Он посмеивается.

– Не будь такой подозрительной. Просто интересно.

– Скажем так, она не особо романтична.

Кейдж берет мое лицо в ладони, смотрит на меня, и его губы складываются в ласковую улыбку.

– Я тоже не был. Просто она пока не встретила своего единственного.

У меня пересыхает во рту, сердце заходится. Он хочет сказать, что я его единственная? Но ведь одержимость и настоящая любовь – это совсем разные вещи.

Однако у меня не хватает смелости уточнить, поэтому я меняю тему:

– У тебя опять из плеча течет.

Он опускает взгляд и хмурится.

– Ты хорошо обращаешься с иглой?

Я чувствую, как у меня кровь отливает от лица, но беру себя в руки. Если мне нужно его зашить, придется это сделать.

Я глубоко вдыхаю и расправляю плечи.

– Уверена, я справлюсь.

Он улыбается, увидев мое ужасно серьезное выражение.

– Знаю, что справишься. Ты справишься с чем угодно.

Я сияю от звенящей в его голосе гордости. Представляю, как глупо сейчас выгляжу: смотрю на него и мечтательно моргаю, пока мой взгляд застилают падающие конфетти в форме сердечек.

Мы выбираемся из душа, и Кейдж вытирает нас, аккуратно обсушивает мои влажные волосы полотенцем и еще более аккуратно расчесывает их пальцами от корней до кончиков, чтобы не спутались и не сбились в колтуны. Даже когда я говорю, что в ящике есть расческа, он все равно хочет использовать руки.

– У тебя пунктик на моих волосах, да?

– У меня пунктик на тебе в целом. Твоя задница идет сразу после волос. Или, может быть, ноги? Нет – твои глаза.

Прикинувшись оскорбленной, я возмущаюсь:

– Извините, но я нечто большее, чем совокупность частей тела. У меня еще есть индивидуальность, если ты не заметил. И мозг. Вполне рабочий мозг, к твоему сведению.

С поправкой на математику. Но это не считается, потому что математика – какая-то ерунда.

Кейдж посмеивается, прижимает меня к груди и опускает голову, чтобы коснуться своими губами моих.

– Он даже вполовину не такой рабочий, как твой рот.

– Ой, очень смешно. Теперь ты у нас комик.

Он вновь нежно меня целует, а потом говорит:

– Скоро вернусь.

Еще один повод для сердечного приступа. За две секунды мой пульс разгоняется втрое.

– Что? Куда ты идешь?

– Домой.

– Ты уже возвращаешься в Нью-Йорк?

Моя паника по поводу его возможного отъезда явно забавляет Кейджа, и он поясняет:

– Мой дом по соседству. Там есть чистая одежда. Не хотелось бы надевать рубашку, в которой я вернулся, а собирать вещи некогда было.

Мое облегчение омрачает подозрение. Я с недоумением щурюсь.

– Ты приехал сюда сразу после перестрелки?

– Да.

– Это было запланировано?

– Нет.

Я щурюсь еще сильнее.

– То есть ты, раненый, истекающий кровью, без вещей, решил пролететь через полстраны, чтобы добраться сюда. И увидеть меня.

Он снова берет мое лицо в руки и пристально смотрит в него, чтобы я увидела все. Всю его тоску, всю его жажду… все темные желания.

– Люди возвращаются домой, чтобы почувствовать себя лучше, – говорит он.

– Но твой дом в Нью-Йорке.

– Дом может быть и человеком. И для меня это – ты.

У меня на глаза наворачиваются слезы. Я несколько раз прерывисто вздыхаю, прежде чем начать говорить, но даже после этого мой голос звучит сдавленно.

– Если узнаю, что ты это где-то вычитал, башку тебе отстрелю.

Его глаза весело блестят, и он целует меня.

После этого я медленно выдыхаю и утираю слезы.

– Но тебе не нужно идти в соседний дом. У меня есть для тебя одежда.

Кейдж вскидывает бровь.

– Хочешь поглядеть на меня в одном из своих платьев? А еще говоришь, что не извращенка.

– Нет! Просто у меня уже есть для тебя мужские вещи. Большого размера. Я купила все в 3XL. – Я с сомнением окидываю взглядом огромную ширь его плеч. – Хотя теперь не уверена, что они налезут.

Кейдж хмурится.

– Ты купила мне одежду?

Он выглядит таким пораженным, что я смущаюсь. Надеюсь, в его мачо-сознании я не переступила грань. Вдруг он решит, что я хочу стать его мамочкой или как-то его оскорбить? Если задуматься, то, может, это действительно была не лучшая идея.

Глядя себе под ноги, я бормочу:

– Ну да… Типа пару толстовок. И носков, и футболок. То, что можно надеть, не знаю, после душа. Или перед сном. Чтобы чувствовать себя комфортно. Чтобы у тебя были свои вещи, если вдруг решишь остаться на ночь…

Я растерянно замолкаю, потому что не знаю, что еще сказать: со стороны это звучит ужасно глупо.

Кейдж приподнимает мой подбородок костяшками пальцев. Когда наши взгляды встречаются, в его глазах я вижу практически экстаз.

– Ты купила мне одежду.

Он говорит это абсолютно восторженным тоном, с таким удивлением и благоговением, как просветленный бы сказал: «Бог есть, и я его видел!»

– Да.

– На свои собственные деньги.

– А на чьи, если не на свои?

– То есть они были не из траста. Ты пока ничего не снимала. Значит, это должны быть твои деньги. Которые ты заработала. Сама.

Я изучаю выражение его лица.

– Я так понимаю, тебе не очень часто вручали подарки.

– Никто ничего не покупал мне с тех пор, как умерли родители.

– Серьезно? Даже твои сестры? На день рождения или типа того?

Я мгновенно понимаю, что сестры – эта не та тема, которую стоит поднимать. Его взгляд становится далеким, черты ожесточаются, руки опускаются вдоль тела.

А потом он разворачивается к раковине и безжизненным тоном произносит:

– Ирландцы их тоже убили. Когда узнали, что я сделал, в отместку они забрали сестер.

Несколько мгновений он молчит.

– Моим родителям повезло больше. Прежде чем застрелить, сестер несколько дней насиловали и пытали. А потом их, голых и изуродованных, бросили на пороге нашего дома. – Его голос глохнет. – Саше было тринадцать. Марии десять.

Я зажимаю рот обеими руками.

– Толстый конверт с фотографиями того, что с ними творили перед убийством, тоже оставили. Это заняло у меня несколько лет, но я нашел всех мужчин на фотографиях.

Ему не надо объяснять, что он с ними сделал, когда нашел. Я уже знаю.

Меня мутит, но я опускаю дрожащую руку Кейджу на плечо. Он выдыхает, а потом поворачивается и крепко прижимает меня к груди, стискивая меня в настоящих медвежьих объятиях, как будто никогда не хочет отпускать.

– Извини, – шепчет он. – Не стоило рассказывать. Тебе не обязательно знать про эту грязь.

– Я рада, что рассказал. Ты не должен носить это в себе.

От этих слов его грудь едва заметно сотрясается. Он громко сглатывает, прижимается лицом к моей шее и стискивает меня крепче.

Его называют Жнецом из-за всех тех ужасных вещей, что он совершил, но Кейдж всего лишь человек, как и все остальные. Он скорбит, его можно ранить. Он сделан из плоти и крови.

Кейдж был одинок с самого детства, и его не поддерживало ничего, кроме жутких воспоминаний. Воспоминаний, которые превратили его из маленького мальчика в миф, пока он продвигался все выше и выше в организации, известной своей беспощадностью. Пока не оказался на самом верху.

Но весь его успех был результатом того, что случилось с его семьей.

Жестокость – его визитная карточка, кровопролитие – его ремесло, но самой сутью этого человека является месть.

Он сказал, что собирает долги, но только теперь я понимаю, что это действительно значит. Долгом является сам факт их существования. Когда я вздрагиваю, он отстраняется и смотрит на меня – по-настоящему смотрит на меня, глаза в глаза. Что-то обреченное есть в этом взгляде. Что-то отчаянное. Как будто Кейдж боится услышать, что я скажу ему «прощай».

Однако кроличья нора оказалась слишком глубока… Я не смогла бы вернуться к старой жизни, даже если бы захотела. А я не хочу.

Понятия не имею, в каком мрачном углу дремала эта темная часть моей души, где она так долго спала, но история Кейджа пробудила нечто жесткое и суровое в самом моем сердце. Некое создание, верящее, что справедливая развязка стоит любых мер, даже самых кровавых. Во мне поднимает голову огнедышащий дракон, хищно распахивая прежде сомкнутые веки.

Дракон говорит:

– Меня не волнует твое прошлое и что ты делал, как достиг своего нынешнего положения. Наверное, должно, но не волнует. Меня волнуешь только ты, а еще то, что я чувствую рядом с тобой, и то, что ты вернул меня к жизни. Не нужно ничего рассказывать мне, если не хочешь. Я не буду давить на тебя. Но если тебе нужно будет поговорить, я выслушаю без всякого осуждения. Неважно, что ты соберешься рассказать. Неважно, насколько ужасно, по твоему мнению, это будет, я не отвернусь от тебя. Потому что хоть ты и сказал, что ты нехороший человек, я не думаю, что это так. Но даже если это правда, даже если ты на самом деле плохой человек, то ты лучший плохой человек, которого я знала в своей жизни.

Кейдж смотрит на меня, замерев и раскрыв рот. У него вырывается неглубокий, тихий вздох. А потом он целует меня так, будто от этого зависит его жизнь. Будто на кону стоит его душа.

И если я чувствую какую-то болезненность в его поцелуе, неуловимый оттенок грусти и сожаления, то предпочитаю думать, что это мое воображение.

24

Кейдж

Я должен сказать ей.

Сказать и какое-то время потерпеть ее ненависть, пока не смогу объяснить. Пока не смогу подобрать верные слова и доказать, что мое молчание было не враньем, а способом уберечь ее от секретов, угрожающих ее безопасности.

Только она сразу поймет, что это брехня. Натали слишком умна. Она уже видит меня насквозь.

Этот секрет я храню не ради ее безопасности, но в своих эгоистических целях, потому что знаю: стоит рассказать ей, что все это время я знал про ее пропавшего жениха, знал, что, вопреки ее уверенности, он не упал на велосипеде в пропасть, и она возненавидит меня.

Если я расскажу ей, зачем на самом деле приехал сюда в прошлом сентябре, она никогда меня не простит. А узнай Натали, какие ее ждут последствия, если Макс вдруг раскроет мою ложь, она захочет моей смерти.

Мне нужно уйти, пока до этого не дошло. Мне нужно исчезнуть и никогда больше не возвращаться сюда. Мне нужно позволить ей найти себе нормального парня и жить обычной жизнью, а самому просто наблюдать за ней издали.

Но когда она смотрит на меня своими прекрасными глазами цвета океана, полными чувств, я понимаю, что ничего такого не сделаю.

Если даже найду в себе силы уйти, то не смогу долго оставаться в стороне. Я уже удостоверился, что она слишком притягательна для меня, чтобы этому можно было противиться. У меня развилась сильнейшая зависимость. Заклинание, которое Натали наложила на меня, слишком мощное.

Так что правда – не вариант.

Единственный путь для меня – продолжать вести двойную жизнь настолько осторожно, насколько это возможно. Четко отделять одно от другого. Дорожки, по которым я хожу на западном побережье, никогда не должны пересекаться с восточным.

Нельзя позволить себе оступиться на этом натянутом канате, потому что на кону ее жизнь, и я не могу ее потерять.

Если это случится, я сожгу весь мир дотла, прежде чем уйти в темноту вслед за ней.

25

Нат

После душа я наливаю Кейджу виски и усаживаю за стол на кухне – здесь самое лучшее освещение. Потом беру нитку и иглу из швейного набора, перекись водорода из аптечки, небольшое хлопковое полотенце и марлевые повязки.

Когда я стою перед ним и смотрю на этого огромного татуированного мужчину, сидящего на моей кухне в одних серых спортивных штанах, которые я купила ему в подарок, меня внезапно переполняет обжигающее, искрящееся счастье. Такое ослепляющее, будто я смотрю на солнце.

Чтобы справиться с избытком чувств, но при этом не ляпнуть глупость, я говорю:

– У меня нет бинтов.

Откинувшись в кресле, как король всех развратников, Кейдж отхлебывает виски, облизывает губы и улыбается.

– А зачем?

– Сделать перевязку. Я не могу просто обклеить тебя пластырями, мне надо как-то закрепить марлю.

– У тебя есть армированный скотч?

– Я не буду тебя им обматывать! Это штука для ремонта! Он с тебя кожу сдерет, когда попытаешься его снять!

Он смотрит на швейный набор у меня в руках.

– Ты собиралась шить текстильной нитью, которая разложится на волокна и занесет инфекцию, после чего я умру от сепсиса, но на скотче проводишь черту?

Я расстроенно смотрю на нитку.

– Ох, черт. А что тогда лучше использовать?

– Рыбная леска подойдет. Если нет, то зубная нить без ароматизатора.

Я не спрашиваю, откуда он это знает. Просто возвращаюсь в ванную, беру зубную нить и снова иду на кухню. Кейдж наливает еще один стакан виски.

– Хорошая идея. Поможет приглушить боль.

– Это не для меня. Это для тебя.

– Не уверена, что разумно употреблять алкоголь перед первым хирургическим опытом.

– А я не уверен, что разумно позволять доктору с настолько трясущимися руками проводить операцию.

Мы оба смотрим на мои руки. Они определенно трясутся.

– Ладно. Давай сюда.

Я раскладываю все свои принадлежности на столе. Кейдж протягивает мне стакан виски, который я опустошаю почти полностью и возвращаю ему.

– Ладно. Я сяду здесь. Ты должен повернуться…

– Ты сядешь здесь.

Он притягивает меня к себе и усаживает на колени так, что мои бедра стискивают ему бока.

– Не думаю, что это самая удобная поза.

Впиваясь пальцами в мою задницу, Кейдж подается вперед и зарывается носом мне в шею.

– А я думаю.

– Мне лестно твое внимание, но если ты продолжишь меня отвлекать, в итоге увидишь на себе швы, достойные чудовища Франкенштейна.

– В ближайшее время я на конкурс красоты не собираюсь, детка. Просто промой ее и зашей.

– Ты так говоришь, будто это легче легкого.

– Так и есть. Я тебе помогу. Сначала залей рану перекисью.

Я наклоняюсь, чтобы внимательнее рассмотреть рану, и прикусываю губу, когда вижу ее вблизи.

Она не прямо кошмарная. Даже не слишком длинная и глубокая. Но все же из нее продолжает сочиться кровь, которую Кейдж, кажется, совсем не замечает.

– Видишь? Я же сказал. Практически царапина.

– Сколько раз тебя подстреливали?

Он ненадолго задумывается.

– Шесть? Десять? Не помню. Я всегда набиваю тату, чтобы перекрыть шрам.

Я изучаю его грудь – великолепное чернильное полотно на еще более великолепном рельефе мышц. Не мужчина, а ходячее произведение искусства.

– Например, эту.

Я дотрагиваюсь до скалящегося черепа на левой стороне груди, прямо над сердцем, и в одной из пустых глазниц нащупываю звездочку из рубцовой ткани. Она чем-то напоминает маленький зрачок, поглядывающий с явно недобрыми намерениями.

Опустив на него взгляд, Кейдж комментирует:

– Хорошо, что тебя не было рядом, когда я его получил. Ты бы точно в обморок упала.

– Но шрам совсем маленький. Не больше монетки.

– Это входная рана. Выходное отверстие – на спине. Примерно такого размера.

Он поднимает сжатый кулак. Прикинув, что тот размером с грейпфрут, я сглатываю, чувствуя, как у меня крутит живот.

– Чудо, что ты выжил…

– Почти умер, – отвечает он. – Но нет.

Кейдж так спокойно об этом говорит, будто смерть – не такая уж важная штука. Или, может, он считает неважной собственную жизнь. Может, он считает, что не многого стоит.

Я кладу свою раскрытую ладонь на его широкую грудь, заглядываю ему в глаза и тихо говорю:

– Я рада, что нет. Не думаю, что смогла бы снова стать счастливой, если бы не встретила тебя.

Хоть он и пытается это не показывать, я вижу, какое действие произвели на него мои слова. Его глаза вспыхивают. Он сглатывает, и у него дергается кадык.

Хриплым голосом Кейдж отвечает:

– Ты бы кого-нибудь нашла.

– Не то чтобы я перестала общаться с мужчинами после Дэвида. С некоторыми даже встречалась. Но ни с кем не чувствовала себя так, как с тобой. Ни с кем я не чувствовала себя живой.

Какая-то странная эмоция проскальзывает в его глазах, но он отводит взгляд, так что я не успеваю распознать ее. Хочу спросить, что не так, но Кейдж внезапно меняет тему.

– Я вставлю за тебя нить в иголку. Сдвинь края раны и начни с одного конца. Не делай слишком тугие стежки, а то кожа омертвеет. Вставляй иглу достаточно глубоко, но не перебарщивай! Просто делай аккуратные маленькие шовчики на равном расстоянии друг от друга. Представь, что подшиваешь платье.

– Из человеческой кожи. Как Ганнибал Лектер.

– Парень с платьем из кожи – это Баффало Билл. Лектер помогал Старлинг его поймать.

– Точно, теперь вспомнила. А ты фанат кино?

Его брови сдвигаются. Кажется, он вновь погрузился в далекие воспоминания, содержание которых разглашать не собирается.

Понизив голос, он отвечает:

– Я не очень хорошо сплю. А ночью по телевизору всегда показывают фильмы.

Это как будто ненадолго заглянуть в его повседневную жизнь. Зрелище невеселое.

Когда я касаюсь его щеки, он вздрагивает и немного удивленно смотрит на меня, вернувшись оттуда, куда его унесло.

– В следующий раз, когда не сможешь заснуть, звони мне, хорошо? Можем посмотреть фильм вместе.

Он разглядывает мое лицо с такой искренней благодарностью, как будто ничто на свете не может сделать его счастливее, чем просмотр фильма со мной по телефону, когда он в отъезде.

Но Кейдж снова меняет тему и тянется за бутылкой перекиси.

– Сначала промываем. Потом зашиваем. Давай поскорее покончим с этим, чтобы вернуться к важным вещам.

На «важных вещах» он крепко сжимает мою задницу, чтобы я уж точно правильно интерпретировала его слова. Этот мужчина просто кролик-энерджайзер.

Мы оба молчим, пока я аккуратно прочищаю рану краешком полотенца, вымоченным в перекиси. Внутрь попал небольшой кусочек ткани от рубашки и засох. Когда я его отдираю, снова начинает идти кровь, так что мне приходится зажать рану, чтобы остановить кровотечение. Затем я продолжаю ее промывать.

Когда я заканчиваю, Кейдж протягивает мне иглу и с очень серьезным видом произносит:

– Не пугайся, если я вырублюсь, когда ты меня проткнешь.

На секунду я застываю в ужасе, но потом понимаю, что это шутка, и приступаю к делу, что-то проворчав себе под нос.

Это не так гадко, как мне представлялось. После первых нескольких стежков я приноравливаюсь и довольно быстро заканчиваю, оставшись в итоге вполне довольной результатом.

– Мне просто обрезать кончик нити или как?

– Сделай узелок и обрезай.

Я выполняю указание по поводу узелка, но мне приходится слезть с колен Кейджа, чтобы взять ножницы в ящике под раковиной. Затем я щелкаю ими и вновь с восхищением гляжу на свою работу.

Очевидно, ему не нравится, что я стою так далеко. Он снова притягивает меня к себе на колени, только теперь мои ноги свешиваются на одну сторону, так что я уютно устраиваюсь у него на руках, пригревшись в могучих объятиях.

Он целует меня в макушку, и я довольно вздыхаю. А потом зеваю.

Кейдж глухо посмеивается прямо мне в ухо.

– Тебе со мной скучно?

Я улыбаюсь, уткнувшись ему в шею, и нагло вру:

– Ужасно. Ты самый скучный человек на земле. Интереснее смотреть, как сохнет краска, чем проводить с тобой время. Кстати, сколько у нас времени на этот раз?

Поглаживая меня по волосам, он отвечает:

– Как минимум все новогодние праздники.

Я радостно выпрямляюсь и смотрю на него.

– Правда? Так много?

Убирая пряди волос с моего лица, он улыбается:

– Тебе до смерти надоест на меня пялиться.

Я киваю, изображая искреннюю озабоченность.

– Да, наверное. Целая неделя наедине с тобой… – Я повожу плечами. – Фу!

Сверкая глазами, он берет меня на руки и относит обратно в спальню.

По пути я успеваю рассказать ему про визит Криса. И все же признаюсь, хоть мне и не хочется из-за страха перед возможной реакцией, что Крис показывал его портрет ФБР.

– Не беспокойся об этом.

Кейдж кладет меня на кровать, накрывает одеялом, а потом ложится рядом и прижимает меня к себе, так что моя спина упирается ему в грудь. Обвив мои ноги своими, он глубоко вдыхает запах моих волос, потом закидывает на меня руку и целует в шею.

– Но теперь они будут искать тебя. Здесь.

– Этого рисунка уже нет.

Он откидывается назад и гасит лампу на прикроватной тумбочке. Я недоуменно хлопаю глазами в темноте.

– В каком смысле?

– Шериф Говнюк – не единственный человек со связями в Бюро.

Я часто моргаю, как будто посылая сообщение азбукой Морзе.

– Но… ты сказал, что, если они узнают про меня…

– Они ничего не знают. И мы позаботимся, чтобы все так и оставалось…

– Но Крис может им рассказать!

– Сомневаюсь. Он в тебя влюблен.

В ответ я только фыркаю.

– Даже не близко. Я задела его эго.

Кейдж вздыхает, перебирая волосы у меня на шее. Похоже, он мне не верит.

– А еще… – Я морщусь. – Я вроде как… типа… угрожала его подстрелить.

После секундной паузы Кейдж приподнимается на локте и громко спрашивает:

– Что этот хрен тебе сделал? Он тебя тронул? Я убью его!

Его голос звучит так, что в это легко поверить. Но моему извращенному восприятию даже его гнев кажется дико романтичным.

– Нет, милый. Он меня не трогал.

– Тогда что он сделал?

Я ненадолго задумываюсь, но потом говорю ему правду:

– По большому счету он просто меня взбесил.

Я не вижу его лица, но чувствую, как Кейдж хмурится на меня в темноте.

– Ты угрожала подстрелить шерифа, потому что он тебя взбесил?

Будучи произнесенным вслух, это и правда звучит паршиво. Я начинаю слабо защищаться:

– Он ездил вокруг моего дома днем и ночью, неделями…

– Минуточку. Что? – рычит Кейдж.

– Понимаешь? Это бесит! И он наговорил кучу всего оскорбительного по поводу меня и тебя, и не уходил, даже когда я его попросила, и в целом вел себя как первостатейный придурок.

Кейдж какое-то время молчит, пылая от гнева.

– Спасибо, что сказала. Я с ним разберусь.

У меня округляются глаза.

– Под «разберусь с ним» ты имеешь в виду…

– Я имею в виду, что твой мужчина с этим разберется. Можешь больше не бояться, что он тебя побеспокоит.

Продолжая ворчать, Кейдж опускает голову обратно на подушку и просовывает руку мне под шею. Мы несколько минут лежим в тишине, пока его дыхание снова не выравнивается.

И тогда я шепчу:

– Только не делай с ним ничего плохого. Ладно?

Он недовольно выдыхает.

– Я не хочу, чтобы это оказалось на моей совести. Обещаешь?

– Ты наставила на него оружие, а мне нельзя?

– Мое не было заряжено. А твое будет.

В этот момент я понимаю, что сейчас он взорвется.

– Оно не было заряжено?! Но почему, черт возьми?

– Да я вообще держу ружье только потому, что его папа оставил! А еще это город с четырьмя сотнями жителей и крайне низким уровнем преступности. А еще у меня большая собака.

Кейдж саркастично фыркает.

– Собака, которая встретила меня, размахивая хвостом, когда я взломал замок на задней двери, и тут же улеглась спать на диване?

– Да, Моджо такой. Он не то чтобы очень бдительный.

– Да он на транквилизаторах!

– Он счастливый пес!

– Из счастливых псов выходят плохие охранники. Нужно купить тебе ротвейлера.

Мне сразу представляется стокилограммовый монстр, скалящий на меня свои огромные слюнявые клыки, пока я сплю.

– Точно нет.

– Тогда хотя бы заряди ружье.

– У меня нет патронов.

Вздох Кейджа выражает крайнюю разочарованность моей неготовностью к возможному вторжению.

Я стараюсь выдерживать максимально легкий тон:

– По крайней мере, ближайшие три недели я точно буду в безопасности. Так что все.

Снова недовольное ворчание. Закинутая на меня рука крепко стискивает мою талию.

Я чувствую, как работает мозг Кейджа, переваривая услышанное. Мои слова не должны были прозвучать двусмысленно, но, возможно, так и вышло. Как будто я упрекнула его в том, что он не может бывать здесь чаще. Как будто пытаюсь внушить ему чувство вины.

Когда я открываю рот, чтобы объясниться, он останавливает меня:

– Я знаю, что это не наезд.

Я шепчу:

– Ладно. Хорошо.

Однако его тело все еще напряжено. Я почти уверена, что он сжимает челюсти.

– Но я гарантирую, твое терпение будет вознаграждено, – говорит Кейдж низким голосом. – Тебе нелегко соблюдать эти условия.

Мое сердце замирает. Я закусываю губу, чтобы не спросить его о том, о чем мне хочется, но в итоге не сдерживаюсь и все равно шепчу:

– А тебе легко?

Кейдж медленно вдыхает и выдыхает, уткнувшись лицом мне в шею. Почти касаясь губами моего уха, он шепчет:

– Это чертова пытка, детка.

Я замираю в ожидании, но он не вносит никаких предложений. Не говорит о возможности как-то поправить ситуацию. Неважно, насколько тяжело нам видеться лишь время от времени, похоже, что все так и будет продолжаться.

Потому что по какой-то причине Кейдж не хочет менять статус-кво.

Предполагается, что для моей безопасности. Но не настолько же я уязвима здесь, где мне в затылок дышит полиция, а обезумевший бывший следит за мной черт знает с какими идеями в голове после того, как я сыграла с ним в Энни Оукли?[1]

Может быть. А может быть, и нет. Я никогда не узнаю, потому что Кейдж никогда мне не скажет.

От этой мысли становится невероятно паршиво.

Когда я со вдохом зарываюсь лицом в подушку, Кейдж тихо произносит:

– А что, если?..

Мои глаза распахиваются, а сердце колотится в груди.

– Что, если что?

– Что, если я переселю тебя поближе ко мне? В Нью-Джерси есть очень милые пригороды…

– Нью-Джерси?

– Тогда Мартас-Винъярд? Там просто замечательно.

Я пытаюсь не злиться, но моя шея уже заливается краской.

– Это вообще Массачусетс! Ты хочешь, чтобы я все бросила, переехала на другой конец страны и все равно жила в другом штате?

– Это всего в пяти часах езды от Манхэттена.

Я повышаю голос.

– Всего?!

Он выдыхает.

– Черт. Ты права. Забудь об этом.

Я разворачиваюсь в его объятиях и смотрю на него в темноте. Его глаза закрыты, желваки больше не гуляют. Он явно решил, что разговор окончен.

Думаю, нужно кое-что прояснить.

– Кейдж. Посмотри на меня.

Не открывая глаз, он коротко командует:

– Спи.

Ох уж этот властный, крепколобый, невыносимый мужик! Чем дольше я его знаю, тем выше моя потребность в лекарствах от давления.

– Нет. Мы поговорим об этом прямо сейчас.

– Ты знаешь выражение «патовая ситуация»? Вот это она и есть. Мы ничего не можем поделать, сколько бы ни разговаривали. Так что давай спать.

– Кейдж, послушай меня…

Он вдруг переворачивает меня на спину и садится на меня верхом. А потом наклоняется прямо над моим лицом и начинает орать:

– Ты лучшее, что со мной случалось! Лучшее, но в то же самое время однозначно и худшее, ведь, черт возьми, есть я, и то, чем я занимаюсь, и все, что из этого вытекает! У меня никогда не будет дома с белым заборчиком, Натали! У меня никогда не будет воскресных обедов с друзьями, или барбекю на День благодарения с родней, или пикников в парке, или что еще там бывает у нормальных людей, потому что я не нормальный человек. Моя жизнь мне не принадлежит, понимаешь? Я дал присягу. Я принес клятву и скрепил ее кровью. Эти люди – моя семья. Наше братство – это моя жизнь. И выхода нет. Плата за вход – кровь, а уйти нельзя. Никогда. – Его голос срывается. – Даже ради любви.

В ушах стучит пульс, сердце грохочет. Я смотрю в его прекрасное лицо и печальные глаза, полные боли и тьмы, и понимаю, о чем он говорит. Мы обречены.

Полагаю, я уже об этом знала. То, что возникло между нами, не может продлиться долго. Даже если отбросить все трудности с поддержанием отношений на расстоянии трех тысяч миль друг от друга, такая необузданная страсть, как наша, не бывает жизнеспособной. Чем ярче она пылает, тем скорее сгорает. Добавьте мафию в качестве вишенки на нашем фиговом торте и увидите трагедию еще на стадии задумки.

Впрочем, ничего нового. Моя жизнь и до этого не напоминала романтическую комедию.

Я протягиваю руки и беру его лицо в ладони; грубая щетина слегка царапает пальцы.

– Я тебя услышала. Но ты кое о чем забываешь.

Кейдж напряженно ждет, сверля меня немигающим взглядом.

Я шепчу:

– У меня всегда или пан, или пропал. Все или ничего. Неважно, где мы живем и насколько далеко мы друг от друга. Я твоя. Твои клятвы скреплены кровью, но мои – сердцем. И мое сердце теперь принадлежит тебе. Мне не нужен белый забор и пикники в парке. Мне нужно лишь то, что ты можешь дать. И это самое прекрасное, что у меня было.

Через секунду он хрипло спрашивает:

– Что это?

– Ты сам.

Он прикрывает дрожащие веки. Сглатывает и облизывает губы. Потом переворачивается на спину, укладывает меня сверху и тяжело вздыхает, глядя в потолок, нежно удерживая мою голову в одной руке, а другой крепко прижимая меня к груди.

Так мы и засыпаем, и наши сердца в унисон бьются в темноте, пока все проблемы, которые поджидают нас снаружи и угрожают уничтожить, на время отступают, позволяя нам отдохнуть, обнявшись и грезя о мире, где мы можем быть вместе без страха. О мире без клятв, стрельбы и боли. О мире без секретов, мести и сожалений. О мире, которого не существует – по крайней мере, для нас.

26

Нат

Когда с утра мы просыпаемся, весь двор укрыт снегом.

– Белое Рождество, – мурлычет Кейдж, встав рядом со мной у большого окна в гостиной.

Я укутана в теплую шаль, а еще меня обнимают его теплые руки. Он упирается подбородком в мою голову. Я ощущаю спокойствие, тепло, уют, безопасность… и думаю, что мне очень повезло.

Какая бы странная у нас ни была ситуация, у многих нет даже этого.

Моя соседка напротив – семидесятилетняя женщина по имени Барбара. В прошлом году на вечеринке по поводу своего дня рождения она сказала мне, что никогда не была замужем, потому что любовь – это слишком рискованная штука.

Она бухгалтер. Как и Дэвид, Барбара испытывает симпатию к вещам, на которые можно положиться: государственные облигации, статистические выкладки, второй закон термодинамики.

Однажды я спросила Дэвида, как человек вроде него мог влюбиться в девушку вроде меня – импульсивную, эмоциональную, математически неграмотную, – и после недолгой паузы он мрачновато ответил:

– Даже у Ахиллеса были слабости.

Классический Дэвид – краткий и загадочный. До сих пор не вполне понимаю, что он имел в виду.

– У меня кое-что для тебя есть, – говорит Кейдж.

Я, закашлявшись, посмеиваюсь:

– Думаю, мне уже хватит, сэр. Достаточно двух раз ночью и одного с утра.

– Не это.

Его голос звучит серьезно, так что я оборачиваюсь и смотрю на него. На его лице выражение, которого я никогда не видела раньше. Обычная нежность – да, но также и сомнение. Как будто он не уверен в моей реакции на что-то.

– Что это?

– Сама посмотри. Оно у меня в кармане.

Я опускаю взгляд на его серые штаны. Единственное, что я вижу, это бугорок прямо по центру.

– Не нужно играть со мной в игры, чтобы я потрогала твой прибор.

Он вздыхает.

– Просто опусти руку в левый карман.

Улыбаясь, я отвечаю:

– Ладно. Пусть будет по-твоему.

Я запускаю руку ему в карман, словно пытаясь обнаружить невероятное сокровище, которого там, очевидно, нет, иначе бы я увидела очертания под тканью.

– Ловись рыбка большая и маленькая… Так, я нашла замечательный катышек. – Поморщившись, я смахиваю мусор с пальцев и продолжаю шарить. – А еще тут какая-то мясистая мужская часть тела. Это что – бедро?

– Ниже, – говорит Кейдж тихим голосом.

Нахмурившись, я достаю рукой до самого дна кармана, пока мои пальцы что-то не нащупывают.

Что-то маленькое, круглое и металлическое.

Мой пульс отдается в каждом нервном окончании, и я медленно извлекаю предмет. А потом с распахнутыми глазами, разинутым ртом и неимоверным шоком на него смотрю.

Кейдж забирает у меня кольцо, надевает его на средний палец моей левой руки и произносит:

– Это любовный узел. Три переплетающихся кольца символизируют разные выражения преданности. Белое золото мягкое. Оно плавится и прикипает к руке так же, как любящие друг к другу. Желтое золото прочное – такое же прочное, как и любовь, которая противостоит всему, что пытается ее сломить. А розовое золото редкое. – Он заглядывает в глубину моих глаз. – Как и то, что возникло между нами.

Когда я начинаю плакать, на его лице возникает ужас.

– Ох, черт. Тебе не понравилось.

Я падаю ему на грудь и слабо бью кулаком в плечо. Надеюсь, не в больное, но меня слишком переполняют эмоции, чтобы об этом думать.

Кейдж сипло бормочет:

– Извини. Я верну его. Это слишком рано.

Громко всхлипывая, я кричу на него:

– Можешь заткнуться?! Я счастлива!

– О… – Он замолкает, а потом смеется. – Не могу смотреть, когда тебе плохо.

Я плачу в объятиях у него на груди, пока не успокаиваюсь настолько, чтобы взглянуть на него.

Увидев мое лицо, он ласково дразнится:

– Кто бы мог подумать, что такая красивая девушка может так уродливо плакать?

Я фыркаю и вытираю лицо.

– Будешь еще умничать, и я убью тебя на месте.

– Не убьешь. Я тебе нравлюсь.

– Ты ничего. Вроде как.

Снова рассмеявшись, Кейдж притягивает меня к себе и опускает подбородок мне на голову. А потом опять становится серьезным и глубоко, тяжело вздыхает.

– Это клятвенное кольцо, детка, – мягко произносит он. – Это моя клятва тебе, что я – твой. Но…

Его неуверенное молчание заставляет меня поднять взгляд. У меня внутри все сжимается от острого укола паники.

– Но что?

Он гладит меня по щеке, нежно смахивая последнюю слезу большим пальцем.

– Но мы не можем пожениться.

Я закрываю глаза, чтобы он не увидел, что сейчас пронзил мое сердце насквозь.

– Потому что это небезопасно, да?

– Потому что мне не позволено.

Мои глаза распахиваются. Я смотрю в его красивое лицо нахмурив брови.

– Не позволено? В каком смысле?

– Помнишь, я говорил, что моя жизнь мне не принадлежит? Это относится в том числе к женитьбе. И выбору невесты.

Я в шоке высвобождаюсь из его объятий и отстраняюсь, хлопая ртом и не веря своим ушам.

– Ты шутишь.

– Нет.

Судя по выражению лица, Кейдж говорит правду. Он выглядит так, будто пришел на похороны лучшего друга.

– И кто же решает за тебя?

Когда он отвечает молчанием и просто смотрит на меня с тем же похоронным видом, я понимаю – и мою душу пронзает леденящий страх.

– Твой босс решает, – говорю я. – Максим Могдонович.

Срывающимся от горечи голосом Кейдж отзывается:

– Раньше я не придавал этому значения. Считал, что всегда буду один, как и всю свою жизнь. Я даже во сне не мог представить ничего похожего. Никого похожего на тебя.

Холодная, тяжелая действительно обрушивается мне на голову как ушат ледяной воды. Реальные перспективы моей ситуации разворачиваются передо мной с болезненной ясностью.

Я влюблена в человека, который не может жить со мной, не может на мне жениться… Которому, вероятно, однажды прикажут жениться на ком-то другом, и у него в этом случае не будет выбора. Он выполнит приказ, чтобы сдержать свою клятву.

Когда я делаю шаг назад, Кейдж протягивает руку и хватает меня за запястье. Он привлекает меня к себе, берет мое лицо в ладони и хрипит:

– Что бы ни случилось, я всегда буду твоим. А ты – моей. Это не изменится.

– Изменится, если ты женишься на другой женщине! Или ты думал, что я буду делиться?

Я пытаюсь вырваться, но он прижимает меня к себе, обхватив своими сильными руками и крепко удерживая.

– Он не станет искать мне жену. Я нужен ему таким, как сейчас, – сфокусированным, сосредоточенным на деле.

– Но он может, да?

Когда Кейдж не отвечает, мне все становится ясно.

Я смеюсь отвратительным смехом – лающим, полным отчаяния.

– Понятно. Он в любой момент может решить, что тебе нужно жениться на какой-нибудь мафиозной принцессе, чтобы сформировать альянс между семьями. Так вроде работают договорные браки?

Я снова плачу, но теперь это не слезы счастья. Их источник – ярость, их источник – боль. И полное разочарование в себе из-за того, что позволила своему сердцу затуманить мне голову дьявольскими чарами и довести до этого чудовищного положения.

Если бы человек мог дать самому себе пинка, я бы так и сделала.

– Отпусти меня.

После секундного колебания он подчиняется этому требованию, размыкает свои объятия и отпускает меня. Я отшатываюсь назад. Прохожу половину комнаты, но потом останавливаюсь и разворачиваюсь:

– Вот почему ты сказал, что сначала заставишь меня полюбить тебя и только потом раскроешь свои секреты? Потому что даже если бы я смогла смириться со способом твоего заработка, ты знал, что с этим я не смирюсь?

Он сохраняет молчание. Его грудь быстро вздымается и опускается, темные глаза сверкают.

– Что же, поздравляю. Твой план сработал. И даже не смей разговаривать со мной до конца дня, потому что я так зла на нас обоих, что мне хочется плеваться!

Его глаза загораются. Он делает шаг вперед, пронизывая меня взглядом.

– Ты хочешь сказать, что влюблена в меня?

Я потрясенно всплескиваю руками.

– Издеваешься? Ты сейчас ждешь от меня объяснений в любви? Да я готова голову тебе оторвать!

Продолжая медленно приближаться ко мне, он произносит:

– Так и есть, да? Ты влюблена в меня. Скажи это.

Я в такой ярости, что меня трясет. Слезы всё еще льются по щекам, но сейчас это не слишком важно, потому что первую скрипку играет злость. Я смотрю на него, пылая от ярости.

– Ты самовлюбленный, высокомерный сукин сын.

– Виновен. Скажи это.

– А я бы согласилась на все это безумие, если бы не любила тебя?

Кейдж все еще надвигается на меня. Он понижает голос, который становится мучительно нежным.

– Так скажи это. Говори. Я хочу услышать эти слова.

– А я хочу услышать, как ты вопишь от боли, пока я по очереди бью молотком по твоим пальцам. Но мы не всегда получаем то, что хотим.

Я резко разворачиваюсь и шагаю по коридору в спальню – Кейдж следует за мной по пятам. Я залетаю в ванную, намереваясь хлопнуть дверью перед его носом и запереться, но он уже слишком близко – вваливаются вслед за мной и толкает меня к раковине.

Окончательно выведенная из себя тем, что меня просто не могут оставить наедине с нервным срывом, я хватаю с раковины расческу и замахиваюсь на него.

– Не вынуждай меня ею воспользоваться!

Это смехотворная угроза – отчасти потому, что у меня нет ни малейшего намерения бить его расческой, а отчасти потому, что даже если бы я попыталась, он бы только рассмеялся. Но по какой-то причине это его останавливает.

Кейдж глядит на расческу, потом снова на меня и наконец тяжело произносит:

– Может, и стоит.

Смущенная переменой его тона и вспыхнувшим в его глазах огнем, я на секунду замираю.

– Эм… Что?

– Пожалуй, тебе стоит наказать меня.

Когда до меня доходит, что тут может иметься в виду, я пораженно приподнимаю бровь, и Кейдж кивает.

Потом он разворачивается, встает в дверном проеме, спускает штаны до середины бедер и поднимает руки над головой, хватаясь за дверной косяк.

С расставленными ногами и оголенными спиной и ягодицами он оглядывается через плечо и ждет.

27

Нат

Он – обладатель одной из тех идеальных, крепких, круглых мужских задниц, которые обычно встречаются у высококлассных спортсменов. В ней нет ни грамма жира. Она бледнее, чем спина и бедра, и кожа на ней кажется мягкой, нежной, чистой.

Уверена, если я как следует влеплю по ней расческой, она станет малиновой.

Я сглатываю, потому что у меня страшно пересохло во рту. В ушах странно гудит, а голова как будто слегка кружится. Мое недовольство куда-то улетучилось, и осталось только опьянение секс-эндорфинами.

Неудивительно, что он хочет меня отшлепать. Просто стоя перед ним и размышляя над идеей сделать это самой, я вся вибрирую, как одна из моих игрушек.

Он говорит:

– Не бойся сделать мне больно. У меня высокий болевой порог.

– Весь смысл вроде как теряется, если ты ничего не чувствуешь.

– Я не говорил, что ничего не почувствую. Просто не хочу, чтобы ты сдерживалась.

Его голос звучит нежно и гипнотизирующе. Или, может, мне это просто кажется из-за адреналина, бегущего по моим венам.

Я сказала ему, что позволю себя шлепнуть только в том случае, если он даст мне сделать это первой, не предполагая, что подобная ситуация воплотится в реальности. Это была пустая угроза, ведь какой парень позволит своей девушке бить его по заднице?

Очевидно, этот парень. Чертов злой гений.

Когда я приближаюсь к нему, расческа нагревается в моей руке словно живая. Она деревянная, с большой, плоской квадратной щеткой, которая справляется даже с такими густыми волосами, как у меня. Это практически весло.

Я останавливаюсь рядом с ним и становлюсь сбоку. Мне открывается великолепный вид на его тело – на все эти татуировки и выдающуюся мускулатуру. Его привставший мощный член покоится на бедре.

Когда я взволнованно облизываю губы, Кейдж хрипло произносит:

– Сделай десяточек. Я буду считать вслух.

Десять смачных ударов по его голой заднице, пока он ведет счет своим сексуальным грудным голосом… Это рождественское чудо.

Он оглядывается на меня через плечо. Его дыхание учащается. Воздух в помещении раскаляется и становится опасно заряженным, как будто одна искра может вызвать разрушительный взрыв.

– Черт возьми, Натали! Давай!

Видимо, Кейдж знал, что резкая команда меня взбесит, потому что когда моя рука взмывает в воздух и расческа с громким шлепком соприкасается с его кожей, он удовлетворенно ворчит, как будто выиграл спор с самим собой.

Со смехом в голосе он начинает:

– Один.

Я сжимаю зубы и снова замахиваюсь.

– Ты нахальный…

Бах!

– …заносчивый…

Бах!

– …самоуверенный…

Бах!

– …наглый…

Бах!

– придурок!

Запыхавшись, я останавливаюсь и смотрю на зад Кейджа – он пошел отрадными для глаз розовыми пятнами. Когда я поднимаю взгляд на его лицо, оно пылает настоящим огнем.

– Полегчало?

– Нет. Ты не считал.

– Считал. Мы на пятерке. Наверное, ты была увлечена.

Я окидываю взглядом все его тело, с ног до головы. Он без усилий удерживает руки над собой, но дышит тяжело. Кожа у него над бровями лоснится от пота.

Теперь у него полноценный твердокаменный стояк, который выглядывает из-за бедра, указывая в потолок. Маленькая капелька прозрачной жидкости выступила на самом кончике головки.

Не хочу, чтобы все кончилось так быстро. Мы уже на полпути к десятке.

Я протягиваю руку и легко поглаживаю одну из его покрасневших ягодиц. Его член дергается. Кейдж нервно втягивает воздух и напрягается.

Проведя кончиками пальцев по припухшему следу на его заднице, я завороженно наблюдаю, как его член снова подергивается: слабый импульс идет от самого основания по всей вздыбленной длине, заставляя головку пульсировать.

Маленькая капелька жидкости на его конце взывает ко мне.

Я шепчу:

– Не двигайся.

Потом я подхватываю капельку пальцами и медленными круговыми движениями размазываю ее по головке.

Кейдж подчиняется и стоит не двигаясь, но не может сдержать дрожи удовольствия, которая прокатывается по его телу от моего прикосновения, и едва слышного стона, сорвавшегося с его губ.

От этого звука через меня словно проходит электрический разряд.

Мои соски твердеют. К низу живота подступает жар. Меня охватывает невероятное желание упасть на колени и отсосать ему, но вместо этого я сжимаю пальцы на его толстом стволе и нежно поглаживаю его от основания к головке и обратно.

Кожа на его члене мягче, чем в других местах. Она как бархат. Бархат, обтягивающий сталь.

Когда наши глаза встречаются, я каждой клеточкой тела ощущаю мгновенно возникшую связь.

Кейдж хрипит:

– Дрочи мне левой рукой. Бей правой.

– О, думаешь, ты тут главный? Это должно быть наказанием, помнишь? – Я берусь за его член у основания – мои пальцы едва могут его обхватить. – Так что поехали.

Крепко держа его член, я бью Кейджа по заднице еще четыре раза, делая паузы после каждого удара, чтобы он продолжал отсчет. Когда мы доходим до девяти, он тяжело дышит и подается вперед, двигая бедрами навстречу моей руке. Все мышцы его живота напряжены до предела.

А я настолько возбуждена, что готова разорваться на куски.

Он рычит:

– Еще раз. Сделай это.

– Что будет, когда я закончу?

– Моя очередь.

Я не могу отдышаться. Все мое тело дрожит. Я шепчу:

– Мне страшно.

– Я не сделаю тебе больно, милая. Обещаю.

– Нет, я просто… боюсь, что мне понравится.

Удерживая мой взгляд, он отвечает:

– Понравится.

Абсолютный голод.

Я слышала это выражение раньше, но не знала, что оно означает. А теперь, кажется, поняла. Это ноющее, непреодолимое, мучительное вожделение, которое завладевает тобой целиком и превращает в дикого зверя. Все мое существо охвачено такой жаждой, что у меня чуть слюни не текут.

Я обрушиваю финальный удар на задницу Кейджа, а потом отпускаю его член, отступаю и роняю расческу на пол.

Он медленно опускает руки вдоль тела. Смотрит на меня через плечо, оглядывая от макушки до кончиков пальцев, и облизывается. Он медленно произносит:

– Десять.

У него багровый зад, каменный стояк и взгляд тигра, которого спустили с цепи после пятидесяти лет в клетке.

Кейдж наклоняется и натягивает штаны. А потом, сверкая глазами, поворачивается.

Своим самым суровым, властным голосом он говорит:

– Иди сюда.

По коже прокатывается холодная паника. О господи. О господи, о господи, о господи!

Дрожа всем телом, я делаю нерешительный шаг навстречу ему. Когда я останавливаюсь, не осмеливаясь идти дальше, он нетерпеливо протягивает ко мне руки. И подзывает меня, поторапливая жестами.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю шагать, покусывая губу. Когда я оказываюсь прямо перед ним, Кейдж хватает меня за запястье, фиксирует его у меня за спиной, а другой рукой сжимает челюсть.

Глядя на меня сверху вниз из-под полуопущенных ресниц, он требует:

– Разреши делать с тобой все, что хочется.

Несмотря на то что технически это просьба, его тон все такой же грубый и требовательный.

Мое сердце не приспособлено к таким стрессам. Оно гуляет в груди, болтаясь из стороны в сторону как одуревший пьяница.

– А что, если… – Я облизываю губы, пытаясь перевести дух. – Что, если ты сделаешь то, чего я не захочу?

– Скажи «красный», и я остановлюсь. Если почувствуешь дискомфорт, но не будешь уверена, что стоит останавливаться, скажи «желтый». Если что-то понравится, скажи «зеленый».

Я представляю, как извиваюсь в постели, пока он проделывает со мной всякое, и исступленно повторяю: «Зеленый, зеленый, зеленый!»

– Я обязательно буду спрашивать у тебя по ходу дела, все ли нормально. Я не причиню тебе вреда. Ты будешь всё контролировать. Все прекратится, когда ты скажешь «нет». А теперь дай мне разрешение.

Он заверяет, что я буду всё контролировать, но я едва контролирую свои физиологические процессы.

Моя нервная система буквально плавится от напряжения. Пульс разгоняется, коленки трясутся, а легкие даже близко не снабжают мозг достаточным количеством кислорода. Я реально чувствую, что готова упасть замертво. Единственное, что не дает мне рухнуть – это пояс его спортивных штанов, в который я успела вцепиться одной рукой.

– Я… Я…

Кейдж ждет, раздувая ноздри и сжав губы, и выглядит так сексуально, что меня пробивает пот.

В конце концов я беззвучно и поспешно выдыхаю:

– Да к черту. Да, я даю тебе свое разрешение.

Не позволив мне упасть в обморок, он подхватывает меня на руки и несет в спальню, где присаживается на край матраса. Переворачивает меня так, что я лежу лицом вниз у него на коленях, моя грудь прижата к кровати, а задница задрана. Кейдж стягивает с меня шорты до середины бедра, придерживает меня за шею и хриплым голосом произносит:

– Я мечтал об этом несколько месяцев.

Он звонко, хлестко шлепает меня по заднице.

Когда я подскакиваю и вскрикиваю, он смеется. Зловеще.

Кейдж бьет меня еще раз, теперь по другой ягодице и немного сильнее. От этого удара по телу пробегает внезапная волна удовольствия. Место, где он меня шлепнул, жжет и щиплет, но боли нет.

Я все еще задыхаюсь. Мои дрожащие руки сжимают простыни в кулаках.

– Первый был уровня один. Второй – уровня два. Сейчас будет третий. Скажи, ты хочешь слабее или сильнее.

Он снова бьет меня по заднице, на этот раз с большим усилием. Я втягиваю воздух, моя спина напрягается. А потом он проводит своей большой шершавой ладонью по обеим ягодицам – туда-обратно, из стороны в сторону, нежно снимая жжение и выжидая.

У меня между ног уже мокро. Сердце разогналось до предела. Соски затвердели и ноют.

Я шепчу:

– Хочу сильнее.

Кейдж прерывисто выдыхает. Животом я чувствую пульсацию его члена.

– Готова?

– Да.

Удар приходится на мою левую ягодицу. Он мощнее предыдущих, и ощущения приближаются к болезненным, но от жара, который растекается под моей кожей из самого его эпицентра, у меня вырывается стон.

Я закрываю глаза и нетерпеливо ерзаю у Кейджа на коленях в ожидании продолжения. В ожидании и предвкушении.

Его мягкий голос успокаивающе действует на мое охваченное лихорадкой сознание.

– Говори со мной, детка. Как ощущения?

– Хорошо.

– Используй цвета.

– Зеленый.

Он сжимает мою мягкую плоть и поглаживает задницу, спускаясь к верхней части бедер. Там он ласкает меня, перемещается на другую ногу, а потом вновь поднимается выше. Мой разгоряченный, изумительно чувствительный зад с восторгом принимает его прикосновения.

– Я дойду до пяти, а потом снова уточню, как ты. Готова?

В ответ я только слабо скулю.

Его голос становится строже.

– Натали. Ты готова?

Когда я шепчу «да», он обрушивается на мою задницу серией резких, обжигающих шлепков примерно той же силы, что и раньше. Моя задница звенит от каждого удара.

Ощущения невероятные. Стыдные, жгучие и невероятные. Весь низ моего тела жарко пульсирует, и я постанываю громче, двигая бедрами.

Кейдж выдыхает:

– Черт возьми, детка. Тебе нравится, да?

Я слабо, еле слышно отвечаю:

– Зеленый. Супер-ультра-мегазеленый. Еще. Пожалуйста, еще.

Рык Кейджа тоже еле слышен. Он снова водит рукой по моей заднице, очерчивает круг, а потом просовывает палец мне между бедер и находит мою насквозь мокрую щель.

Когда он легонько пощипывает мой распухший клитор, я ахаю. А потом Кейдж начинает водить пальцем вокруг сверхчувствительно бугорка и нашептывать:

– Такая. Офигенно. Идеальная.

Когда я подаюсь навстречу его руке, до боли желая ощутить его пальцы у себя внутри, он убирает ее и вместо этого еще пять раз шлепает меня по заднице.

Сотрясаясь от наслаждения, я рычу.

Он снова поглаживает мой клитор, пока я не начинаю яростно тереться лобком о его руку, а потом вновь возвращается к заднице. За каждые пять шлепков ладонью он вознаграждает вниманием мою киску.

Меньше чем через минуту этой восхитительной повторяющейся пытки я уже на грани оргазма.

Я скулю:

– Пожалуйста, Кейдж. Пожалуйста.

– Поговори со мной.

– Я хочу кончить. Пожалуйста, дай мне кончить.

– О, я дам, детка. Только не сейчас.

Я разочарованно ворчу, зарывшись лицом в простыни.

– Я буду продолжать, но я не хочу, чтобы ты кончала. Я хочу, чтобы ты держалась ради меня. Скажи мне остановиться, если будешь слишком близко.

Сквозь сдавленные вздохи мне с трудом удается прошептать:

– Зачем?

Его голос смягчается.

– Потому что ощущения будут гораздо сильнее, если подождать. Они будут нарастать и нарастать, пока ты не взорвешься как сверхновая. Я хочу дать тебе это почувствовать. Хочу, чтобы ты кончила мощнее, чем когда-либо в жизни. Но если тебе не нравится эта идея, ты знаешь, что надо сказать.

Есть вполне реальная возможность, что при таком сценарии я умру, но стоит рискнуть.

Стиснув зубы, я выдавливаю:

– Зеленый.

Теперь удары быстрее следуют один за другим.

Я не успеваю оправиться от предыдущего, когда на меня обрушивается следующий – горячий и обжигающий. После каждого шлепка у меня вырывается стон, а потом я стону еще громче, когда пальцы Кейджа ласкают мою влажную возбужденную щель.

– Смотри, как ты раздвинула для меня ноги, – говорит он низким, хищным голосом. – Так выгнулась, чтобы я мог разглядеть твою прекрасную розовую киску, умоляющую о моем члене. Этот пухлый маленький клитор, умоляющий о моем языке.

Он нежно его оттягивает. Я чуть не кричу от удовольствия, но вместо этого рычу в простыни.

Он водит пальцами у меня между ног, размазывая мою влагу, обхаживает мою киску, словно любимого зверька, все это время рассказывая своим низким, гипнотизирующим тоном, как обожает меня, как я нужна ему, как у него едет крыша, когда мы далеко друг от друга.

Всхлипнув, я шепчу:

– Я близко, я уже почти, о господи, я уже…

Он убирает от меня пальцы, прижимает их к моему рту и приказывает:

– Соси.

Я подчиняюсь и жадно слизываю себя с него. И умираю от желания, когда же он засунет свои пальцы внутрь – так глубоко, насколько сможет.

– А сейчас я тебя свяжу, – рычит Кейдж. – Свяжу, завяжу глаза и оттрахаю. Но прежде я поставлю тебя на колени, чтобы ты пососала мой член, пока я тебя шлепаю, потому что я еще не насладился твоей сладкой задницей и тем, как ты мне откликаешься.

Он переходит на свой язык и продолжает говорить.

Я постанываю, закатив глаза и не выпуская длинных пальцев у себя изо рта. Это лучшее Рождество в моей жизни.

28

Нат

Кейдж толкает меня на пол рядом с кроватью. Велит встать на четвереньки, а если я буду слишком близка к оргазму, сжать ему бедра.

Потом он снова и снова шлепает меня по голому заду, пока я сосу его член и отчаянно пытаюсь не кончить.

Когда он делает паузу и вместо ударов начинает водить раскрытой ладонью по моим полыхающим ягодицам, я издаю горловой скулящий звук и сжимаю ему бедра, чтобы облегчить пульсирующую, ноющую тяжесть у меня между ног.

– Нет, детка, – говорит он, тяжело дыша. – Пока еще нет.

Одна моя рука лежит на бедре и подрагивает, а другая крепко обхватывает мощный член Кейджа. Я беру его глубоко в глотку, а потом отстраняюсь и по кругу вылизываю его взбухшую головку, любовно массируя кончик.

Кейдж стонет. Потом наклоняется и играет с моими грудями, берет их в свои грубые ладони, оттягивает соски, и у меня между ног пробегают оглушительные разряды удовольствия.

Я снова поскуливаю. Мне так дико хочется, чтобы он меня трахнул, что я чуть не плачу.

– Хочешь мой член?

Я киваю и сосу быстрее.

Он берет мою руку и опускает ее ниже, так, что она ложится на его яйца. Я легонько их сжимаю, в ответ слыша благодарный тихий стон. Кейдж запускает пальцы мне в волосы и сжимает их в кулаке на затылке, в то время как его бедра двигаются в унисон с моим петляющим языком.

Когда я смотрю на него снизу вверх, его влажные губы разомкнуты, глаза закрыты, а между бровей пролегают глубокие морщины. Каждая мышца пресса напряжена.

Кейдж так же близок, как и я.

Он шепчет:

– Люблю твой рот. Бог мой, это потрясающе.

Когда я сжимаю его бедро, он открывает глаза и опускает на меня взгляд. Его зрачки так расширены, что почти заслоняют радужку.

Он запрокидывает мне голову, и его член выскальзывает у меня изо рта. Он хищно целует меня, запустив язык мне в рот, а потом подтягивает меня к кровати, подхватив под мышки.

Бросив меня на спину, он снова меня целует, кладет ладонь на мою промежность и сжимает ее.

– Эту щелку я тоже люблю, – хрипло говорит он, дыша мне в рот. Он запускает палец глубоко внутрь, так что я выгибаюсь и постанываю. – И эти прекрасные сиськи.

Он опускает лицо к моим грудям. Присасывается к соску, водит языком по кругу, а потом слегка прикусывает.

Я содрогаюсь от удовольствия, вцепившись ему в волосы и подставляя грудь под его губы.

Он сипло шепчет мне на ухо:

– Я люблю каждую твою чертову безупречную частичку, всю тебя, снаружи и изнутри, и я никогда тебя не отпущу, что бы ни случилось. Ты поняла?

Его голос звучит прерывисто и резко от возбуждения.

Я открываю глаза и вижу, что Кейдж смотрит на меня пронзительно пытливым взглядом. Его лицо пылает. Он взволнован сильнее, чем я когда-либо видела, и огонь, горящий в его сердце, отражается в глазах.

Когда я киваю, Кейдж снова целует меня, очень страстно, и издает глубокий, утробный звук удовольствия.

А потом он отрывается от меня, встает у края кровати и произносит:

– Не двигайся и ничего не говори.

Его голос изменился – упал на несколько октав, стал жестче и суровее. Выражение его лица тоже изменилось. Стало более закрытым, непроницаемым.

Кейдж включил свой альфа-режим.

Я дрожу, кожа горит огнем, а сердце бьется как сумасшедшее, но я снова киваю.

Он идет к шкафу и выдвигает ящик. Не найдя того, что нужно, дергает второй, роется в нем, отодвигает в сторону трусы и лифчики, а потом поворачивается ко мне с парой чулок в руках.

– Ляг на спину в центре кровати.

Я отползаю с края матраса на середину и укладываюсь. Кейдж возвращается к кровати и смотрит на меня – его голодный взгляд исследует мое обнаженное тело.

– Закинь руки за голову и раздвинь ноги.

Если мое сердце продолжит вести себя в том же духе, я либо вырублюсь, либо умру. Тем не менее я поднимаю руки, кладу их на подушку над головой и раскидываю ноги пошире.

Одним чулком Кейдж обматывает мои запястья и связывает их вместе, а потом поднимает мне руки и использует второй, чтобы привязать их к деревянному изголовью. Он проверяет узлы на прочность, пару раз дернув за них, и удовлетворенно кивает, когда они выдерживают.

– Не слишком туго?

– Нет. Всё в порядке.

– Хорошо. Скажи, если станет некомфортно.

Он наклоняется и целует меня… а потом совсем легонько шлепает между ног.

Я вздрагиваю от неожиданности и ахаю, не отрываясь от его губ. Горячие волны наслаждения расходятся от низа живота по всему телу.

– Цвет?

Часто дыша, я отвечаю:

– Зеленый.

Глядя в мои широко распахнутые глаза, он ласкает меня, пощипывая и поглаживая мои половые губы, пока я, задыхаясь, не выворачиваюсь у него из рук. После этого он еще раз легко шлепает меня, и я издаю стон, достойный порно-звезды.

Ощущения невероятные. Обжигающие, мощные и просто невероятные. Я хочу, чтобы он сделал это снова, но не отваживаюсь попросить.

Однако он все равно знает.

– Ты так и кончить можешь, да?

Я утвердительно киваю.

Его веки опускаются. Полные губы искривляются в опасной улыбке.

– Хорошая девочка. Но в другой раз. В этот раз тебе не позволено кончать, пока я не заполню тебя до предела и не скажу.

Кейдж еще раз игриво задевает пальцами мою пульсирующую киску, а потом поднимается и снова идет к шкафу. Пока он открывает ящики и заглядывает в них, я беспокойно ерзаю на кровати, натягивая импровизированные путы.

Это насильственное ограничение свободы одновременно и пугает, и ощущается как что-то глубоко эротичное. Я верю, что Кейдж не навредит мне, но остается элемент первобытного страха перед принуждением. Перед собственной беззащитностью.

Впрочем, я понимаю, что отчасти поэтому связывание так возбуждает.

Кейдж собирается делать со мной все, что пожелает, чтобы вывести меня из зоны комфорта, пока я сама не установлю границы. Мысль о том, что он может сделать, – что он способен сделать, – заставляет меня сходить с ума от предвкушения.

Я – один большой натянутый, наэлектризованный, оголенный нерв. Никогда не испытывала подобного возбуждения.

А потом Кейдж разворачивается, и мое сердце намертво замирает в груди, когда я вижу, что у него в руках: черный шелковый шарф. Мне совершенно ясно, что он собирается делать.

Он шепчет:

– Видела бы ты свое лицо. Цвет?

– З-зеленый.

Кейдж медленно подходит ко мне; из-за нарастающего напряжения я готова закричать. А потом он нависает надо мной, упершись руками в матрас.

– Я тебя обожаю. Готова?

Я с трудом сглатываю и киваю.

Он легонько целует меня в губы, а потом обматывает шарф вокруг моей головы несколько раз, чтобы я ничего не видела. Но рот и нос оставляет открытыми, так что дышать я могу спокойно.

Ну, я могла бы дышать спокойно, если бы так не задыхалась.

– Глубокий вдох, детка, – ласково мурлычет Кейдж, завязывая шарф у меня на переносице. – Не забывай, ты тут главная.

Я главная. Я главная. Я главная.

Черт возьми, кажется, я сейчас умру.

Он опускает раскрытую ладонь мне на грудину и какое-то время ее удерживает, чтобы я взяла дыхание под контроль. Я ощущаю каждую часть своего тела так отчетливо, как никогда в жизни. Я чувствую, как кровь бежит по моим венам. Чувствую, как сквозняк колышет каждый тонкий волосок на моей руке. Я будто идеально настроенный высокоточный метеорологический инструмент, определяющий температуру каждого предмета в комнате каждым заряженным нервом и каждой клеточкой.

Кейдж садится рядом со мной. Он излучает тепло и силу.

– Ты такая красивая. Моя красавица. Скажи мне, что ты моя.

Я облизываю губы и, задыхаясь, говорю это.

Его рука перемещается на одну из моих грудей и осторожно поглаживает ее. Он несколько раз проводит большим пальцем по затвердевшему соску. Его рука опускается на мой живот, а потом проскальзывает между ног.

– Скажи мне, что это мое.

Мой ответ звучит еле слышно:

– Твое. Ты сам знаешь. Кажется, у меня сейчас сердце не выдержит.

– Тише. Ни звука, пока я не задам вопрос.

Кровать трясется, и через секунду я чувствую рот Кейджа у себя там. Я судорожно втягиваю воздух, когда он лижет мой клитор. Я еще шире раздвигаю ноги и приподнимаю бедра навстречу его рту.

Он продолжает ласкать меня, ритмично пощипывая оба соска одновременно.

У меня вырывается стон, и я откидываю голову на подушку.

Когда моя промежность внезапно ощущает шлепок, я к этому не готова. Я дергаюсь, натягиваю завязанные чулки и ахаю.

– Я сказал, тише.

Его голос одурманивает. Низкий и густой, он полон властности и мощной маскулинности.

Мой разум словно застилает что-то более глубинное, животное и древнее, и я инстинктивно подчиняюсь. Расслабившись на мягком матрасе, я отказываюсь от мысли взять под контроль свое учащенное сердцебиение, или прерывистое дыхание, или дикий водоворот мыслей. Я полностью сдаюсь на милость Кейджа.

Поскольку, похоже, он знает все, это он тоже знает.

Он рычит:

– Ты была рождена стать моей. Моя королева. Ты не преклонишь колено ни перед кем, кроме меня. И за это я буду тебя боготворить.

Он снова шлепает по моей ноющей голой киске, на этот раз немного сильнее: проверяет меня. Я с трудом втягиваю носом воздух, но сохраняю молчание.

Его рот, терзающий меня, становится моей наградой.

Когда дрожь, трепет и вожделение могучей волной готовятся вознести меня на вершину сияющего блаженства, его губы исчезают. Я беззвучно замираю на кровати, слегка подрагивая и обливаясь потом, пока не слышу, как открывается прикроватная тумбочка и в ней начинает шумно рыться Кейдж.

Он бормочет под нос:

– Вот это.

Раздается тихий щелчок, а потом комнату наполняет жужжание. Затем рука Кейджа опускается на мой подбородок и разворачивает мне голову.

– Соси, пока я не скажу прекратить.

Головка его члена утыкается мне в губы. Я размыкаю их и принимаю его стояк.

Кейдж запускает вибратор мне между ног.

Это весьма изощренная пытка – стараться дышать с его толстым членом во рту и не издавать от удовольствия ни единого звука, пока вибратор ходит взад-вперед по моему взбухшему, чувствительному клитору. Когда Кейдж немного проталкивает его внутрь, у меня чуть не вырывается стон, но я вовремя себя останавливаю.

Мои бедра тем временем живут своей жизнью. Они сладострастно раскачиваются, пока Кейдж трахает меня вибратором и глубоко имеет в глотку.

– Роскошная, – произносит он сквозь стиснутые зубы. – Господи боже мой.

Мой пульс срывается с цепи. Я витаю где-то высоко над собственным телом, но при этом отчетливо его ощущаю. Каждую вибрацию, каждый рывок, каждую вздувшуюся вену на члене, который скользит по моему языку и губам.

А еще я чувствую власть. Потому что знаю: одно мое слово, и все прекратится. Хотя эта остановка будет для него убийственна, он мгновенно подчинится, если я ее потребую.

Только я не хочу. На самом деле мне хочется верить, что это никогда не закончится.

С трудом переводя дух, он выскальзывает у меня изо рта, убирает вибратор и отключает его. А потом забирается на кровать, раздвигает коленом мои ноги и устраивается между ними, опершись на один локоть. Мои ноги обвивают его бедра, а его живот прижат к моему.

Кейдж проводит членом по моим складкам сверху вниз, а потом проталкивается мне в щелку, пока головка не оказывается внутри.

Я выгибаю спину и ахаю, теряя голову от наслаждения, и хочу лишь, чтобы он проник глубже.

Но он этого не делает. Вместо этого он запускает руку мне под спину и проскальзывает между ягодиц, пока не находит запретное кольцо мышц. Он слегка поглаживает его пальцем.

Там я тоже мокрая – из-за влаги, которую произвел его рот, вибратор и запредельный уровень моего возбуждения. Настолько мокрая, что ему стоит лишь немного надавить, и его палец проскользнет внутрь.

Моя грудь вздымается под тяжестью его груди. Все мое тело трепещет. Мои бессильные связанные руки сжимаются в кулаки.

Кейдж шепчет мне прямо в ухо своим грудным голосом:

– Цвет?

Он продолжает нависать надо мной, пока я не отвечаю:

– Зеленый.

После этого его губы завладевают моим ртом, и он заталкивает свой член глубоко внутрь.

Он имеет меня, одной рукой удерживая мою голову, а другой лаская задницу, поигрывая с ней: без напора, просто медленно поглаживая по кругу.

Блаженство накрывает меня с головой.

Он – огромный, горячий и возвышающийся надо мной, его член – огромный, горячий и вонзающийся в меня, его язык у меня в рту, и его пальцы нежно исследуют меня сзади. Я чувствую себя окруженной со всех сторон, поглощенной его властной мужественностью… полностью растворенной.

Когда он начинает разговаривать со мной на своем языке – и каркающие, незнакомые слова горячим потоком льются мне в уши, – я на грани. Я больше не могу сдерживаться. Волны наслаждения накатывают на меня с нарастающей скоростью, пока я не рассыпаюсь под ним на части с дикими стоном и его именем на губах.

Он целует меня в шею и приказывает:

– Кончай.

А потом он раскрывает маленький плотный узелок между моими ягодицами, и проталкивает палец внутрь.

Оргазм сотрясает меня как извержение вулкана. Я ослеплена белым горячим пламенем удовольствия, я бьюсь под Кейджем в конвульсиях, а в ушах у меня звенит. Откуда-то издалека до меня доносится его голос, извергающий проклятия, я чувствую, как он дрожит, слышу, как он хрипло стонет, и улетаю куда-то в безвоздушное пространство, несясь навстречу бесконечности.

Сверхновая. Взрыв. Я сама первозданность, нечто необузданное и дикое. Я никогда не испытывала такого мощного чувства блаженства и эйфории. Мне наплевать на все – прошлое, будущее. Существует только сейчас. Существует только он, и я существую только ради него.

Секунда растягивается в беспредельность. Я рождаюсь и умираю тысячу раз, воскресая в его руках, только чтобы погибнуть снова. У меня больше нет представления о том, кто я, и это кажется правильным, ведь, потеряв себя, я наконец обнаруживаю то, что так долго искала… смысл.

Эта связь, которая есть между нами сейчас, только и имеет значение, потому что только она и останется, когда всё остальное исчезнет. Ничто не важно, ведь в конечном счете разрушится все – кроме этого. И это я унесу с собой в могилу… и дальше, какое бы «дальше» меня ни ждало.

Когда я вновь прихожу в себя, я плачу.

Мой возлюбленный знает, что делать. Он быстро развязывает мои руки и тихо нашептывает мне слова любви и преданности. Снимает повязку, накрывает меня одеялом и заключает в свои объятия. Он убаюкивает меня, обвив руками и ногами: его теплая надежность действует на мою истерзанную душу словно заживляющая мазь.

Он дает мне чувство защищенности. Защищенности и безопасности, которые я ощущаю только рядом с ним.

Когда я без сил засыпаю у него в руках, Кейдж остается рядом, пока спустя несколько часов я не просыпаюсь, щурясь под яркими лучами солнца, проникающими сквозь щелки штор в спальне.

– Привет, – мурлычет он, улыбаясь мне одними глазами.

– Привет, – шепчу я, и мое сердце разрывается на части.

– Есть хочешь?

– Я бы поела. А ты?

– Слона бы съел.

– Слона у меня нет. Как насчет блинчиков?

– Звучит потрясающе. Что угодно, лишь бы не подпускать тебя к духовке.

Какое-то время мы иронично улыбаемся, а потом нас разбирает смех. Кажется, что мы хохочем часами.

29

Нат

Теперь между нами что-то изменилось.

Мы ничего не обсуждаем, но это ощущается – поражающая очевидность, что мы перешли из какого-то своего прежнего состояния на новую, заповедную территорию.

Мы предугадываем слова друг друга. Заканчиваем друг за другом фразы. Все эмоции стало возможным передавать одним взглядом. Следующую неделю между Рождеством и Новым годом мы проводим вдвоем в моем доме за разговорами, едой, просмотром старых фильмов и занятиями любовью.

Это блаженство. И, как любое блаженство, оно заканчивается.

Холодным снежным утром третьего января я просыпаюсь у себя в постели в объятиях Кейджа. Он уже проснулся и смотрит на меня своим фирменным серьезным и пронзительным взглядом, но теперь в нем есть что-то еще. Что-то, заставляющее сердце замереть в груди.

– Ты уезжаешь, – шепчу я.

– Вернусь сразу, как только смогу.

Я закрываю глаза и сворачиваюсь клубком у него в руках, мечтая лишь о том, чтобы это продлилось еще чуточку дольше. Но наступает момент, когда он вылезает из постели и начинает одеваться.

Я сажусь в кровати и подтягиваю колени к груди, наблюдая за ним. Мое горло сжимается. Я понимаю, что так теперь будет всегда, и чувствую такой болезненный укол печали, что не могу вдохнуть. Но когда Кейдж поворачивается ко мне, я опускаю глаза, чтобы он не видел моего взгляда.

Он тоже не хочет уходить. Просто так надо. От того что он почувствует себя виноватым, никому из нас легче не станет.

Кейдж встает у края кровати и притягивает меня к себе. Он поглаживает мои волосы, а я обвиваю руками его талию и упираюсь лбом в его каменный пресс.

– Когда у тебя начинаются занятия?

– На следующей неделе.

Отвратительно, что школьные каникулы длятся так долго, потому что без работы, на которую надо ходить, я даже не представляю, чем буду занимать свободное время после его отъезда.

Он берет мое лицо в ладони и приподнимает, чтобы я посмотрела на него. Его взгляд подернут туманом.

– Спасибо тебе, – говорит Кейдж очень тихо.

– За что?

– За то, что даешь мне причину жить.

Он наклоняется и нежно целует меня в губы. Не говоря больше ни слова, он разворачивается и выходит из комнаты.

Я остаюсь сидеть на кровати, прислушиваясь к его затихающим шагам в коридоре. Дверь открывается, захлопывается, и он уходит.

Осознавая, что впереди меня ждет еще очень много таких маленьких трагедий, я едва сдерживаю слезы. Но потом делаю глубокий вдох, скидываю одеяло, встаю, расправляю плечи и направляюсь в душ, чтобы начать свой день.

Нет смысла упиваться собственной тоской – она никак не помогает и ничего в итоге не меняет. Если кто-то и знаком с этой истиной не понаслышке, так это я.

Я выстирываю все белье. Вылизываю дом от пола до потолка. Отправляюсь на короткую прогулку по району. Примерно к пяти часам мне становится полегче, и у меня появляется уверенность, что очень скоро Кейдж вернется и этот тугой узелок в груди развяжется.

Когда звонит телефон, я стою на кухне и наливаю себе бокал вина. Я сразу хватаю трубку, заряжающуюся на столешнице. Высветившийся номер едва не заставляет меня прыгать от радости.

– Слоан! Ты жива!

Она смеется.

– Конечно, жива, чокнутая! Если мы не разговаривали десять дней, это еще не значит, что я лежу где-то в канаве.

– А откуда мне знать? Ты не позвонила поздравить меня с Рождеством. Или с Новым годом.

Она снова смеется.

– Ой, чья бы корова мычала! Ты мне тоже не звонила.

Я с лукавой улыбкой отвечаю:

– Я была немного занята.

– О, правда? Ну выкладывай. Твоя несчастная вагина еще не отвалилась от постоянных бомбежек?

– Ты первая. Как Ставрос? Где ты? Африка? Белиз?

Когда она отвечает, я слышу улыбку в ее голосе.

– Ближе. Подойди к входной двери.

Я разворачиваюсь на месте, несусь через весь дом, распахиваю дверь и вижу на своем пороге ее – с телефоном возле уха и довольным оскалом на лице.

В ярко-розовом блестящем лыжном костюме, дополненном отороченными белоснежным мехом ботинками и такой же белой меховой шапкой, Слоан выглядит так, будто только что вернулась с Олимпийских игр, где взяла золотую медаль.

Мы бросаемся друг другу в объятия и смеемся.

– Я скучала!

Все еще смеясь, она отпускает меня.

– Я знаю. Это ужасно, когда меня нет рядом. Впрочем, твой качок наверняка придумал, как тебя развеселить.

Она смотрит мне через плечо, заглядывая в дом сквозь открытую дверь.

Мое лицо вытягивается.

– Он уехал сегодня утром.

– Но, вижу, не забыл пометить территорию, – сухо отзывается Слоан и протягивает руку, чтобы дотронуться до засоса, который успела заметить.

Я заливаюсь краской.

– Иногда, ну, он слишком увлекается.

Она весело глядит на меня.

– Конечно! Ты просто конфетка. А теперь откупоривай вино, потому что нам нужно кучу всего обсудить!

– Великие умы мыслят одинаково. Я уже одну бутылку открыла.

Мы заходим внутрь и отправляемся на кухню. Я хватаю еще один бокал, бутылку вина со столешницы, и мы усаживаемся за стол. Моджо медленно выплывает из гостиной и заваливается в ногах у Слоан. Через несколько секунд он начинает храпеть.

Она, улыбаясь, легонько пихает его носком ботинка.

– Все такой же сгусток энергии, я посмотрю.

Наливая ей вина, я фыркаю:

– Я всю неделю орала так, что мертвого можно было бы разбудить, а он ни разу не шелохнулся. Иногда кажется, что он вырос в доме с привидениями. Наплевать на все стоны и трясущиеся стены – этот пес спит как младенец.

Слоан поднимает бокал.

– За то, чтобы в наших булочках оказывались только качественные сосиски!

– Ты неисправимый романтик.

Мы улыбаемся друг другу и выпиваем.

Когда мы опускаем бокалы, Слоан произносит:

– Значит, ты влюбилась.

– Ты так говоришь, будто у меня рак. И вообще, откуда ты знаешь?

– Это у тебя на лице написано, Джульетта. Мафиозный Ромео отымел тебя на всех горизонтальных поверхностях в этом доме, и теперь ты светишься от счастья.

Мое лицо вспыхивает от удовольствия, когда я вспоминаю, насколько хорошо меня тут «отымели». И не только на горизонтальных поверхностях.

– А что насчет тебя? Ты влюблена в Ставроса?

Слоан вдруг вино попадает не в то горло.

– Подруга, ты серьезно? Забыла, с кем разговариваешь? Я с ним начала с ума сходить от скуки уже на третий день в море. Никогда не встречала человека, который так много волнуется. Это как путешествовать с собственной бабушкой. Ходить взад и вперед и заламывать руки – два его любимых занятия. Слава богу, им пришлось поехать на встречу в Нью-Йорк, а то я бы за борт выбросилась.

Мое сердце замирает.

– В Нью-Йорк? На встречу?

Она явно удивлена.

– Кейдж тебе не сказал?

– Я не спрашивала.

– Я тоже.

– Тогда как ты узнала?

– Среди моих навыков ниндзя есть еще и подслушивание. К тому же после нескольких дней команда Ставроса забыла о моем существовании. Или они решили, что я своя, раз с ним. Как бы то ни было, я услышала кучу всего, чего, наверное, не стоило.

Мое сердце бухает в груди. Я склоняюсь поближе и сжимаю бокал так, что он в любой момент может треснуть.

– Например?

– Например… назревает война.

У меня внутри все падает.

– О господи. Война – это нехорошо.

– Нет, определенно нет. Я так поняла, недавно состоялась встреча глав всех семейств в Бостоне – и закончилась она плохо. Ирландцы взбесились из-за того, что случилось с их ребятами в «Ла Кантине»…

– Погоди-ка. Там были ирландцы? Не только синдикат Кейджа?

– По-видимому, там были все семьи. Армяне, итальянцы, мексиканцы, китайцы, ирландцы. – Она пожимает плечами. – Все.

У меня в голове возникает картинка – как кадр из фильма. Длинный стол, окруженный опасного вида мужчинами в черных пальто и с сигарами. Все сидят и, прищурившись, с подозрением смотрят друг на друга, наставив на собеседников оружие под столом.

– В общем, обстановка накалилась, и ирландцы подоставали стволы. Судя по тому, что я слышала, крови пролилось много.

Я оседаю на стуле, чувствуя легкую тошноту.

– Это было накануне Рождества?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Потому что Кейдж объявился у меня на пороге посреди ночи с пулевым ранением.

У Слоан округляются глаза.

– Ох, черт. Он в порядке?

– Все нормально. Я его зашила.

Она моргает.

– Минуточку, что ты сделала?

Я нетерпеливо отмахиваюсь от нее.

– Это проще, чем кажется. Вернемся к встрече. Что еще случилось?

– Ну, я так поняла, что наша банда правила на восточном побережье последние лет десять. Даже несмотря на то, что их лидер Максим уже несколько лет в тюрьме, их организация все равно самая мощная. Остальные семьи заключили с ними соглашения по поводу перевозки своих товаров через порты…

– Товаров?

– Контрабанда. – Она замолкает. – Разный груз.

У меня к горлу подступает желчь, когда я понимаю, о чем она.

– Они участвуют в торговле людьми?

Она качает головой.

– Только армяне и китайцы. Организация Могдоновича занимается в основном продажей оружия.

Я слабо выдавливаю:

– А. Отлично.

– В общем, ирландцы обвинили их в резне в «Ла Кантине» и нарушении некоего договора о перемирии. Кажется, никто годами до этого друг в друга не стрелял. Плюс один из убитых ирландских ребят был племянником кого-то важного. Так что они запросили определенную компенсацию, и… это ничем хорошим не кончилось. К концу встречи вся комната была завалена трупами. – Она отпивает вина из бокала. – Ну и вот, теперь развязалась война.

– А эта будущая встреча в Нью-Йорке? Кто ее устраивает?

– Твой мужик. – Слоан мягко улыбается. – Она должна была состояться раньше, но он заявил, что придется подождать.

Я закрываю глаза и прижимаю руки к своей вздымающейся груди. Кейдж отложил встречу по военному планированию, чтобы провести выходные со мной.

Слоан с отвращением фыркает.

– Знаю. Это до омерзения романтично. Короче, вот и всё, что мне известно. Давай напьемся.

Я вскакиваю со стула и начинаю нарезать круги по кухне.

Налив себе еще бокал вина, Слоан сверлит меня глазами.

– Ты сейчас выглядишь точь-в-точь как Ставрос.

– Как ты можешь быть такой спокойной? Они собираются на войну!

– Я тебе сочувствую, детка, из-за Кейджа и все такое, но у нас со Ставросом всё.

Я встаю столбом и смотрю на нее.

– Что случилось?

Она поглядывает на меня из-за ободка бокала.

– А ты пропустила ту часть, где он наскучил мне до слез? Я с ним порвала. Быть с мужчиной круглосуточно слишком утомительно.

Слоан снова пожимает плечами и отхлебывает еще вина.

Пару секунд я просто восхищаюсь ее невозмутимостью. Меньше чем за две недели она поучаствовала в перестрелке, увидела смерть четырех человек, слетала в Рим, поплавала по Средиземному морю, подслушала несколько разговоров кучки кровожадных гангстеров, порвала с парнем-миллионером, и все это – не испортив безупречного маникюра и не потеряв ни капли самообладания. Она такая крутая, что Джеймс Дин бы позавидовал.

Я снова усаживаюсь на стул и начинаю с самого начала, с нашей последней встречи. Когда я замолкаю, Слоан качает головой.

– Значит, Крис все еще пылает к тебе страстью. Это проблема.

– Не думаю, что он пылает страстью.

– Пф-ф-ф. Да он так пылает, что может весь город спалить.

– Как бы то ни было, Кейдж сказал, что обо всем позаботится, поэтому…

– Поэтому скоро мы увидим в газетах Крисов некролог.

– Нет! Я попросила Кейджа его не трогать!

Она качает головой, демонстрируя явную разочарованность.

– Если бы у меня был свой личный киллер, я бы предоставила ему довольно длинный список.

Киллер. Это слово выбивает почву у меня из-под ног. Сразу всплывают воспоминания, как Крис орал мне в лицо прозвище Кейджа – Жнец, а я представляла себе красноглазый скелет в капюшоне и с косой.

Я трясущейся рукой беру бокал вина. Не получается уложить в голове, что тот Кейдж, которого я знаю, – чувственный, нежный, полный страсти и любви, – это человек, управляющий преступной группировкой. Во всякой случае в отсутствие ее реального босса.

Слоан замечает выражение моего лица.

– Детка, ты вся побелела.

– Я все еще пытаюсь привыкнуть к своей новой обыденности.

– Любовь зла, и вот поэтому-то я никогда не хочу с ней связываться.

– Жизнь обладает удивительным свойством тыкать тебя носом в собственные ошибки, подруга.

Она с улыбкой качает головой.

– На этой планете нет мужчины, который заставит меня влюбиться в него. Поверь, у меня в этой области богатый опыт.

– О, я знаю. Но еще я знаю, что где-то есть твоя вторая половинка. Просто ты еще с ней не встретилась. Но когда это произойдет, я первая припомню тебе твои слова.

Слоан только смеется мне в лицо, а затем лезет в сумку за телефоном и говорит:

– Удачи. А пока дай я покажу тебе симпатягу, которого встретила по пути сюда.

Она показывает мне фотографию. На экране я вижу улыбающегося, загорелого блондина, который выглядит в точности как молодой Брэд Питт и вроде как сидит на заднем сиденье седана.

– По пути сюда? Ты что, остановила его тачку, пока ехала автостопом?

– Мы взяли одно такси на двоих. Он ведет меня на ужин завтра вечером.

Я усмехаюсь – восхищенно и пораженно в одно и то же время.

– Тела не успевают остыть, а ты уже берешься за следующие.

Она разворачивает телефон, чтобы посмотреть на экран, и улыбается ему.

– У меня в голове есть число, которого я хочу достичь, чтобы потом написать автобиографию. Это будет бестселлер. Люди любят проживать чужой опыт с помощью книг.

– И чем он зарабатывает на жизнь?

– Какая разница? Ты видела эти ямочки? Я хочу упасть туда и утонуть.

– Слоан?

– Да?

– Я хочу быть тобой, когда вырасту.

Она смеется и подмигивает.

– Занимай очередь.

В этот самый момент Моджо у ног Слоан приподнимает голову и смотрит в темное окно над кухонной раковиной. Пес поводит ушами, вся шерсть на его шкуре встает дыбом… Он издает низкий, рокочущий рык и оскаливает зубы.

30

Нат

Выгнув бровь, Слоан смотрит на Моджо и комментирует:

– Нет, собачка, это ни капельки не жутко. Да что с тобой?

Глядя в окно, я бормочу:

– Хороший вопрос.

Готова поклясться, я видела какое-то неуловимое движение снаружи, но сейчас слишком темно, чтобы сказать точно.

Я встаю из-за стола и выглядываю во двор. За маленьким желтым квадратиком снега рядом с домом, который освещает кухонное окно, все погружено в непроглядную тьму. Кто-то может стоять прямо там и смотреть на меня, а я его не замечу.

Мои руки покрываются гусиной кожей. Я резко задергиваю шторы и поворачиваюсь к Слоан. Моджо уже вскочил на ноги, но по-прежнему смотрит в сторону окна и рычит.

– Всё в порядке, мальчик. Хороший пес.

Он скулит и топает ко мне, чтобы уткнуться в протянутую ладонь мокрым носом. А потом присаживается рядом со мной и приваливается к моей ноге, тревожно оглядываясь и дрожа от страха.

Слоан говорит:

– С каких пор он такой нервный?

– Ни с каких.

Мы обмениваемся взглядами.

– Я запру парадную дверь. Ты давай заднюю.

Она смотрит на меня так, будто я предлагаю выкурить кастрюлю крэка и воткнуть иглы в наши глазные яблоки.

– Ты не запираешь двери, когда остаешься одна? Ты что, хочешь, чтобы какой-то сумасшедший влез к тебе в дом и напал?

– Можешь побрюзжать на меня, когда проверим замки.

Моджо следует за мной по пятам, пока я иду по коридору к входной двери. Естественно, она не заперта – я забыла закрыть ее после прихода Слоан. Ругая себя последними словами, я задвигаю щеколду. А потом удостоверяюсь, что все окна в гостиной заперты.

Все то же самое я проделываю и в спальне, и везде в доме: хожу из комнаты в комнату, опускаю шторы и задвигаю занавески, если они открыты.

Все это время собака не отходит от меня ни на шаг. Не знаю, кто волнуется больше – Моджо или я.

Когда я возвращаюсь на кухню, Слоан уже спокойно открывает вторую бутылку вина.

– Ну что? Задняя дверь была заперта. Гараж я тоже проверила. Все чисто. Никаких сумасшедших.

Я с облегчением усаживаюсь за стол и почесываю Моджо за ухом. Он кладет морду мне на бедро и хмуро сдвигает пушистые брови, глядя на меня снизу вверх.

– Не волнуйся, дружок. У мамочки есть незаряженное ружье, которым она может поразмахивать и, может быть, отпугнуть взломщика.

Слоан вытаскивает пробку из бутылки.

– А у тети Слоан есть короткоствольный магнум 375 в ботинке, и он заряжен, так что волноваться точно не надо.

Я шоке.

– С каких пор ты носишь оружие в обуви?

Она как раз наливает себе очередной бокал, но тут останавливается и таращится на меня:

– С тех пор, как отправилась в круиз по Средиземному морю с дюжиной гангстеров.

– Но они должны были защищать тебя!

Слоан фыркает.

– Никто не угадает, когда одному из этих идиотов взбредет в голову, что задета его гордость, и он начнет палить во все стороны. Плюс, если бы кто-то кроме Ставроса вдруг решил распустить руки, мне пришлось бы объяснять понятным для них языком, насколько это плохая идея. Ствол пистолета, наставленный на яйца, – достаточно доступный аргумент для любого мужчины.

Эта девчонка просто потрясающая. Я, черт возьми, люблю ее.

– И откуда ты взяла пистолет?

Она продолжает наливать вино, наполняя сначала свой бокал, потом мой.

– Украла у Ставроса.

– Украла?!

Слоан морщит нос.

– Да он никогда в жизни не заметит. Эти ребята разбрасывают повсюду свое оружие, как обычные люди расставляют по дому тарелки с закусками для гостей.

– Вау. Круиз, видимо, был неслабый.

На ее лице мелькает легкая загадочная улыбка. Она придвигает стул поближе и присаживается.

– Когда-нибудь я тебе расскажу. Но сейчас я должна услышать все грязные подробности о том, чем вы тут занимались с твоим прекрасным Кинг-Конгом. Начнем с анального секса.

Мои щеки вспыхивают.

– Почему ты думаешь, что анальный секс был?

На несколько секунд задержав на мне задумчивый взгляд, она наклоняет голову. Ее улыбка становится шире.

– Твое лицо приобрело особое анальное сияние.

Я тупо смотрю на нее.

– Да такой вещи даже не существует!

– Конечно, существует.

– Ты все выдумываешь! Никто не сияет из-за того, что у него был анальный секс!

С совершенно невозмутимым лицом она отвечает:

– Все так и есть. Это из-за особых фосфоресцентных гланд, которые находятся в сфинктере. Почему, ты думаешь, у меня такой замечательный цвет лица?

Я запрокидываю голову и испускаю тяжелый вздох.

– Понятно. Ладно, кайфоломка, можешь не рассказывать мне о своем потрясающем анальном сексе. Но кое-что ты должна мне сказать.

– Что?

Упершись локтями в стол, она подается вперед и наклоняется поближе ко мне.

– У него же шланг как у племенного жеребца, да?

Теперь наступает моя очередь загадочно улыбаться.

Она ахает от негодования и хлопает ладонью по столу.

– Ах ты, паршивка! Ты не имеешь права держать это в тайне!

Когда в ответ я лишь отхлебываю вина и продолжаю улыбаться, Слоан испепеляет меня взглядом.

– Если не начнешь говорить, я застрелю тебя из ботиночного пистолета. Клянусь, я это сделаю.

– Нет, не сделаешь.

– Назови хоть одну достойную причину.

– У меня до сих пор хранится та твоя фотография, когда тебе впервые поставили брекеты в пятнадцать. Помнишь, это было в период ирокезов и черной помады, когда ты хотела сбежать вместе с цирком шапито, чтобы стать эмо-клоуном? И еще экспериментировала с пирсингом на лице? У тебя тогда были дико милые веснушки.

Она с каменным лицом отвечает:

– Ты знаешь, что это были прыщи. И я хотела стать гуттаперчевым панком, а не эмо-клоуном, блин. А еще ты говорила, что выбросила то фото!

Я мечтательно вздыхаю, как будто погружаясь в воспоминания.

– Каюсь, соврала. Но, уверена, местные газеты будут счастливы разместить архивную фотографию бронзовой призерки конкурса «Мисс Тахо – 2014»…

– 2015.

– В разделе «Стиль жизни». Ты такая популярная преподавательница йоги в наших краях… Сколько у тебя сейчас подписчиков? Четыре тысячи?

– Сорок тысяч. И ты это знаешь, ведьма.

– Ой, а может, они захотят сделать разворот с фотографиями «до» и «после»? Обычно это очень смешно. Кажется, у меня еще осталась стопочка фотографий с лета между пятым и шестым классом, когда родители послали тебя в лагерь для худеющих.

– Ты засранка.

– Я тебя тоже люблю.

Выдержав паузу, она снова поднимает свой бокал.

– Ладно. Ты победила. Я просто продолжу думать, что его хер длиннее моего предплечья.

Я морщусь.

– Я была бы в больнице.

В этот момент Слоан замечает кольцо на моем пальце и замирает. Она смотрит на него с таким ужасом, будто это волосатый тарантул, ползущий по моей руке.

– Что… это… такое?

– Кольцо.

– Да ну на хрен! Ты обручилась, не сказав мне?

Я покручиваю переплетающиеся золотые звенья на пальце и качаю головой.

– Это клятвенное кольцо, – тихо отвечаю я.

Всматриваясь в мое лицо, Слоан подозрительно щурится.

– Клятва состоит в том, чтобы совершить двойное самоубийство?

Я вздыхаю, провожу рукой по лбу и отхлебываю вина. Моджо решает, что настало время вернуться ко сну, и сворачивается клубочком под столом.

– Это не обручальное кольцо, потому что мы не поженимся. Кейдж может вступить в брак, только если ему прикажет босс.

Когда у подруги от шока падает челюсть, я упираюсь взглядом в стол и печально продолжаю:

– И жить вместе мы тоже не будем. Он считает, что это для меня небезопасно. И мы можем видеться только время от времени, когда у него получается вырваться. Настолько часто, насколько можно – но, похоже, совсем не часто… – Я ненадолго замолкаю. – И…

– Господи боже, есть еще что-то?

– Да. – Я делаю еще один глоток вина и глубоко вздыхаю. – Он не может иметь детей. Нет, не так – он не хочет иметь детей и поэтому сделал вазэктомию в молодости.

Повисает тишина.

Когда я поднимаю глаза, то вижу на лице Слоан выражение, которое появляется у людей, страдающих от запора: она обычно так выглядит, когда по-настоящему за меня волнуется.

– Ну и зачем это лицо?

– Я просто надеюсь…

– Что?

Глядя на свой бокал, она медленно проводит пальцем по ободку. А потом смотрит мне в глаза и мягко отвечает:

– Что он стоит того, детка. Потому что звучит так, будто ты жертвуешь слишком многим, чтобы покататься на члене этого парня.

– Эй, это ты так отчаянно хотела, чтобы я с ним переспала.

– Да, переспала с ним. А потом стала двигаться дальше, как нормальный человек.

– Я говорила тебе, что так и будет! Я говорила, что влюблюсь в него, если пересплю, а ты посмеялась надо мной!

– Я не знала, что у тебя сердце расположено в вагине!

Я горько отвечаю:

– Не всем повезло иметь ледышку в груди.

Не успевают слова вылететь у меня изо рта, как я уже о них сожалею. Я тянусь к ней и сжимаю ее руку.

– Извини. Я это не серьезно.

Она сжимает мою руку в ответ и вздыхает.

– Ты серьезно, и это нормально. Потому что ты права. Только я не считаю, что мне повезло. Это не так. Я… – Она пытается выбрать слово, а потом кривит губы. – Дефективная.

– Ты не дефективная.

Нехарактерным для себя меланхоличным тоном Слоан продолжает:

– Нет, так и есть. Во мне отсутствует тот принципиально важный элемент, который позволяет людям влюбляться. Я единственная девушка, которая закатывает глаза от песен про любовь, ненавидит, когда парни к ней привязываются, и предпочитает ходить на похороны, а не на свадьбы.

– Это правда, по большому счету ты мужик. Но все-таки ты не дефективная. Говорю тебе, ты еще не встретила подходящего парня.

Слоан смеряет меня взглядом.

– А я говорю тебе, что не могу влюбиться.

– Ты преувеличиваешь.

– Я буквально на это не способна. Мой мозг так не работает. Это как у тебя с математикой. Ответь быстро: девять на двенадцать?

Спустя секунду невероятного умственного напряжения я сдаюсь.

– Ладно, ты не можешь влюбиться.

– Видишь? Понимаешь, как это печально?

– Ты хотя бы можешь удвоить объемы в рецепте. Последний раз, когда я делала банановые маффины, мне пришлось звонить маме и выяснять, сколько стаканов получится, если сложить две трети и две трети.

Мы какое-то время, тоскливо молчим, но тут Слоан оживляется:

– Я знаю, что нам нужно!

– Если ты сейчас скажешь «член», я за себя не отвечаю!

Она не обращает на меня внимания.

– Пицца. Никто не может грустить, вгрызаясь в очень сырную, очень мясную пиццу!

– Звучит неплохо…

Глядя на мое убитое выражение, она приподнимает бровь.

– Ты только не лопни от радости. И кто тут теперь эмо-клоун?

– Я просто подумала… А вдруг мы кончим двумя сварливыми, одинокими старухами, которые в восемьдесят лет живут вместе, дерутся за пульт от телевизора и орут на соседских детишек, чтобы они не топтали газон? Что, если вся эта история с любовью просто не создана ни для одной?

Слоан смотрит на меня с теплой улыбкой.

– Не волнуйся, ты еще умчишь в закат со своим мафиозным Ромео. Это случится, даже если я стану для него смертельной угрозой.

Уверена, из всех случаев, когда Кейджу грозила смерть, столкновение с моей лучшей подругой будет самым страшным.

Закашлявшись от смеха, я выдавливаю:

– Так здорово, что ты вернулась.

Она встает из-за стола и направляется к ящику у раковины с буклетами доставок.

– Я тоже. Но ты можешь изменить свое мнение, когда я добавлю кейла в эту пиццу.

– Это отвратительно.

– С крошкой из цветной капусты.

– Это же классическая замануха и надувательство! Ты убиваешь всю суть пиццы! Почему просто не взять салат, боже ты мой?!

– Потому что я ела салат на обед.

– Ну, конечно. Твоя зависимость от овощей совсем вышла из-под контроля.

Держа буклет в одной руке, другой она набирает номер ресторана.

– Когда родители все детство называют тебя Пышкой-мартышкой, это не проходит даром, сестренка. Бывают последствия.

Я подхожу к Слоан и обнимаю сзади, положив голову на плечо, пока она заказывает пиццу с кейлом и цветной капустой. Это наверняка будет ужасно, но я все равно ее съем. Кейдж не единственный, ради кого я готова и в огонь и в воду.

Внезапно мне так страшно его не хватает, что дыхание спирает в груди. Пока Слоан зачитывает номер своей карточки сотруднику пиццерии, я достаю из кармана телефон и пишу Кейджу сообщение.

А потом приканчиваю свое вино и стараюсь не думать, чем он сейчас может быть занят. Во всяком случае, я в этом не участвую. И, вероятно, это что-то нехорошее.

31

Кейдж

Когда приходит сообщение, я стою посреди промерзшего склада в Нижнем Ист-Сайде, и меня окружают девятнадцать вооруженных и очень опасных преступников.

Надеюсь, это моя девочка. Сегодня мне нужно хоть что-то хорошее.

Не обращая внимания на телефон, звонящий в кармане пальто, я продолжаю:

– Немедленно всё закрыть. Ничего никуда не проходит, если не наше. Порты, границы, вылеты и прилеты, все грузы, откуда угодно и куда угодно. Я хочу, чтобы они почувствовали давление. Когда денежный поток иссякнет, они с большей охотой задумаются о следующей встрече. А потом – да будет кровь. Сообщите своим капитанам и солдатам, что мы на войне. Законы мирного времени больше не действуют.

Я смотрю по очереди на каждого человека в круге. Все они – смертоносны. Все они – преданны. Все они готовы убить или погибнуть в зависимости от моего слова.

Хотя приказы отдает Макс, именно я их озвучиваю. Длань и голос короля, правитель в отсутствие правителя. И я правлю жесткой рукой.

– То, что случилось на Рождество, – это сигнал. Наше партнерство с другими семьями было слишком удобным. Это позволило им усилиться. Время напомнить им, кто мы такие и почему мы главные.

Я обращаю свой взгляд на человека напротив. Это дородный здоровяк с бритой головой и шрамом от левой брови до челюсти. Глава чикагской семьи. Его верность абсолютна, а жестокость – врожденное свойство.

– Павел, на твоем направлении скоро будет большой груз со скотом от Азифа. Позаботься, чтобы он не прибыл.

Он кивает, и ему не нужно объяснять, что в каждой перехваченной корове Азифа будет по сотне фунтов кокаина, тщательно упакованных во внутренностях.

Я поворачиваюсь еще к одному члену круга, с длинной бородой, безумными глазами и выцветшими зубами. Его настоящее имя Олег, но все зовут его Каннибалом за любовь к разламыванию грудных клеток убитых людей и последующей дегустации их окровавленных сердец.

Его так зовут за глаза, разумеется. Дураков тут нет.

– Олег, контейнеры Жу прибывают в Майами завтра вечером. Полиция должна оказаться там первой.

– Я бы хотел оставить себе одну девочку.

Пара человек в круге обмениваются взглядами, но я продолжаю смотреть в ухмыляющееся лицо Олега.

– Нет. Мы не трогаем сопутствующий товар.

– Павлу можно брать порошки! А что мне достается?

– Способность дышать. Не подчинишься – потеряешь и это.

Он оскаливается и шипит. Но я знаю, что Олег хочет остаться главой семьи в Майами больше, чем похищенную девочку из контейнеров, так что все будет в порядке. Я продолжаю.

– Иван, Родригез переправляет дюжину из Мехико через аэропорт Лос-Анджелеса. Подробности расскажу позже. Бери их, как только пройдут таможенный досмотр.

– А после извлечения товара?

Он хочет знать, что делать с телами.

– Позаботься, чтобы Родригез увидел своих мертвых курьеров в вечерних новостях.

Все посмеиваются. Их радует не только перспектива взбесить самодовольного главаря картеля Синалоа, но еще и увидеть гротескное зрелище, которое Иван устроит из мертвых тел. Он славится своей креативностью, и за это его уважают.

– Александр.

– Да, босс?

Я замолкаю, пораженный таким обращением.

Все остальные тоже удивлены и теперь переминаются с ноги на ногу, поглядывая друг на друга в ожидании моей реакции.

Но выбора у меня нет. До тех пор пока Максим жив, босс – он и только он. Я подам четкий сигнал, что больше не верен Максу и намерен претендовать на его трон, если сейчас не обращу внимания на ошибку Александра.

Но действительно ли он ошибся? Может, это проверка. И, скорее всего, проверку совершает кто-то гораздо умнее Александра.

Остановив на нем взгляд, убийственно тихим голосом я произношу:

– На колени.

Он не колеблется ни секунды.

В своем шелковом костюме за пять тысяч долларов, изготовленных вручную кожаных ботинках, пальто из шерсти, состриженной с детенышей тибетских антилоп, он молча опускается на холодный цементный пол склада.

А затем ждет, как и все остальные. Поднимающийся у него изо рта пар белеет в морозном ночном воздухе.

– Выверни карманы.

Он сглатывает. Лезет в карманы своего пальто и достает телефон и плотную пачку сложенных стодолларовых купюр. Он бросает их на пол, потом роется в карманах пиджака. Вскоре пистолет, складной нож, шариковая ручка и небольшая расческа оказываются на полу вместе с деньгами.

В последнюю очередь он достает плоскогубцы и уже собирается бросить их в общую кучу, когда я говорю:

– Стоп.

Александр замирает, бросает на меня короткий взгляд… Я вижу в его глазах страх, но еще и решимость. Он уже знает, что я прикажу сделать.

– Один из передних. И не вставляй его потом. Я хочу, чтобы твое неуважение к Максиму видели все.

Он выдыхает, берет в руки плоскогубцы, а потом зажимает в тисках один из своих передних коренных зубов и выдирает его.

Это затяжная, кровавая процедура. Другие присутствующие наблюдают с разной степенью скуки или заинтересованности. Павел поглядывает на часы. Олег облизывает губы. Когда всё заканчивается, Александр тяжело дышит, а весь перед его рубашки заляпан кровью.

Я жестом показываю ему встать, и он подчиняется, отхаркивая кровь на пол.

– Так о чем я говорил… Наш армянский друг, мистер Курдян, через два дня отправляет в Порт Хьюстон грузовое судно, набитое калашниковыми и боеприпасами. Оружие должно отправиться на поезде в Бойсе. Спустите поезд с рельс. Чем мощнее взрыв, тем лучше.

Александр кивает. Он побледнел и обливается потом, однако не смеет пискнуть от боли или как-то иначе проявить неподчинение.

Обычно такое доставляет мне удовлетворение, но сейчас… просто утомляет. После недели в объятиях Натали моя прежняя жизнь кажется гнилой.

Я раздаю последние инструкции и, закончив, распускаю людей. Они исчезают в сумраке склада и возвращаются к своим семьям и территориям, разбросанным по всем Соединенным Штатам.

Кроме одного, которого я прошу задержаться.

Михаил – самый молодой член верхушки организации, но в то же время самый агрессивный и амбициозный. Он был замом главы бостонской семьи и получил повышение после того, как его босса убили.

Положив руку Михаилу на плечо, я говорю:

– Мне нужна твоя помощь.

Я вижу удивление в его глазах. Оно быстро сменяется гордостью.

– Спасибо. Все что угодно.

– Я обнаружил, что на озере Тахо организована сеть несанкционированных онлайн-казино. Они из наших, но не отдают долю.

– И что мне надо сделать?

Я машу Ставросу, чтобы тот уходил, потому что он задержался у выхода. Он неохотно исчезает.

– Узнай общую сумму доходов с тех пор, как они начали работать. Половина причитается Максиму. Пусть перечислят мне ее не позже следующего понедельника. А потом поставь им условие – двадцать процентов в месяц вперед.

– А если они не найдут таких денег?

Я задумываюсь. Все было бы намного проще, не свяжись Ставрос с подругой Натали. Если бы он действительно не смог добыть денег, я бы стал отрезать по одному пальцу на его руках или ногах за каждый день просрочки. А если бы он не заплатил и на десятый день, начал бы отрезать что-то другое.

– Об этом не беспокойся. Просто сделай так, чтобы они поняли, какие последствия их ждут, если они снова облажаются.

Не то чтобы Ставрос уже не в курсе, но никогда не бывает лишним напомнить.

Я приказываю Михаилу встретиться с ним. Потом выхожу со склада и направляюсь к машине, которая ждет меня снаружи. Как только усаживаюсь в свой «бентли», я сразу тянусь за телефоном».

«Уже скучаю. XOXOXO»

Мое желание исполнилось. Сообщение от Натали.

Словно яркая вспышка, у меня перед глазами встает ее улыбающееся лицо. А потом всплывает другой образ – она подо мной, голая и разгоряченная, с закрытыми глазами и разомкнутыми губами; синяк, оставленный моим жадным ртом, проступает темным пятном на ее изящной шее.

Мое сердце словно сковывает стальной обруч. Я тяжело вздыхаю и шепчу себе под нос:

– Я тоже скучаю, детка.

Пока мой шофер медленно выкатывает машину с пустынной парковки на главную улицу, я набираю ее номер и с нетерпением жду, когда она возьмет трубку.

На третьем гудке Натали отвечает.

– Привет!

Она явно рада моему звонку. Обруч сжимается туже.

– Узнал вот, что ты скучаешь.

– Тут стало на удивление тухло без рявкающего бандита, раздающего приказы. Можешь себе представить?

– Тебе нравится, когда я отдаю приказы.

– Только когда мы в постели.

Я представляю ее – связанную, с завязанными глазами, сосущую мой член и раскачивающую бедрами, пока я вожу по ее мокрой киске вибратором. И чуть не рычу от вспыхнувшего желания.

Я понижаю голос.

– Могу дать тебе несколько приказов прямо сейчас. Иди в кровать.

Она ахает и тихо смеется.

– Я бы с удовольствием, но здесь Слоан. Может быть неловко.

– Она вернулась?

– Да. Она порвала со Ставросом… Ну, ты, наверное, уже в курсе.

Не в курсе, но я рад. Это упрощает дело в том случае, если он не соберет деньги для Макса.

– У вас девичник?

– Мы заказали пиццу и открыли пару бутылочек вина… Так что да, полагаю, у нас девичник. А у тебя какие планы на вечер?

Я устало приглаживаю волосы, откидываюсь на подголовник и закрываю глаза. Тихим голосом я отвечаю:

– Было бы здорово зарыться лицом между твоих сладких бедер.

Видимо, она слышит тоску в моем голосе – тоску и отчаянную жажду, потому что ее тон становится обеспокоенным.

– Ты в порядке?

Я честно отвечаю:

– Нет.

Ее голос срывается.

– Что случилось?

– Я кое-что потерял в Калифорнии.

– Что?

– Мое сердце, детка. Мое холодное, мертвое сердце, которое не билось до встречи с тобой.

На какое-то время повисает тишина, а потом Натали произносит:

– Я тебя люблю.

На этот раз я уже действительно рычу. Она только что пронзила мое сердце, и теперь я хренов труп.

– Я не сказала этого, когда ты был здесь, потому что… Ну, в основном потому, что ты велел мне это сделать. Требовал даже. Сам знаешь, каким ты бываешь…

– Скажи еще раз.

– Видишь? Ты требуешь.

– Пожалуйста. Пожалуйста, скажи это еще раз.

Видимо, Натали слышит боль в моем голосе, потому что, когда она произносит следующие слова, вся ее веселая игривость исчезает.

– Я люблю тебя, Кейдж, – торжественно и тихо начинает она. – Я влюбилась в тебя безнадежно. Я думала, что и раньше знала, что такое любовь, но такого со мной никогда не случалось. Свет как будто тускнеет, когда ты выходишь из дома. Мои легкие будто не в состоянии дышать, когда тебя нет рядом. Я… на самом деле я совершенно растеряна. Не знаю, что с этим делать. Я хочу только все время быть с тобой…

Она ненадолго замолкает, но вскоре возвращается к разговору. И пристыженно начинает:

– Извини. Просто нытье. Клянусь, я не хотела, чтобы это прозвучало так… так…

– Идеально, – хрипло говорю я, и мое горло сжимается так же, как и сердце.

Ничего у нас не выйдет. Я не могу быть вдали от нее. Не могу сконцентрироваться. Моя голова забита только мыслями о ней, хотя должна быть сосредоточена совсем на других вещах. Я веду своих людей на войну, но при этом меня слабо волнует, что произойдет.

Ничто больше не имеет значения, кроме нее. Женщины, что заплатит жизнью, если эти два мира столкнутся. Женщины, чья любовь превратится в жгучую ненависть, если она узнает о моей двуличности. Женщины, жить с которой я не могу, но и жить без которой – тоже.

Мы какое-то время молчим, а потом Натали мягко произносит:

– Оно будет здесь, ждать тебя. Твое сердце, я имею в виду. Я позабочусь о нем, пока тебя нет. Но ты должен оказать мне услугу.

– Что угодно.

– Ты должен позаботиться о моем, потому что унес его с собой, когда ушел.

Придя в себя, я шепчу:

– Я приеду, как только смогу. Скажи еще раз, что любишь меня.

Я слышу улыбку в ее голосе, когда она отвечает:

– Я люблю тебя, мой командир. Теперь ты – моя жизнь. Возвращайся скорее.

Я вынужден отключиться, ничего не ответив. Я просто не могу. Ведь впервые с самого детства мне приходится сдерживать слезы.

32

Нат

С того вечера от него три дня нет никаких вестей. Мне хочется позвонить, но каждый раз я останавливаю себя, не успев набрать номер. Он идет на войну, напоминаю я себе. Мужчина занят.

На четвертый день я получаю короткое сообщение: «Ты мне снилась прошлой ночью». Когда в ответ я спрашиваю, про что был сон, Кейдж не отвечает.

На шестой день я уже на стену лезу от беспокойства.

Он умер. Его застрелили. Зарезали. Отравили. Его схватила полиция или ФБР. Что-то пошло катастрофически не так, но теперь я вновь останусь без ответов, потому что никак не смогу узнать, что же с ним случилось.

Пугающе знакомое чувство. Я опять в неведении. Я опять жду.

Снова начинаются занятия в школе. Преподавание приносит приятное облегчение, отвлекая от нездоровой мании, которая охватывает меня дома в одиночестве. Когда проходит две с половиной недели без единой весточки от Кейджа, я начинаю лихорадочно рисовать и за три дня выдаю больше работ, чем за целый год.

К середине января я уже совсем теряю рассудок.

– Просто позвони ему, детка. Это нелепо!

Я лежу в кровати и разговариваю со Слоан по телефону. Сейчас десять часов вечера. Я знаю, что уже не засну, потому что с его уходом у меня это не получалось.

– Уже слишком поздно ему звонить. В Нью-Йорке час ночи.

– Ты идиотка.

– Я не хочу его беспокоить. У него куча дел.

– Ты полная идиотка.

Я кричу на нее:

– Но почему он не звонит мне? Я сказала, что люблю его, а он как-то странно отреагировал и больше ни разу мне не позвонил!

Она сухо констатирует:

– Ты сама не веришь, что он перестал связываться с тобой, потому что ты призналась ему в любви.

Я испускаю тяжкий, горестный и продолжительный вздох.

– Нет. Не верю.

– Так в чем проблема на самом деле?

Я сглатываю и пялюсь в потолок, охваченная ужасом от того, что сейчас собираюсь сказать.

– Просто… дежавю.

– О. – Слоан замолкает. – О. Так, тебе нужно сказать ему об этом напрямую. Уверена, ему даже в голову не приходило, потому что мужчины бестолковые, но ты не должна снова переживать те события. Это жестоко. Позвони ему прямо сейчас и скажи.

– Да?

– Да! Я вешаю трубку. Позвони мне, когда он все осознает и как следует поползает перед тобой на коленях.

Она отключается, а я продолжаю бороться с собственной совестью.

Кейдж ни разу не говорил не звонить ему, когда он в отъезде, но я не хочу быть одной из тех девушек. Тех прилипчивых, неуверенных в себе и навязчивых девушек. Я человек маленький, но гордость у меня есть.

Хотя, видимо, нет, потому что внутренние терзания после разговора со Слоан длятся ровно десять секунд, а потом я его набираю.

В трубке раздается гудок. Потом второй. На третьем я выпрямляюсь в кровати, а мое сердце заходится в панике, потому что я слышу гудки и в то же время слышу звонок где-то в доме.

Я даже не успеваю подняться на ноги, когда Кейдж врывается в спальню и хватает меня. Мы падаем на кровать, безумно целуясь.

Он в таком же исступлении, как и я: набрасывается на мои губы и пожирает меня, сжимая мою плоть своими грубыми и жадными руками. Я хватаю его за волосы и обвиваю ногами талию. Он наваливается на меня, придавливает меня к матрасу и глухо рычит, не отрываясь от моего рта.

Я вся горю. Это чистая эйфория. Меня опьяняет невероятное облегчение, но еще и дикое желание, и незамутненное удовольствие от его близости: его огромного крепкого тела и теплого пряного аромата. Его вкуса. Тех сдавленных звуков, которые он издает. И его животной страсти – того, насколько он не может мною насытиться.

На мне ночная рубашка. Кейдж ее разрывает. Мои кружевные трусы тоже разодраны на части и летят на пол.

Он швыряет меня на край кровати, падает на колени, раздвигает мне ноги и припадает ко мне, словно голодающий, издавая отчаянные, низкие горловые звуки.

Задыхаясь от радости, я запускаю пальцы в его густые волосы и двигаю бедрами под его языком.

Кейдж шлепает меня по бедру. Я одобрительно постанываю. Он пощипывает зудящую плоть, а потом шлепает еще раз, сильнее. Мои бедра начинают двигаться хаотичнее. Я выгибаю спину и выкрикиваю его имя.

Он резко переворачивает меня на живот, опускает одну ладонь мне на поясницу и другой с размаху бьет меня по заднице.

Он шепчет что-то на своем языке, которого я не понимаю, и бьет меня так, что мои ягодицы горят, киска горячо пульсирует, а я сама судорожно извиваюсь на кровати.

Когда я уже близка к оргазму, Кейдж переворачивает меня на спину, поднимает в сидячее положение, расстегивает молнию на джинсах, берет свой стояк в кулак и хватает меня за горло.

Он не говорит ни слова, но этого и не надо. Я обеими руками сжимаю его ствол и облизываю губы.

Когда его каменный член проскальзывает мне в рот, Кейдж стонет. Это прерывистый, отчаянный вздох, полный чувств. Расставив ноги, он стоит у края кровати и имеет меня в рот, одной рукой держа меня за волосы, а другой – за горло.

Слова незнакомой речи тихим хрипом раздаются в комнате. Я не знаю точного их значения, но понимаю. Мне не нужен переводчик, чтобы услышать его сердце.

А потом он выскальзывает у меня изо рта, снова бросает меня на кровать, срывает рубашку и швыряет ее на пол. Он скидывает ботинки, стягивает джинсы и трусы и, тяжело дыша, падает на меня.

– Не хочу кончать так быстро.

– Я бы тебя убила.

Кейдж обрушивается на мои губы и входит глубоко в меня.

Мы вместе стонем. Вздрогнув, мы оба замираем, наслаждаясь этим моментом.

Когда я открываю глаза, он смотрит на меня с таким обожанием и восхищением, что у меня дух перехватывает.

Он берет мое лицо своей огромной ладонью и хрипло произносит:

– Я умираю каждый день без тебя.

Я произношу его имя, пытаясь не утонуть в волнах эмоций, которые захлестывают и уносят меня.

– Ты сломала меня. Уничтожила. Я не могу думать ни о чем другом.

Я судорожно, коротко вдыхаю. Кейдж приподнимает бедра, слегка отрываясь от меня, а потом снова входит. Он начинает трахать меня мощными и частыми рывками.

– Скажи то, что я хочу услышать.

Я шепчу:

– Я твоя. Я люблю тебя. Мое сердце целиком твое.

Его веки медленно опускаются. Он облизывает губы. Я понимаю, что он хочет еще.

– Я тоже не могу думать ни о чем, кроме тебя. Когда тебя нет, все вокруг серое. Ты – единственный яркий цвет в моей жизни.

Он снова отчаянно целует меня. Его рывки становятся быстрее и сильнее. Изголовье кровати бьется о стену.

Когда я начинаю дрожать и стонать, приближаясь к оргазму, Кейдж припадает губами к моему уху и произносит сквозь стиснутые зубы:

– Ты сделала из монстра человека, моя красавица. А теперь кончи для меня.

Он присасывается к одному из моих ноющих сосков, и я немедленно выполняю его приказ.

Извиваясь под ним в конвульсиях, я кричу его имя. Рыча и наседая, Кейдж доводит меня до оргазма. А потом, войдя в меня последний раз, кончает сам, изливается внутрь и кусает в шею, оттянув волосы.

Еще какое-то время мы просто лежим, прижавшись друг к другу и тяжело дыша. Его сердце бешено колотится напротив моего. Периодически я слегка вздрагиваю от остаточных сокращений где-то глубоко внутри. Это заставляет Кейджа тихо стонать от удовольствия.

А потом он приподнимается на локте и целует меня – медленно и невыносимо нежно. С помощью своего рта он сообщает мне обо всей своей преданности и обожании, а потом опускает лоб мне на плечо и глубоко вздыхает.

Тело ноет, зад горит – как и шея, куда он меня укусил… и я настолько счастлива, что готова летать.

Кейдж с тихим стоном приподнимается надо мной, а потом переворачивает нас. Улегшись на спину, он крепко обнимает меня своими большими руками. Прижимается губами к моему виску и испускает еще один вздох.

– Добро пожаловать, – шепчу я.

От его смеха мы оба сотрясаемся. Он проводит рукой по моей спине, спустившись к заднице, и аккуратно поглаживает ее изгибы.

– Я должен помазать кремом этот персик.

Нахмурившись в темноте, я спрашиваю:

– Это эвфемизм для чего-то неприличного?

– Нет. Просто нужно нанести что-то успокаивающее на твой бедный зад. Я слишком налетел на тебя.

Я устраиваюсь поближе к нему и довольно утыкаюсь ему в шею.

– Мне понравилось.

– Я знаю, детка, – мурлычет он. – Мне тоже.

Мы еще немного молчим, пока я не вспоминаю, о чем говорила со Слоан, прежде чем он ворвался в мою дверь.

– Эм. Я хочу попросить тебя об одолжении.

Он гладил мою кожу, но тут его рука замирает в воздухе.

– Что такое?

– Когда тебя нет… Не знаю, как это сказать, чтобы не прозвучало как жалоба.

– Говори как есть.

Я тяжело вздыхаю.

– Ладно. Дело в том, что, когда мы не связываемся несколько дней подряд, я беспокоюсь. У тебя опасная жизнь. Когда проходит очередной день, я не могу быть уверена, что ты… что с тобой ничего не случилось. А если случится, я же никогда об этом не узнаю. Это будет совсем как…

Когда я замолкаю, чтобы собраться с мыслями, он просто говорит:

– Как с твоим женихом.

Конечно же, он понял. Он всегда знает, что я чувствую. Я зажмуриваю глаза, потому что эмоции подступают к горлу.

– Обещаю выходить на связь каждый день.

Пряча лицо у него на шее, я шепчу:

– Извини. Я не хочу быть занозой в заднице.

– Это ты извини. Я виноват. Стоило догадаться, что тебе будет непросто. И что это будет напоминать о прошлом.

Кейдж сглатывает и крепче сжимает рукой мои плечи. Когда он снова заговаривает, его голос звучит глухо:

– Скажи, что прощаешь меня.

– Мне нечего прощать.

Я вижу, что шестеренки у него в голове крутятся с бешеной скоростью, что у него на языке вертится сотня слов, которые он считает нужным произнести, но после долгой, напряженной паузы он говорит только:

– Есть.

Кейдж произносит это таким мрачным и зловещим тоном, что я пугаюсь. Моя интуиция посылает мне сигнал, и по спине прокатывается ледяная дрожь.

– Есть?

Он слишком долго ничего не говорит, и у меня затрудняется дыхание. В моей голове проносятся сразу все ужасные вещи, которые могли бы требовать моего прощения. И все они включают другую женщину.

Я поднимаю голову и смотрю на его профиль. Кейдж глядит в потолок, и у него гуляют желваки.

– Ты о чем?

Он поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза. Его лицо непроницаемо. Густым, низким голосом он произносит:

– Я делал ужасные вещи, Натали. Которые уже не исправишь. Ты бы возненавидела меня, если бы узнала.

Мое сердце грохочет громом, и я пытаюсь отодвинуться, но Кейдж не отпускает. Его руки как тиски.

Дрожащим голосом я говорю:

– Есть кто-то другой. Ты это хочешь сказать?

– Нет.

– Ты уверен? Потому что звучит как будто…

– Я – твой до гроба, – перебивает он ожесточившимся тоном. – У тебя мое кольцо. Мое сердце. Никогда не сомневайся в этом.

Я изучаю его лицо и немного успокаиваюсь, убедившись, что он говорит правду. Но все-таки… о чем идет речь?

Я с сомнением спрашиваю:

– Ты хочешь рассказать мне обо всех этих вещах?

– Черт возьми, нет. – Он закрывает глаза и тихо, горько посмеивается. – Потому-то я такой эгоистичный ублюдок.

– Извини, но я совсем запуталась. Просто очень похоже на то, что ты хочешь мне что-то сказать.

Кейдж делает глубокий вдох, и его грудь приподнимается. Он выдыхает, и, когда снова начинает говорить, его голос звучит так, будто он постарел на сотню лет.

– Забудь.

Тут мою грудь раздирает леденящая молния ужаса, оставив дыру на том месте, где было сердце. Забитым, сдавленным голосом я спрашиваю:

– О господи. Твой босс нашел тебе жену. Ты женишься.

Его глаза распахиваются, и он в шоке смотрит на меня.

– Нет! Натали, нет. Клянусь. Господи, мне жаль, детка. Я совсем не об этом!

Кейдж целует меня изо всех сил, придерживая за голову и подбородок, пока я, дрожа, целую его. Потом он переворачивает меня на спину и закидывает свою длинную ногу на обе моих.

– Слушай, – с пылом говорит он и заглядывает мне в глаза. – Если он явится с таким приказом, я этого не сделаю. Не подчинюсь. Я никогда не буду ни с кем, кроме тебя.

Пытаясь не расплакаться, я отвечаю:

– Но ты дал клятву. Ты сказал, что тебе придется…

– Я скорее убью его, чем предам тебя. Разрушу синдикат, если придется, но не отвернусь от своей женщины.

Эти слова взрывают мое сердце словно бомба.

Я лежу, почти не дыша, глядя в его суровое, прекрасное лицо, и понимаю по его опасному, яростному взгляду, что он сейчас сказал мне правду. Я его королева… И ради меня он готов убить своего короля.

Но, может, это не просто неосторожно брошенное слово. Может, это план.

Я беру ладонями его лицо и с жаром прошу:

– Не делай никаких глупостей. Не делай того, что поставит твою жизнь под угрозу.

Он коротко смеется.

– Я каждую минуту под угрозой.

– Ты все понял, Кейдж. Не рискуй собой ради меня.

Сверкая глазами в темноте, он смотрит на меня с напряженным молчанием, а потом медленно качает головой.

– Детка, я уже рискую.

33

Нат

Я засыпаю только через несколько часов.

Я лежу в темноте в сильных объятиях Кейджа и слушаю его глубокое, ровное дыхание, устроившись под его теплым безопасным крылышком. Он лежит на боку, забросив на меня одну руку и одну ногу: защищает даже во сне.

Кейдж заставил меня встать у кровати и аккуратно втер лосьон в обе ягодицы. Потом принес аспирин и стакан воды и сказал выпить. Нахмурился, увидев отметину, которую оставил на моей шее, но его лоб разгладился, когда я соврала, что совсем ее не чувствую.

А потом он уложил меня в постель рядом с собой и моментально погрузился в сон.

За последние несколько часов у него не пошевелился ни один мускул. Интересно, когда Кейдж последний раз спал? А еще интересно, чем разрешится назревающая вокруг нас трагедия.

Крах неизбежен. Глубоко в душе я понимаю, что сейчас мы плывем на корабле без капитана и с разодранными парусами, причем в шторм и прямо навстречу опасным рифам с плотоядными акулами, плавающими посреди острых как бритва скал.

Я чувствую это. Произойдет что-то плохое. Надвигается буря.

Когда я пытаюсь выскользнуть из постели, Кейдж мгновенно просыпается в полной боеготовности и резко спрашивает:

– Все нормально?

– Полегче, тигр. Мне нужно пописать.

Он снова расслабляется, откинувшись на подушке, проводит рукой по лицу и зевает.

– Возвращайся скорее.

Сделав свои дела, я возвращаюсь в постель, залезаю к нему под одеяло и ложусь на бок. Кейдж притягивает меня поближе, прижавшись к моей спине, и зарывается носом мне в волосы.

Вскоре о своем присутствии сообщает его эрекция, упирающаяся мне в зад. Но он игнорирует ее, предпочитая просто обнимать меня.

В темноте я шепчу:

– Я хочу, чтобы ты связал меня.

Он замирает.

– Я хочу…

Я ахаю от внезапно охватившего меня чувства ужаса. Ужаса, от которого он сумеет меня избавить, пусть и ненадолго.

– Сделай так, чтобы мне голову снесло. Свяжи меня, как в тот раз, и…

Его низкий голос хрипит:

– И?..

Я шепчу:

– Заставь меня забыть обо всем.

Он неподвижно лежит рядом со мной. Неподвижно и молча. Только по его учащенному дыханию можно понять, как мои слова на него повлияли. По дыханию и по стояку, который превратился в толстый стальной прут.

Кейдж подается вперед и горячо шепчет мне в ухо:

– Разреши трахнуть тебя в зад.

Больше он не говорит ни слова. И не двигается. Просто ждет моего решения.

Едва слышным голосом я отвечаю:

– Зеленый.

Теперь он дышит глубже, и я чувствую его дыхание на своем затылке. Кейдж водит рукой по моему плечу вверх-вниз, а потом опускается до запястья и сжимает его пальцами. Его руки дрожат.

Припав губами к моему уху, он шепчет:

– В жизни никем не хотел обладать так, как тобой. Я не понимаю эту одержимость. Ради тебя, за один твой вкус, я готов умереть. Я откажусь от всего. С первого дня я стал твоим.

Я закрываю глаза. Единственная слеза скатывается из уголка моего глаза и бежит по переносице.

– Скажи, что ты моя.

Я шепчу:

– Ты знаешь, что да. Навсегда.

Он выдыхает, оставляет нежнейший поцелуй на моем плече и переворачивает меня на живот.

Я лежу на кровати с зажмуренными глазами и дрожу, пока Кейдж медленно встает, включает свет и открывает дверцы шкафа. Потом он роется в ящиках тумбочки, а затем я чувствую, как матрас продавливается под его весом.

Он связывает мне запястья чулками и фиксирует их на изголовье, как делал в прошлый раз, но не завязывает мне глаза шарфом.

Читая мои мысли, он поясняет:

– Хочу видеть твое лицо.

Я слышу, как выдавливается жидкость, а потом он запускает влажную от лубриканта руку мне между ног. Проходится по всему моему паху, водит пальцами по клитору и запускает их внутрь, пока я неподвижно лежу и задыхаюсь.

Его пальцы оказываются у меня между ягодицами, и там он тоже сдабривает меня лубрикантом – но совсем нежно.

Я слышу жужжание вибратора и испуганно втягиваю воздух. А потом в темноте раздается голос Кейджа: его опьяняющая, властная интонация.

– Пользуйся цветами, Натали.

Он прижимает вибратор к моему клитору.

Все мои мышцы напрягаются. Я натягиваю связанные чулки. Это автоматический рефлекс, при виде которого он рычит от удовольствия.

– Какая задница… Боже, только посмотри на себя.

Кейдж поглаживает все выпуклости и изгибы моих ягодиц. Вторая его рука не отпускает вибратор между моих ног. Меня бросает в пот, и я постанываю, когда он вводит вибратор внутрь.

Потом его палец проникает в смазанное кольцо мышц у меня сзади, и я стону громче и содрогаюсь.

Он требует:

– Цвет.

– Зеленый.

Кейдж двигает пальцем и вибратором в одном и том же медленном темпе, с каждым разом вставляя палец все глубже, пока внутри не оказывается его последняя костяшка, а я отчаянно сжимаюсь в ответ.

Он шепчет:

– Такая узкая и горячая. Черт побери!

Я натягиваю свои путы, выгибая спину, и уже совсем задыхаюсь, но раздвигаю бедра все шире.

Наблюдая за мной, Кейдж одобрительно стонет.

Он вставляет палец на максимальную глубину. Мою вагину он истязает вибратором. Мой клитор набух и пульсирует. Я отрываю бедра от матраса и начинаю медленно водить ими по кругу.

Встав на колени между моих раскинутых ног, Кейдж срывающимся голосом говорит:

– Сначала будет больно. Пытайся дышать и не напрягайся. Я начну медленно. Если надо, остановлюсь.

Все еще двигая бедрами под его вторгающимся в меня пальцем и вибратором, я шепчу:

– Зеленый.

Он медленно убирает палец, наклоняется надо мной и отодвигает одно мое колено чуть дальше, чтобы я полностью раскинулась перед ним.

А затем что-то гораздо больше его пальца утыкается мне в задний проход.

Я ахаю и напрягаюсь, но член он не вставляет – дает мне время собраться и водит им вверх-вниз по месту, куда хочет пройти.

– Дыши, детка, – шепчет он, лаская меня. – Впусти меня.

Мое сердце бьется так быстро, что я едва могу дышать – пытаюсь сделать глубокий, спокойный вдох, но лишь продолжаю захлебываться. Мои соски затвердели, а клитор стал изумительно чувствительным под воздействием вибратора и поразительных ощущений и спереди, и сзади.

Я говорю:

– Зеленый. Давай.

Небольшое движение бедрами – и все, он вошел. И он огромен. И, боже, это больно!

Я вздрагиваю и ахаю. Моя голова отрывается от подушки, а задница напрягается из-за такого внезапного вторжения.

Сквозь стиснутые зубы Кейдж шипит:

– Цвет.

– Желтый. Черт! Желтый.

– Дыши, Натали.

Он снова прижимает вибратор к моему клитору.

Я так дрожу, что кровать трясется. Мое тело не может определить, какие ощущения интенсивнее – удовольствие от вибратора или боль из-за головки огромного члена Кейджа.

Но спустя мгновение удовольствие становится сильнее, и я со стоном роняю голову на подушку. Кейдж начинает говорить со мной на своем языке.

Звук его речи смешивается с электронным жужжанием секс-игрушки и ревом океана, поднявшимся у меня в ушах. Под аккомпанемент симфонии в моей голове разворачивается целая буря ощущений в теле. Я вся – пульсация света и ярких огней, сумасшедших американских горок и неоновых вывесок.

А потом Кейдж снова вставляет вибратор мне в киску, и я превращаюсь в космический корабль, устремляющийся к луне. Я испускаю продолжительный, исступленный вдох, расслабляясь в своих путах.

– Черт, да, детка, – шепчет он. – Черт, да.

Он вставляет член глубже мне в зад и стонет одновременно со мной. Одной рукой раздвигает мне ягодицы и проводит пальцами по тому месту, куда вошел; гладит меня, продвигаясь все дальше. Боль уже не такая, как раньше, но я все равно чувствую неприятную наполненность. Я чувствую ее и внутри, и снаружи, и мое лицо горит.

Я шепчу:

– Зеленый. Трахни меня, милый. Пожалуйста.

Он что-то рычит на своем языке, и это звучит очень грязно. А потом одним рывком бедер загоняет всю каменную длину своего члена мне в задницу.

Ощущения непередаваемые.

Кейдж все еще продолжает поглаживать края отверстия, куда меня трахает, и от этого все во мне пульсирует и горит, дрожит и ноет – мне горячо и влажно.

Трясясь, я хрипло произношу его имя.

Он медленно из меня выходит, но потом снова вставляет, внимательно отслеживая ситуацию, хотя я понимаю, что ему до боли хочется ее отпустить и действовать жестко.

Любовь, которую я испытываю к нему в этот момент, огромная и пугающая – внезапный, горячий, неконтролируемый взрыв в моей груди.

Я чувствую, что сейчас мое сердце разорвется на куски, и всхлипываю. Кейдж замирает.

Я умоляю:

– Не останавливайся. Я в порядке, правда.

Он нависает надо мной, опустив руку на матрас рядом с моей головой, и целует меня в щеку. Я чувствую его тяжелое дыхание у себя на лице.

– Скажи, детка. Скажи, чего хочешь.

– Трахни меня. Чтобы я кончила. Скажи, что ты никогда меня не отпустишь, и это правда.

Кейдж тихо рычит, потом снова целует – в щеку, в шею, в плечо.

– Никогда не отпущу.

Он снова толкается в меня.

– Никогда, детка.

Он двигается быстрее. Его голос срывается.

– Никогда.

Потом Кейдж встает на колени и подтягивает меня к себе, чтобы мои связанные руки полностью выпрямились. Я сажусь ему на бедра, а моя грудь нависает над матрасом.

Одной рукой он обвивает меня рукой за талию, другой – хватает за волосы, удерживая, будто на поводке. А потом начинает трахать, спасая нас от страшного и неминуемого кораблекрушения хотя бы на время.

34

Кейдж

Пока тьма за окном спальни медленно становится серой, я наслаждаюсь своей новой любимейшей вещью на свете: смотрю, как Натали просыпается в моих объятиях.

Она со вздохом ворочается. Ее голова лежит у меня на плече. Я глажу ее волосы и легко целую в губы. Ее ресницы дрожат, потом приподнимаются, и когда я смотрю в эти потрясающие серо-голубые глаза, мое сердце разрывается от счастья.

Натали шепчет:

– Ты пялился на меня, пока я спала.

– Точно.

Скрывая улыбку за недовольным ворчанием, она говорит:

– Жуть.

Я снова ее целую, наслаждаясь ощущением ее мягких губ на моих губах.

– Не мог устоять.

– Я тебе нравлюсь, да?

С серьезнейшей убежденностью я заявляю:

– Я мечом выкошу все армии мира, если попросишь.

Она морщит нос.

– Это совершенно необязательно. – Повисает пауза. – У тебя вообще есть меч?

– Много, но все огнестрельные.

– Ага. Попался.

Мы улыбаемся друг другу.

Рай на земле не был бы таким чертовски безупречным, как этот момент.

Она потягивается рядом со мной, выгибая спину как кошка, все ее мышцы напрягаются, а потом она со счастливым вздохом снова устраивается поудобнее, крепче прижавшись к моей груди.

Я зарываюсь лицом в ее волосы и резко шмыгаю носом, как какой-то неприкаянный наркоман.

Ее смех звучит мягко и очень мило.

– Мне нужно послать благодарственное письмо компании-производителю моего шампуня.

– Дело не в шампуне, – говорю я охрипшим голосом. – Это ты. Ты изумительна. – Я вдыхаю аромат ее шеи. – От запаха твоей кожи у меня приход.

Она скользит рукой по моей шее и запускает пальцы в волосы, все еще ласково посмеиваясь.

– Ты слушал слишком много песен про любовь.

А потом мы целуемся. Медленные, нежные поцелуи с каждой следующей секундой становятся все горячее.

Она прижимается ко мне грудью. Я впиваюсь пальцами в изгиб ее бедра и притягиваю ее ближе к себе.

– Болит? – спрашиваю я, переместив руку на ее ягодицу.

– Да. Повсюду. Мне нравится.

Я вздыхаю, кровь приливает к члену. Я шепчу:

– Ты чертовски милая. Так мощно подо мной кончила.

Она дразнится:

– Насколько я помню, у тебя самого был довольно интенсивный оргазм.

– Я видел звезды.

– Ты рычал как лев.

– Да. С тобой я и чувствую себя львом. Ты околдовала зверя, и теперь он ходит за тобой по пятам.

– Околдовала, значит… Ты гуглил слова про любовь. Мне нравится.

Целуя ее в шею, я провожу ладонью по ее заднице, бедрам, бокам и спине, запоминая каждый изгиб. Ее тело гладкое и нежное, мягкое и податливое… Хочу съесть ее целиком.

Натали шепчет:

– Ты рычишь, Симба.

Я игриво кусаю ее в шею. Мой член пульсирует.

Но время уже вышло.

Когда я тяжело вздыхаю ей в ключицу, она понимает.

– О нет. Так скоро?

Разочарование в ее голосе загоняет кол мне в сердце. Я переворачиваюсь на спину и усаживаю ее на себя так, как мне нравится: чтобы мы были грудь к груди, живот к животу, бедра на бедрах.

С болью в сердце я признаюсь:

– У меня довольно долго не будет возможности вернуться.

– Насколько долго?

Я колеблюсь, но должен сказать правду.

– Наверное, месяц.

Она долго молчит, а потом шепчет:

– Двенадцатого февраля у меня день рождения.

– Я знаю.

– Это примерно через месяц. Может быть?..

– Да. Обещаю.

Часть напряжения покидает ее тело. Кротким тихим голосом Натали произносит:

– Хорошо.

Мое сердце разрывает еще один кол, только теперь он вонзается снова и снова.

Мы тихо лежим, прижавшись друг к другу. Наше дыхание синхронизируется. На улице птицы начинают петь прекрасную, печальную песню расставания.

Господи. Я схожу с ума.

Боль расползается в моей груди, а в горле встает ком.

Спустя довольно долгое время Натали шепчет:

– Я хотела спросить тебя – а что случилось с Крисом? Я уже несколько недель не видела его у своего дома.

– Он проснулся и нашел отрубленную лошадиную голову у себя в кровати..

Она резко вскидывает подбородок и смотрит на меня округлившимися испуганными глазами.

– Шучу.

Она выдыхает.

– О боже. Господи! Не делай больше так!

Я чувствую себя слегка оскорбленным.

– Может, я и плохой человек, но невинных животных не убиваю.

Она кривит губы и отвечает:

– Не заговаривай мне зубы, бандит. Это очень известная сцена из очень известного фильма про мафию, а у тебя есть склонность к драматическим жестам. Так что такая возможность кажется вполне реальной.

– Склонность к драматическим жестам?

– Ну да! А как ты назовешь открытие траста на десять миллионов долларов? Чем-то рядовым?

Я угрожающе приподнимаю бровь:

– Напрашиваешься на порку?

Увидев мое лицо, она прикусывает губу. Мне бы тоже хотелось ее прикусить.

Я снова переворачиваю нас, прижимаю Натали к матрасу и набрасываюсь на ее губы.

Это уже более агрессивный поцелуй. Она так же возбуждена, как и я, и целует меня в ответ с тем же неистовством, впиваясь ногтями мне в спину.

Мне так отчаянно хочется войти в нее, в последний раз перед отъездом почувствовать ее жар и влагу, но это не поможет. Ничто не поможет справиться с этим ужасным грызущим желанием.

Я не могу ни справиться с ним, ни убежать от него.

– Так что ты сделал?

– С чем?

– Что ты сказал, чтобы Крис отстал?

– Ты спрашиваешь о другом мужчине… пока мы целуемся? Голые?

– Не увиливай от вопроса.

– Ладно. Я позвонил шерифу Говнюку и объяснил, почему в его же интересах больше к тебе не подходить. Никогда.

Натали очень внимательно на меня смотрит. Видимо, пытается понять, где я спрятал тело.

Я улыбаюсь.

– Просто объяснил, и все.

– Объяснил, ну да… Не уверена, что тебе известно значение этого слова.

– Он жив и здоров, милая. Гарантирую.

Психологически травмирован, до смерти напуган, но жив. Я очень красочно расписал ему, что сделаю с ним, если он не послушается.

Я запечатлеваю на губах Натали последний, самый чувственный поцелуй, а потом вылезаю из постели и начинаю одеваться.

Она молча наблюдает за мной.

Если ее слова еще не окончательно искромсали мне сердце, то ее взгляд – да.

Я скрежещущим голосом говорю:

– Поспи еще. Увидимся на твой день рождения, детка, – а потом выхожу за дверь, закрыв ее за собой.

В коридоре я какое-то время просто стою с закрытыми глазами, вцепившись в дверную ручку, глубоко дыша и пытаясь справиться с невыносимой болью в груди. Но вдруг чувствую, как что-то тычется мне в колено, и опускаю взгляд.

Моджо – Ужасный Сторожевой Пес – сидит на полу рядом со мной, довольно свесив язык.

– Да чтоб тебя, – бормочу я, присаживаясь на корточки и почесывая его за ухом. – Здоровяк ведь, а такой рохля.

Он издает тихое вуф. Видимо, это значит: «Кто бы говорил».

Я хватаю свое пальто со стула на кухне, где оставил его, когда вломился через заднюю дверь, и лезу во внутренний карман за патронами для винтовки 12-го калибра. А потом, прежде чем уйти, заряжаю ружье Натали.

35

Нат

Проходит январь.

Наступивший февраль приносит с собой сильные снежные бури, из-за которых перекрывают дороги и отменяют школьные занятия. Я провожу время со Слоан, фокусируюсь на рисовании и отмечаю черным крестиком каждый день, который приближает меня ко встрече с Кейджем.

День моего рождения в календаре обведен красным сердечком.

За неделю до него – День святого Валентина, который я праздную, поужинав целым ведром мороженого в одиночестве на диване перед телевизором. Слоан проводит его с Брэдом Питтом младшим – вероятно, выжимает все соки из его хорошенького члена.

Кейдж присылает сотню красных роз и бриллиантовое колье, которое у меня все равно никуда не получится надеть, потому что оно слишком огромное. Ну и плевать. Я ношу его дома, вместе с халатом и тапочками, и чувствую себя королевой. Потерянной, одинокой королевой, привязанной к своему околдованному льву.

Выходя из дома на работу или вынося мусор, я дважды замечаю следы на снегу. По размеру понятно, что они мужские. И нет никакого секрета в том, кому они принадлежат. Но я не скажу Кейджу, что Крис до сих пор вынюхивает, потому что знаю о последствиях, а кровь на руках мне не нужна.

Через тысячу лет наступает мой день рождения.

Это суббота. Я встаю пораньше, кипя от возбуждения. Во вчерашнем сообщении от Кейджа было только: «Скоро увидимся», – так что неизвестно, когда именно он появится. Но я хочу быть готова к его приезду, поэтому принимаю душ, брею все свои части тела, одеваюсь, прибираюсь в доме, стелю свежие простыни, а потом жду.

И жду.

И жду.

К восьми часам вечера я совсем сникаю.

Я стою перед зеркалом в спальне, уныло глядя на свое отражение. На мне красное шелковое платье, которым восхитился Кейдж в ресторане «Майклс» много месяцев назад, и бриллиантовое колье – его подарок на День святого Валентина. Волосы уложены, макияж безупречен, но мое лицо выглядит так, будто мне сообщили о смерти собаки.

Я понимаю, нечестно расстраиваться, что его до сих пор нет. Обычно он приходит очень поздно. К тому же нужно учитывать пятичасовой перелет, а также войну, которую он сейчас ведет, плюс все прочие хлопоты, связанные с руководством мафиозной империей. У него внушительный список дел. Просто мне бы хотелось быть чуть-чуть поближе к началу этого списка.

Сидя в одиночестве за кухонным столом и ковыряя филе-миньон, который давно приготовила, я стараюсь не жалеть себя. Безуспешно, разумеется.

Звонок домашнего телефона так меня пугает, что я роняю вилку. Она громко падает на тарелку. Мое сердце бьется быстрее, я подскакиваю, чтобы ответить, надеясь, что это Кейдж.

– Алло?

Мне отвечает запись с компьютерным голосом:

– Здравствуйте, вам поступил звонок за счет вызываемого абонента из исправительного учреждения «Грин Хэйвен». Чтобы принять, нажмите два. Чтобы отклонить, нажмите девять.

Сердце замирает у меня в груди. Кейджа арестовали. Он в тюрьме.

Трясущимися руками я нажимаю двойку, и компьютерный голос отвечает:

– Спасибо. Ожидайте.

Раздается серия щелчков, как будто линия переключается. А потом…

– Здравствуй, Натали.

Голос мужской, с сильным акцентом, скрипучий. Человек как будто две пачки в день выкуривает. Это совершенно точно не Кейдж.

– Кто вы?

– Максим Могдонович.

На секунду я забываю как дышать – просто замираю в полном шоке с открытым ртом, молча глядя на свои кухонные шкафчики.

– По твоему молчанию я предполагаю, что ты знаешь, кто я?

У меня дрожат руки, всё внутри стягивается в узел, и я шепчу:

– Я знаю, кто вы.

Кейдж. О господи, Кейдж. Что же с тобой случилось?

Ведь что-то должно было случиться. Что-то ужасное. Глава синдиката вряд ли стал бы звонить мне из тюрьмы, просто чтобы поздравить с днем рождения.

– Хорошо. Тебе, наверное, интересно, почему я звоню.

Он замолкает, ожидая услышать ответ, но мои легкие застыли. Я вся застыла от чистого ледяного ужаса. Только сердце бьется как маленькая птичка колибри.

Он продолжает в спокойном деловом тоне.

– Если честно, дорогая, когда я впервые услышал, что происходит, я не мог в это поверить. Мой Казимир, за двадцать лет ставший мне почти как сын, никогда бы не ослушался меня. Никогда бы не солгал мне и уж точно не предал бы меня. Особенно из-за женщины.

Ослушался? Предал? О чем он вообще говорит?

– Но все эти внезапные поездки на западное побережье возбудили мой интерес, так что я послал свою маленькую пташку поглядеть за ним. Когда я увидел твою фотографию, все стало немного понятнее. Такая красивая. Эти черные волосы!

Следы на снегу. Тот вечер, когда мне показалось, что кто-то смотрит в окно. Все те разы, когда я будто чувствовала слежку, – это был он.

– Ты очень похожа на свою мать. Как Наоми, кстати? Нравится жить рядом с гольф-клубом? Я лично никогда бы не смог жить в Аризоне. Так сухо, а еще все эти уродливые кактусовые деревья… Но, полагаю, Скоттсдейл хорошо влияет на здоровье твоего отца.

Он знает про моих родителей! Он угрожает им? О господи, о господи, о господи!

Я начинаю задыхаться. Меня сейчас стошнит. Стейк, съеденный пять минут назад, уже просится наружу и скоро окажется на кухонном полу.

Крепко вцепившись в телефон, я дрожащим голосом отвечаю:

– Не знаю, о чем вы говорите, но мои родители не имеют к этому никакого отношения. Пожалуйста…

– Конечно, имеют. Они дали тебе жизнь. Тебе, женщине, которая обратила Казимира против меня. Они причастны. И заплатят, как и ты.

– Я не обращала его против вас! Я не знаю, о чем вы! Пожалуйста, послушайте меня…

– Это будет слабое утешение, дорогая, но, может, тебе интересно услышать, что раньше Казимир никогда не относился к женщинам серьезно. Они всегда были на один раз и на одно лицо. До тебя. И лучше бы тебе того стоить.

Он посмеивается. Это ужасный звук, как будто наждачкой водят по дереву.

Надеюсь, нездоровый хрип в его легких – это рак.

Высоким отчаянным голосом я спрашиваю:

– Где Кейдж? Что вы с ним сделали?

– Пока ничего. Но если мой расчет правильный, то он должен скоро прийти. Чтобы обнаружить тебя мертвой. На твой собственный день рождения! Как трагично. Хотелось бы мне быть там, чтобы увидеть его реакцию, но Виктор мне расскажет.

На грани истерики я ору:

– Кто такой Виктор?

– Я.

Я разворачиваюсь и вижу, что посреди моей кухни стоит мужчина и улыбается мне.

Он высокий и широкоплечий, на нем черный костюм, черное шерстяное пальто и черные кожаные перчатки. У него стриженные под машинку латунно-серые волосы. А его глаза самого прозрачного голубого цвета, что я видела в жизни.

И пистолет, который он на меня направил, просто огромный.

Оставаясь на линии, Максим сообщает мне:

– Виктор очень хорош в своем деле. Почти так же хорош, как Казимир. Тебе же лучше будет с ним сотрудничать. Тогда все произойдет быстрее. – Он понижает голос. – И поверь мне, ты не захочешь, чтобы он медлил.

Трубка вываливается из моей руки.

С приятной улыбкой Виктор указывает на один из стульев.

– Присаживайся. Давай поболтаем.

Я не была так напугана никогда в жизни. И дело не только в наставленном на меня оружии, или в этом телефонном звонке, или в том очевидном факте, что мы с Кейджем очень разозлили большого мафиозного босса.

Дело в улыбке Виктора. Светлой, радостной улыбке человека, который вот-вот займется своим любимым делом.

Когда я продолжаю стоять на месте, окаменев от страха, цепляясь за кухонную столешницу и тяжело дыша, Виктор произносит:

– Сядь, Натали, или я изнасилую твой труп и пошлю видео твоим родителям.

Горячая кислая желчь подкатывает к моему горлу. Я делаю несколько вдохов, но легкие словно наполнились водой. Мне кажется, что я тону.

Когда улыбка Виктора тускнеет, я нахожу в себе силы двинуться и упасть на ближайший стул.

– Хорошо. А теперь скажи мне, где деньги.

Дрожа и потея, я шепчу:

– Какие деньги?

Он коротко, разочарованно выдыхает через нос.

– Я занятой человек, и у меня нет времени для игр. Так что спрошу тебя снова, и ты скажешь правду, а потом мы покончим с этим. – Его голос становится ледяным. – Где деньги?

У меня внутри все дрожит. Капля холодного пота стекает между лопатками.

– Вы имеете в виду трастовый счет?

Он с заинтересованным видом наклоняет голову.

– Он открыл траст?

Облизнув губы, я киваю. Периферийным зрением я замечаю, что Моджо стоит в гостиной как вкопанный – шерсть на спине вздыблена, уши прижаты к голове – и смотрит на Виктора.

– Похоже на правду. Чертовы бухгалтеры. В каком банке?

Бухгалтеры?

– «М-мораБанк». В Андорре.

– Андорра? Интересный выбор. Он всегда пользовался армянскими банками, когда работал на Макса. Они открывают счета под десять процентов. Хороший способ вложить деньги. Дай мне номер счета.

«Когда он работал на Макса»? Кейдж что, теперь фрилансер?

Мой уровень паники настолько высок, что за собственным диким внутренним криком я почти не слышу слов, вылетающих у меня изо рта.

– Я его не знаю. Я ничего с него не снимала.

Он смотрит на меня около секунды, его улыбка тает, а голубые глаза сверкают, как сосульки на солнце.

– Не принимай меня за идиота. Ты не можешь себе позволить такое колье за учительскую зарплату.

Я поднимаю руку и касаюсь камней на своем горле.

– Это подарок на День святого Валентина, – шепчу я.

Глаза Виктора сужаются, пока он изучает мое лицо.

– Этого года?

– Да.

Он делает шаг ближе и повышает голос:

– Ты все еще с ним на связи? Где он? Где он живет?

Происходит что-то непонятное. Кусочка пазла не хватает. Речь как будто идет не о Кейдже, а о ком-то другом.

Но сейчас я не могу на этом концентрироваться, потому что пытаюсь не допустить выстрела мне в лицо.

– Да, мы на связи. Он сказал, что живет на Манхэттене.

Виктор коротко хмыкает, качая головой, и пораженно бормочет:

– Все это время, прямо под нашим носом.

Он окидывает меня взглядом с ног до головы, изучая меня с возросшим интересом.

– А ты прямо рабочая пчелка. Откуда у тебя столько времени, маленькая учительница?

Когда я лишь непонимающе качаю головой, он просто отмахивается от меня.

– Что ж, было бы желание, а способ найдется. Никогда бы не распознал в тебе шлюху, но тут не угадаешь. Иногда те, кто выглядят невинней всего, – самые большие дряни.

– Ты только что назвал меня дрянью и шлюхой?

Виктор выглядит слегка обескураженным моим тоном. Я сама обескуражена своим тоном. Это было громко, зло и даже немного угрожающе.

Мягким голосом, с вернувшейся на лицо улыбкой он спрашивает:

– А как ты назовешь женщину, которая спит с двумя мужиками одновременно?

Тем временем Моджо за спиной Виктора медленно подбирается все ближе с опущенной головой и оскаленными зубами.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Они знают друг про друга? – смеется он. – Надеюсь, нет. Расскажу ему, прежде чем убью. Не терпится увидеть выражение его лица.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь!

Когда я кричу на Виктора, Моджо громко лает.

Виктор оборачивается на звук. Воспользовавшись возможностью, я выскакиваю из-за стола, и, как только отклоняюсь, Моджо прыгает.

Увидев, что на него летит стокилограммовое шерстяное ядро, Виктор стреляет в сторону Моджо. Звук оглушительный. Я совершенно инстинктивно кричу, но не оглядываюсь и несусь по дому в направлении двери.

Не добежав до нее пары метров, я слышу свист пули у своей головы – в гипсокартонной стене появляется дыра, на пол градом сыпется штукатурка. Я пригибаюсь и продолжаю бежать, но другая пуля попадает ровно в дверь. Я кидаюсь на пол, слышу, как Виктор воет от боли, и забиваюсь в угол между стеной и дверью.

Виктор пытается высвободиться из челюстей Моджо – тот вцепился в запястье руки, которой Виктор держит ствол: видимо, поэтому выстрелы были неточными и не попали в меня. Пес яростно рычит и дико мотает головой, пятясь назад, чтобы свалить Виктора. Но тому как-то удается вырваться.

Он решает не тратить пули на собаку – просто поднимает руку и несется на меня, наставив пистолет на мою голову.

Я поднимаю руки и кричу:

– Стой!

И сразу за этим следует ошеломительный взрыв горячего воздуха и белого света, а голова Виктора лопается, как спелый томат. Кровь и мозг разбрызгиваются по стенам и потолку.

То, что от него осталось, опрокидывается на пол и больше не двигается. Из нескольких артерий в его шее тонкими струйками бьет кровь.

Я пораженно сижу на месте и не понимаю, что произошло. Я совершенно ошалело смотрю на мертвого человека на полу моей гостиной, пока не поднимаю взгляд и не вижу Кейджа посреди комнаты с ружьем моего отца в руках. Видимо, он его зарядил.

С днем рождения меня.

36

Нат

Кейдж отбрасывает ружье, летит через всю комнату, падает на колени рядом со мной и берет мое лицо в ладони.

– Детка. Детка, поговори со мной. Ты цела? Натали, посмотри на меня. Посмотри на меня!

Я отрываю свой затуманенный взгляд от безголового трупа Виктора и фокусируюсь на Кейдже.

– Максим… деньги… мои родители… ты у-убил его… – сбивчиво шепчу я.

Он берет меня в объятия, крепко прижимает к себе и целует в голову.

– Ты в порядке, – бормочет Кейдж мне на ухо. – Всё в порядке. Я здесь. Вставай.

Он пытается поднять меня, но мои ноги подкашиваются, и я безвольно оседаю в его руках. Он подхватывает меня на руки и несет к дивану, осторожно укладывает и убирает мне волосы с лица.

Наклонившись, Кейдж говорит:

– Нужно разобраться с телом. Оставайся здесь. Поняла?

Я медленно моргаю и киваю, не понимая абсолютно ничего.

Он целует меня в лоб. Потом выпрямляется, подходит к Виктору, заворачивает его в ковер, взваливает на плечо и выносит через заднюю дверь.

Наблюдая за его уходом, Моджо скулит из своего укрытия под кофейным столиком.

Я не знаю, насколько быстро Кейдж возвращается. Кажется, что всего через несколько минут, но это могли быть и часы. Дни. Недели. Придя обратно, он встает передо мной на колени и берет мои руки в свои.

Лучше не думать, сколько на них, должно быть, крови, – вместо этого я пытаюсь сосредоточиться на его лице.

– Скажи мне, что случилось.

Я сглатываю и закрываю глаза, чтобы прогнать образ со взрывающейся головой Виктора, вновь и вновь возникающий перед ними.

Монотонным голосом, который кажется очень и очень далеким, я начинаю:

– Мне позвонил Максим. Он сказал, что ты его предал. Ослушался его. Он упомянул моих родителей. Сказал, что мы все должны заплатить за то, что я обратила тебя против него. А потом появился Виктор. Спросил, где деньги. Я рассказала ему про траст, который ты на меня открыл. Потом он… он вел себя странно. Хотел знать, где ты живешь. И на связи ли мы. Он говорил так, будто ты больше не работаешь на Максима. Я не поняла, что он имел в виду. И мне было неважно, потому что он хотел застрелить меня… Я попыталась убежать… Его укусил Моджо… А потом все было так быстро…

Я открываю глаза. Кейдж стоит передо мной на коленях, сжимая мою руку, и на его лице написано страдание. А еще вина.

– Почему он пришел? Что ты сделал? Что случилось?

Какое-то время Кейдж молчит, а потом отпускает мою руку и встает. Он разворачивается, делает несколько шагов, потом снова разворачивается и идет обратно.

Его лицо абсолютно пустое. Когда он заговаривает, его голос звучит словно эхо.

– Он пришел за деньгами. Как и я.

Я молча смотрю на него. Внезапно мне становится очень сложно произносить слова.

– Как и ты? Не понимаю.

Когда он ничего не отвечает, я предполагаю:

– В смысле он хотел деньги с того траста, который ты открыл на меня?

– Нет.

– Тогда о каких деньгах шла речь?

Его взгляд пугает. В его глазах смерть, страшный итог, но я не понимаю, что все это означает.

Он тихо говорит:

– О ста миллионах долларов, которые твой жених украл у Макса.

И в тот момент мое судорожно бьющееся сердце замирает.

Однажды, когда мне было десять лет, я прыгнула с самой огромной вышки в общественном бассейне. Мы тогда поспорили со Слоан, так что я, конечно, это сделала. Собиралась прыгнуть бомбочкой, потому что это весело и получается много брызг, но облажалась: слишком быстро выпрямилась и поэтому плашмя ударилась о поверхность воды.

Лицо, грудь, живот, ноги – все соприкоснулось с водой одновременно. Столкновение было жестоким – из меня весь дух вышибло. Все жгло как огнем, как будто гигантская рука шлепнула меня о ледяной асфальт и раздробила все кости. Я была парализована, каждый сантиметр кожи горел. В ужасе и агонии я лицом вниз стала опускаться на дно бассейна, пока Слоан не нырнула за мной и не спасла.

До исчезновения Дэвида это было самое ужасное чувство, которое мне доводилось испытывать. И сейчас я испытываю ее снова – эту сбивающую с ног пощечину. Эту разрушительную, удушающую боль.

Я шепчу:

– Мой мертвый жених? Дэвид?

Кейдж молчит. Смотрит на меня своим пустым прощальным взглядом.

– Не Дэвид. Дэймон. И он жив.

37

Кейдж

Хотя бы один раз в жизни каждого человека наступает момент, когда он вынужден платить по счетам.

Это мне сказал отец. Он много знал о счетах, о соотношении доходов и потерь… о прощаниях. Он оставил на родине все, чтобы начать новую жизнь в новой стране. Чтобы дать своим детям больше возможностей, чем было у него самого.

За этот риск ему пришлось заплатить своей жизнью, но я сомневаюсь, что он пожалел о нем. Отец был сильнее меня и никогда ни о чем не жалел.

Но стоя здесь, сейчас… я жалею обо всем. Если бы я только сказал ей с самого начала, мне не пришлось бы сейчас смотреть в это лицо. Не пришлось бы наблюдать, как любовь Натали ко мне сгорает дотла.

Она сидит абсолютно неподвижно. Ее спина выпрямлена, лицо – бледно. Руки лежат ладонями вверх на коленях. А на шее, как лед, сияет колье, которое я купил ей.

Тихим голосом она спрашивает:

– Дэймон?

Это приглашение продолжить. Или, может, мольба остановиться. Сложно сказать.

Одно я знаю точно – если бы взгляд мог убивать, то я бы уже был мертв.

– Он работал бухгалтером.

Ее ноздри раздуваются. Какая-то тьма собирается в ее глазах.

– Ты знал его?

– Да.

Я не могу выносить ее взгляд, так что отворачиваюсь и приглаживаю волосы.

– Макс безоговорочно ему доверял. Дэймон виртуозно обращался с цифрами. Сберег организации много денег. И сделал их тоже много. Фондовая биржа, счета на офшорах, иностранная недвижимость… Он был гением. И никто даже не замечал, что он подворовывает. Дэймон открыл сотню удаленных счетов и перекидывал туда деньги. Планировал свой побег много лет, прежде чем наконец сбежал.

Часы на стене тикают неестественно громко. Когда Натали ничего не отвечает, я снова поворачиваюсь к ней.

Она как статуя: холодная, безжизненная, неодушевленная. Одна из тех мраморных статуй, которыми украшают могилы.

Чтобы как-то справиться с агонией, разрывающей меня когтями изнутри и подбирающейся к горлу, я продолжаю:

– Он заключил сделку с федералами и выступил против Макса в суде. Предоставил огромное количество данных, записей, счетов, документов. Макса осудили и дали пожизненное. Дэймон попал в программу по защите свидетелей. Правительство дало ему новое имя, новую личность, жизнь… Отправило его сюда. – Я испускаю вздох. – А потом он встретил тебя.

По-прежнему неподвижная, Натали смотрит на меня. Когда ее голос наконец звучит, она как будто под наркотиками.

– Я тебе не верю. У Дэвида не было ни пенни за душой. Это ложь.

Я достаю телефон из кармана, открываю папку с фотографиями, пролистываю и нахожу то, что искал. А потом отдаю ей телефон.

Она молча его забирает, смотрит на фотографии на экране. Сглатывает, но не произносит ни слова.

– Листай налево. Там есть еще.

Ее палец скользит по экрану. Она останавливается, потом листает дальше. Это продолжается еще несколько секунд, ее лицо становится все бледнее и бледнее, пока не белеет окончательно.

Она перестает листать и спрашивает:

– А кто эти люди с ним?

Когда она переводит взгляд с телефона на меня, я собираю в кулак всю свою волю и смотрю ей прямо в глаза.

– Его жена и дети.

Ее губы размыкаются. Часы тикают. Мое сердце стучит в груди как барабан.

– Его… жена.

– Он был женат, когда попал в программу. Клаудия живет в их старом доме. Ей ничего не известно. Он все бросил, включая ее.

Хриплым голосом Нат произносит:

– И детей.

– Да.

– У него были жена и дети, когда мы познакомились.

– Да.

– Он присвоил деньги мафии, дал показания для правительства, посадил Макса в тюрьму, бросил свою семью… Потом приехал сюда с новой личностью и… и…

– Встретил тебя. Сделал предложение.

Натали опускает на колени руки, намертво вцепившиеся в телефон, и закрывает глаза. Так они сидит, не двигаясь и ничего не говоря, бледная, как простыня, и такая безжизненная, что ее можно было бы принять за призрака, если бы не бешено пульсирующая жилка у нее на шее.

Я бы перерезал себе вены и истек кровью на коленях перед ней, чтобы облегчить ее боль. Но знаю: это не поможет.

Единственное, что мне остается, – продолжать рассказывать правду.

– До прошлого года мы не знали, где он. Но потом нашли контакт в Бюро и купили информацию: куда они отправили Дэймона, как его теперь зовут, всё. Только он уже двинулся дальше.

– Я так полагаю, это движение дальше произошло около пяти лет назад, да? – Она тихо и горько смеется. – Понятно. За день до нашей свадьбы. О господи.

Я не знаю, что сказать, кроме:

– Мне жаль.

Натали открывает глаза и смотрит на меня жестоким, ненавидящим взглядом. В нем столько ярости, что я чуть не делаю шаг назад.

А она говорит:

– И ты знал. Всё это время ты всё знал.

– Натали…

– Молчи! Тебе больше нельзя со мной разговаривать.

– Пожалуйста. Дай объяснить.

Она, шатаясь, встает. Протягивает мне телефон трясущейся рукой.

– Бери его и проваливай.

– Послушай, детка…

– Убирайся из моего дома!

Этот крик мог бы быть пулей – боли от него не меньше. Я беспомощно стою перед ней, качая головой.

Тяжело дыша, дрожа всем телом, она говорит:

– Ты должен был убить меня, да? Вот почему Макс сказал, что ты предал его. Ты должен был приехать сюда, узнать, куда Дэвид спрятал деньги или где он скрылся, а потом убить меня? Прямо как Виктор? Но вместо этого…

Она смеется. Это самый страшный звук, что я слышал в своей жизни.

– Вместо этого ты решил поступить по-другому. Ты решил сначала немного повеселиться и поэтому трахнул меня. Заставил в тебя влюбиться. Подарил кольцо, наговорил сладкой лжи…

Я резко отвечаю:

– Нет, Натали. Нет.

– И когда ты собирался начать расспрашивать о нем? Ловко вворачивать эту тему в наши разговоры?

Я повышаю голос:

– Я не собирался. Это все правда. Я влюбился в тебя.

Она смотрит на меня со страшной болью, и в ее глазах сверкают слезы.

– Конечно. Прямо как Дэвид. А теперь убирайся из моего дома, Казимир.

Она произносит мое полное имя словно проклятие.

Хоть мои внутренности проходят через мясорубку, кровь кипит и я едва могу дышать от боли, мой голос остается тверд и я выдерживаю ее взгляд.

– Ты этого не хочешь. Ты меня любишь. Ты моя.

Она вздыхает с тихим, судорожным всхлипыванием.

– Ты больной! Смотри, что ты со мной сделал! Смотри!

Она показывает на свое лицо. Оно теперь не белое, а красное. Ее глаза обезумели, вены на шее вздулись. Ее гримаса – эквивалент пылающего здания, готового рухнуть.

– Я могу всё исправить.

– Ты можешь пойти к черту! Макс угрожал моим родителям! Родителям, Кейдж! Что, если он уже послал к ним кого-то? Прямо сейчас? Что, если очередной Виктор сейчас в Скоттсдейле, стучится в их дверь, пока мы разговариваем?

– Нет. Виктор работал один, как и я. Он планировал сначала закончить здесь, а потом отправиться туда.

Она смотрит на меня, не веря своим ушам.

– Ты правда считаешь, что мне от этого легче, да?

Когда я ничего не отвечаю, Натали взрывается – выбегает из гостиной и бросается на кухню, к задней двери. Я хватаю ее, прежде чем она успевает туда добраться, притягиваю к себе и крепко прижимаю к груди, пока она пытается вырваться.

– Отпусти меня!

– Остановись! Выслушай меня!

– Отвали!

– Я люблю тебя! Я не хотел…

– Ты ничего не хотел, ты просто лживый кусок дерьма!

Она извивается у меня в руках и пихается, отчаянно пытаясь высвободиться.

Но я не даю ей сбежать. Вместо этого я ее целую.

Натали отказывается открывать рот и мотает головой. Я беру в кулак ее волосы, удерживаю голову и снова целую.

На этот раз она позволяет моему языку оказаться у нее во рту. Позволяет мне почувствовать ее вкус, обнять ее, пока мы оба тяжело дышим через нос, а наши тела тесно прижаты друг к другу.

А потом я чувствую холодное дуло пистолета у виска. Она достала оружие у меня из-за пояса и приставила к голове.

Вспышка восхищения моей храброй, умной девочкой быстро сменяется отчаянием.

– Назад, мать твою, – говорит Натали, дыша мне в рот.

Когда я открываю глаза, она смотрит прямо на меня. И в ее глазах я вижу, что для меня у этой женщины не осталось ни толики тепла, любви или снисхождения.

Моя душа обращается в пепел. Во мне больше ничего нет. Я – гнилая, пустая оболочка.

Я падаю на колени и вешаю голову.

– Тогда сделай это. Без тебя я все равно труп.

Повисает долгая, напряженная тишина. А потом Натали ожесточенно шепчет:

– Надо бы.

Она вдавливает дуло пистолета мне в лоб.

Но что-то в ее голосе зажигает маленькую искорку надежды в моей груди. Я поднимаю взгляд и смотрю на нее: женщину, которую обожаю и которую только что сломил.

Пока она целится прямо мне в голову, не снимая пальца с крючка, я заглядываю ей в глаза.

– Я люблю тебя. Это не ложь. Я люблю тебя больше всего на свете. Больше воздуха. И отдам все за твое прощение, включая свою жизнь.

Я подаюсь вперед, чтобы дуло оказалось ровно у меня между глаз, поднимаю руки и кладу их на бедра.

Вкладывая в свои слова все сердце, я продолжаю:

– Убей меня, если это избавит тебя от боли, любовь моя. Если это подарит тебе хоть немного покоя, нажми на курок и прикончи меня.

Натали с усилием сглатывает. Ее руки дрожат. Она облизывает губы и свободной рукой озлобленно утирает мокрые глаза. Проходит еще один бесконечный момент без единого звука. Но тут она тяжело выдыхает и опускает пистолет.

Я со стоном хватаю ее за талию и утыкаюсь лицом ей в живот. Я крепко держу ее, пока Натали снова не вздыхает.

– Вставай с колен, гангстер. Я не могу с тобой так разговаривать.

Я встаю. Пытаюсь взять ее лицо в ладони, но она уклоняется и качает головой. Она протягивает мне оружие.

– Просто забери это, ладно?

Я пихаю пистолет за пояс джинсов ровно над копчиком, а потом снова тянусь к ней. Однако Натали снова отстраняется, поворачивается ко мне спиной и обнимает себя руками.

Она идет к раковине, опирается на нее, опустив взгляд, и очень тихим голосом спрашивает:

– Что теперь?

Натали больше не кричит на меня и не требует уйти – от облегчения я едва снова не падаю на колени.

– Я положил Виктора в машину, надо…

Я замолкаю, боясь травмировать ее еще больше.

Она заканчивает за меня:

– Избавиться от тела. Понятно. Продолжай.

Нужно было догадаться, что она справится, моя королева валькирий.

– Вернусь через час.

Натали поворачивает голову, разговаривая со мной через плечо.

– Куда ты его повезешь?

– На озеро.

Она выдерживает паузу.

– Туда, куда должен был отвезти меня? Если бы не влюбился, я имею в виду.

Ох, черт.

– Никакого больше вранья, гангстер, – мягко говорит она.

Проходит секунда, прежде чем мне удается это произнести:

– Да.

Она снова отворачивается. Глядя в закрытые шторы над раковиной, Натали произносит:

– Спасибо за честность.

Это звучит как «иди на хрен и умри», но у нас нет времени на обсуждения.

– Не отвечай на звонки и не открывай никому дверь, пока меня нет. Не выходи на улицу. Когда вернусь, мы тут все приберем. А потом составим план.

– План?

– Когда Виктор не доложится, Макс пошлет кого-нибудь еще.

– Понятно… План. Разумно.

Она неестественно спокойна, особенно учитывая тот срыв, который случился с ней буквально минуту назад. Первичный шок уходит.

Я делаю шаг к ней, и мое сердце умирает от тоски.

– Детка…

– Просто иди, Кейдж. Мне нужно время все осмыслить. Когда ты вернешься, мы поговорим. Обещаю.

Мне хочется обнять ее, поцеловать. Хочется, чтобы эта ужасная дистанция между нами исчезла. Но сейчас радует и такое перемирие. Я уже мог бы лежать на полу в луже крови.

А теперь нужно быстро шевелиться, потому что часики тикают.

Я выхожу без единого слова, а когда через час возвращаюсь, весь дом перевернут вверх дном. Натали там нет.

38

Нат

Как только за Кейджем захлопывается дверь, я пулей несусь к себе в спальню, распахиваю шкаф и вытаскиваю наш с Дэвидом альбом с верхней полки.

Стоит его открыть, и письмо Дэвида, спрятанное между страниц, летит мне под ноги. Я положила его туда в тот же день, когда вернулась из банка.

Отшвырнув альбом, я раскрываю письмо и быстро по нему пробегаюсь. У меня так сильно трясутся руки, что листок дрожит.

Наконец у этой странной банковской ячейки появилось какое-то объяснение. Там была спрятана подсказка.

Я упустила ее в прошлый раз, потому что не знала, что искать. Я в принципе была не в той системе координат, смотрела на всё другими глазами. Но теперь, когда мне известно то, что известно, логика кажется безупречной.

Дэвид не сказал мне о банковской ячейке, потому что это был секрет. Секрет, предназначенный только для меня. Отправив мне ключ по почте, он таким способом намекнул, что за этим таится нечто особенное.

Если бы письмо не застряло в том древнем почтовом ящике, я бы получила ключ через несколько дней после его исчезновения. Может, даже в тот же день, когда мы должны были пожениться. И если бы я его получила, то сразу показала бы полиции. Без вопросов. И тогда бы они вычислили банковскую ячейку и потребовали у банка открыть ее.

И там оказалось бы лишь любовное послание – как и в этот раз. Ни денег. Ни счетов с анонимным держателем. Ничего подозрительного, просто письмо.

Полиция решила бы, что это тупик, но я бы поняла. Из-за одной строчки, которую мне сейчас так отчаянно хочется перечитать, потому что, кажется, она поведает мне всё.

Нат,

Я тебя люблю.

Один раз и навсегда – запомни это. Ты для меня – единственное, ради чего стоит жить, и каждый день я благодарю Бога за твою драгоценную улыбку.

– Лживый ублюдок, – бормочу я и перехожу к самой важной части.

Однажды ты сказала мне, что находишь себя в искусстве. Сказала, что, когда чувствуешь себя потерянной, вновь находишь себя на своих картинах.

Моя прекрасная Натали, надеюсь, меня ты там тоже найдешь.

– Найди меня в своих картинах, – медленно произношу я.

По моей спине пробегает холодок. Я поднимаю голову и осматриваюсь в спальне, где все стены увешаны моими работами. Я разглядываю свои картины на стенах и вспоминаю фильм, который мы с Дэвидом смотрели в постели за неделю до того, как должны были пожениться.

Это была криминальная драма под названием «Трафик». Там было несколько пересекающихся сюжетных линий, одна из которых крутилась вокруг нелегальной торговли. Жена барона продолжала его бизнес, когда его отправили в тюрьму.

Кэтрин Зета-Джонс играла в этом фильме жену – играла, естественно, потрясающе. Но там была одна сцена, когда она навещает своего мужа в тюрьме, жалуясь на то, что у нее и детей не хватает денег, потому что власти заморозили все их банковские счета.

Ее муж с абсолютно спокойным видом, прекрасно зная, что за ними наблюдают охранники и весь их разговор записывается, говорит что-то заурядное, типа: «Можешь продать что-нибудь. Сама знаешь, у нас много дорогих вещей». Следует многозначительная пауза. «Посмотри картины».

А потом он на нее смотрит. Она, будучи женой наркобарона, понимает значение этого взгляда – и дело вовсе не в том, что ей надо продать чертовы картины.

Поэтому она осматривает все произведения искусства в доме и находит микрофильм, спрятанный в одной из рам. В нем детально рассказано о дюжине секретных счетов на офшорах, где ее муж оставил большую часть нелегального дохода.

На этом моменте Дэвид повернулся ко мне и сказал:

– Умно. Не находишь?

Не знаю, что я тогда ему ответила, но точно помню, что он посмотрел на меня один в один как наркобарон на свою жену.

Я шепчу:

– Господи, Дэвид. Это перебор.

А потом я начинаю ходить из комнаты в комнату и срывать картины со стен.

Я внимательно проверяю рамы, спереди и сзади. Холсты, спереди и сзади. Я проверяю подрамники, деревянные подложки, картонные подложки. В каком-то неистовстве я раздираю на части несколько десятков своих работ.

И не нахожу ни черта. Через сорок пять минут меня охватывает отчаяние.

Кейдж вернется в любую секунду, и тогда придется объяснять, что тут происходит. Поэтому я опрокидываю несколько стульев и разбиваю пару ламп – так будет похоже на старый-добрый нервный срыв, а не на поиск спрятанного сокровища.

Когда мое терпение окончательно лопается, я просто встаю посреди гостиной и оглядываю разрушения, пытаясь понять, что же упустила. А потом мой взгляд падает на картину над камином. С нее нужно было начинать!

Эту картину я нарисовала в качестве подарка Дэвиду на его первый день рождения со мной. Ему очень нравилось это конкретное место в альпийских лугах над озером Тахо под названием Чикади Ридж. Зимой и весной можно было приходить туда с мешком корма для птиц, и стайки маленьких пташек кружились над твоей вытянутой рукой, садились на нее как на жердочку и клевали. Это красивое, волшебное место, и картина отражает его тихое величие.

Из всех пейзажей, которые я написала за то время, что мы с Дэвидом были вместе, этот – его любимый.

Я шиплю на картину:

– Изворотливый кусок дерьма.

Жена. И дети.

Я чуть не вышла за него замуж. Вот бы он действительно упал с обрыва, как я думала, и разбил свою лживую башку.

Совершенно очевидно, что в скором времени мне понадобится серьезная терапия, чтобы все это проработать. Вероятно, очень долгая терапия. Не исключено, что пожизненная. Но прямо сейчас я в какой-то мрачной Стране Чудес. «Реального» мира не существует. Найти Дэвида – Дэймона – сейчас для меня единственная реальность.

Я снимаю картину со стены, переворачиваю и кладу на пол. Снимаю деревянную подложку, обнажаю раму и задник холста.

В нижнем углу рукой Дэвида написано одно-единственное слово. «Панама». Ему не нужно было писать больше. Он знал: я сразу пойму, куда ехать.

Я пакую сумку, звоню родителям и уговариваю их побыть у друзей, пока я с ними не свяжусь, а потом закидываю Моджо к Слоан. Когда она спрашивает меня, куда я отправляюсь, я говорю ей правду: в свой медовый месяц.

А потом беру такси в аэропорт и покупаю билет первого класса. Траст, открытый для меня Кейджем, здесь пришелся очень кстати.

39

Нат

Отель «Вилла Камилла» в Панаме расположился между полосой белоснежных пляжей и тропическими лесами полуострова Асуэро на тихоокеанском побережье. В отеле всего семь номеров, но, несмотря на скромность, он потрясающе красив.

Когда я прибываю, в Панаме около полудня, больше тридцати градусов жары и изнуряющая влажность. В сапогах, свитере с высоким воротом и зимнем пальто я просто погибаю.

Меня приветствует приятная консьержка с широкой улыбкой.

– Добро пожаловать в «Вилла Камилла», сеньорита. Вы заселяетесь?

Потная, измотанная после двенадцатичасового перелета с пересадкой в Лос-Анджелесе, я бросаю свою дорожную сумку на терракотовую испанскую плитку и наваливаюсь на резную стойку красного дерева, разделяющую нас.

– Я пока не уверена.

– Могу провести вам экскурсию по территории или по одному из номеров. У нас сейчас доступны две прекрасные комнаты, обе с видом на океан.

– На самом деле я хотела спросить, нет ли у вас сообщений для меня.

– Разумеется. Я сейчас проверю. Фамилия постояльца, оставившего сообщение?

– Дэвид Смит. Только он не постоялец.

Она приподнимает бровь.

– Все сложно. Мы должны были приехать сюда на медовый месяц, но… Свадьба не состоялась.

Губы консьержки складываются в озабоченное «о».

– Мне очень жаль.

– Да нет, это было к лучшему. Оказалось, что он уже женат.

Она растерянно хлопает глазами.

– Dios mio.

– Представляете? Козел. В общем, я почти уверена, что он оставил здесь для меня сообщение. Меня зовут Натали Питерсон. Не могли бы вы проверить?

– Конечно. – Она начинает печатать. – И когда он должен был его оставить?

– Вероятно, более пяти лет назад.

Ее пальцы замирают в воздухе. Она исподлобья смотрит на меня.

– Понимаю. Это долгая история.

По взгляду нельзя определить, стало ли ей любопытно или она уже готова вызвать охрану. Как бы то ни было, она снова начинает печатать, но потом качает головой.

– В системе нет ничего для Натали Питерсон.

Вот черт.

– А у вас нет специального места для сообщений в физическом виде? Что-то типа почтового ящика? Папки?

– Нет. Все проходит через компьютер. Таков был стандарт с самого открытия.

Я роняю голову на стойку и рычу.

Весь этот путь – впустую. Почему я сначала не позвонила? И что теперь делать?

А потом у меня в голове зажигается лампочка. Я достаю телефон, не обращая внимания на кучу сообщений и голосовых от Кейджа, открываю браузер и ищу имя. Со свежей решимостью я вновь наваливаюсь на стойку.

– Попробуйте имя «Хелена Айяла».

Брови консьержки очень красноречивы. Сейчас они сообщают о том, что она начинает беспокоиться за свою личную безопасность из-за сумасшедшей дамочки за стойкой.

Я пытаюсь изобразить максимально вменяемую улыбку на лице.

– Это наша с ним внутренняя шутка.

На самом деле так звали жену арестованного наркобарона из фильма «Трафик», но об этом я распространяться не собираюсь.

После секундного сомнения консьержка снова начинает печатать, а потом обеспокоенность на ее лице сменяется облегчением.

– Да. Есть.

Я чуть не кричу «Охренеть!», но сдерживаюсь.

– И что в нем?

Она пожимает плечами.

– Только адрес.

Консьержка быстро записывает его в маленький блокнот, вырывает листочек и протягивает мне.

– Это далеко? – спрашиваю я.

– Примерно девять часов пути.

Увидев, как у меня глаза на лоб лезут, она прибавляет:

– Или час на самолете.

Ощущая каждый час пути из Тахо каждой своей ноющей костью, я закрываю глаза и выдыхаю:

– Хорошо. Спасибо. Видимо, мне надо обратно в аэропорт.

– Еще придется сесть на паром.

Когда я открываю глаза и смотрю на нее, она делает шаг назад – видимо, в них отражается безумие.

– Это остров, сеньорита.

Я медленно повторяю.

– Остров.

– Хотите, я вызову вам такси?

Она уже набирает номер телефона. Бедной девочке не терпится избавиться от меня.

Я поднимаю сумку с пола, достаю двадцатидолларовую бумажку из кошелька и отдаю ей.

– Да, пожалуйста. И спасибо вам. Вы очень помогли.

Сжалившись над ней, я решаю подождать такси снаружи.

Как выяснилось, консьержка либо ошиблась по поводу парома, либо решила поиздеваться надо мной в отместку за испуг, но до моего места назначения из Панамы был прямой рейс.

Когда я схожу с самолета на маленьком изумрудно-зеленом острове Колон в Бокас дель Торо, уже вечереет, а у меня все плывет перед глазами от усталости, голода и стресса. Мои руки дрожат. Глаз дергается. В животе урчит. К тому же у меня галлюцинации, потому что безголовый Виктор маячит за каждым светофором и пальмой, а на прохожих из его разорванных каротидных артерий брызгает кровь.

Я вызываю такси и называю водителю адрес на бумажке из отеля, надеясь, что меня не отправили опять гоняться за призраками.

Если по указанному адресу снова окажется банк и очередная ячейка, я просто пошлю всю эту нелепую историю на хер и полечу прямиком в Андорру, чтобы забрать свои десять миллионов долларов. А потом поеду жить в Антарктику, где единственные представители мужского пола – это пингвины.

Я закрываю глаза, откидываю голову на сиденье и представляю, какие слова произнесу при встрече с Дэвидом. Что вообще будет уместно сказать при таких обстоятельствах?

Привет! Давно не виделись, козлина! Бросал женщин в последнее время?

Или: Приятно снова увидеться, мудозвон! Спасибо за кошмарные пять лет!

Или: Умри, кусок дерьма!

Или, может, вообще не усложнять и сказать просто: «Сюрприз!»

Как же мне не терпится увидеть его лицо. А еще не терпится увидеть Дэвида горящим в адском пламени и размозжить ему голову молотком.

Я не знаю, какая эмоция владеет мной в первую очередь: все чувства скрутились в чудовищный узел у меня в животе, переплелись, словно клубок ядовитых змей.

И, что самое худшее, мысли о Кейдже продолжают настойчиво стучаться мне в голову и ломиться внутрь, хотя я и пытаюсь их прогнать. Всегда считала, что любовь и ненависть – два разных чувства, но теперь они неотделимы друг от друга.

Я понимаю, что только шок и адреналин не дают мне окончательно сломаться. Не дают моему сердцу окончательно разбиться.

Нужно открыть группу поддержки для женщин, влюбившихся в посланных их убить киллеров, а потом преданных ими. Только единственным ее членом буду я.

Помогите. Я схожу с ума.

Такси останавливается. Наверное, я заснула, но теперь сна ни в одном глазу. Я пораженно смотрю на массивные железные ворота, окруженные высокими каменными колоннами, на которых лежат резные львы. За воротами гравийная дорожка ведет к дому на холме с видом на кристально-голубое Карибское море.

Нет, дом – неподходящее слово. Это дворец.

Сияя в заходящем солнце, белоснежное поместье занимает несколько акров идеально ухоженной земли. Многоярусные каменные фонтаны бьют посреди живописных прудов. Каскады алой бугенвиллии украшают мраморные балюстрады. Здесь и там гуляют павлины, периодически распуская хвост. И посреди всего этого – парадный вход в главное здание: две настежь открытые гигантские двери из темного дуба.

На пороге стоит мужчина.

Когда я выхожу из такси, он спускается с крыльца и начинает шагать по гравийной дорожке – высокий, стройный и очень загорелый. Кончики его темных волос забронзовели под ласковым солнцем. На нем белая рубашка навыпуск с закатанными рукавами, шорты цвета хаки и шлепанцы. И он все ближе.

Все это время он наблюдает за мной острым взглядом ореховых глаз, которые я узнаю где угодно.

Но из всего, что я могла сказать или сделать в этот момент, мне удается только… нет, не разразиться проклятиями и не начать выкрикивать оскорбления, но лишь упасть на подкосившихся ногах, хватая ртом воздух.

Когда мои колени касаются гравия, Дэвид переходит на бег.

40

Кейдж

Я стою посреди обломков разгромленной гостиной Натали и размышляю.

Она не отвечает на телефон. Ее сумки и машины нет, собаки тоже.

Первая мысль – Нат отправилась к Слоан, но моя девочка догадалась бы, что я сразу пойду туда. Она бы поехала куда-то еще, если бы хотела убежать от меня.

У родителей я тоже ее вряд ли найду, хотя такая возможность есть. Уверен, она пошла к друзьям с работы или просто сняла номер в гостинице, чтобы затаиться там. Есть только один способ узнать.

Я достаю телефон и открываю GPS.

– Аэропорт, – бормочу я, глядя на маленькую красную точку на экране.

Черт.

Надеюсь, мне удастся добраться туда раньше, чем она сядет на самолет, но даже если я опоздаю, по сигналу позиционирования с того телефона, что я ей дал, можно будет определить ее финальный пункт назначения.

А тем временем нужно придумать способ, как убить заключенного самой надежно охраняемой тюрьмы.

Неважно, чего мне это будет стоить. Пусть даже ценой моей собственной крови – Максу конец.

Никто не смеет угрожать моей крошке.

41

Нат

Я прихожу в себя на кожаном диване, и мокрое полотенце холодит мне лоб. Прошло какое-то время, потому что солнце уже село и на улице стрекочут сверчки.

Огромная просторная комната обставлена в тропическом балийском стиле. Отполированный пол черного дерева блестит. Папоротники, орхидеи и пальмы выглядывают из-за резных тиковых столиков и улыбчивых каменных будд. Легкие белые льняные шторы колышутся от ветерка из распахнутых французских дверей. Я ощущаю соленый морской воздух, слышу чаек вдалеке и пытаюсь вспомнить, как сюда попала.

Дэвид сидит в кресле напротив, положив ногу на ногу, и смотрит на меня.

Он загорелый, босой. Его немигающий взгляд полностью сосредоточен на мне.

Когда я слишком резко сажусь, полотенце падает мне на колени, а комната начинает кружиться.

– У тебя был тепловой удар, – тихо говорит Дэвид.

Его голос. Этот низкий, богатый голос, который я так часто за последние пять лет слышала во сне и в дорогих сердцу воспоминаниях… Это он.

И он ничего для меня не значит.

Нас разделяет квадратный деревянный кофейный столик. На нем стоят артефакты из его жизни: путеводители, стеклянная чаша с красивыми ракушками, небольшая бронзовая статуэтка полусидящей обнаженной женщины.

Как же мне хочется заехать ему этой статуэткой.

Я встречаюсь с ним взглядом и несколько секунд молча смотрю на него, подавляя желание раскроить ему череп. Дэвид выглядит хорошо – такой здоровый, отдохнувший… Как будто у него совсем нет забот.

Лживый, неверный, изворотливый сын одноногой собаки!

– Или пять лет, в течение которых я оплакивала твою смерть, пока ты как король жил на райском острове, наконец-то добили меня.

Он медленно моргает, как будто осмысливая сказанное. Его губы кривятся в слабой улыбке.

– Я скучал по твоему убийственному чувству юмора, тюльпанчик.

– Еще раз назовешь меня старым прозвищем, и я запихну эту чашку с ракушками тебе в задницу.

Мы глядим друг на друга. Наконец он меняет позу, распрямляет ноги и подается вперед, уперев локти в колени. Он не отрывает от меня своего пронизывающего взгляда.

– Почему ты так долго добиралась?

Дэвид произносит это ласково, не как упрек, но звучит именно так. Будто он считает, что я облажалась.

– Ой, ну даже не знаю. Может, дело в том, что я считала тебя мертвым.

– Я послал тебе ключ…

– Идиотский ключ застрял в твоем ящике для почты. Я только недавно его получила, когда владелец «Торнвуда» обнаружил его во время ремонта.

У него размыкаются губы. Потом он закрывает глаза и вздыхает.

– Ага. Отличный план, Дэвид. Знаешь, что сработало бы лучше? Телефонный звонок.

Он хмурится и качает головой.

– Я не мог рисковать и связываться с тобой напрямую. Полиция не отлипала от тебя месяцами.

– Ладно, это оправдывает первые несколько месяцев. А как насчет четырех с половиной лет после?

Теперь Дэвид смотрит на меня оценивающим взглядом, как будто я для него незнакомый человек.

Он мягко произносит:

– Ты изменилась.

– Да. Я больше не позволяю на себе ездить. Можно и навернуться.

После еще одной короткой паузы он спрашивает:

– Почему ты так злишься на меня?

Не помню, чтобы он был настолько тупым.

– Боже, даже не знаю, с чего начать. А, вот важный момент: ты исчез. За день. До нашей. Чертовой. Свадьбы.

Дэвид резко встает и начинает ходить по комнате, засунув руки в карманы шорт и подняв плечи. Взглянув на море сквозь открытые французские двери, он говорит:

– Я не тот, кем ты меня считала, тюльпанчик. Я очень многого тебе не рассказывал.

– Меня уже ввели в курс дела, Дэвид. И не провоцируй меня этой темой с «тюльпанчиком». Я не шутила по поводу чаши.

Он оглядывается на меня через плечо. А потом бросает взгляд на мою левую руку.

– Ты мне тоже что-то не рассказываешь, да?

Я покручиваю клятвенное кольцо Кейджа большим пальцем. Внезапно оно становится горячим, будто может прожечь мне кожу и расплавить кости.

Когда я ничего не отвечаю, Дэвид заявляет:

– Я могу узнать обручальное кольцо, когда его вижу, Натали.

– Не сомневаюсь. Клаудии ты тоже такое дарил?

В его глазах вспыхивает удивление – и быстро сменяется тревогой.

Он отворачивается от дверей и с обеспокоенным видом шагает ко мне. Его голос повышается.

– Откуда ты знаешь про Клаудию? Кто с тобой разговаривал?

– Что, даже отпираться не будешь? Неужели у тебя наготове нет хорошей истории для прикрытия?

Он игнорирует мой ядовитый сарказм.

– Кто бы это ни был, ему нельзя доверять. К тебе просто пытаются подобраться поближе, чтобы раздобыть информацию про меня…

Я громко его перебиваю:

– Знаю! Насчет этого я уже тоже в курсе. Последние несколько дней были чертовски увлекательными.

Он садится передо мной на корточки, хватает мои холодные влажные руки и заглядывает в глаза.

– Скажи мне, кто с тобой связывался. Скажи мне, что случилось. Скажи, как ты добралась сюда, – всё.

Видимо, он замечает, что я готова вышибить ему оба глаза четким и внезапным ударом больших пальцев, так что робко добавляет:

– Пожалуйста.

Теперь, когда Дэвид приблизился, я могу почувствовать его запах. Всё та же опьяняющая смесь пряностей и сандалового дерева. Сладкий и сливочный, нежный и теплый, он проникает в мои ноздри как зов сирен.

Как я любила этот запах. Как он меня успокаивал… Ударение на прошедшее время.

Вместо удивления или боли от того, что его голос, запах или проницательный взгляд больше не способны оказывать на меня влияние, я испытываю невероятное облегчение.

Гораздо проще будет послать Дэвида на хрен теперь, когда я больше не люблю его.

У меня перед глазами сразу встает милое лицо Кейджа. Когда я с усилием моргаю, оно исчезает.

– Ты первый, донжуан. Расскажешь, почему бросил меня за день до нашей свадьбы, не сказав даже «прощай»? Тяжелый случай обморожения ног? Или ты ударился головой и вспомнил, что женат?

Он медленно вдыхает и выдыхает, а потом опускает голову, прижимаясь лицом к моим рукам. В отличие от моего, лоб у него холодный и сухой.

Дэвид шепчет:

– Я никогда не хотел причинить тебе боль. Прости меня, Натали.

– Отлично. Переходим к интересной части.

Он тяжело вздыхает, крепко целует обе мои руки и отпускает их, вставая. Он возвращается к креслу напротив и садится.

– Я так понял, ты уже знаешь, что я имел дела с мафией.

– Да.

– Я был бухгалтером в одном нью-йоркском синдикате. Отчитывался напрямую перед большим боссом.

– Максимом Могдоновичем.

Дэвид кивает.

– Это была кабинетная работа. Я не пачкал рук. Я никогда не причинял никому зла.

– Какой молодец. Продолжай.

Он замолкает, едва слышно скрипнув зубами. Ему не нравится новая, жесткая Натали.

– Они наняли меня сразу после колледжа, предложив баснословную зарплату. В мои двадцать два было просто невозможно отказаться от таких денег. Так что я согласился на них работать. Долго уверял себя, что не делаю ничего плохого, никому не причиняю зла. Но после почти десятилетия службы у них мне пришлось поменять свое мнение. Я был соучастником их зверств, пусть и не пролил ни капли крови. Мои таланты и навыки способствовали их процветанию. Так что я решил, что хочу выйти. Насовсем.

Кажется, он говорит искренне, но этот человек – законченный лжец. Я спала с ним годами и понятия не имела, что он не тот, за кого себя выдает.

Я жестом предлагаю ему продолжать.

– Только проблема в том, что выйти из бизнеса нельзя. Ты не можешь просто подать заявление на увольнение и уйти. Надо было разработать надежный план, что я и сделал.

– И ты сдал Могдоновича властям.

– Да. Я дал им всё необходимое для доказательства стольких преступлений, что его можно было упрятать пожизненно. Взамен они создали мне новую личность, перевезли меня и стерли мое имя из всех записей. Это было единственное, чего я не мог сделать сам.

Я смотрю на него. Такой занудный и здравомыслящий! Так не похож на Кейджа.

Хватит думать про Кейджа!

– А что насчет твоей жены, Дэвид? Что насчет детей?

Его лицо ожесточается. В эту секунду он больше похож на гангстера, чем на бухгалтера.

– Клаудия на дух меня не переносила. Мы заключили брак по расчету. Она была из одной итальянской семьи, с которой Макс хотел заключить альянс. Он постоянно заставлял людей участвовать в таких сделках в качестве доказательства верности. Клаудия постоянно мне изменяла. Гнусно. Я не уверен даже, что дети от меня. Они выглядят в точности как ее волосатый сицилийский телохранитель.

Я вспоминаю, как Кейдж рассказывал, что не может на мне жениться, потому что Макс имеет полный контроль над его жизнью, в том числе и в этом отношении, и ощущаю толику сочувствия к Дэвиду.

А потом вспоминаю, сколько раз хотела умереть после его исчезновения, и толика сочувствия испаряется словно дым.

– Ты мог бы рассказать мне. Ты мог бы рассказать мне все.

Его ореховые глаза блестят от боли. Он медленно качает головой.

– Стоило это сделать. Но я слишком тебя любил и не хотел рисковать: боялся, что ты уйдешь от меня, узнав правду.

Он всегда избегал риска. Меня снова мутит, и я отворачиваюсь.

– Так что вместо этого ты решил меня бросить. Сказать, что пошел кататься, и исчезнуть.

Я нахожу в себе силы снова встретиться с ним глазами и шепчу:

– Разбить мне сердце во всех возможных смыслах и оставить меня практически зомби. Оставить меня умирать. Ты можешь себе представить, каково мне было? Не знать, что с тобой случилось? Все это время… Не иметь возможности двигаться дальше?

Я вижу, что ему хочется вскочить с кресла и крепко меня обнять, но он этого не делает. Вместо этого Дэвид смотрит на мое кольцо.

Его голос становится резким.

– А ты двигаешься дальше?

Когда я слышу надежду в этом вопросе, мне хочется что-нибудь разбить.

Я ядовито отвечаю:

– Давай вернемся к той части, где ты объясняешь, почему бросил меня накануне свадьбы. Давай немножко поговорим об этом.

Он снова подается вперед, упирает локти в колени и роняет голову в ладони. Дэвид тяжело, протяжно выдыхает.

– Мой куратор по программе сообщил, что по их достоверным сведениям мое местоположение на озере Тахо скомпрометировано. Они настаивали на повторном переезде, причем немедленном. Мне едва успели сообщить – и сразу стерли из системы.

Когда он поднимает голову и смотрит на меня, его глаза полны страдания.

– Мне сказали, что я больше никогда не смогу с тобой связаться. Сказали, что люди Макса будут следить за тобой до конца жизни. И используют тебя как приманку, чтобы поймать меня. Если я совершу ошибку и попаду в эту ловушку, ты им будешь уже не нужна. Тебя убьют. С тем же успехом я мог бы сам нажать курок. Но пока я держался подальше, ты оставалась жива. И я подумал… Я подумал, ты получишь ключ и письмо и поймешь, что должна принять все меры предосторожности…

– С твоей стороны такая оценка моих способностей строить настолько длинные логические цепочки была огромным допущением.

Он мягко отвечает:

– Ты всегда была умнее, чем сама о себе думаешь. Я верил.

Мы смотрим друг на друга. Миллион воспоминаний о нашей совместной жизни роится у меня в голове. Проходит несколько долгих мгновений, прежде чем я снова заговариваю.

– А что насчет денег Макса, которые ты присвоил? Мы жили как бедняки. Ты считал каждый чертов цент. Заставлял меня мыть и заново использовать пластиковые коробки от сэндвичей, помнишь? А теперь ты здесь, живешь как кинозвезда.

– Федералы не знали, что я взял деньги. Если бы я начал покупать крутые машины и большие дома, они бы догадались, что я сделал. И поверь мне, на свете нет ничего, что федеральное правительство любит больше, чем деньги. Они бы придумали, как забрать их у меня – так или иначе. Меня бы, вероятно, отправили в тюрьму, если бы я не уступил им. И на самом деле с них бы сталось запихнуть меня туда же, куда и Макса.

Все становится хуже и хуже.

Теперь уже моя очередь ронять лицо в ладони и тяжело вздыхать.

Дэвид продолжает:

– Первую неделю после того, как оставил тебя, я провел в городе Джуно на Аляске, в крошечной квартирке, которую федералы сняли для меня на имя Энтони Ковальски. Но потом я психанул. Я знал, что ты будешь искать меня в Панаме, поэтому поехал сюда. Путь неблизкий. Ехал автостопом через всё панамериканское шоссе, чтобы мои перемещения нельзя было отследить. Потом, добравшись до места, я обналичил часть криптовалюты, в которую вложил деньги Макса, купил этот дом… и стал ждать. – На секунду он замолкает, чтобы отдышаться. – И с тех пор ждал.

Мне больше нравилось злиться. Сейчас я просто вымотана и подавлена.

Наконец, так и не дождавшись от меня никакой реакции, Дэвид осторожно спрашивает:

– Кто рассказал тебе обо мне?

Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза, прекрасно понимая, что следующая часть будет очень паршивой.

– Казимир Портнов.

Лицо Дэвида мгновенно белеет как простыня.

– Ага. Такая реакция практически у всех, кто слышит его имя.

– Он… Он… – Дэвид сглатывает и с усилием моргает. – Он что-то тебе сделал?

– Физически нет.

– Не понимаю.

Я пытаюсь придумать способ рассказать обо всем и при этом не выглядеть посмешищем. Такого способа не находится, так что я просто говорю правду.

– Он приехал в Тахо в прошлом сентябре, чтобы пытками добыть у меня информацию о тебе, а потом убить.

Дэвид издает короткий испуганный звук. Я мрачно улыбаюсь.

– Подожди. Дальше хуже. Вместо того чтобы прострелить мне башку и выбросить труп в озеро, как хороший мальчик, он решил, что будет весело заставить меня в него влюбиться. Что в итоге и сделал, ублюдок.

У Дэвида отвисает челюсть. Лицо у него такое, будто его сейчас вырвет.

– Знаю. Я идиотка. Очевидно, меня привлекает очень специфический тип мужчин: мафиози, которые врут напропалую, чтобы залезть мне в трусы, но оставаться со мной не планируют. Как и оставлять меня в живых. В общем, спустя пять месяцев Могдонович узнал, что Кейдж до сих пор меня не убил и все еще забавляется с тупицей, которую должен был устранить. Как кошка с мышкой. Знаешь, как кошки иногда гоняют мышей, наслаждаясь охотой, а потом долго мучают, прежде чем откусить им голову? Вот это наши с Кейджем отношения. Но я отвлеклась… В общем, Могдонович взбесился, что я не труп, и послал Виктора.

Дэвид заходится в резком приступе кашля.

– О, знаешь Виктора? Мистер Голубые Глаза? Такой очаровашка. По крайней мере он не пытался заставить меня в себя влюбиться. Этот был сосредоточен на работе. Только ему это не помогло, ведь ему снесли голову из дробовика.

Дэвид хрипит от ужаса. Я продолжаю.

– Я догадалась про деньги и про подсказку в письме благодаря Виктору, кстати. Если бы он не объявился, я бы до сих пор продолжала пребывать в блаженном неведении о том, что ты жив, а Кейдж играет со мной как с марионеткой.

Я останавливаюсь перевести дух, но не могу. Легкие горят. Только в этот момент я понимаю, что мое лицо скривилось, а щеки стали мокрыми от слез.

Я плачу.

Глубокий голос у меня из-за спины произносит:

– Я никогда не играл с тобой, детка. Я любил тебя с первого дня.

Я резко разворачиваюсь. Дэвид вскакивает на ноги.

Мы оба в ужасе смотрим на Кейджа, выплывающего из тени в дверях.

У него каменное лицо, убийственный взгляд и оружие в руках. Оно направлено на Дэвида.

42

Нат

У меня внутри все обрывается. Руки начинают дрожать. На одно долгое, невыносимое мгновение царящей тишины я останавливаю взгляд на Кейдже – таком прекрасном и опасном, – и мое сердце вновь разрывается.

Я люблю его, люблю мужчину, который воспламеняет мое тело и говорит самую сладкую ложь, – и ненавижу себя за это.

– Как ты меня нашел? – тихо спрашиваю я с дрожью в голосе.

Кейдж отвечает, не отрывая своего смертоносного взгляда от Дэвида.

– Нет места на земле, где ты спряталась бы от меня.

В разговор вступает Дэвид:

– Ты всегда хорошо искал людей, Казимир. Полагаю, у тебя до сих пор есть контакт в Федеральной администрации авиации, который за взятку может предоставить тебе все бортовые журналы и списки пассажиров?

По голосу слышно, что у него поджилки трясутся, но он пытается храбриться. Кейдж игнорирует его слова и рычит:

– Мне стоит убить тебя за то, через что ты заставил ее пройти.

Я шепчу:

– Кейдж, нет. Не трогай его. Пожалуйста.

Когда он смотрит на меня, его взгляд смягчается.

– Не трону, детка. Обещаю. Но только потому, что ты этого не хочешь. – Он снова поворачивается к Дэвиду, и вся мягкость обращается в лед. – Просто к сведению – до прошлого года мы понятия не имели, что ты отправился в Тахо. У нас тогда еще не было своего человека в Бюро. Так что либо твой контакт в защите свидетелей соврал, что мы к тебе подбираемся, либо соврал ты. Я бы поставил на тебя. Ты всегда был полон дерьма.

Я хочу повернуться, чтобы увидеть выражение лица Дэвида, но не могу – Кейдж притягивает мой взгляд, а в моих вставших набекрень мозгах крутятся, как обезумевшие белки в колесе, разные вопросы.

Если он не собирается убивать Дэвида, то зачем поехал сюда за мной?

Почему он по-прежнему называет меня «детка», если знает, что я его раскусила?

Он должен был понимать, что его босс не потерпит неподчинения. Должен был знать, что его голову насадят на кол, если этот козел Могдонович не получит новости о моем немедленном устранении. Но вместо того, чтобы сразу меня убить, он развлекался со мной месяцами, даже не пытаясь ничего выяснить про Дэвида…

Или, может, этот звонок от Макса был частью хитроумного плана, чтобы испугать меня до смерти и толкнуть на отчаянные действия? Они не могли ничего из меня выудить, так что разыграли драматическую сцену противостояния, которая бы точно заставила меня заговорить, если бы мне было что-то известно?

И они знали, что Кейдж застрелит Виктора? И это тоже было частью плана?

Не знаю. Я не знаю! А-а-а!

Но он все равно лжец, несмотря ни на что. Он скрыл от меня, что был знаком с Дэвидом. Он знал, что Дэвид работал на синдикат, был женат, украл деньги, сумел скрыться и все остальное. Он знал все это, пока трахал меня до потери сознания.

Но действительно ли это была ложь или все-таки что-то другое? Что-то похожее на… секрет? А на них я согласилась на 100 %.

О господи.

Вырывая меня из водоворота мыслей, Дэвид произносит:

– Тебе понадобятся деньги. Я могу вернуть все, что взял у Макса…

– Мне не нужны твои вонючие деньги, Дэймон.

Дэвид громко сглатывает.

– Тогда что тебе нужно?

Кейдж снова смотрит на меня, и теперь его глаза пылают. Два раскаленных темных уголька любви.

– Моя девочка.

Мы снова замолкаем. Я чувствую взгляд Дэвида на своей спине, но не могу повернуться. Я просто утонула в глазах Кейджа.

Наконец Дэвид заявляет:

– Если Макс узнает, что ты его ослушался, и ты не вернешь деньги…

– Я труп. Знаю.

По тону Кейджа понятно, что ему на это предельно наплевать.

– Вы оба трупы.

– Он ее не тронет. Я все устрою.

Я шепчу:

– Если только…

В один и тот же момент Кейдж и Дэвид повторяют:

– Если только?

Я облизываю губы, дрожа всем телом.

– Мы не спрячемся.

Глаза Кейджа пылают огнем. Он опускает пистолет и нежно повторяет:

– Мы?

Я закрываю глаза и делаю вдох, собираясь с силами. Потом снова открываю глаза и смотрю на него.

– Не думай, что я тебя простила. Это не так. Мне просто нужно где-то жить. Я больше не могу оставаться в том доме, зная, что где-то рядом бродит призрак Виктора.

Полным любви голосом Кейдж отвечает:

– Вранье.

– Не тебе меня судить, гангстер.

Откуда-то из глубины дома раздается женский голос:

– Милый? Где ты? Я дома!

Я на секунду пораженно замираю, а потом смотрю на Дэвида. Его лицу невероятным образом удалось побелеть еще сильнее. Оно теперь цвета бумаги для принтера.

Из-за угла за его спиной появляется привлекательная брюнетка. Она молодая, фигуристая и заходит в комнату с широкой улыбкой… но тут же перестает улыбаться, когда замечает нас троих и пистолет в руках у Кейджа.

Девушка замирает. Переводит с одного на другого взгляд округлившихся глаз.

– Никки? – спрашивает она высоким напряженным голосом. – Что происходит?

Она испуганно прижимает руку к груди. Огромный бриллиант на левом безымянном пальце вспыхивает так, что я чуть не слепну.

Ждал он меня, ну да, конечно. Господи, как же мужчины разочаровывают.

Глядя на Дэвида, я тихо спрашиваю:

– Сколько ты на самом деле меня ждал?

Он сглатывает и облизывает губы. Переминается с ноги на ногу.

– Один год.

Кейдж сухо интересуется:

– Все еще не хочешь, чтобы я его пристрелил?

Кажется, меня должно накрыть болью, но этого не происходит. Я ничего не чувствую. После всех этих лет мне уже все равно.

Кейдж обходит кресло, поднимает с пола мою сумку и взваливает себе на плечо. Прячет ствол за пояс джинсов.

– Пойдем, детка. Нам пора.

А потом он молча протягивает мне руку.

Я подхожу к нему и беру ее.

– Кстати, Дэймон, твои дети совсем не похожи на сицилийцев, – бросаю я бывшему жениху, прежде чем уйти. – Я видела фотографии. Ребятишки один в один ты.

Пока мы идем к выходу, слышно, как жена Дэвида громко спрашивает:

– Кто такой Дэймон? Какие дети?

Если повезет, ей понадобится меньше пяти лет, чтобы выяснить истину о человеке, которого она называет Никки. Надеюсь, его будущая бывшая получит половину от украденной сотни миллионов долларов. Уверена, она этого заслуживает.

43

Кейдж

После того как мы покидаем дом Дэймона, Натали со мной не разговаривает.

Ночуем мы в отеле. Я заказываю обслуживание в номер и наполняю ей ванную. Смотрю, как она ест в тишине, которая меня душит. Слушаю, как она принимает ванну за закрытой дверью, и мне хочется выбить ее и заставить Натали поговорить со мной.

Но я ничего не делаю. Страдание – это мое наказание. Сколько бы ни продлилось ее молчание, нужно ждать.

Она спит на огромной кровати. Я лежу с открытыми глазами на диване и с ноющим сердцем слушаю ее дыхание.

На следующее утро мы летим в Нью-Йорк. Натали не спрашивает, куда мы направляемся. Полагаю, она до сих пор в состоянии глубокого шока после того, как увидела Дэймона.

Стоило все же застрелить этого ублюдка, пока была возможность.

Когда мы садимся в «Ла Гуардия», она спит. Я расстегиваю ей ремень безопасности и нежно провожу рукой по ее волосам.

– Детка. Просыпайся. Мы прилетели.

С закрытыми глазами Нат бормочет:

– Куда?

– Домой.

Ее веки дрожат и потом поднимаются. На секунду ее взгляд задерживается на мне, но потом она отворачивается к окну – по видам снаружи легко определить, что мы не в международном аэропорту Рино-Тахо.

Но она только тяжело вздыхает и поднимается, не встречаясь со мной взглядом.

Ее нисколько не удивляет «Бентли», ждущий нас на взлетной полосе. Когда мы садимся в машину, Натали все еще отказывается смотреть на меня. На моего водителя она тоже не смотрит и по дороге в город просто сидит, отвернувшись к окну.

Мне приходится сжимать руки в кулаки и держать их по швам, чтобы не прижать ее к груди и не зарыться носом в ее волосы.

Когда мы доезжаем до Манхэттена, Нат выгибает шею, чтобы посмотреть на проносящиеся мимо небоскребы. Она выглядит совсем юной, когда с открытым ртом и распахнутыми от удивления глазами выглядывает в окно.

Мне хочется дать ей всё на свете, чтобы видеть это выражение на ее лице снова и снова. Как только вновь завоюю ее доверие, я так и сделаю.

Она рассеянно играет с кольцом, которое я ей подарил, и покручивает его большим пальцем. То, что оно по-прежнему на ней, – уже хороший знак.

Как же чертовски хочется знать, о чем она думает.

Когда мы останавливаемся у крытой парковки моего дома на Парк-авеню, Натали откидывается на сиденье и хватается за дверную ручку, глядя перед собой. Даже в профиль я вижу ее тревогу, чувствую, как та исходит от нее волнами.

Я ласково поясняю:

– Это мой дом. Один из. Здесь мы будем в безопасности, пока всё не кончится.

Она сглатывает, но не спрашивает, что я подразумеваю под словом «всё».

Я тянусь к ней и беру за руку. Она влажная и холодная. Когда я сжимаю ее ладонь, Натали ее отнимает, сцепляет руки вместе и пихает между коленями, отстраняясь от меня.

Мы в частном лифте поднимаемся на восемьдесят второй этаж. Двери открываются, но она не двигается с места – просто застывает в углу лифта и глядит в фойе пентхауса, растерянно моргая.

– Здесь целый этаж. Семьсот квадратных метров. Панорамный обзор Нью-Йорка. Тебе понравится.

Спустя мгновение Натали неуверенно шагает вперед. Я придерживаю для нее двери, игнорируя недовольное пищание лифта. Она выходит и оказывается в моем доме, но нигде не задерживается, пока не пересекает гостиную, и останавливается только у стеклянного окна от пола до потолка напротив лифтов.

Она долго молча изучает вид на Центральный парк.

А потом разворачивается и тихо спрашивает:

– Я же не вернусь на работу, да?

Четко понимая, что с этого дня мне нельзя утаивать от нее ни крупицы правды, я уверенно отвечаю:

– Нет.

– Или на озеро Тахо?

– Нет.

– Никогда?

– Верно.

– А если я скажу, что хочу?

Я мягко отвечаю:

– Ты не хочешь, детка. Хотела бы – уже бы сказала.

Она испускает вздох. Мы смотрим друг на друга. Моим рукам до боли хочется ощутить ее тепло.

– Я оставила Моджо у Слоан.

– Его привезут. Вещи из твоего дома – тоже.

Спустя мгновение она хрипло шепчет:

– Просто сожги этот чертов дом. Спали его дотла.

Когда я с трепещущим сердцем делаю шаг к ней, она протягивает руку и останавливает меня.

– Пока еще нет, Кейдж. Тебе нужно на какое-то время оставить меня в покое.

Голос у нее надтреснутый, глаза блестят непролитыми слезами.

Если она хочет, я оставлю ее в покое потом, но сейчас ей нужен ее мужчина.

Когда я подаюсь вперед, остановив на ней решительный взгляд, Натали твердо произносит:

– Нет.

– Да.

Я хватаю ее, прижимаю к груди и обнимаю – очень крепко. Она не отстраняется, но и в ответ меня не обнимает. Я запускаю руки ей в волосы и шепчу на ухо:

– Скажи, что мне сделать. Я сделаю что угодно.

Пряча лицо у меня в рубашке, она вздыхает.

– Можешь начать с того, чтобы налить мне бокал вина. Я не могу справляться со всем этим дерьмом на трезвую голову.

– Попытаешься сбежать, как только я отвернусь?

– У меня была такая мысль. Но я знаю, что ты последуешь за мной, так что…

Натали снова вздыхает.

– Так и есть. Я всегда буду следовать за тобой. Ты моя Полярная звезда.

Она сдавленно стонет и еще глубже зарывается лицом мне в грудь. С изнывающим сердцем я целую ее в макушку и прижимаю к себе крепче.

– Хватит нюхать мои волосы, извращенец.

– Я это не контролирую. Твой запах как наркотик.

– Если ты скажешь еще что-нибудь романтичное, меня вырвет.

Она зла, уязвлена, шокирована и потрясена, но за всем этим я слышу в ее словах что-то еще.

Любовь.

Я сдерживаюсь, чтобы не застонать.

В моем заднем кармане звонит телефон. Отвечать нет желания, но я жду важных новостей. Если это они, мне нельзя их пропускать.

– Вперед, – мягко говорит Натали, отстраняясь от меня. – Вижу ведь, что хочешь.

– Я принесу вино.

Она кивает, отворачивается и обхватывает себя руками за талию. Я оставляю ее стоять у окна, а сам направляюсь на кухню, достаю телефон и прижимаю его к уху.

Номер скрыт, и это хороший знак. Все остальные звонки сразу считываются.

– Ну что?

– Готово.

Человек на той стороне говорит с легким итальянским акцентом. Массимо прожил в Италии только до десяти лет, но в его речи до сих пор улавливается звучание далекой родины.

– Хорошо. Как?

– В столовой завязалась драка. Всё сделали так, будто он оказался не в том месте не в то время. Случайно попал под раздачу, так сказать. Вопросов не будет.

Услышав это, я вздыхаю свободнее. Пока Массимо не прибавляет:

– Теперь ты мой должник.

Наглые итальянские ублюдки. Все время хотят большего.

Но этого стоило ожидать. Насчет таких деликатных вопросов договориться всегда сложно.

– Для тебя откроются порты, помнишь? Остальные семьи всё еще в блокаде, но ты снова в деле. Таков был уговор. Мы квиты.

Он коротко, мрачно смеется.

– Нет. Убрать босса целой семьи – это слишком серьезное дело, чтобы мы так просто сочлись. И ты знаешь: стоит мне обмолвиться хоть словечком, тебе конец.

– Тебе не поверят, Массимо. Ты патологический лжец.

– То есть ты готов рискнуть, да? В рядах недовольных всегда найдется кто-то достаточно амбициозный, чтобы устроить переворот и радостно провозгласить себя новым королем. – Он снова смеется. – Тебе ли не знать.

Меня не волнуют эти угрозы. Я чувствую, что Массимо хочет чего-то еще. Он не заинтересован в моем разоблачении, но заинтересован в том, чтобы воспользоваться преимуществом.

Что бы это ни было, он скоро расколется.

– Вперед. Говори, если хочешь. Мои люди верны, и мы в состоянии войны. Ты выставишь себя идиотом.

– Твои люди? Труп Макса еще не остыл, а ты уже готов взять бразды правления. Ну и коварная же ты сволочь, Казимир.

– Помни об этом, когда снова попытаешься мне угрожать.

Он хмыкает.

– Как будто у меня нет подстраховки на такой случай. Я превращаюсь в труп, и всем главам семей приходит милая маленькая посылка с описанием того, что ты сделал.

– Конечно. А доказательства?

– Запись этого разговора для начала.

Я улыбаюсь, открывая холодильник для вина.

– Я поставил шифровальщик, так что на записи будет только белый шум.

В повисшей тишине слышно, как Массимо закипает.

– Слушай, я ценю твои старания. А еще у меня сегодня хорошее настроение. Когда в новостях скажут, что Макс погиб в тюремной драке, случайно оказавшись между двух групп итальянцев, я окажу тебе любую услугу. Закрою глаза, если захочешь увести чужой груз, что-то в этом духе. Accordo?

Следует пауза.

– Accordo.

Пауза держалась слишком недолго для того, чтобы убедить меня, будто Массимо ограничится чем-то столь мелким и хлопотным, как кража груза. Но с этим я разберусь, когда он что-то предпримет. Нужно решать проблемы по мере их поступления.

Мы отключаемся не попрощавшись.

Я наливаю два бокала вина и возвращаюсь в гостиную. Нат стоит там же, где я ее оставил, и смотрит в окно.

Она молча берет протянутый бокал.

– Хочу кое-что показать, – говорю я.

Отпивая вино, она глядит на меня.

– Это там.

Я разворачиваюсь и начинаю идти, уже уяснив, что самый надежный способ заставить ее что-то сделать – не настаивать на этом. Натали ненавидит, когда ею командуют… если только не привязана к кровати.

Разумеется, она следует за мной, и я слышу ее мягкие шаги по деревянном полу. Мы идем мимо кухни и обеденного зала, потом дальше по коридору, пока не подходим к одной из гостевых комнат в самом конце. Я распахиваю дверь и отступаю в сторону, чтобы Нат посмотрела.

Она опасливо заглядывает внутрь и ахает.

– Это твое, – шепчу я, наслаждаясь ее восхищенным выражением лица.

Минуту она просто стоит на месте, оглядываясь вокруг с распахнутыми глазами.

– Как долго ты все это готовил?

– Ты сказала мне, что ты моя. С тех пор.

– Но ты говорил, что мы никогда не сможем жить вместе. Что мне даже нельзя будет приезжать к тебе сюда. Зачем так утруждаться?

Она показывает на комнату. Это художественная студия с кучей всяких штук для живописи: красок, кистей, мольбертов, холстов всех размеров, дожидающихся, когда их распишут.

Я протягиваю руку, глажу ее шелковую щеку и шепчу:

– Когда тоска становилась невыносимой, я приходил сюда. Сидел и представлял, как ты здесь рисуешь что-нибудь. Может быть, мой портрет.

Натали смотрит на меня со слезами на глазах.

Мне хочется поцеловать ее, но я этого не делаю. Что бы ни случилось дальше, инициатором должна быть она.

Может, теперь я и мафиозный король, но у моей королевы власти всегда будет больше. Только она способна убить или воскресить меня единственным словом.

Натали спрашивает:

– Ты говорил, что никогда не сможешь привезти меня сюда. Так что изменилось?

– Макс мертв.

Она хлопает глазами. Я киваю, давая ей время осмыслить это.

– Ты…

– Да.

– Потому что?

Я нежно отвечаю:

– Я убью любого, кто угрожает тебе. Любого.

Она снова моргает. Затем облизывает губы и делает еще глоток вина. Ее руки дрожат.

– Но ведь это для тебя большое событие, да? Я имею в виду, политически.

– Да.

– И будет бардак?

– В смысле?

– Другие ребята станут драться с тобой за власть после того, как Макса не стало?

Она покусывает губы и хмурится. Сначала я не совсем понимаю, что Натали хочет сказать, пока меня неожиданно не осеняет, что она волнуется. За мою безопасность. За меня.

Как бы ни называлась та эмоция, которая как огромный воздушный шар сейчас наполняет мою грудь, я ее раньше никогда не испытывал.

Я осипшим голосом отвечаю:

– Нет. Будет голосование, но это формальность.

Она отворачивается и смотрит в сторону. А потом робко бормочет:

– Это хорошо.

От меня требуются все остатки самоконтроля, чтобы не швырнуть чертов бокал на пол и не накинуться на ее губы. Мне так отчаянно хочется ощутить их вкус, что у меня почти текут слюни.

Натали чувствует это. Когда я смотрю ей в лицо, ее щеки краснеют. Она снова отворачивается и сглатывает.

– Мне нужно поговорить с родителями. Они, наверное, думают, что у меня нервный срыв. Я орала на них как психопатка, когда звонила последний раз.

Я стараюсь говорить ласковым голосом, чтобы не испугать ее жадным рыком.

– Конечно. Я буду на кухне.

Я разворачиваюсь, собираясь уйти, но она останавливает меня, назвав по имени.

Повернувшись к ней, я вижу, каких усилий ей стоит держаться. Лицо у нее совершенно белое, губы дрожат, но она стоит прямо, гордо расправив плечи.

Натали произносит:

– Спасибо.

– За что?

– За то, что спас мою жизнь.

Мы смотрим друг на друга. Воздух между нами искрится.

Я мягко отвечаю:

– Я говорил, детка. Заботиться о тебе – это для меня и обязанность, и радость.

А потом разворачиваюсь и ухожу, предоставив ей решить, достаточно ли этого, чтобы искупить мои грехи.

Жаль, что я не из тех, кто молится. Прямо сейчас мне бы не помешала помощь высших сил.

44

Нат

Во время последнего сумбурного телефонного разговора с родителями перед отъездом из Тахо я сказала им, что один парень, с которым я какое-то время встречалась, угрожал вломиться к ним в дом и порубить их мачете, если я снова с ним не сойдусь.

Драматично, знаю. Но зато эффективно. Родители любят смотреть криминальные документалки. Мама годами ждала, когда уже кто-нибудь ворвется к ним в дом и устроит кровавую баню. Так что когда я снова звоню им и сообщаю, что воображаемого бывшего арестовали и посадили в тюрьму, в ее голосе слышится чуть ли не разочарование.

Когда она спрашивает, как дела в остальном, я отвечаю:

– Отлично.

Потому что ни одна мать не хочет услышать, что новый парень ее дочери – это большой мафиозный босс, который изначально должен был убить ее, но вместо этого влюбился и недавно спас от целившегося ей в голову другого убийцы, разбрызганные мозги которого теперь украшают потолок дома, где она выросла.

Это был бы перебор даже для моей мамы.

Я заканчиваю разговор и звоню Слоан.

Она поднимает трубку с криками:

– Я за тебя до смерти волновалась! Ты в порядке?

Я сползаю на пол, прислоняюсь спиной к стене, подтягиваю к себе колени и закрываю глаза.

– Извини. Понимаю, я уезжала немного взбудораженная.

– Взбудораженная?! Ты убегала так, будто тебя преследует стая пожирающих душу демонов! И ты даже не сказала, какого черта происходит! Что случилось?

Я делаю паузу, отпиваю немного вина и решаю броситься в омут с головой.

– Киллер мафии по имени Виктор пришел ко мне домой, чтобы убить меня.

Тишина.

– Ну, сначала он должен был добыть информацию про Дэвида…

– Дэвида?!

– Его настоящее имя Дэймон, кстати. Он тоже был в мафии. Долго объяснять, я еще к этому вернусь. В общем, пришел киллер и чуть не застрелил меня, но вовремя появился Кейдж и сам его застрелил. В кои-то веки мне повезло. Но потом удача снова от меня отвернулась, потому что выяснилось, что Кейдж изначально должен был выполнить работу Виктора, но его слишком отвлекла моя ослепительная вагина. – Я останавливаюсь, чтобы набрать воздуха. – Ты еще здесь?

– Как раз делаю попкорн. Продолжай.

Эту девчонку невозможно выбить из колеи. Ей надо идти в президенты – порядок в стране будет наведен мгновенно.

– Так что Кейдж ослушался приказа своего босса Макса, который также был и боссом Дэвида, прежде чем тот присвоил его сто миллионов долларов и сдал федералам, за что ему дали новую личность, чтобы он смог скрыться от мафии и продолжать жить дальше.

– У этого жмота было заныкано сто миллионов долларов, когда ты была с ним?

Она бесится из-за денег. Ее приоритеты всегда вызывают вопросы.

– Да. А еще у него новая жена. Ой – я забежала вперед. Дэвид жив. Я нашла его в Панаме.

Слоан начинает смеяться.

– Ну, конечно. Господи боже, царь наш небесный!

– А еще раньше у него была другая жена – какая-то принцесса сицилийской мафии. Все то время, пока мы жили вместе. А еще у него двое детей. Можешь себе представить? Он двоеженец.

Слоан смеется громче.

Я мрачно замечаю:

– Извините, мы тут говорим о моей жизни. Это не смешно.

– Детка, это самое смешное, что я слышала с двенадцати лет, когда ты засунула себе тампон настолько глубоко, что твоему папе пришлось везти тебя в неотложку.

– Это были мои первые месячные! Я не знала, как ими пользоваться! И почему тебя совершенно не волнует мое психологическое состояние? Меня чуть не убили! У меня тут буквально срыв!

Она вздыхает. Я представляю, как она утирает с лица слезы, оставляя масляный след от попкорна.

– Нет у тебя срыва. Но я не виню тебя в том, что ты расстроена. Все это время чертов скряга Дэвид сидел на кругленькой сумме. Какой же жуткий козлина.

Я тру виски и качаю головой, не веря своим ушам.

– Не хочешь спросить, где я сейчас?

– Очевидно, с Кейджем.

– Почему очевидно?

– Потому что хоть тебя чуть не убили и твой мертвый жених оказался вовсе не мертвым, а просто конченым… и бог знает что с тобой еще случилось, ты в порядке. А за последние пять лет ты была в порядке только с Кейджем.

У меня сжимается горло. И все внутри тоже. Я тихо пищу:

– Он врал мне.

Ее это не особо впечатляет.

– Пф. Он мужчина. Просто откажи ему в сексе на пару недель, и он больше никогда не соврет.

– Это недостойно – наказывать человека отказом в сексе.

– Не смеши меня. Это самый мощный инструмент в твоем арсенале.

– Что случится, когда ты встретишь человека, на которого тебе реально будет не наплевать, Слоан?

– Господи боже. Ты же не пытаешься снова оседлать эту старую лошадку?

– Пытаюсь. Ты просто еще не нашла свою половинку.

– Это все из-за той травмы мозга, которую ты получила в шесть лет, когда упала с велосипеда и ударилась головой о бордюр.

– На мне был шлем.

– Неважно. Ты с тех пор так и не вернулась в норму. Я пыталась убедить твоих родителей прекратить твои мучения, но они были слишком к тебе привязаны и отказались. Идиоты.

Я понимаю, что улыбаюсь.

– Я даже в больницу не ложилась, но спасибо за беспокойство.

– Не за что. И я знаю, что ты сейчас улыбаешься, так что даже не пытайся притворяться, будто я ранила твои чувства, посмеявшись над твоей уморительной личной жизнью.

– К слову о личной жизни, как Брэд Питт – младший?

Пауза.

– Кто?

– Горячий блондин, которого ты встретила по дороге домой.

– А, этот. Вчерашний день, детка.

Всё изменилось, ничего не меняется.

– Я скучаю.

– Я тоже скучаю. Возвращайся поскорее. Этот твой пес – самое унылое животное на планете. Он все время спит.

– Удивишься, если я скажу тебе, что он набросился на киллера Виктора, которого послали меня убить?

– Ага, конечно. Теперь ты просто выдумываешь. Кстати, я вчера видела Криса в магазине.

– О нет.

– О да. Он сказал, что извиняется перед тобой за все обиды, которые мог нанести, и надеется, что ты простишь его. А потом убежал. И вот я голову ломаю – с чего это он?

Я вспоминаю свою последнюю встречу с Крисом и морщусь.

– У Кейджа состоялся с ним небольшой мужской разговор сразу после того, как я сообщила, что Крис днем и ночью ездит вокруг моего дома на машине.

– Именно так я и думала. Хотелось бы мне иметь мужчину, который защитит меня от всех мудаков на свете.

– Это можно, но он быстро тебе надоест.

– Теперь ты меня понимаешь. Кейдж на тебе повернут, детка. Поставь его на паузу. Так, мне пора бежать, а то я опаздываю на вечер одиноких сердец в библиотеке. Говорят, там будет бинго.

Она бросает трубку, таким образом призывая меня перестать жалеть себя.

Слоан – королева жесткой любви, но я подозреваю, что под ее стальными доспехами бьется самое нежное на свете сердце. Хотя вряд ли я когда-то узнаю наверняка, потому что она скорее бросится со скалы, чем признается в этом.

Я приканчиваю свой бокал вина, а потом блуждаю по комнате, открывая ящики и касаясь кисточек и тюбиков с краской. Моя голова гудит, а тело настолько обессилено, что я еле держусь на ногах. Потом я сворачиваюсь калачиком на полу и любуюсь Нью-Йорком, пока не засыпаю.

Просыпаюсь я на руках у Кейджа. Он несет меня по коридору.

Зевая, я бормочу:

– Куда ты меня несешь?

– В постель.

Я даже не пытаюсь сопротивляться. Просто не готова к этому сейчас.

Он относит меня в спальню. Тут преобладают спокойные коричневые и бежевые оттенки и деревянные детали. Из высоких окон открывается очередной безумный вид, но он исчезает, когда Кейдж говорит Алексе опустить шторы.

Он усаживает меня на кровать, разувает и накрывает одеялом. А потом разворачивается к двери.

– Ты уходишь?

Кейдж останавливается и оборачивается. На его пухлых губах играет лукавая улыбка. Я вижу, что мой тон его порадовал, но он старается не слишком наглеть.

– А ты не хочешь?

– Нет. Да. Не знаю. – Я вздыхаю и зарываюсь под одеяло. – Может быть?

– Дай мне знать, когда будешь уверена. А пока спи.

Он уходит, тихо прикрыв за собой дверь.

Но теперь я окончательно проснулась.

Я переворачиваюсь на спину, сбрасываю одеяла и долго пялюсь в потолок, прокручивая события у себя в голове. Только моя голова набита картофельным пюре. Я как будто алгеброй занимаюсь. Не могу прийти ни к какому выводу.

Одно я знаю наверняка: что бы он ни сделал и как бы я на него ни злилась, в объятиях Кейджа мне станет лучше.

Я скидываю ноги с края кровати, иду к двери и распахиваю ее. И тут резко останавливаюсь.

Кейдж стоит прямо у двери, прислонившись плечом к стене, сложив свои могучие руки на груди и наклонив голову.

Он смотрит на меня. Наши взгляды встречаются. В меня будто молния бьет – горячая волна прокатывается от макушки до кончиков пальцев.

Мы молча стоим друг напротив друга в наэлектризованной тишине, пока я тихо не прошу:

– Не мог бы ты зайти и…

Он отрывается от стены и хватает меня, впиваясь своими губами в мои.

Его поцелуй отчаянный. Изголодавшийся. Когда мы останавливаемся, чтобы отдышаться, я тихо заканчиваю:

– …и обнять меня?

Надвигаясь на меня, пока я спиной вперед пячусь обратно в спальню, он рычит:

– Обнять тебя? Конечно. Но только после того, как трахну.

– Кейдж.

– Зеленый или красный, детка.

Он толкает меня на кровать, встает на колени, берет в ладони мое лицо и снова жадно целует.

У моих рук как будто появилось собственное сознание, потому что они на автомате хватают его за волосы и слегка оттягивают их.

Кейдж со смехом отрывается от моего рта.

– Я так и думал.

Он стягивает футболку через голову, отбрасывает ее в сторону и смотрит на меня с хищной улыбкой – такой прекрасный, что у меня дух захватывает.

Его улыбка тает, и он рычит:

– Обожаю, когда ты так на меня смотришь.

– Как?

– Как будто ты моя.

Он стягивает с меня майку, срывает лифчик, избавляется от джинсов и трусов двумя быстрыми ловкими движениями. А я лежу под ним совершенно обнаженная и дрожу. Он останавливается, чтобы медленно провести рукой по моему телу, от груди до бедер, и глядит на меня глазами голодного волка. А потом расстегивает ширинку на джинсах.

– Скажи это.

Я лишь тихо шепчу:

– Я твоя.

Кейдж на секунду закрывает глаза и выдыхает. Открыв их, он тянется к ширинке, берет в кулак свой стояк и поглаживает его от основания к головке.

– Скажи еще раз, детка.

Я вдыхаю и резко выдыхаю. Каждая клеточка моего тела поет.

– Я твоя, Кейдж. Даже когда я тебя ненавижу, я тебя люблю. Что бы ни случилось, мы справимся.

Он со стоном падает на меня. А потом снова целует, упершись одним локтем в кровать и раздвигая мне ноги бедром. Я вожу руками по его мускулистой спине, спускаюсь к заднице, запускаю пальцы ему под джинсы и впиваюсь ногтями в кожу.

А потом легко смеюсь. Он снова не успел снять штаны и ботинки.

– Будешь смеяться, пока я тебя трахаю, – заслужишь порку, – горячо шепчет Кейдж.

– Тогда, пожалуй, я продолжу смеяться.

Глядя на меня сверху вниз полными обожания глазами, он произносит:

– Я тебя люблю. Ты нужна мне. Ты моя.

И входит в меня, доказывая все это разом.

45

Нат

За следующую неделю через пентхаус прошло, наверное, человек сто в черных костюмах. Люди приходили и уходили, засвидетельствовав уважение своему новому королю.

Многозначительные рукопожатия. Церемониальные поцелуи в обе щеки. Тихие разговоры в библиотеке за виски и сигарами. И всегда при встрече и при прощании – поклон и целование перстня Кейджа.

Некоторым из них он меня представил. А когда приходили другие, он быстро выпроваживал меня из комнаты. Я понимала, что таким образом Кейдж не прячет секреты, а защищает меня.

Ни один звездный состав фильмов про мафию не смог даже близко подойти к реальности того, сколько тьмы несут в себе эти люди – она для них будто вторая одежда. Угроза практически осязаема. Воздух наполняется опасными вибрациями. Наших гостей окружает зловещая, ни на что не похожая энергия насилия, а в их хмурых внимательных глазах горит мрачный огонь.

Была бы здесь Слоан, она бы завизжала от восторга.

Я изо всех сил стараюсь держать себя достойно и вежливо, хотя не знаю, чего от меня ждут. Не знаю, насколько вписываюсь в этот мир – и вписываюсь ли вообще. Уверена я лишь в том, что Кейдж всегда хочет держать меня на расстоянии вытянутой руки.

Если я окажусь в другом углу комнаты, он подойдет и встанет рядом со мной. Он подзовет меня пальцем, если будет разговаривать с кем-то, а меня не окажется поблизости. Взгляд он тоже не сводит с меня ни на секунду, наблюдая за мной с сосредоточенностью и жаром, которые я ощущаю как покалывание под кожей.

Я сказала, что люблю его, но не уверена, что «любовь» – достаточно емкое слово. В чувстве, которое я к нему испытываю, есть какая-то особая тяжесть. И тьма. Отблеск опасности, которую я вижу в глазах этих страшных людей.

Это меня пугает, ведь я понимаю, что его жизнь по самой своей сути очень опасна. Я думала, что никогда не оправлюсь после исчезновения Дэвида, но все-таки выжила. Более того, без него я расправила крылья.

Но если что-нибудь случится с Кейджем, я сомневаюсь, что окажусь такой же стойкой. Внутри меня есть тонкая трещина, которую он скрепляет. Если я его потеряю, это будет конец.

Значит, мне нельзя его потерять. Все просто.

– Вот ты где.

Когда Кейдж легко прижимается губами к моему затылку, я вздрагиваю от неожиданности. Я глубоко погрузилась в свои мысли, глядя из окна гостиной на раскинувшийся роскошный пейзаж Центрального парка. Солнце садится. Тени на прудах, беговых дорожках и деревьях становятся длиннее.

– Решила, что лучше оставить тебя со Ставросом наедине. Бедный парень выглядел так, будто сейчас обгадится. Я не хотела делать еще хуже, стоя рядом, пока у него нервный срыв.

Кейдж ухмыляется. Обняв меня за талию, он привлекает меня к себе.

– Хорошо, что ты вышла. Иначе взбесилась бы.

– Почему?

– Он просил разрешения похитить Слоан.

– Что?

– Так после нее и не отошел. Хочет вернуть. Думает, лучший способ сделать это – удержать ее силой.

Когда я в ужасе смотрю на него, он добавляет:

– Я сказал нет, детка.

– Мне страшно не за Слоан. Меня пугает мысль о том, что случилось бы с несчастным Ставросом, реши он ее похитить. Она бы кастрировала его ржавым ножом для масла и задушила обрубком члена.

Он посмеивается.

– Да. Она страшная женщина. – Его глаза теплеют, а голос становится тише. – Не то что моя хорошая девочка.

Я надуваю губы и тычу его локтем под ребра.

– Не будь так уверен, что я хорошая! Мы с ней не просто так лучшие подруги. Мы родственные души!

Кейдж берет меня за подбородок и нежно целует в губы.

– Твоя родственная душа виновата в том, что у нас война.

– В каком смысле?

– Стрельба в «Ла Кантине» началась из-за того, что один из ирландцев шлепнул Слоан, когда она проходила мимо. Она попросила Ставроса не убивать его, но когда мы с тобой отлучились, ирландцы сами к ним подошли. Спрашивали, что такая девушка делает вместе с шайкой ссыкунов. Остальное сама можешь представить.

– О господи.

– Вот. А потом, на ежегодной рождественской встрече всех семей, ирландцы потребовали компенсации за нарушение перемирия и потерю своих людей. Я отказал. Когда шлепаешь женщину по заднице и называешь ее мужчину ссыкуном, ты напрашиваешься на пулю. Им такой ответ не понравился, и они начали стрельбу. С того момента все полетело к чертям.

– Вау. – Я задумчиво замолкаю. – Если скажу Слоан, что всеамериканская мафиозная война развязалась из-за нее, она будет на седьмом небе от счастья. Я уже слышу сравнения с Еленой Троянской.

– Скажешь, когда она сегодня приедет.

Я с радостным удивлением спрашиваю:

– Она приезжает?

Кейдж кивает.

– С Моджо. Я послал за ними самолет.

Я смеюсь.

– Не удивляйся, если она не вернет его. И спасибо. Это много для меня значит.

– Тебе не помешает компания. Сейчас тут не самая здоровая обстановка.

Он тепло и нежно улыбается мне. В идеально пошитом черном костюме «Бриони» и белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей он выглядит так безупречно и мужественно, как никогда.

Когда мои яичники сводит, я отворачиваюсь и сглатываю.

Его тон ожесточается.

– Что такое?

Я закрываю глаза и вздыхаю. Тяжело мне будет жить вместе с телепатом.

– Просто думала…

– О-о.

– Я не могу смотреть на тебя, когда говорю это, так что, пожалуйста, не проси.

Его руки на моей талии напрягаются, а взгляд впивается в мое лицо, но он не произносит ни слова.

Растеряв всю смелость, я мотаю головой.

– Неважно. Это неподходящий момент.

Кейдж смеется.

– Отличная попытка. Говори.

Я так нервничаю, что закусываю губу, но понимаю: нужно сказать ему правду, или этот разговор никогда не состоится. Я делаю небольшую паузу, собираясь с силами, и выпаливаю:

– Дело вот в чем. Я… Я никогда не думала о том, чтобы стать мамой. То есть я просто предполагала, что когда-нибудь у меня появятся дети, но ничего не планировала. Это не было моей целью или чем-то таким. Но теперь, когда я знаю, что у меня их не будет…

Спустя мгновение он хрипло спрашивает:

– Что?

Я переминаюсь с ноги на ногу и облизываю губы, пытаясь хоть как-то успокоить бьющееся сердце. Мне сложно говорить ровно.

– Думаю, мне хотелось бы иметь выбор.

Он разворачивает меня лицом к себе, прижимает крепче и удерживает за подбородок, чтобы я не могла отвернуться. Низким, напряженным голосом он спрашивает:

– Ты хочешь иметь от меня детей?

Я шепчу:

– Знаю, ты говорил, что не хочешь приводить ребенка в этот мир…

– Ты хочешь иметь от меня детей?

– …и что давно сделал вазэктомию…

– Отвечай.

– …но я думаю, что это обратимо…

Он рычит:

– Отвечай, черт возьми, или я перекину тебя через колено.

Я оглядываюсь на Ставроса, который стоит в противоположном конце огромной гостиной, разговаривает на пониженных тонах с двумя другими мужчинами и периодически обеспокоенно посматривает на нас.

– Тут люди.

– Думаешь, меня это остановит?

– Нет. Но я знаю, что остановит: красный.

Кейдж сжимает челюсти, и его темные глаза пылают. У него такой вид, будто его голова сейчас взорвется как вулкан. Он произносит мое имя, четко проговаривая каждый слог.

Я тяжело выдыхаю и резко отвечаю:

– Просто хочу знать, открыт ли ты для этого.

Он отвечает незамедлительно:

– Если да, выйдешь за меня?

У меня округляются глаза. Я гляжу на него, сердце бешено бьется в грудной клетке, а руки дрожат.

– Это не предмет для переговоров. Ты должен этого действительно хотеть. Мы оба должны этого хотеть. Нельзя делать детей разменной монетой.

После секунды напряженного молчания он убирает руки с моего лица и отпускает меня.

– Иди в мой кабинет. Открой верхний ящик.

Его лицо совершенно непроницаемо, и я не понимаю, что происходит.

– Сейчас? У нас тут вроде как довольно серьезный разговор.

– Иди, пока я не потерял терпение и не сделал то, о чем пожалею.

Злость собирается в маленький горький комочек у меня в желудке, и я вызывающе смотрю на него, нависающего надо мной во всем своем альфа-самцовом великолепии.

– Необязательно постоянно командовать.

– Необязательно быть такой упрямой. Иди.

Он разворачивается и шагает обратно к Ставросу и другим двум мужчинам, на ходу приглаживая темные волосы.

Мне хочется пойти на кухню и вылакать бочку вина, но я делаю, как сказано, бормоча себе под нос что-то про властных мужчин.

Зайдя в кабинет, я сразу направляюсь к большому дубовому столу. Открываю верхний ящик по центру, но там не оказывается ничего, кроме пустого блокнота с линованными листами, рулона марок, нескольких шариковых ручек и неподписанного конверта из плотной бумаги.

Я уже хочу закрыть ящик, но тут останавливаюсь и внимательнее смотрю на конверт.

После письма Дэвида в банковской ячейке все пустые чистые конверты кажутся мне подозрительными. Я теперь никогда не смогу зайти в магазин канцелярских принадлежностей, не получив травму.

Не вынимая конверт из ящика, я осторожно приподнимаю клапан и заглядываю внутрь. Там оказывается блестящая яркая брошюра из клиники Майо с информацией об обратной вазэктомии.

Великие умы мыслят одинаково.

Я упираюсь обеими ладонями в стол, подаюсь вперед и делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. Через секунду я начинаю тихо смеяться.

– Что смешного, детка?

В теплом голосе за моей спиной слышится с трудом сдерживаемый смех. Кейдж проводит рукой по моей спине и начинает массировать мне шею.

– Ой, да ничего. Просто интересно, сколько подобных разговоров еще ждет меня в будущем.

– Разговоров, после которых тебе нужно извиняться за своенравие?

– Своенравие? Ты опять начитался романов эпохи регентства?

Он распрямляет мне плечи и привлекает в свои объятия, заглядывая в мое раскрасневшееся счастливое лицо. Я обнимаю его за талию и прижимаюсь к нему.

Кейдж дразнится:

– Так и есть. Из-за них-то я и решил положить твое кольцо в карман штанов. В этих книгах столько оригинальных идей.

– Откуда мне знать? Я читаю только нон-фикшн.

– Кстати, загляни мне в карман.

– Эм, милый, я не думаю, что хорошая мысль – заниматься этим прямо сейчас, когда снаружи ждет куча людей и все такое.

Он качает головой, а потом целует меня.

– Я не хочу, чтобы ты трогала мой член, дорогая.

– С каких пор?

– Просто опусти руку в карман.

Я смотрю на его прекрасно пошитый костюм и хмурюсь.

– Пиджак. Слева.

Мое сердце трепещет, я запускаю руку в карман его пиджака и нащупываю пальцами что-то маленькое, круглое и металлическое.

В отличие от последнего круглого предмета, который я извлекала из его кармана, к этому сбоку прикреплено что-то внушительное, твердое и квадратное, холодное и гладкое с одной стороны.

Севшим голосом Кейдж говорит:

– Если десяти карат мало, найду камень побольше.

Я закрываю глаза и роняю голову ему на грудь, сжимая пальцы на кольце.

С застрявшим в горле сердцем и парящей в небесах душой я шепчу:

– Десять карат? Такой крошечный. Господи, ну ты и скупердяй, гангстер.

Он крепко меня обнимает и целует в макушку, в щеку, в шею. Он тихо шепчет мне на ухо:

– Выходи за меня.

Разумеется, это должен быть приказ, а не предложение.

У меня срывается голос, когда я отвечаю:

– Дай я сначала взгляну на этот крошечный камешек. Отвечу тебе через минуту.

– Чистейший бриллиант круглой огранки на платине. «Гарри Уинстон».

Я прижимаюсь щекой к его груди, прислушиваясь к успокаивающему биению сердца.

– Фу. Звучит отвратительно.

– Да или нет?

Когда я не отвечаю, Кейдж нетерпеливо шепчет:

– Используй цвета, упрямая девчонка.

По моей щеке бежит слеза, когда я говорю:

– Зеленый, милый. Самый зеленый во всей Вселенной.

Эпилог

Слоан

Когда я выхожу из самолета в частном терминале для джетов аэропорта «Ла Гуардия», на улице чуть выше нуля, темно и накрапывает противный дождик. Но меня переполняет такое счастье, что с тем же успехом здесь могло бы быть солнечно и плюс тридцать.

Я стою на верхней ступеньке шикарного джета Кейджа, раскидываю руки в стороны и кричу:

– Привет, Большое Яблоко!

Шофер в форме, который ждет меня с зонтом у подножия трапа прямо на взлетной полосе, щурится на меня как на сумасшедшую, но я не обращаю внимания. Мне никогда не приходилось прежде бывать в Нью-Йорке, и я собираюсь насладиться каждой секундой.

Кто знает, вдруг мне повезет, и я наткнусь на какого-нибудь случайного миллионера, с которым можно поразвлечься. А если нет, то всегда есть шопинг. Бутик «Луи Виттон» на Пятой авеню звал меня по имени с самого отлета из Тахо.

– Пойдем, песик. Скоро увидишься с мамой.

Моджо поднимает голову со своего места, где спал всю дорогу, – роскошного кожаного кресла кремового цвета рядом с дверью. Он с неуверенным видом смотрит на дверь, а потом снова на меня.

Я улыбаюсь.

– Шевели задом, а то я сделаю из тебя коврик, лохматый.

Двигаясь со скоростью улитки, он сползает с кресла на пол, зевает, почесывает ухо задней лапой, а потом смотрит на меня, неуверенно моргая.

Я качаю головой и фыркаю:

– Не мог ты ни на кого наброситься. Это требует слишком много энергии.

Он снова зевает, доказывая мою правоту.

Я спускаюсь по узкой металлической лестнице, и пес следует за мной. Когда я оказываюсь внизу, водитель мрачно произносит:

– Добро пожаловать в Нью-Йорк, мисс. Я Сергей, ваш водитель.

Сергей молодой, зеленоглазый и достаточно крупный, чтобы при желании поднять над головой автомобиль.

Энергетика огромного хера. Он мне уже нравится.

– Спасибо, Сергей! Я так рада, что добралась!

– Позвольте взять ваш багаж. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он показывает на большой блестящий «Бентли», припаркованный на взлетной полосе в нескольких метрах от нас. Я принимаю от него зонт и шагаю за Сергеем к машине, чувствуя укол вины за то, что он тащит мой багаж один: я прилетела совсем не налегке (в переводе: я привезла практически все свои вещи). Девушка никогда не может сказать, что захочет надеть через несколько дней. Это зависит от настроения.

Мы с Моджо усаживаемся в машину, пока несчастный парень изображает из себя моего личного помощника и загружает сумки в багажник. Наконец он весь в поту возвращается на водительское место и закрывает дверь.

– Извини за весь этот багаж, Сергей. Я совершенно не умею принимать решения насчет гардероба.

Он поглядывает на меня в окно заднего вида и пожимает плечами.

– Вы женщина.

Я решаю не оскорбляться таким откровенным сексизмом и вместо этого широко улыбаюсь.

– Ты заметил! Это сиськи меня выдали?

Его взгляд ненадолго задерживается на моей груди. Потом он снова смотрит на меня.

– Да.

Он заводит машину и трогается, завершая беседу.

Энергетика огромного хера. Ноль чувства юмора. Следующий.

Мы едем по городу, и я непрерывно охаю и ахаю при виде всех этих огней и высоких зданий. Рядом со мной Моджо сопит на сиденье. Мы сворачиваем на парковку небоскреба и спускаемся по спирали сквозь пустые этажи, пока не останавливаемся у ряда лифтов.

Перед лифтами стоит когорта крепких парней в черных костюмах и смотрит на машину так, будто она сейчас взорвется.

Ох уж эти гангстеры. Такие простодушные ребята. Хочется каждого потрепать за розовые щечки.

Я жду, пока Сергей откроет мне дверь, прежде чем выйти, потому что нет ничего лучше королевского появления перед зрителями, которым некуда деваться. Особенно если зрители – это толпа сильных и опасных мужчин.

Чувствую, моя поездка в Нью-Йорк будет эпичной.

Улыбаясь, я выхожу из машины. Интересно, не чересчур ли будет помахать им ручкой в стиле королевы красоты? Наверное, чересчур. Эти ребята не выглядят так, будто понимают шутки.

Но внезапно они больше не смотрят на меня – их внимание переключилось на другую машину, вставшую прямо за нами.

Это большой черный внедорожник с тонированными стеклами, но на нем с тем же успехом могла быть неоновая вывеска, сообщающая: «Вы все сейчас умрете!», если судить по реакции встречающих меня парней.

Со слаженностью, которой мог бы гордиться любой военный генерал, они одновременно лезут в карманы пальто, достают пистолеты и направляют их на ветровое стекло внедорожника. Один из мужчин начинает орать что-то на неизвестном мне языке как полоумный.

А потом еще пять внедорожников с визгом останавливаются за первым, и кричащий парень окончательно выходит из себя. Он падает на колено и начинает палить.

О черт. Это все паршиво выглядит.

Нужно было взять с собой тот триста семьдесят пятый, который я украла у Ставроса. Похоже, это единственное, что я не кинула в сумку.

Я ныряю обратно на заднее сиденье «Бентли» и падаю на Моджо, чуть не задавив его. Он выворачивается из-под меня и съеживается на полу. Вокруг нас стрельба все разгорается, оглушительное эхо отражается от бетонных стен и потолка.

Я лежу на заднем сиденье, закрыв уши и подобрав под себя колени, – просто жду, когда у кого-нибудь закончатся пули и оставшиеся в живых перейдут к рукопашному бою. Может, они наконец поубивают друг друга.

Тогда я смогу выскользнуть. Если мужчины начинают махать кулаками, они больше ни на что не обращают внимания.

Когда я плавала по Средиземноморью со Ставросом и его командой, драки завязывались постоянно. В эти моменты я могла бы расхаживать голой, и они бы не заметили. Они как питбули, когда входят в раж.

Мой план срывается, когда кто-то хватает меня за плечо и выволакивает из машины.

Я приземляюсь на спину так, что из меня вышибает дух. Голова со всей дури бьется о цемент.

Прежде чем я успеваю прийти в себя, меня поднимают и швыряют на заднее сиденье одного из внедорожников, причем с такой силой, что я отлетаю к противоположной двери. Моя голова ударяется об окно с неприятным звуком – будто вареное яйцо шмякнули об стену.

Перед глазами пляшут звездочки, и мир вокруг плывет. Пистолеты всё еще палят.

Я слышу лай Моджо, но звук становится все тише, пока не тонет в реве моторов и визге шин трогающихся внедорожников.

Пытаюсь сесть, но не могу. Со мной что-то не то. Мозг не управляет мышцами.

Тут в поле моего зрения материализуется лицо, медленно входя в фокус.

Надо мной нависает мужчина. Ему за тридцать, у него черные как смоль волосы, мощная челюсть и глаза цвета Карибского моря. Они такого ярко-голубого оттенка, что дух захватывает.

Низким голосом с напевным ирландским акцентом он произносит:

– Значит, вот женщина, из-за которой убили моих людей.

Его взгляд блуждает по моему лицу. А потом останавливается на губах, где и задерживается.

– Не скажу, что мне ясно, из-за чего весь трэш..

Я бы ему заехала, но в данный момент это невозможно. Может быть, позже, когда мозг перестанет болтаться в голове, как гуппи во вращающемся аквариуме.

Собрав все силы в кулак, мне удается выдавить:

– Кто вы? Куда вы меня везете?

– Я Диклан. Везу тебя в Бостон на разговор с боссом. А что будет, когда мы туда приедем… это не от меня зависит, подруга. Голубоглазый незнакомец замолкает, наклоняясь ближе. Его голос становится еще ниже.

– Но ты начала войну, так что, полагаю, тебе не понравится.

Вылетев с подземной парковки, машина резко вписывается в поворот, так что моя ошалевшая голова снова бьется о дверную ручку.

Последнее, что я вижу, прежде чем мир погружается во тьму, это пронзительные глаза Диклана, которые обжигающе пристально смотрят на меня.

Благодарности

Ух! Это было сильно. Пожалуйста, извините меня на секундочку – пойду налью себе что-нибудь выпить и сменю батарейки в вибраторе.

(Если это читает кто-то из моих родственников – прошу прощения, я шучу.)

Можете поверить, что это мой двадцать шестой роман? Я не могу. На самом деле концентрация внимания у меня как у белки. Большую часть жизни я бросалась от одного занятия к другому, отвлекаясь на все блестящие штуковины, попадавшиеся на пути. Я – королева «периодов». Но есть цифра двадцать шесть, и теперь, когда я точно знаю, что способна хоть на чем-то сосредоточиться, моя цель – сто.

Спасибо моему мужу Джею, который готовит мне еду с утра до вечера.

Спасибо дизайнеру обложки Летиции Хассер, за ее терпеливое отношение ко всем внесенным мной изменениям, предложениям и поправкам. Только ты знаешь, что, если я одобрила обложку и заплатила за финальный вариант, это только начальный этап, и все обязательно превратится в нескончаемую лавину внезапных имейлов в три часа ночи с просьбой исправить одну крошечную вещь, которую не заметит больше ни один человек на земле.

Спасибо Линде Ингмансон за то, что справлялась с моими бесчисленными срывами в духе «полет нормальный, все летит к чертям».

Спасибо Вселенной, что подарила мне карьеру, позволяющую законно использовать слово «бесчисленный».

Спасибо Даниэле Прето Керейхо и Анаит Симонян. Девчонки, вы ЛУЧШИЕ. Гугл-переводчику нужно взять вас на работу.

Спасибо моей учительнице пятого класса миссис Пруз за то, что терпела меня образца пятого класса, а также вложила в мой юный мозг такую преданную любовь к художественному слову, что это стало почти религией. Вместе с очевидной слабостью к преувеличениям, слыша которые мой отец всегда тяжело вздыхал и закатывал глаза. (Он был инженером. Он не любил гиперболы. Что удивительно, потому что моя мама никогда не упускала случая сделать историю более интересной, приукрасив ее подробностями, не основанными ни на каких фактах.)

Спасибо моей кошке Зоуи. После Джея ты мой лучший друг. И мне наплевать, что это странно. Мамочка тебя любит.

И наконец, спасибо моим замечательным читателям за то, что знакомитесь с продуктами моей мозговой деятельности и присылаете столько фантастических писем о том, как я улучшила вашу сексуальную жизнь. Это честь для меня. В следующий раз, когда меня спросят, чем я занимаюсь, скажу, что работаю в социальном секторе.

Для меня долг и радость сочинять для вас истории.

Всего вам доброго.

Примечания

1

Энни Оукли (англ. Annie Oakley, 1860–1926) – американская женщина-стрелок, прославившаяся своей меткостью, выступая на шоу Баффало Билла «Дикий Запад». (Прим. пер.)

Content

Дж. Т. Гайсингер
Королевы и монстры. Яд

Плейлист

1 Нат

2 Нат

3 Кейдж

4 Нат

5 Нат

6 Нат

7 Нат

8 Нат

9 Кейдж

10 Нат

11 Нат

12 Нат

13 Нат

14 Нат

15 Кейдж

16 Нат

15 Нат

18 Нат

19 Нат

20 Нат

21 Нат

22 Нат

23 Нат

24 Кейдж

25 Нат

26 Нат

27 Нат

28 Нат

29 Нат

30 Нат

31 Кейдж

32 Нат

33 Нат

34 Кейдж

35 Нат

36 Нат

37 Кейдж

38 Нат

39 Нат

40 Кейдж

41 Нат

42 Нат

43 Кейдж

44 Нат

45 Нат

Эпилог Слоан

Благодарности

Примечания