Журнал «Уральский следопыт»

Уральский следопыт, 1979-01

Павел Петрович Бажов

Фото И. Шубина

№ 1 * 1979

УРАЛЬСКИЙ СЛЕДОПЫТ

ЛИТЕРАТУРМО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ НАУЧНО-ПОПУЛЯРНЫЙ ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ЖУРНАЛ ДЛЯ ДЕТЕЙ И ЮНОШЕСТВА

ОРГАН СОЮЗА ПИСАТЕЛЕА РСФСР

СВЕРДЛОВСКОЙ ПИСАТЕЛЬСКОЯ ОРГАНИЗАЦИИ

и СВЕРДЛОВСКОГО ОБКОМА ВЛКСМ

ИЗДАЕТСЯ С АПРЕЛЯ 1958 ГОДА

СВЕРДЛОВСКОЕ СРЕДНЕ-УРАЛЬСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

в 250 номере:

РАБОТ – ШТУКА ДОЛГОВЕКАЯ…

A. Бажов, Т. Гайдар ПРОЙДЕТ ЕЩЕ НЕМАЛО ЛЕТ…

ТВОРИ, ВЫДУМЫВАЙ, ПРОБУЙ!

С. Неустроев КРАСНЫЕ ОРЛЫ

B. Ветлугин СЫСЕРТЬ – РОДИНА П. П. БАЖОВА

О. Шеварова ПОРТРЕТ ИЗ ЯШМЫ

C. Мешавкин ЧЕЛОВЕКОМ ДЕЛО СТАВИТСЯ, ЧЕЛОВЕКОМ СЛАВИТСЯ

М. Шанбатуев СУДЬБА-ДОРОГА. Стихи

A. Власов БРОНЗОВАЯ ЖУЖЕЛИЦА. Рассказ

З. Рымареко НА ДОБРУЮ ПАМЯТЬ

РЕЧЬ П. П. БАЖОВА. Первая публикация

К. Ляпцев УШКОВСКАЯ КАНАВА

Н. Мезенин «НОВЫВЫЙ СТАРЫЙ СОБОЛЬ»

B. Суров СКАЗКА. Стихи

В. Петров ДЕД ШИШОК И ДРУГИЕ

А. Бушуева ТАЙНАЯ ДВЕРЬ В САД ЧУДЕС

А. Фридлендер ПЕРВЫЙ УРАЛЬСКИЙ БАЛЕТ

Б. Зеличенко ПРОНИЗАНО СОЛНЦЕМ

О. Гриер, Б. Самойлов, В. Ячменев КРЫЛАТЫЕ КОНИ ТАЛАНТА

Ю. Гребеньков КЫШТЫМСКИЕ СКАЗЫ

A. Рязанова КРЕСТЬЯНСКАЯ ГАЗЕТА УРАЛА

ИЗДАНО К ЮБИЛЕЮ. ИМЕНИ БАЖОВА…

ВВЕРХ ПО ОБИ РЕКЕ…

Б. Цыпин СИХ ДРОЖЕК ДЕЛАТЕЛЬ…

B. Четвериков ВЕЧНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ. Рассказ

МОЙ ДРУГ – «ФАНТАСТИКА. КАЛЕЙДОСКОП»

МИР НА ЛАДОНИ

Редакционная коллегия:

Станкепав МЕШАВКИН (главный редактор),

Муса ГАЛИ, Алексей ДОМНИН, Спартак КИПРИН, Борис КОЛЕСНИКОВ, Владислав КРАПИВИН, Юрий КУРОЧКИН, Давид ЛИВШИЦ (заместитель главного редактора), Геннадий МАШКИН, Николай НИКОНОВ, Анатолий ПОЛЯКОВ, Лев РУМЯНЦЕВ, Константин СКВОРЦОВ, Игорь ТАРАБУНИН (ответственный секретарь),

Художественный редактор Маргарита ГОРШКОВА

Технический редактор Людмила БУДРИНА

Корректор Майя БУРАИГУЛОВА

Адрес редакции:

620219, Свердловск, ГПС-353, ул. 8 Марта, 8

Телефоны 51-09-71, 51-22-40

Рукописи не возвращаются

Сдано в набор 30/IX 1978 г. НС 12305

Подписано к печати 15/XI 1978 г. Бумага 84х 108 1…· Бумажных листов 2,62 Печатных листов 8;8 Учетно-издательских листов 10.5 Тираж Я4/ 000. Заказ 5 11. Цена 35 коп

Типография. издательства «Уральский рабочий». Свердловск, пр. Ленина, 49.

На 1-й стр. обложки рис. Ч. СТЕРЛИГОВОЙ.

©«Уральский следопыт», 1979 г.

РАБОТА – ШТУКА ДОЛГОВЕКАЯ…

Слава пришла к Павлу Петровичу Бажову, столетие со дня рождения которого страна отмечает в эти дни, когда ему было уже за шестьдесят. Не столь уж частый в литературе случай, когда членский билет Союза писателей СССР получают в том возрасте, о котором принято писать как о почтенном. Но есть в этом своя логика, свой особый смысл: зрелый, много поживший и много повидавший мудрый человек вошел в русскую литературу. Вошел по-хозяйски, основательно и надолго.

Бажов под стать своим любимым героям – рудознатцам и горщикам. Малахитовая шкатулка, давшая название его знаменитой книге, сама о себе может служить ключом к пониманию творчества писателя. Шкатулку, как известно, делают из мельчайших кусочков. Нужен острый глаз, особое видение и тонкое понимание камня, долготерпение и чуткие руки, чтобы из разрозненных пластинок родился узор, радующий цельностью и красотой рисунка. И нет натянутости в сравнении ремесла камнереза и писателя. Бажов долгими часами шлифовал каждое слово, придирчиво взвешивая его, прежде чем поставить в ряд с другими. Он – в этом сила и неповторимость таланта – превосходно понимал, что у слов, как и у камня, есть свои грани, и надо выстроить их так, чтобы фраза засияла своим внутренним светом.

Бажов неотделим от Урала. Урал воспитал в нем художника, витая родник его творчества своими самоцветами. И Бажов по-сыновьи щедро отдал самого себя родному краю, открыв миллионам читателей кладовые Каменного пояса. Сейчас уже трудно представить советскую литературу без Данилы-мастера, Огневушки-поскакушки, без всех тех Сказочных и реальных героев, которыми напитана бажовская проза…

У каждого края есть свое отличие, своя, как, может быть, сказал бы Бажов, особинка. Вятичи, например, славятся своими мастерами по дереву. Не для забавы и не на зависть соседям рубил крестьянин причудливую избу-терем с затейливой резьбой. Душа требовала, и руки следовали в такт ей. Урал всегда славился своими мастеровыми по камню и металлу. И, наверное, что-то восприняли мастера от своего неподатливого материала: твердость, упорство в достижении цели, суровость.

Иные песни звучат сейчас под Уралом. Нет хозяйчиков, душивших свободную мысль, мешавших любому проявлению творческой фантазии. Но, как и встарь, ценится, славится в народе имя мастера. И не будет большим преувеличением весь наш рабочий край назвать мастеровым. Магнитка и Уралмаш стали символами индустриализации страны. В годы войны Урал был грозной кузницей, где ковалось оружие Победы. «Уральское – значит, добротное» – под этим девизом идут сегодня эшелоны с прокатным оборудованием, экскаваторами, буровыми установками и трубами.

Бажов воспел Труд, человека Труда. Всегда с необыкновенным уважением говоря о мастерстве, он с радостью отмечал, как в родной его стране все сильнее окружается почетом имя рабочего, созидателя материальных ценностей. «Новые сказы требует жизнь»… Видимо, сейчас зоркий к действительности писатель отразил бы ставшие массовыми заводские турниры «Мастер – золотые руки», безусловно одобрил бы Знак качества, персональные клейма – все эти знаки внимания мастеру, доверия к его труду, которое окрыляет человека. Все это было так близко, так дорого его миру.

Труд не только как источник и средство существования, труд как воспитатель высоких нравственных качеств – именно так и только так понимал писатель Работу, видя в ней смысл человеческого жития. Всем своим существом он восставал против бытовавшего у иных тогда ходячего выражения – да и теперь оно, к сожалению, не вымерло, что счастье заключается в богатстве. Устами героев он страстно провозглашал истину, которой сам следовал всю свою жизнь, счастье не в приумножении богатства, оно в радости творческого труда, в познании мира. И этим своим гуманистическим устремлением, верой в доброе и созидающее доброту начало человека он бесконечно дорог нам, живущим.

В одном из писем Бажов с грустью заметил: «Как все-таки обидно, что жизнь такая коротенькая, а спешить нельзя». В этой бегло написанной фразе своего рода кредо писателя, его напутствие. Не количеством прожитых лет измеряется в конечном счете жизнь человека, не количеством того, что успел он совершить в избранной им области, а качеством сделанного.

Что остается на земле от человека? Тысячи философских трудов написаны на эту тему. вечный этот вопрос мучил писателей, ученых, поэтов, музыкантов. Давайте послушаем, что сказал по этому поводу, попыхивая трубкой и по-уральски окая, талантливый сказитель, мудрый человек: «Работа – штука долговекая…»

Рисунки 3. Баженовой

ПРОЙДЕТ ЕЩЕ НЕМАЛО ЛЕТ…

Ариадна БАЖОВА,

Тимур ГАЙДАР

Из Свердловска пришло письмо. Наш старинный приятель Лев Румянцев, член редколлегии журнала «Уральский следопыт» писал:

B 1979 году совпадают даты. В январе исполняется 100 лет со дня рождения Бажова и 75 лет со дня рождения Гайдара. Раз уж волей судьбы ваши семьи породнились, грех не написать вам о своих отцах. Напишите о их влиянии на выбор вашей профессии, о том, как вы в атом плане влияли к своих детей…

Письмо нас озадачило, порадовало и заинтересовало. В самом деле, как это было?

Выбор профессии – трудное дело, часто не зависящее от склонностей человека. Нередко такой выбор определяют случайность, обстоятельства. Но есть, конечно, и свои закономерности…

Павел Петрович Бажов, как известно, в течение 20 лет был учителем, почти столько же журналистом и, наконец, – писателем. Выбор пути был для него нелегким.

«Если бы не Пушкин, – вспоминал Бажов, я бы так и остался заводским пареньком с 4-классным образованием:. Одаренность мальчика. его феноменальная память и, конечно, понимание родителями того, что без грамоты никуда, помогли Бажову в этом выборе,

Один из исследователей творчества П. П. Бажова пишет о краеведе Н. С. Смородинцеве, который помог Бажовым устроить сына в училище:

«Смородинцев сыграл отрицательную роль в судьбе Бажова, определив его в духовное училище, ведь были же в Екатеринбурге в то время реальное училище, гимназия…

Не будем тревожить тень Н. С. Смородинцева, к которому с такой благодарностью и уважением относился сам Бажов, и не согласимся с исследователем. Реальное училище и гимназия были недоступны для семьи Бажовых по многим и, в первую очередь, по материальным соображениям. Таким образом, учебное заведение выбрано волей обстоятельств. По окончании его единственная возможность продолжить учебу – духовная семинария, хотя

Бажов еще в раннем детстве твердо знал, что хочет быть учителем.

Годы учебы в духовной семинарии только укрепили это решение. П. Бажов часто писал и говорил, что такого насмешливого отношения к духовному сану, как у выпускника семинарии, ни у кого не встретишь. Он окончил семинарию третьим по списку и получил предложение продолжить учебу в Киевской духовной академии, – значит, способности его были оценены высоко. Но Бажов мечтал об университете.

Категорический отказ учиться в академии привел к тому, что он, один из лучших выпускников семинарии, был назначен учителем в небольшую деревню Шайдуриха. И здесь все пошло не гладко. Бажову предложили преподавать закон божий. Он отказался. Не без труда, меняя места работы, добился возможности стать учителем русского языка, арифметики и чистописания. Только позже он начал преподавать и литературу.

Осуществилась мечта родителей: Павел Бажов, сын сысертского рабочего стал учителем! Петр Васильевич, отец, правда, не дожил до этого желанного часа, но мать успела порадоваться. А сам Павел Петрович в своих воспоминаниях писал: «… возможно, если бы не Октябрьская революция, я бы учительствовал всю жизнь».

Но Октябрьская революция повернула жизнь П. П. Бажова в другом направлениион стал добровольцем Красной Армии, партизаном, подпольщиком, общественным деятелем, журналистом. Свою школу журналистики он прошел в «Окопной правде». Во время боев с армией Колчака писал, набирал и распространял газету, Работа в газете «Известия Уревкома» началась с того, что затопленную белогвардейцами типографию доставали со дна рек.

А. БАЖОВА:

Журналистике отец отдал основную часть своей жизни и всегда считал себя журналистом. За год до смерти, будучи членом Союза писателей, автором «Малахитовой шкатулки», лауреатом Государственной премии, он, отвечая на одно письмо, выразился так: «Ваш комплимент считаю преувеличенным. Каждый из нас журналистов знает, что если представится возможность и время, можно написать что-нибудь стоящее».

Так сложилась жизнь П. П. Бажова. Но вполне возможно, что живи он сейчас, когда человек в нашей стране может свободно выбрать профессию в соответствии со склонностями и жил, он стал бы… историком. История всегда манила его неудержимо. Еще в молодые годы он изучал материалы по истории Крестьянской войны под руководством Е. И. Пугачева. Его очерки в газетах свидетельствовали о глубоком знании истории края – будь то Камышловекий уезд, Бухтарма или Белоярка. Его первые книги «Из быта Сысертских заводов», «К расчету», «Бойцы первого призыва», «Формирование на ходу» – результат не только личных наблюдений, но и внимательнейшего изучения архивных документов. Трудно сказать, как в этом случае сложилась бы жизнь П. П. Бажова: написал бы он «Малахитовую шкатулку» или монографию о крепостных рабочих Урала? Но убеждена: будь у него свобода выбора он поступил бы на исторический факультет университета.

У меня такая возможность была, а использовать ее я не собиралась. И это было предметом наших бесконечных разговоров с отцом.

В детстве, как и многие девочки, я мечтала стать, конечно же, только… балериной.

Потом, когда старшие сестры стали учиться – одна в Горном, а другая в Индустриальном институте, – я решила совместить профессии и все допытывалась у отца (он был для меня безусловным авторитетом): можно ли одновременно стать инженером (какое заманчивое слово!) и балериной (а это так красиво!).

– Можно, – сказал отец.

И я долгое время была совершенно спокойна, пока меня не испортила «рано пришедшая слава». Выступая на вечерах школьной самодеятельности с чтением стихов, я срывала аплодисменты чаще, чем мои подруги. Отец, который вначале поощрил мои увлечения и считал, что декламация помогает развивать память и обогащает воображение и сам участвовал в подборе репертуара, видимо, не на шутку забеспокоился, когда, получив грамоту на городской олимпиаде детского творчества, я серьезно уверовала в свои способности и готовилась поступать в театральное училище. Отец был категорически против. Однако, ничего впрямую не запрещал, он действовал своими методами.

– Конечно, то, что хорошо для обыденной жизни, – говорил он за вечерним чаем в присутствии всех членов семьи, – на сцене не смотрится. Вот, например, малый рост. В жизни он не мешает, а на сцене! Разве может артистка в полтора метра ростом играть Анну Каренину или Нину Арбенину?

Я поняла, в чей огород камешки…

– Прекрасная актриса Р., – говорил он в другой раз. – А ты ее биографию почитай. Каково было ей смолоду старух играть? Тоже ведь мечтала о роли Дездемоны… Ридче – на у нас всем хороша, – продолжал он, затаив усмешку, я настороженно ждала, что будет дальше. Только вот нос… великоват.

Я выскочила из-за стола со слезами…

Короче говоря, отец своего добился. Когда настало время выбирать профессию, я не пошла в театральное училище: повзрослела к тому времени, сложилось более реальное представление о своих возможностях. Я уже знала, что ростом маловат, сух, мягко говоря, и е идеальный, внешность обычная…

Но вот убедить меня в другом, в том, что профессии журналиста нельзя научиться, отцу не удалось. Он был глубоко убежден, что человек должен сначала выбрать профессию и в какой-то области стать специалистом, набраться опыта и только потом, ели есть тяга и способности, становиться журналистом.

– Иначе будешь порхать по поверхности явлений и жизни, – говорил он,

С такой постановкой вопроса я не хотела мириться – ждать мне было некогда. Журналисткой я хотела стать сразу, немедленно. К этому, конечно, подталкивала вся атмосфера нашего дома. Не прошли даром рассказы отца, его друзей о поездках по стране, об увиденном и услышанном. На виду была вся творческая лаборатория отца. Короче говоря, профессия журналиста казалась мне тогда, впрочем, как и сейчас, самой увлекательной, живой, разносторонней.

И теперь, когда прошли годы и я занимаюсь совсем другим делом и люблю его, с читаю, что журналисты – интереснейший народ, а их трудная профессия – благородна и увлекательна.

Когда я подала заявление на факультет журналистики Уральского государственного университета имени А. М. Горького, отец возражать не стал, очевидно, считая, раз уж не убедил, то что теперь делать… Тем более, что в семье уже был один «больной вопрос».

У моей сестры Елены были художественные способности. И хотела она ехать в Москву учиться живописи. Но родители ее отговорили. Отец соблазнил е архитектурным факультетом Индустриального института. А когда пришло время поступать, выяснилось, что архитектурного факультета не будет, вместо него – строительный. Ехать куда-то было уже поздно, и Елена потупила на строительный факультет. Но и тут ее отделение оказалось максимально далеким от архитектуры, а тем более от живописи – «водопровод и канализация». Отец считал себя виноватым, что надежды дочери не осуществились. Кстати, напрасно. Свою профессию сестра всегда считала интересной. А рисовала она всю жизнь и сейчас рисует.

Могу сказать, что отец никогда так мало не интересовался моей учебы, как в то время, когда · и училась на факультете журналистики. Но вот когда после окончания факультета я без всяких разговоров и совсем сознательно поступила в аспирантуру по кафедре истории СССР Уральского государственного университета, о был по-настоящему счастлив. Он радовался так, как будто сбылась о мечта.

Т. ГАЙДАР:

Отдельного, особого, серьезного разговора о выборе профессии у нас с отцом, пожалуй, не было. Ну разве можно считать таким разговором тот, вечерний, в марте 1939 года, когда шагали мы с ним по аллее Сокольнического парка в Москве и он; чуть улыбаясь, – даже не поймешь, где эта улыбка прячется, – читал только что Придуманное им шутливое стихотворение:

Пройдет еще немало лет

И стану я и стар и сед,

Тогда взгляну, как за меня

Тимур запрыгнет на коня.

И конь, почуя сей запрыг,

Ногами дрыгнет в тот же миг

И, завертевши хвост трубой,

Помчит Тимура в смертный бой…

Что-то очень грустно у тебя получается, – говорю я. – Ты, и вдруг седой и старый. Так не бывает. И в кавалерию я не пойду. Я на – флот!

– Можно и на флот, – соглашается отец. – Только как у тебя с математикой? Там ведь без синусов, косинусов, тангенсов и котангенсов ни шагу. А в кавалерии что? Сабля острая, карабин короткий, шинель длинная да конь лихой.

И опять не поймешь, шутит он или серьезен.

Впрочем, и без серьезного разговора, как-то само собой, и ему и мне с самых малышовых лет было ясно, что путь в жизни мне предстоит военный. Конечно, прежде всего в этом сказывалось влияние отца, для которого самым святым в жизни навсегда оставались боевые знамена Красной Армии.

Помню, в 1931 году ж ил и мы в крошечной, узкой, похожей на пенал комнатке в старом каменном доме на одной и московских улиц. В ней с трудом помещались кровать, тумбочка и этажерка. Для меня на ночь расставлялась раскладушка. Однажды отец приехал домой на извозчике и привез какую-то огромную, завернутую в бумагу и перевязанную бечевкой плоскую штуковину.

Сначала отец выставил за дверь меня, потом – этажерку, потом застучал молоток.

– Входи, – сказал, наконец, Гайдар.

Занимая полстены, в комнате висел портрет Семена Михайловича Буденного. Копыта его коня взметнулись над кроватью.

– Салют Красной Армии, Тимур!

– Салют, – ответил я немного растерянно.

Так потом мы и жили – под клинком и копытами. А этажерку пришлось отдать дворнику.

Вспоминая теперь детство, я понимаю, что отец был для меня прежде всего не писателем, а военным человеком – командиром РККА.

Он ходил всегда в сапогах, в гимнастерке, в папахе. За всю жизнь у него ни разу не было штатского костюма, и он никогда не завязал на своей шее ни одного галстука. На столе у него лежали учебники по тактике, военные журналы. И если по улице проходила с песней какая-нибудь воинская часть, то даже зимой он рывком настежь распахивал окно.

Он учил меня пользоваться компасом, подарил полевую сумку, и пели мы с ним лишь военные песни.

«Я любил Красную Армию и думал остаться в ней на всю жизнь. Но в 23-м году из-за старой контузии в правую половину головы я вдруг крепко заболел… Долго меня лечили и, наконец, в апреле 1924 года, как раз когда мне исполнилось 20 лет, я был зачислен по должности командира полка в запас», – так написал Аркадий Гайдар в своей автобиографии.

Вполне возможно, что если бы не эта контузия, из-за которой он не смог поступить в академию Генерального штаба, то не было бы писателя Аркадия Гайдара, а был бы генерал Аркадий Петрович Голиков. Кто знает?…

Итак, решающее влияние на меня в выборе профессии оказал отец, хотя, повторяю, впрямую мы никогда с ним об этом не разговаривали.

И еще, конечно, оказало влияние время.

В июле 1943 года я поступил в военно-морское училище. Мне шел тогда семнадцатый год.

А вот писателем, журналистом быть я не собирался. Более того, из всех возможных профессий эта представлялась мне самой для меня неподходящее. Но так уж получилось, что, закончив училище, послужив в должности командира минно-артиллерийской боевой части подводной лодки, я был направлен на учебу в Военно-политическую академию и попал на… редакторский факультет.

По правде говоря, и тут я был – верен, что после академии все же пойду не в газету, а на политическую работу на флоте. Но кроме теоретической учебы, начались и летние практики, проходить их пришлось в газетах – сначала на Черноморском флоте, потом на Балтике, потом в «Красной звезде»…

Теперь за плечами уже более двадцати лет работы в «Правде».

Но каждый раз, когда заканчиваю очерк, корреспонденцию или когда выходит моя книжка, мне тревожно и боязно: «А что бы сказал отец?»

А. БАЖОВА, Т. ГАЙДАР:

Когда настал черед выбирать профессию нашему старшему сыну Никите, мы были на Кубе. Влиять непосредственно было трудно: все-таки нас разделяли многие тысячи километров. Никита собирался поступать на журфак. Понять его было можно. Привычная атмосфера дома деда и нашего дома, рассказы о поездках в дальние страны, романтика… О трудностях профессии он знал мало, пожалуй, совсем не знал ничего, потому что не видел своего деда с измученным после бессонной ночи лицом, отсутствующими больными глазамисказ должен быть закончен, а дело не ладится. Не видел отца под бомбежкой на Плайя – Хирон или безуспешно пытающегося передать материал в Москву и безнадежным осипшим голосом повторяющего: «Москва! Говорит Гавана. Москва! Вы меня слышите, Москва?…» А Москва не слышала… А материал, хоть бейся головой об стенку, должен стоять в сегодняшнем, а не в завтрашнем номере «Правды»…

А. БАЖОВА:

Тимур писал с Кубы Никите длинные письма, в которых пытался рассказать не только о привлекательных сторонах профессии журналиста, но не о сложностях, которые его ждут, а главное предостерегал от того, чтобы тот не считал, будто журналистика может быть профессией без знания какой-то области досконально, писал, что необходимо досконально изучать экономику.

Никита поступил на экономический факультет Уральского университета, окончил его, стал социологом. И никогда он нас не упрекал в то, что мы отговорили его от журналистики.

Младший сын, Егор, с детства любил и знал историю. Одной из первых его любимых книг были «Мифы Древней Греции». Любому детективу или научно-фантастическому роману он предпочитал вузовский учебник истории. Его увлечения поощряла, рассказывала о радости архивной находки. В те времена еще свежа была память об открытии Кнорозовым ключа к расшифровке древнейшего языка племени майя, только что были открыты берестяные грамоты, раскрывшие многие страницы жизни славян, древнего населения нашей родины.

Мне казалось, что склонность и интерес Eгора, удивительная его память на события и даты – залог того, что его профессия определена. Но вышло иначе.

– Историю, мама, я люблю, знаю и буду знать, а вот экономику я хочу изучать всерьез, – заявил Егор после окончания 10-го класса

По примеру своего отца и не стала размахивать руками – поздно… Егор поступил на экономический факультет Московского университета, закончил его с отличием и считает свою профессию самой увлекательной и нужной.

Таким образом, с детьми уже все определено. Теперь на очереди внук – Максим. Ему 6 лет, скоро он пойдет в школу, а там не за горами и выбор профессии.

Я уже давно поняла, что нельзя влиять на выбор профессии на пороге самостоятельной жизни, уже после того, когда окончена школа. Делать это надо заранее и исподволь, с учетом всех особенностей и тонкостей формирующегося человека, И дело это очень ответственное и опасное. Ведь нам, взрослым, ничего не стоит сломать то особенное и хрупкое, что заложено в каждом ребенке. И очень важно предоставить возможность каждому выбрать то, кем он будет и, главное, чем хочет заниматься в жизни.

Пока что Максим хочет стать физиком – не больше и не меньше А я смотрю на него и думаю: «А ведь весьма возможно, что осуществится мечта моей мамы. У нее был отличный музыкальный слух, но она родилась до революции в бедной семье и училась на казенный счет, о музыкальном образовании она не могла даже мечтать. Детей она хотела учить музыке, но, увы, никто из нас не обладал ни слухом, ни желанием». А вот Максим определенно артистичен. У него такое тонкое чувство цвета, ритма, оп музыкален.

Возможно, и сбудется мамина и моя детская мечта. Ну, а если действительно станет он физиком – что же, значит, так тому и быть…

На снимках: Ариадна Бажова и Гайдар, Тимур Гайдар; П. П. Бажов с дочерью; Аркадий Гайдар с сыном Тимуром.

*

ФАБРИКИ УДОБРЕНИЙ

XXIV съезд КПСС решил продолжить перевооружение химической промышленности, создавать агрегаты большой. единичной мощности. Эта задача – главная для флагмана советского химического машиностроения производственного объединения УралхимМам.

Вместо отдельных машин и агрегатов на заводе изготовлены 16 комплексных технологических линий. Это, по сути дела, – фабрики удобрений. Каждая из них производит по 200 или по 400 тысяч тонн аммиака в год. Сейчас на заводе создаются линии мощностью по 800 тысяч тонн. Колонне синтеза аммиака и десяти основным агрегатам присвоен государственный Знак качества.

Только на Уралхиммаше делают шаровые резервуары для хранения под давлением сжиженных газов и так называемых агрессивных жидкостей. В каждом таком шарике – диаметром 10,5 или 16 метров хранится 600 или 2000 кубических метров химической продукции.

Государственный Знак качества присвоен многим уникальным машинам, изготавливаемым на Уралхиммаш, например, вакуум-фильтрам и сепараторам для производства целлюлозы и глинозема.

ТВОРИ, ВЫДУМЬВАЙ, ПРОБУЙ!

Нынешние юнтехи во все большем числе – самые настоящие рационализаторы. Они не только строят традиционные модели кораблей, самолетов и другой техники, но и придумывают совершенно новые механизмы, устройства, приборы. Теперь и зональные, и всероссийские слеты юных техников проходят как слеты школьных рационализаторов. На выставках детского технического творчества все чаще можно видеть вещи явно полезные разным отраслям народного хозяйства.

Эта строчка из популярной песенки словно бы о том, как люди тщательно прячут в стены электропроводку и… теряют ее, а затем ищут, чтобы устранить повреждение, и находят провода под штукатуркой с большим трудом…

Ребята из свердловской школы № 115 придумали прибор «Поиск», который позволяет обнаруживать скрытую проводку.

На снимке: десятиклассник Алексей Давыдов демонстрирует прибор, обладающий тонким «нюхом» на электричество.

«Нешфорез» сделан в школе

Довольно непростой прибор, точнее установку, сделали юнтехи тоже свердловской школы – сто пятнадцатой. Установка «Ионофорез» работает в биохимлаборатории одной из больниц Свердловска и обеспечивает коллективное проведение анализа крови.

На снимке: активно занимается в кружке юнтехов свердловской школы № 115 десятиклассник Сергей Лямпасов. Такие ребята, как Сергей, монтируют сложные схемы новых приборов.

Быстрые метчики

Устаревшее приспособление может сделать работу токаря и на самом быстроходном станке медленной. Это, видимо, отлично понимают учащиеся ГПТУ N2 25 Свердловска, потому что они придумали и сами изготовили десятки оригинальных приспособлений для быстрой смены метчиков, для расточки многоступенчатых отверстий, для уплотнения поверхности обрабатываемых деталей.

Вам поможет «Интегратор»

Юнтех, в котором есть рационализаторская жилка, поступил учиться в техническое училище… Ясно, что он будет овладевать специальностью, а потом и работать с большим интересом, чем тот выпускник школы, что далек от проблем современной техники.

Вот лишь одна работа вчерашних юнтехов, а ныне учащихся ГПТУ N2 25 Свердловска.

Хорошо работает тот токарь, который обтачивает детали на станке, применяя оптимальные режимы резания металла. Поэтому-то в профессионально-технических училищах прежде всего учат находить эти режимы резания.

Недавно сами учащиеся разработали для своего же обучения прибор «Интегратор», позволяющий быстро и точно определять число оборотов шпинделя токарного станка в минуту. «Интегратор» можно использовать не только при обучении токарному делу, но и в заводском цехе – он экономит время выбора режима обработки деталей.

Cнимки

М. Корякина,

А. Нагибина

Красные Орлы

Сергей НЕУСТРОЕВ

Рисунок Н. Тиаковой

Вспоминать о большом художнике очень трудно. И прежде всего потому, что далекие впечатления о человеке, ставшем известным писателем значительно позднее описываемой встречи, все время затмеваются позднейшими сведениями и представлениями о талантливом создателе чудесных сказов. И все-таки, надеюсь, то, о чем я расскажу, интересно не только для меня…

«Враг ставил знак равенства:

коммунист – красноармееч полка

«Красных Орлов».

«Бойцы первого призыв»

Случилось это летом 1931 года каникулы уже наступили, а пионерский лагерь пустовал: кто-то там затянул ремонт. Я и мои приятели готовили ружья, сабли, щиты и прочее вооружение для летних игр. Дело это очень серьезное, но почему-то страшно не нравилось матери. Помню, она все выговаривала:

– Скорей бы тебя куды спровадить да отдохнуть бы от твоей орды.

Однажды отец, придя с работы, объявил:

– Утром еду на Алтынай. Заделье вышло: в Ирбитских Вершинах партизанский сбор. Книгу про наши полки пишут. Мы должны все, что помним, рассказать. Грамотеи запишут.

Мать обрадовалась:

– Этого партизана забери с собой. Хоть уборку сделаю, весь дом в опилках да стружках.

Я обрадовался еще больше, чем мать: буду присутствовать на партизанском сборе! Будет что порассказать ребятам!

И вот мы в Ирбитских Вершинах. Там у нас какой-то дальний родственник – Петр Акимович Хотьков. Он секретарь партячейки. Как и отец, он партизан из полка «Красных Орлов». В его доме – бывшем кулацком пятистенке – партизаны и собрались. Мы – я, Санько, сын Петра Акимовича, да два его приятеля – забились на полати, зырили во все глаза, ловили каждое слово.

Партизанский сбор оказался довольно внушительным: приехало-пришло человек двадцать бывших бойцов и командиров из 29-й Уральской дивизии, представителей полков имени Красных Орлов, 1-го Камышловского, 4-го Уральского… Тогда я, конечно, знал об этих названиях полков, но для меня все партизаны были Красными Орлами,

Наше внимание привлек Бородач (так мы на полатях его прозвали) Меня очень заинтересовало, почему это все присутствующие, что бы ни говорили, старались сказать именно ему. И говорили-то не просто, а как-то по-особенному уважительно. Разве только Леонтий Некрасов по-просецки. Так этот вообще никаких стеснений не знал. А остальные все к Бородачу обращались с почтением. Но и Бородач каждому внимал, не отмахивался, слушал, да еще переспрашивал, просил повторить…

На двух сдвинутых столах не заметно как-то появилась водка, стаканы, кислая капуста, соленые сморщенные огурцы, зеленый лук, какая то рыба, черный нарезанный крупными ломтями хлеб. Хозяйка сгоношила уже уху из карасей с Ирбитского озера и стала подавать ее на столы в разнокалиберных глиняных, эмалированных чашках и фаянсовых тарелках. Хозяин налил в объемистые граненые стаканы водку и хотел было предложить выпить, приговаривая традиционные «Со свиданием», «Рыба посуху не ходит». А Бородач остановил его:

– Товарищи мои боевые, собрались мы, чтобы вспомнить боевую страду восемнадцатого. Потом можно и осушить по маленькой. А перво – наперво поговорим.

Мне казалось, все слова у Бородача были какими-то круглыми. Звук «О» в них глушил все другие звуки: так ощутимо это «О» на слух. И голос – мягкий, воркующий басок.

Кто-то вздохнул:

– Да какие из нас рассказчики? Это уж ты, Петрович, сам. Бои как у тебя в газетке-то нашей, в «Окопной-то правде» хлестко получалось…

– А вы говорите только то, что видели, что знаете верно. Когда человек говорит о том, что знает, что сам видел да пережил, сам совершил да утвердил, он тогда легко говорит.

И «красные орлы» разговорились. Известно, испокон веков россияне любили рассказывать интересные истории – и бывальщины, особенно солдаты – ветераны. От пережитой войны, если человек действительно был на войне, да еще не на одной, и не день, не два, а годы на германской, да еще три-четыре на гражданской, – незабываемого остается много. И на этот раз ветераны, перебивая друг друга, спешили высказаться. Н а чина л и с постоянного: «А помнишь…» Кто-то и прихвастнет, даже приврет. Бородач предупреждающе охлаждал:

– Речь пойдет об истории наших полков. Хвастовства да не было, глупостей да врак слушать не желаю, что кому-то поблазнило, знать не хочу. Хоть и забавно это, да в книге нашей для праздных побасок места не будет.

После такого замечания Бородача Леонтий Некрасов цыкнул на молодых – по летам он, видно, ровесник Бородачу, да и сам с бородой к тому же и определил линию разговора:

– Надо, ядрена копалка, с самого начала зачать. Помнишь, Петрович, как Макар принимал мой сермяжный да берданошный отряд?…

Имелся в виду герой гражданской войны на Урале, начдив 29-й Макар Васильевич Васильев.

После Некрасова другие как бы продолжали рассказ командира:

– А помнишь, как под Шмаковой фронт держали?

– А помните, как здесь, в Елки – но, беляки кухни нашей испужались?…

– А помните, как Филипп объегорил беляков под Покровским?.

Рассказчики говорили о герое гражданской войны на Урале, cоратнике М. В. Васильева Филиппе Егоровиче Акулове.

После «А помнишь?…» начинался рассказ. Борода' быстро записывал, переспрашивал, кое-что дополнял и уточнял сам, кое в чем поправлял рассказчиков.

А тут и сам обратился к Некрасову:

– А помнишь, Леушко, – тут он хохотнул, – как тебя в полковники произвели?…

Некрасов насупился, что-то проворчал, все захохотали.

– Когда Кын брали, наш Леонтий Федорович с генералом повстречался… [1]

[1 Все эпизоды, рассказанные на этом сборе, описаны в книгах П. П. Бажова «Бойцы первого призыва», последнее издание (Свердловск, 1958), С. П. Неустроева «Вел нас в бой начдив Васильев» (Свердловск, 1973), И. Черданцева «Красный Орел» (Пермь, 1972). Н. Баженова и др. «Под знаменем ВЦИК» (Москва, 1963), поэтому нет необходимости эти эпизоды пересказывать.]

Разговор становился все громче и громче. Бородач вдруг Заметил, что собеседники его от воспоминаний о гражданской войне перешли к обсуждению текущих дел, которые не у всех сложились благополучно. Он, покачав головой, усмехнулся, сунул блокнот в карман. Хозяин сразу подставил ему стакан с водкой, хозяйка подала уху. Выпили за свидание, за здоровье…

Стало шумно, весело.

После какой-то шутки за столами мы громко расхохотались. Хозяйка прикрикнула:

– Тихо вы, кишкалда!

– Кишкалда? А что это? Как растолковать?

– А у нас тут ребятню, когда она всем гамозры, так называют. Орда, значит.

– Забавное словечко.

Такого слова, которым заинтересовался Бородач, в словарях нет. Но есть слова «кишкать» («кышкать»). «КИШ» («КЫШ») – пугать, пугающий возглас, «колготать», «колгота» – спорить, вздорить, вздор. Возможно, от этих слов и образовано слово «кишкалда». Услышать его можно в деревнях Сухоложекого района Свердловекой области. А тогда нам понравилось другое – Бородач сказал:

– Ну что, шуликуны [1], струхну ли? А вам, хозяюшка, вот что посоветую: ум-то кишкалде вкладывать надо, но лучше всего это делать добрым, умным словом, а главное – вовремя. За уху спасибо. К душе поел.

[1 Шулик он значит, рекрут, окрутник, на Урале так называли озорников.]

А мой отец хватил уже лишку. Он кому-то, тоже дошедшему до кондиции, что-то доказывал и уже хотел правоту свою утвердить, как говорят ныне, с позиции силы. Бородач вмешался: дескать, так нельзя, надо честно-благородно. Отец как-то сразу обмяк, заплакал. Почти год назад его сняли с работы председателя сельского Совета за какой-то там загиб или перегиб, дали строгача. У п:яного эта обида выливалась слезами. Бородач, однако, не жалел его, сурово и с иронией совестил:

– «Ах ты, мать моя, мамонька, ты зачем спородила меня?…» Эко жидко место ты, смотрю я. И что ты запричитал?

– Не лил я воду на мельницу ни правых, ни левых. Оболтали меня. На кривой аршин дела мои измерили.

– Как это не лил? В колхоз мужика приглашал, размахивая наганом. Да за такие штучки…

Кто-то возразил:

– Ну, уж это ты, Петрович, загнул. Он что – ответственный работник, чтоб так строго?

– Каждый советский человек – ответственный за наши дела. А мы, которые утвердили и защитили нашу жизнь, особенно ответственны. Поэтому каждый из нас большой ответственный работник Советской власти – где бы ни работал: в Совнаркоме ли, в сельском ли Совете, директором ли завода, кузнецом ли на этом заводе.

Мне было жаль отца. Но и Бородач мне нравился. И я не знал, чью сторону принять…

Зимой 1937-1938 годов отец оказался не у дел, в «невеселой полосе». От нечего делать занимался он частными малярными работами. Однажды он принес домой книжки «Бойцы первого призыва», «Формирование на ходу», «Дореволюционный фольклор Урала». Отдала их ему библиотекарша заводской библиотеки, она оправдала такой подарок отцу словами:

– Эти книжки изданы плохо и будут заменены новыми.

Отец подал книжки мне и сказал:

– Помнишь, как мы у Петра Акимовича в гостях были? Бородача-то не забыл? Эти книжки он написал.

Мы потратили несколько вечеров, книжки прочитали – отец читал слабо, по слогам. «Бойцы первого призыва» и «Формирование на ходу» похвалил, нашел, что все правда, но…

– Мало написал Петрович, мало! Делов-то мы наделали тогда, ой-ей, как много. А люди-то какие! О каждом по такой книжке написать и т о будет мало. Без балагурства пишет, говор наш не передразни – ват, уважат нас и наше рукомесло. Мастерство даровитых людей ценит, смекалку рабочую почитает, труд славит. Сам, значит, умница, много знать о жизни, душу народа понимает. Потому и пишет глубоко, кует прочно, а колер наводит одно загляденье…

Мы не раз возвращались с отцом к разговору о Бажове. Отец радовался за Павла Петровича, гордился, что у него есть такой замечательный знакомый, можно сказать, однополчанин. Надо отдать должное отцу, он ни разу не спекульнул знакомством со знаменитостью. Напротив, хотел, чтобы у Павла Петровича все было хорошо. Бывало, говорил:

– Теперь он большой человек, теперь ему легче будет.

Мне хотелось помочь отцу, вывести его из невеселой полосы. Как – то я ему посоветовал:

– Ты побывай у Павла Петровича, расскажи ему все. Он тебе обязательно поможет.

– Он-то поможет. Боюсь, я ему помогу наоборот. Не дай бог, найдется кляузник да припомнит, что он мне помогал… Вот уж ты, когда на свои ноги встанешь, можешь побывать у него, вспомнить тот партизанский сбор в Ирбитских Вершинах. Он тебе и рад будет, и поможет, если надо… Он такой!

«Здравствуй, матушка Сысерть с крутыми горами!

Здравствуй, быстрая река с темными борами!» Слова из песни, которую пе и а о своем заводе «мастеровщина». Ими Бажов начинает очерк «Сысертские заводы».

«Сысерть-то светлее всех жила. Она, вишь, на дороге пришлась в казачью сторону. Народ туда. сюда проходил да проезжал».

«Кошачьи уши».

СЫСЕРТЬ – РОДИНА П. П. БАЖОВА

Владислав ВЕТЛУГИН

Фото автора

Улица детства

В Сысерти любой мальчишка покажет этот дом. Я всегда останавливаюсь возле него и снова, уже в который раз, любуюсь резными деревянными карнизам – косяками, наличниками_

Весной у палисадника спешат наперегонки ручьи, ранит душу запах цветущей рябины.

Когда воздух становится вязким от жары и гранитные плиты тротуара обжигают пятки босоногим потомкам заводских «жженопятиков», дом греет на солнышке свои старые стены, венцы и ворота.

Осенью, словно по пластинкам ксилофона, по его крыше нежными молоточками ударяют капли дождя. Этой долгой и сонливой мелодии помогает ветер. Он стучит тяжелыми яр1ми кистями спелой умытой рябины, бросает на карнизы пылающие листья.

Со своим обычаем все кутать потеплее приходит морозная зима. И смотрит дом окнами на улицу, повязавшись снежным полушалком…

Здесь, на этой улице, у этого дома, стараются побывать все гости города. Помню, как группа ленинградцев долго стояла около домика с мемориальной доской, отмечающей улицу детства автора «Малахитовой шкатулки»Павла Петровича Бажова.

Сказы Бажова переведены на 33 языка, и теперь их знают во многих странах мира, – так же, как и небольшой рабочий уральский городок Сысерть.

Страна детства

А вокруг Сысерти привольно раскинулась страна детства писателя.

Тихие заводи сысертских прудов, Караидашный увал, Тальков камень, Терсутское болото, речка Черная, бесконечные заросшие карьеры старинных рудников да закопушки…

Куда бы ни пошел в этой сказочной стране – всюду свое, неповторимое. Высокие могучие боровые леса сменяются хороводами осин и нежных берез в белых передничках, мохнатые кочки болот с путаницей лосиных троп – обнаженными лбами гранитных валунов.

Бойкие в любую погоду веселые ручейки устремляются замшелыми ложками к рекам и прудам, в которые, как в «Таюткины зеркальца», не налюбуются собой солнце и облака, луна и звезды. Усыпанные белоцветьем ромашек, благоухают зелеными малахитовыми лугами берега.

Это еще и страна «каменных цветов. Они прячутся глубоко в земле – во владениях Хозяйки Медной горы. Хотя их и меньше, да и не так-то просто их найти, все равно «широко – глазастый человек», как называл Бажов любознательных людей, непременно отыщет, заприметит и малую искорку благородного камня, долго будет восторгаться ее красотой. На этой земле многие поколения старателей испокон веков добывали россыпное и жильное золото, бывало, и само родк и им попадались. На богатой земле родился писатель. Именно здесь еще в детстве он познакомился с заводскими мастеровыми, умеющими трудиться «С живинкой в деле». Вот и стал мастеровой, смекалистый народ главным героем его сказов.

На снимках:

Весь в деревянных узорах сысертский домик с мемориальпой доской.

Старинный Сысертский пруд.

Озеро Карасье.

В ночном

Было время, когда без лошади нельзя было обойтись ни в лесу, ни на домне, ни в горе. И пахала она, и молотила. Недаром с любовью называли ее кормилицей. Красивое это животное -гордое и ласковое, трудолюбивое и умное. И сейчас в деревнях иной раз без лошади просто не обойтись.

Для сельских ребятишек всегда мечтой было пойти в ночное – пасти коней. Сколько радости-то, если мать отпускает. Бутылка молока, краюха хлеба, больше ничего и не надо на ужин…

Вечереет. Конюх – дед Матвей – рассказывает ребятишкам про свое детство, про революцию, про войну. Вон он сколько медалей в День Победы на девает! Тогда в агатовой оправе облаков появляется луна, дед вспоминает про рудники да копи старательские, как охотился, когда еще глаз зорок был.

В покосных избушках то и дело о кладах разговоры заходили. Как сейчас помню, когда старатели о них заговаривали – все поминали гору Востренькую. Сказывали, мол, есть в ней пещера. Да мало ли в наших местах горок-то с таким названьем? И то верно – богатства в уральской земле везде много. И в горе, и по рекам, и в болоте вовсе. Только искать надо умеючи…

Догорают сучья в костре, щелкают, разлетаясь искрами в разные стороны, и темней становится на поляне, кажется, плотней подступают лохматые сосны. От реки, из болотца с запахом осоки подбирается зыбкий легкий туман.

Ежатся вихрастые мальчишки, застегиваются, кутаются, садятся поплотнее, ближе к старику. Немало интересного узнали от него ребята. А тут, как на притчу, самое интересное место. И домой уж бежать надо мать наругает, и дослушать хочется. А дед, опершись подбородком на посошок, глядит поверх сосен, всматривается в звезды и медленно рассказывает, рассказывает… До утра бы его слушал, да зябко cтало и глаза уж совсем слипаются.

– Ну, помощнички, пора по домам, – обнимая ребят, встает дед и, отворачиваясь от костра, смотрит в темноту, в сторону леса, откуда нет-нет да донесется храп вороных.

На снимках: Вечереет.

Поднимается луна. Пейте, кони!

3имняя деревня

Зимой в деревне своя красота.

Сизыми коромыслами повис над печными трубами невесомый дым. Сколько изб – столько и коромысел уходит к морозному солнцу. Оно не греет вовсе, да и светит-то мало.

Еще вчера крутилась метель, да какая! Побелил снег радужные плетеные половички в сенях, забился в рамы окон. Но, видно, устала с разбегу зима, притомилась, решила уступить место бодрому братцу – морозцу. И тот в долгу не остался. Утренняя дымка легла на землю, украсила жесткими блестками вчерашний сырой снег, зазвенела солнцем на сухих былинках репейника.

Воскресный день. Привычную деревенскую тишину нарушают собачьи «диалоги». Смачно пережевывая пушистое сено, глухо промычала из распахнутой стайки корова. Жаль, пичужек не слышно – мерзнут, прячутся от холода. Только из соседнего бора за поскотиной доносится тюканье дятла. Трудится, как дровосек. Видно, ему, краснобокому, жарко сейчас и мороз нипочем.

Ребятишки – и те сидят по домам, носа не высовывают. Забыли сегодня санки, а лед на крутой горке изморозью присыпало, будто печной золой. Станешь на нее подниматься – не поскользнешься.

Люди сидят в тепле, да и дел зимой по дому немало накопилось их с осенней-то страдной поры.

В мороз особенно ощутимы запахи. В одной избе пекут пироги с капустой, в другой – решили отведать грибницы из сушеных опят, а с огорода, где закурился дымок над банькой, потянуло распаренными вениками…

На снимках: Припорошенная снегом, дремлет деревенька.

В студеную зимнюю пору.

На снимках:

По берегам пруда раскинулась рабочая Сысерть.

Историко-революционный памятник – Тальков Камень.

Золотой самородок «Лошадиная голова», весом 13 кг 776,6 грамма, найденный у села Косой Брод.

В городе горняков – Дегтяреке добывают медную руду из кладовых Хозяйки Медной горы.

Своеобразна и неповторима природа Каменного пояса. Его слава в историческом прошлом и второе рождение в наши дни.

Бажовские места – это невысокие, со скалистыми останцами на вершинах древние Уральские горы, лесистые увалы, бывшие заводские пруды. В лесах живого места нет – все перекопано в старину старателями. На отвалах бывших карьеров, приисков и рудников уже выросли вековые сосны – вон сколько им лет!

Где добывали золото, где камень самоцветный, мрамор, железо, медь, тальк, асбест, известь… Да разве все перечислишь, чем богаты бажовские места – Уральские горы?

По просторам бывшего Сысертского горного округа разбежались речушки и ручейки, спешащие к двум водным системам к бассейну Сысерти, впадающей в азиатскую реку Исеть, и реки Чусовой, впадающей в европейскую Каму.

Тысячи туристских маршрутов проходят по местам бажовских сказов из Азии в Европу. И каждый, кто попадает сюда, воочию убеждается, как изменились эти места: выросли современные фабрики, заводы, рудники, взметнулись ввысь кварталами новых микрорайонов Сысерть, Полевской, Ревда, Первоуральск – старые поселки, ставшие городами.

Даже тот, кто не раз читал, слышал произведения П. П. Бажова, по-иному воспринимает их в местах, описанных в «Малахитовой шкатулке:.

На снимках:

Днем и ночью озаряются пламенем пролеты сталеплавильного цеха Северского трубного завода в городе Полевском. Сталь идет!

Солнышки-подсолнушки.

Река Ермаковых лебедей красавица Чусовая.

ПОРТРЕТ из яшмы

Оксана ШЕВАРОВА

В музее производственного объединения «Уральские самоцветы» появился не так давно новый экспонат: миниатюрная мозаика в круглой рамке из змеевика – портрет знаменитого уральского камнереза Николая Дмитриевича Татаурова.

Несколько месяцев трудился над ним ученик Татаурава Виталий Викентьевич Конев.

Собран портрет из 300 кусочков пестроцветной орской яшмы – той самой, которую так любил старый мастер…

Долгая жизнь Николая Дмитриевича Татаурова не была богата событиями – если иметь в виду переезды, перемену профессий и мест работы. От рождения и до последних дней прожил он в Свердловске и почти семь десятков лет посвятил одному – единственному делу – художественной обработке камня.

О детстве его и юности нам почти ничего неизвестно. Знаем только, что родился он в многодетной семье екатеринбургского рабочего, в девять лет поступил в школу при Екатеринбургской гранильной фабрике, с которой навсегда связал потом свою судьбу.

Когда в 1952 году на заводе «Русские самоцветы» отмечали 75-летие старейшего камнереза, был оформлен стенд – «Заслуги Н. Д. Татаурова». Прежде всего бросался в глаза красивый диплом на французском языке – награда Всемирной Парижской выставки за участие в работе над Картой Индустриализации. А рядом – множество других дипломов и грамот – за участие в изготовлении памятного подарка челюскинцам, макета Дворца Советов, гербов союзных республик для выставки в Нью-Йорке…

Кроме этих больших, ответственных заказов была и обычная, повседневная работа десятки, сотни изделий: вазы, шкатулки, сувенирные лотки, разнообразные пепельницы, смешные и грустные зверушки – львица и сурок, собачка tt медвежонок, носорог и лисица… Разве перечислишь, сосчитаешь, сколько их было! Однако когда Свердловский геологический музей решил отметить столетие Н. Д. Татаурова, оказалось, что у них хранится только шесть его работ. Выставка получилась очень скромной – заняла одну небольшую витрину.

Несколько изделий Николая Дмитриевича находятся в фондах Свердловского краеведческого музея, еще меньше в музеях «Уральских самоцветов» и профессионально-технического училища. Жаль, что не сберегли мы, земляки, творения большого маcтера каменных дел.

Однажды на выставке изделий училища показали татауравскую собачку из яшмы. Кажется, она давно жила в самом камне, а мастер просто ее освободил. Она лежала в витрине рядом с работами юных камнерезов и смотрела на всех грустными зелеными глазами – будто ждала своего хозяина…

Николай Дмитриевич работал в этом училище (оно называлось тогда ремесленно-художественным) несколько л ет, вскоре после войны. Он потерял на фронте обоих сыновей и, наверное, грустил, что некому передать умение свое и мастерство, что не останется у него наследников.

Когда пригласили его учить молодых камнерезов с радостью соглаcилcя, а ведь ему в ту пору было почти семьдесят дет. И педагогического опыта никакого, и образование – три класса начальной школы. Но подростки привязались к этому глуховатому старику. Они посвящали ему стихи, они ссорились из-за того, кому сегодня провожать Николая Дмитриевича домой…

Каким же он был, Hиколай Дмитриевич Татауров? Дневников он не вел, не осталось после него писем и документов. Разве что короткая автобиография: «Я, Татауров Н. Д. родился в 1877 году, 9 ноября в Екатеринбурге…»

Обычный грyпповой снимок: рабочие камнерезного цеха, 1951 10д. Николай Дмитриевич присел скромно, с краю, в заднем ряду. Кажется, вот сейчас он неза.1етно встанет и уйдет в цех…

И еще один снимок: Николай Дмитриевич среди артистов театра имени Моссовета. Видно, Татауров только на минуту оторвался от станка; он растерян и смущен тем, что оказался в центре внимания…

Однажды Николай Дмитриевич ездил с делегацией свердловчан в Москву, на юбилей МХАТа. Ему довелось вручать театру свой подарок – альбом из цветной яшмы. Можно себе представить, как он тогда волновался: ведь из Свердловска никогда не выезжал, да и к выступлениям не привык. Не любитель он был говорить об этом все вспоминают.

Разные люди рассказывают о Татаурове, и из этих воспоминании, будто из камушков в мозаике, складывается портрет старого мастера…

Иван Васильевич Шмелев, бывший директор завода «Русские самоцветы»:

– Много было у нас на заводе знаменитых и талантливых мастеров, но и среди них Николай Дмитриевич выделялся. Все, кто обрабатывал камни, у него учились. Почти до самой смерти был он на заводе. Уже на пенсию вышел, старенький совсем стал, а все равно приходил: «Не могу, – говорит, – без работы…»

Владимир Афанасьевич Черемискин, председатель месткома профсоюэа объединения «Уральские самоцветы»:

– Расскажу такой случай. Шел 1949 год, я был тогда комсоргом завода, и вот решили мы сделать подарок Xl съезду комсомола – вырезать из камня комсомольский билет и значок. Работали вечерами, дружно, но опыта, уменья не хватало.

Долго не могли найти мы плитки нужной тональности для комсомольского билета. Наконец, достали кусок амазонского камня, но вырезать из него тонкую пластину было очень трудно – никто не вызвался.

Однажды я задержался на заводе и заглянул поздно вечером в камнерезных цех. Смотрю, Ниеолай Дмитриевич стоит за станком и режет тот самый амазонский камень. Не стал я его отвлекать, Ушел тихонько. А наутро он ко мне подходит: посмотри, говорит, на шкафу. А там лежит завернутая эта плитка – он ее не только вырезал, а и отполировал.

Евгений Евграфович Васильев, заслуженный художник РСФСР:

– Когда я впервые пришел на завод в 1950 году, то сразу обратил внимние на старика, который вырезал из камня медвежонка. Это был Николай Дмитриевич Татауров. Мне показалось, что я уже давно его знал по бажовским сказам, почему то именно таким и представлял себе старого уральского камнереза.

У Николая Дмитриевича был свой стиль, свой творческий почерк, его работы ни с кем не спутаешь. Он не умел ни лепить, ни рисовать, но удивительное художественное чутье, знание камня позволяли ему выполнять сложные объемные работы без всяких рисунков и эскизов. Во время работы он преображался, как будто молодел. Он отличался беззаветной преданностью своему делу и удивительным терпение. Татауров и меня научил любить и понимать камень.

Виталий Викентьевич Конев ученик Н. Д. Татауроsа:

– Вы фильм «Каменный цветок» видели? Так вот, по-моему, Николай Дмитриевич был очень похож на старого мастера, который, по кните учил Данилу. Такой же внимательный взгляд и разговор похож. Только характер у Николая Дмитриевича был другой – спокойный, ровный. Он никогда на нас не кричал – только пристально из-под очков посмотрит, покачает головой, да иногда скажет: «Ты што, ошалел, што ли?» Зато кома поделка у кого-нибудь удавалась, он радовался больше всех, брал ее в руки, всем показывал. К камню он относился как к существу одушевленному. Когда кто-нибудь из нас ломал поделку, он очень огорчался: «Ты пошто камень загубил, в нем, поди, душа есть…»

Мне очень повезло: в последние 1одьг жизни Николая Дмитриевича работал рядом с ним в цехе, часто бывал у него дома. Сделать мозаичный портрет Татаурава я задумал давно. Из всех учеников Николая Дмитриевича я дольше всех камнерезом проработал, считаю себя его наследником. А тут столетие Татаурова – захотелось сделать такой портрет в память об учителе.

ЧЕЛОВЕКОМ ДЕЛО СТАВИТСЯ, ЧЕЛОВЕКОМ СЛАВИТСЯ

Беседа с уральским Левшой,

почетным гражданином г. Артемовского

Александром Матвеевичем Сысолятиным.

Свердловская область,

Режевский район,

Cыcолятинy (уральскому Левше)

ЗДРАВСТВУЙТЕ, УВАЖЕМЫЙ ЛЕВША!

Пишут Вам ребята из Ивдели. Многие из нас слышали о том, что Вы делаете своими руками невероятные вещи. Одни говорят, что то, что о Вас пишут, – правда, другие – что это фантастика и Вас будто и существует. Помогите нам разобраться. Напишите.

От имени ребят А.Кещев

Есть люди завидной судьбы, жизнь которых так тесно переплелаcь с местом, где они жили, что и само это место, взрастившее их, уже не мыслится отдельно от того или иного человека. Ясную Поляну нельзя представить без Льва Tолcтого, Тарханы без Лермонтова, Спасское-Лутовиново без Тургенева. Станица Вешенская известна всему читающему человечеству и, попав туда, сам того не желая, начинаешь угадывать в прохожих знакомые черты шолоховских героев.

Если сравнению придать несколько иной характер и применительный к Уралу, то и наш край не обделен славными мужами. Нижним Tагил украшает имя cоздателей паровоза Черепановых, Краснотурьинск дал миру изобретателя радио Попова, Златоуст гордится мастером по росписи булатного клинка Иваном Бушуевым. Cойдя с вершин истории в день cегодняшний, обнаруживаешь, что известность современному Кургану во многом принесла клиника талантливого хирурга-исцелителя Илизарова, что в cело Мальцево к Терентию Семеновичу идут и едут ходоки со вcей страны.

На востоке Свердловском области расположен небольшом город Артемовским. Преимущественно одноэтажным, лишь в последние годы на западной окраине возводится ансамбль многоэтажек. Разбросанным: единственным на весь город автобусный маршрут протяженностью порядка 17 километров связывает вокзал и шахтерский поcелок Бупанаш. На Бупанаше м работает человек, известный редкостным умением делать вещи, увидеть которые можно лишь через окуляр микроскопа.

Наша беседа качалась с ре6ячьего вопроса:

– КАК ДУМАЕТЕ УБЕДИТЬ МАЛЬЧИШЕК, ЧТО ВЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СУЩЕСТВУЕТЕ, И ВПОЛНЕ РЕАЛЬНО!

Александр Матвеевич улыбается:

– Пока еще не ответил, да и действительно трудно писать о себе, что ты не выдуманный, а живой, настоящий. Может быть, наша беседа с вами убедит их.

– РЕБЯТА ПИШУТ О НЕВЕРОЯТНЫХ ВЕЩАХ, СДЕЛАННЫХ ВАМИ. Я ЗНАЮ, У ВАС HEMАЛO УНИКАЛЬНЫХ ПОДЕЛОК. РАССКАЖИТЕ О САМЫХ НЕВЕРОЯТНЫХ, О ТЕХ, ЧТО НАИБОЛЕЕ ПАМЯТНЫ СЕРДЦУ.

– Тогда начну с давней истории, о которой лет пятнадцать назад писал ваш журнал[1] В свое время шахматную мировую корону завоевал выдающийся советский гроссмейстер Михаил Ботвинник. Я был поклонником его таланта и решил послать подарок. В маленький прозрачный кубок поместил шахматный столик из серебра, на нем 32 фигуры, каждая высотой менее миллиметра, толщиной в паутинку. Получил от Ботвиника теплое письмо, в котором, однако, звучало недоумение: все фигуры стоят на положенных им позициях, а вот королевская чета поменялась местами. Должен сознаться, что «ошибку» я совершил сознательно. Мне было приятно, что ее обнаружили, значит, подарок пришелся по душе, его внимательно изучали, ибо простым глазом не так легко обнаружить смещение фигур.

[1 См. «Уральский следопыт» № 3 за 1962 г. и М 5 за 1976 г.]

А одну из последних работ вы можете увидеть сами. Я сделал ее в подарок семнадцатому съезду комсомола.

Александр Матвеевич подал мне тонкую волосинку, на которой, прошу извинения за вульгаризм, болталось что-то совсем уж маленькое, и попросил определить, что это и такое. Я не стал искушать судьбу и честно попросил разрешения сесть к микроскопу.

Изображение увеличили в 25 раз, и я, наконец, разглядел и паутинке болт. Хозяин мастерской щелкнул рычагом раз-другой (масштаб увеличения 25:100:200), и я смог спокойно, не напрягая зрения, рассматривать все до мельчайших подробностей. Диаметр болта не превышал 0,25 миллиметра, на болт была накручена гайка. Стоило отвернуться от окуляра, и волшебство исчезало. Такое было со мной в лаборатории известного синоптика Дьякова. Только что звезды были перед тобой как на ладошке, а отодвинешься чуть от телескопа, и сразу пропадает ощущение сказочности. Переход от макро- или микромира в реальный всегда потрясает.

– КАЖДЫЙ, НАВЕРНОЕ, МЕЧТАЕТ В ДУШЕ СТАТЬ МАСТЕРОМ СВОЕГО ДЕЛА, В CBOEЙ ОБЛАСТИ. КАК ДОСТИЧЬ ВЕРШИН! КАКИМ БЫЛ ВАШ ПЕРВЫИ ШАГ!

– Придется мне вернуться к детству. Рос я в шахтерской семье и отец, и братья были горняками. От них и получил первые трудовые уроки. И не только трудовые, но и, как сейчас принято говорить, нравственные. Отец, помню, любил повторять: «Хоть ползком ползи, а соседу помоги». Тогда, признаться, я воспринял фразу механически, а чем старше становлюсь. Знаете, есть в ней большая житейская мудрость. В одной современной песне есть такие строки: «Раньше думай о Родине, а потом о себе». Отец по-своему, по рабочему, высказывал эту же мысль, и всю жизнь следовал ей: человек не будет человеком, если станет думать и заботиться только о себе. Пятнадцати лет спустился под землю. Шла война, рабочих рук не хватало, совмещал профессию электрослесаря и взрывника. Избрали к тому же комсоргом шахты. Свободного времени, можно с казать, и не было.

И все же именно тогда я сделал первую самостоятельную вещь. Какую? Вязальные спицы! Дело было так. Зашел в магазин, а там знакомая девушка крутит в руках спицы и никак не решается их купить. Понять ее можно не спицы, а бревно. Я пошутил по этому поводу, а в ответ услышал, что критиковать, конечно, легко, а вот сделать… Задело меня за живое, и на другой же день выточил я девушке спицы.

В сорок третьем ушел на фронт, летал на бомбардировщиках. В свободные часы сделал крохотный электромотор, он демонстрировался не окружной выставке изобретателей.

По-настоящему увлечение пришло после армии, когда я работал инструктором райкома партии. И снова вмешался случай. Приходит утром мой коллега и с увлечением рассказывает об одном умельце, который в обыкновенную бутылку заключил деревянное ведерко. Видимо, в глазах у меня мелькнула смешинка, потому что он вскипел и, как тогда в магазине, стал говорить, что критиковать, конечно, легко…

Путей для отступления не было, сыграл характер. Взял я с тумбочки графин и говорю: в этом самом графине через полгода увидишь кадушку.

Заключили, как водится, пари. Через три месяца принес в райком графин, в котором уместил кадушку, собранную из 34 деталей, скрепленных обручами из нержавеющей стали. С этого, пожалуй, все и началось.

– Я ВОЗВРАЩАЮСЬ К СВОЕМУ ВОПРОСУ, ЛИШЬ НЕСКОЛЬКО ВИДОИЗМЕНЯЯ ЕГО. ЧТО БЫ ПОСОВЕТОВАЛИ ВЫ МАЛЬЧИШКАМ И ДЕВЧОНКАМ, ВПЕРВЫЕ ВЗЯВШИМ В РУКИ ИНСТРУМЕНТ! КАКИЕ КАЧЕСТВА В СЕБЕ НАДО ВОСПИТЫВАТЬ, РАЗВИВАТЬ, ЧТОБЫ БЫТЬ «НА ТЫ» С МЕТАЛЛОМ, ДЕРЕВОМ, ЛЮБЫМ МАТЕРИАЛОМ!

– Наверное, самое главное – смело браться за дело, даже если оно и кажется тебе поначалу непосильным. Скажи мне кто-нибудь тогда, когда я гордо вытачивал спицы, что придет время и я буду выполнять операции с точностью до микрона, я принял бы это за шутку.

Человек и сам не знает, какие громадные силы заложены в нем от природы. Если их не разбудить, он так и будет дремать в бездействии. Надо дать им выход. А возможность для этого есть. Я вот уже тридцать лет являюсь первым заместителем председателя городского комитета ДОСААФ и могу утверждать это со знанием дела. Мото-, радио – и другие технические кружки – твори, выдумывай, пробуй!

Нужен, конечно, зоркий глаз, трудолюбие и упорство. Однажды на ВДНХ группе ребятишек я продемонстрировал простой трюк: с закрытыми глазами без всяких усилий с одного раза вдел нитку в ушко иглы, кажется, что тут сложного? А ребята попробовали – не получается.

Когда я работаю, все мое существо – мозг, сердце, нервы – устремлено к пальцам, все в них сконцентрировано. Удары сердца, дыхание – все приноровляется к движению рук… Сейчас это происходит автоматически. Но за этой автоматикой стоят годы труда.

– НА ДВЕРЯХ ВАШЕЙ МАСТЕРСКОЙ ТАБЛИЧКА «КАБИНЕТ ТОЧНОЙ МЕХАНИКИ». ОТВЛЕКАЮТ ИЛИ, НАОБОРОТ, СПОСОБСТВУЮТ ВАШЕЙ ПРЯМОЙ РАБОТЕ НА ШАХТЕ МИНИАТЮРНЫЕ ПОДЕЛКИ, НА КОТОРЫЕ ВЫ СТОЛЬ ЩЕДРО РАСХОДУЕТЕ ВРЕМЯ!

– Однозначно не ответишь. Честно говоря, иногда бывает столько заказов со стороны, что я, подобно шахматисту, попадаю в глубокий цейтнот.

Ну, а если по большому счету… По роду своей работы я занимаюсь механизацией и автоматизацией производственных процессов на шахте. Имею дело с весьма тонкими и деликатными приборами, как реле, датчики и так далее. Прямой связи между шахматными миниатюрами и, скажем, датчиками не проведешь, но случись какая-то сложная поломка, требующая особой точности и тонкости работы, идут ко мне. Выручает опыт, интуиция, выработанная десятилетиями.

– СРЕДИ ТЕХ, КТО ПОНАСЛЬIШКЕ ЗНАЕТ ВАС, БЫТУЕТ ИНОГДА ТАКОЕ МНЕНИЕ: ЖИВЕТ, МОЛ, ЧУДАК В АРТЕМОВСКОМ, КОТОРЫЙ МАСТЕРИТ ВСЯКИЕ БЕЗДЕЛУШКИ. ЗАНЯТНО, КОНЕЧНО, А ПОЛЬЗЫ НИКАКОЙ, ОДНО БАЛОВСТВО. ЧТО БЫ ВЫ ОТВЕТИЛИ ЧЕРЕЗ ЖУРНАЛ СВОИМ ОППОНЕНТАМ!

– Есть люди безнадежно глухие к прекрасному. Их можно пожалеть. Спорить же с ними, по-моему, бесполезно. Если из чугуна отольют горшок, ему это понятно, он суп в нем сварит, если из того же чугуна красоту сотворят для украшения жизни – он уже в растерянности.

Давайте возьмем простой житейский пример. У вашего близкого друга юбилей. Идете в магазин подарков. И тут начинаются муки. Выбор, как правило, небольшой, а, самое главное, изделия тиражированы миллионами штук. Купит человек дорогую – за ценой не постоит – шкатулку, вручит хозяину, ненароком глянет на стол, и едва не в обморок – стоят там рядком такие же, только другими купленные близнецы.

Заметили, что сейчас все чаще стали появляться изделия, на которых стоит имя мастера – будь это янтарное ожерелье, поделка из камня или хохломская игрушка? Вам, во-первых, гарантируется уникальность подарка, во-вторых, качество работы. Вот и я считаю себя мастером миниатюры. По себе знаю, как много в нашей стране любителей, прекрасных знатоков миниатюры. Для них и работаю.

– Вы затронули интересную тему, многие прекрасные изделия прошлого не сохранили, к сожалению, имена их творцов. у знаменитых СВОЕЙ росписью палешан вообще не было принято ставить свою фамилию под ВЫПОЛНЕННОЙ РАБОТОЙ. фамилия, правда, стояла, но не мастера, а его хозяина. как вы относитесь к проблеме авторства? Есть ли у вас персональное клеймо!

– Есть, и даже не одно. Мне довелось выполнять заказы для видных иностранных деятелей. В этом случае я всегда указываю «Сделано в СССР». Никогда не забываю упомянуть слова «Урал, г. Артемовский». Пусть и в нашей стране и за ее рубежами знают, что край не оскудел умельцами. И, разумеется, ставлю «фио». Инициалы у меня запоминающиеся «САМ».

– ИЗВЕСТНОСТЬ ВАМ ПРИНЕСЛИ сувенирные поделки, и гораздо меньше вас знают как создателя уникальных ИНСТРУМЕНТОВ, в частности, для медицины. расскажите, ПОЖАЛУЙСТА, об этом

– Началось это так. Приехали однажды ко мне из Свердловска профессор и кандидат медицинских наук. Требовалось срочно прооперировать пациента, только так можно было его спасти, а инструментов, необходимых для ювелирной операции на мозге, не оказалось. Существующие слишком грубы и могло случиться непоправимое.

Привезли мне чертежи, вот они на столе, я их сохранил на память. В своем деле профессора, полагаю, и есть профессора, а из чертежа, сами видите, ничего нельзя было извлечь. Оставили они мне два рентгеновских снимка мозга здорового и больного, пояснили, в чем суть операции, и я принялся за расчеты.

Все другие дела забросило жизни человека речь идет и уселся за станок. Работал не отрываясь, сделал 20 инструментов: иглы, иглодержатель, скальпель и т. д. Игольное ушко сделал таким, чтобы в него проходила капроновая нитка толщиною не более 20 микрон. Скальпелем можно разрезать вдоль человеческий волос.

С этого времени меня всерьез захватила медицина. В великолепных клиниках работают великолепные хирурги, но они часто отступают перед человеческой бедой· только потому, что нет под рукой микроскомически малых инструментов. Можно критиковать промышленность, серийную технику, но, видимо, всегда будут уникальные операции, которые требуют уникальной технической оснастки. Вот тут-то и пригодятся руки мастера.

С большим удовольствием я принял приглашение ныне широко известного хирурга, члена-корреспондента Академии медицинских наук Святослава Николаевича Федорова, работавшего тогда в Архангельске, посетить его клинику глазных болезней. С собой вез инструменты, сделанные по его заказу, более месяца прожил в Архангельске, присутствовал при многих операциях.

Честно говорю, меня поразило могущество человека, его ума, глаз, рук, наконец. Никогда не забыть радостных глаз Валентины Вершининой, которая после шестнадцати лет слепоты впервые увидела солнце. Я бережно храню ее письмо, в котором она приглашает меня быть почетным гостем на ее свадьбе. Главная заслуга в исцелении, разумеется, принадлежит хирургу, но есть и моя доля труда – мои инструменты. Такие письма – бесценная награда за бессонные ночи.

– ОЧЕВИДНО, НОВАЯ ОБЛАСТЬ РАБОТЫ ПОТРЕБОВАЛА НОВЫХ ЗНАНИЙ ИЛИ ДОСТАТОЧНО СТАРОГО БАГАЖА, ОДНОГО УМЕНИЯ РУК!

– Я не случайно принял предложение Федорова, не из желания «проветриться». Чтобы создать любую вещь, мастер должен знать ее предназначение. Мне надо было хотя бы в общих главных чертах представить строение и работу мозга, глаз, только тогда работаешь с уверенностью. Приходится заглядывать и в медицинские справочники. Несколько лет назад был участником состоявшегося в Свердловске всесоюзного симпозиума, который обсуждал применение в медицине кибернетики, телеметрии, радиоустройств. Вернувшись домой, прочитал более 60 лекций об итогах симпозиума. Разумеется, многих специфических вопросов я не касался, но вот о технической оснащенности современной медицины меня слушали, и слушали, кажется, с интересом.

А сейчас, на мой взгляд, уместно сделать два отступления.

Первое. Для режевской районной больницы, что по соседству с Артемовским, Александр Матвеевич изготовил зонд для исследования желудочного сока у новорожденных. Любой читающий эти строки знает, сколь мучительна сия процедура. Режевские малышки избавлены от болезненных ощущений. Младенец спокойно сосет соску, через отверстие которой в желудочек проникает микроскопический зонд с еле видимой трубочкой.

При особо тяжелых заболеваниях необходимо делать частые инъекции, случается по десять и более уколов в день. Некоторые, особенно в пожилом возрасте, начинают меняться в лице при одном появлении в палате сестры со шприцем в руке. Сысопятин для этих случаев изготовил цилиндр, иглу-дублер (игла в игле). Одна постоянно находится в теле больного, вторую вводят по мере надобности. Необходима особая пригонка, математически точная выверенность цилиндра, чтобы избежать закупорки кровеносных сосудов.

Можно восторгаться точностью рук и зоркостью глаз мастера, но как не подумать при этом, какое прежде всего у него должно быть доброе сердце. Сидеть до рассвета за станком, до рези в глазах смотреть в окуляр микроскопа, единственно верными движениями, сверяя их с тактом сердца, стучать молотком и все это без расчета на солидный гонорар, на людскую похвалу, единственно, чтобы знать, что вот этими руками ты, человек, в эти минуты облегчил страдания кому-то другому, тебе неизвестному. Вспомните нехитрую отцовскую фразу: «Хоть ползком ползи, а соседу помоги».

Отступление второе, отчасти проливающее свет на характер А М. Сысолятина и его познания в области хирургии.

Случилось однажды так, что из-за усталости Александр Матвеевич сделал неосторожное движение. Острейший нож почти развалил кисть руки, затронув кость. Кровь – ручьем. Самое верное в этой ситуации – срочный вызов «скорой помощи». Сысолятин обработал рану спиртом, взял в здоровую руку иглодержатель, микроиглу с ниткой и стал обстоятельно, стежка за стежкой, зашивать рану. Сейчас лишь при очень внимательном рассмотрении можно увидеть рубец на руке.

– АЛЕКСАНДР МАТЕВЕЕВИЧ! 3А ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ МАСТЕРА МИКРОТЕХНИКИ ПОЯВИЛИСЬ В КИЕВЕ, ОРЕНБУРГЕ, ЕРЕВАНЕ. И ВСЕ-ТАКИ ИХ МОЖНО ПЕРЕСЧИТАТЬ ПО ПАЛЬЦАМ. ВОЗМОЖНО ЛИ И ЧТО ДЛЯ ЭТОГО ТРЕБУЕТСЯ, ЧТОБЫ ЭТОТ ОТРЯД ПОПОЛНЯЛСЯ БОЛЕЕ АКТИВНО, ИЛИ ЭТО НАСТОЛЬКО ЗАВИСИТ ОТ ПРИРОДЫ, ЧТО ОСТАЕТСЯ СИДЕТЬ И ЖДАТЬ НОВЫХ ТАЛАНТОВ!

– От природы, естественно, зависит очень многое, ведь не только в технике, но и в науке, искусстве не так уж часто рождаются таланты. Я не о себе говорю. Я просто использую ваше определение и напоминаю известное высказывание, что талант – это редкость.

С другой стороны, сейчас очень бурно развивается космическая техника, радио – и электронная промышленность, та же медицина, наконец, где требуются уникальные приборы и устройства, которые в силу ряда обстоятельств нельзя изготовить на самых совершенных предприятиях. И вот эта потребность, я уверен, создает условия для появления нового многочисленного отряда Левшей.

Что касается меня, то я всюду, где можно, пропагандирую микротехнику. Случается по 100 и более выступлений в год. Времени тратится уйма, но я не жалею – может, мой рассказ послужит толчком для будущего мастера.

В рабочем стоп А. М. Сысолятина среди многих грамот есть одна, нестандартный текст которой заслуживает того, чтобы его воспроизвести. Командование одного из военных округов нашей страны наградило уральского Левшу «за активную пропаганду народного творчества, великое мастерство человеческих рук и эстетическое воспитание советских воинов».

Зло, как известно, рождает зло, доброта порождает доброту. Стопка благодарственных писем – человеческих документов предельной искренности – хранится в домашнем архиве Сысолятина. Но мне хотелось в заключение рассказать совсем иную историю. С точки зрения педагогики – она неоднозначна, сложна, но ведь факты из жизни, как слова из песни, трудно выкидывать или тасовать по своему усмотрению. Читатель, надеюсь, сам оценит историю так как хотелось бы автору.

…Зашел как-то Александр Матвеевич в магазин купить себе – дело жнейское – костюм. Примерял, приценивался, подошел расплачиваться – нет кошелька. Украли. Любая пропажа не в радость, а в портмоне в довершение всему лежали общественные деньги, да еще квитанции за телефонные переговоры с указанием его точного адреса и фамилии, о которой Александр Матвеевич cожалел, понятно, менее всего.

Чрез день в почтовом ящике А. М. Сысолятин обнаружил кошелек, в котором лежала вся пропавшая сумма денег, злополyчная квитанция и записка, авторы которой сообщали, что кого-кого, а дядю Сашу они никак не хотели обидеть и просят их извинить за случившееся.

…Сейчас, когда пишутся эти строки, никак не покидает меня одна мысль: удалось ли убедить ивдельских ребят в реальности «феномена Cысолятина». А ведь многие из них, если проявят такой же недюжинный характер, сумеют прославить край, место, где они родились и живут, трудами рук своих. Человек ведь на самом деле способен на очень многое.

Беседу вел Станислав МЕШАВКИН

ЧЕЛЯБИНСКИЙ ДИЗЕЛЬ-ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ

Однажды на строительстве крупного объекта два бульдозера не смогли разровнять дно котлована – грунт был каменистый.

Прораб отлучился на минуту к телефону, и вскоре с соседней стройки прибыл мощный трактор ДЭТ·250М с навешенным на него отвалом и рыхлителем. Этот исполин всю работу сделал за полчаса. Один из рабочих сказал восхищенно:

– Хороша машина!

О высоких достоинствах уральского богатыря – дизель-электрического трактора ДЭТ-250М знают во многих yголкаx нашей страны, там, где строят гидростанции, каналы, железные дороги и другие объекты. Пользуется он спросом и на мировом рынке.

Недавно ДЭТ-250М переаттестован на государственный Знак качества на новый срок. Он отмечен медалями различных выставок и ярмарок.

ДЭТ-250М в случае необходимости можно использовать как передвижную электростанцию: вырабатываемой трактором электроэнергии хватает, чтобы осветить поселок, насчитывающий до трехсот домов,

КИНЕСКОПНЫЙ ЛИСТ

Как получаются яркие краски по цветному телевидению?

Важнейшим элементом кинескопа цветного телевизора является теневая маска. Она представляет собой тончайшую металлическую пластинку с полумиллионом микроскопических отверстий. Такие маски изготовляются из стальной ленты толщиной 0,15 миллиметра, которая прокатывается на уникальном 20-валковом стане в листопрокатном цехе № 3 Магнитогорского металлургического комбината имени В. И. Ленина. Раньше такую продукцию приходилось покупать за границей. Магнитогорцы выпускают лист, не уступающий лучшим мировым образцам. За освоение производства кинескопного листа группа ученых и металлургов удостоена Государственной премии.

Кинескопному листу присвоен государственный Знак качества. И есть за что: такой тонкой работе позавидовали бы и видевшие виды старые мастера.

«РЕКА-МОРЕ»

3 ноября 1967 года на пермском судостроительном заводе «Кама» было спущено на воду уникальное судно – нефтерудовоз.

Это – мощное, комбинированное судно, сочетающее в себе сухогруз и танкер. В одну сторону, скажем, оно везет жидкое топливо, а в обратную – руду или сыпучий груз. Иными словами, корабль никогда не ходит порожняком.

Длина судна 120 метров, водоизмещение 4195 тонн, а грузоподъемность 1500 тонн.

Первое судно такого типа было сделано в речном варианте, а с 1969 года уральские кораблестроители создали первым советским нефтерудовоз класса «река-море». Пермские нефтерудовозы теперь ходят с Урала в порты Болгарии, Румынии, Югославии, Франции, Италии, Алжира, Туниса и других стран.

В 1971 году уральскому нефтерудовозу класса «река-море» был присвоен государственный Знак качества. Будь мировым Знак качества, судно получило бы и его – камский нефтерудовоз не имеет равных себе в мире!

Фото Е. Загуляева

«УРАА» ВЕЗДЕ ПРОЙДЕТ

…Однажды пурга застала на зимнике в далекой Якутии колонну «Татр». Все плотней и плотней снежная пелена, все тише и тише идут машины. И вот колонна совсем остановилась. Приуныли видавшие виды шофера: на быструю помощь рассчитывать было трудно.

Но вот сквозь вой пурги послышался рев моторов: через снежное марево приближались мощные грузовики. Обойдя колонну «Татр», они стали пробивать дорогу через сугробы. Вслед за ними двинулись и «Татры». Так и шел караван автомобилей, пока впереди не показался поселок…

Автомашины, пришедшие на выручку, были грузовиками «Урал», которые выпускаются на Уральском автомобильном заводе в Миассе. Приспособленные к работе в условиях Крайнего Севера, они – незаменимые помощники геологов, горняков, нефтяников.

«Урал» имеет высокий клиренс, два или три его моста – ведущие, он легко, как корабль, преодолевает болота, небольшие водные преграды.

Вот уже несколько лет миасские автомобилестроители ставят на свою продукцию Знак качества.

ШАГАЮЩИЕ ВЕЛИКАНЫ

В 1959 году на советской выставке в Нью-Йорке экспонировалась модель уралмашевского шагающего экскаватора ЭШ-25/100 емкостью ковша 25 кубометров, со стрелой длиною 100 метров. В статье, опубликованной в ноябрьской книжке американского журнала «Апрон эйч» за 1960 год, было написано: «Модель эта так и останется моделью…» Не могли поверить американцы, что у нас, в СССР, будет создана такая уникальная землеройная машина. Однако уже в 1961 году на руднике имени Орджоникидзе треста «Никополь-марганец» начал работать шагающий великан ЭШ-25/100.

В 1974 году один из плеяды землеройных гигантов – ЭШ-15/90А – был отмечен почетным пятиугольником – государственным Знаком качества. Сейчас на разрезе «Назаровский» производственного объединения «Красноярск-уголь» работает крупнейший в нашей стране драглайн ЭШ-100/100 с маркой Уралмашзавода. Землекоп-богатырь способен за одну минуту переместить на 150-210 метров груженый ковш весом 300 тонн. Один такой агрегат равен по мощности восьми экскаваторам ЭШ-15/90А. С его применением производительность труда возрастает в пять раз.

Машины и оборудование, выпускаемые Уралмашем для горнорудной промышленности и доменного производства, соответствуют лучшим мировым образцам. 19 агрегатам Уралмашзавода присвоен государственный Знак качества.

ДЛЯ ГОРОДА НА АНГАРЕ

Усть-Илимская ГЭС – третья станция в Ангарском каскаде. Рядом со станцией, в глубокой тайге вырос новый город – Усть-Илимск. А на другом берегу вырывающейся из-под плотины бурной Ангары вырос город-спутник Усть-Илимска – лесопромышленный комплекс.

В строительстве Усть-Илимского промышленного района принимали участие и машиностроители Урала, в частности – коллектив уральского завода «Уралэлектротяжмаш» имени В. И. Ленина. Здесь изготовили для Усть-Илимской ГЭС 18 гидрогенераторов мощностью по 240 тысяч киловатт каждый.

Свердловчане делали и отправляли генераторы на стройку отдельными узлами и деталями. Сборка, испытания и доводка агрегатов велись на месте монтажа – иначе и нельзя было. В генераторе есть гайки весом по… 18 килограммов и болты по 120 килограммов. Чтобы закрутить такую гайку, надо применять ключи, которые можно поднять только краном. На медные стержни обмотки статора надо накладывать стекло-смодонитовую ленту… протяженностью 1700 километров. Чтобы отправить на стройку только одну машину, требовался железнодорожный состав из 75 вагонов.

СВЕРХВЫСОКОВОЛЬТКА

В июле t957 года Камский кабельный завод, ныне носящий имя 50-летия СССР, выдал свою первую продукцию – несколько десятков километров медных голых проводов. А теперь этот завод-гигант – самый крупный в Европе и третий в мире по объему производства кабельных изделий.

До недавнего времени на пермском заводе «Камкабель» (так коротко. именуют это предприятие) 114 изделий выпускали с государственным Знаком качества. А совсем недавно почетным пятиугольником отмечен совершенно уникальный – маслонаполненный кабель, рассчитанный на напряжение электротока в 500 киловольт.

На таких гидроэлектростанциях, как Усть-Илимская, Токтогульская или строящаяся Нижкекамская ГЭС, по природным условиям и из-за рельефа местности нельзя сразу перебрасыватъ электроэнергию по воздушным линиям. Как же тогда? По маслонаполненному кабелю, что делают в Перми.

Сам по себе кабель представляет три совершенно изолированные токопроводящих жилы, заключенные в единый стальной трубопровод. Пространство между жилами заполняется под давлением до пятнадцати атмосфер специальным маслом.

ВИЗОВСКАЯ ТРАНСФОРМАТОРНАЯ

Старый Верхисетский металлургический завод, а попросту ВИЗ, как его называют в Свердловске, – ровесник города.

Легендарна история завода, широко прославились визовские мастера огненных дел, сварившие отличный металл. В прошлом один из владельцев завода А. Яковлев ставил на металле такое клеймо: «А. Я. – Сибирь», а рядом товарный знак – изображение белых соболей. Видно, в отличие от демидовского клейма качества «старого соболя».

В советское время на ВИЗе научились делать удивительную по своим свойствам трансформаторную сталь для бурно развивающейся электротехнической промышленности страны.

Однако визовской трансформаторной стали, которая делалась по старинке, горячим методом, катастрофически не хватало. ХХШ съезд КПСС принял решение построить на старом заводе новый цех – холодной прокатки. Этот цех общей площадью 150 тысяч квадратных метров стал больше самого завода. В нем все производство автоматизировано и механизировано. Теперь здесь ежегодно выпускается 210 тысяч тонн трансформаторной стали.

Цех-гнгант продолжает расти, в скором времени вступит в строй его третья очередь.

Визовская трансформаторная сталь еще более удивительная, чем старая. Она имеет заданные физические свойства, ориентированную магнитную структуру, низкие ваттные потери, нужную индукцию, покрыта специальной диэлектрической пленкой. Выпускается сталь в рулонах, как бумага, что чрезвычайно выгодно.

А самое важное состоит в том, что турбогенераторы, гидрогенераторы и другие электрические машины, сделанные из холоднокатаной трансформаторной стали, экономят до 60 процентов электроэнергии, до 15 процентов меди… Эта сталь ежегодно как бы экономит нам новую мощную ГЭС вроде Волжской.

В отделении отделки цеха холодной прокатки, как на музейном стенде, выставлены три рулона лучших в мире образцов трансформаторной стали – японской, французской и визовской. Все они под стать одна другой.

Визовская трансформаторная сталь, приняв эстафету от «белых соболей», маркируется советским государственным Знаком качества.

Михаил ШАНБАТУЕВ

Рисунки М Паукера

СУДЬБА – ДОРОГА

Грохохотал, мелькая,

Встречный.

В вагоне я.

Я пассажир.

Свои раздумья,

Словно вещи,

В купе по полкам

Разложил.

Стучат колеса

В ритме строгом,

Дробя на стыках

Рельсов стон.

Все явственнее

Власть дороги,

Сильней

Движения закон.

И первая

волна тревоги

Качнулась холодно

В груди:

Есть что-то

Тайное в дороге,

В том неизбежном

Впереди.

Смотрю в окно:

С горы в долину,

Шалея,

Мой курьерский прет,

От напряженья

Выгнув спину,

Готовый совершить

Полет.

…Мои соседи

Закурили

И рассуж дают,

Неспроста,

Чего приносит

Индустрия

Нам больше:

Пользы иль вреда?

– От этой техники

Нет места…

Уж сосен меньше

Больше труб!

– Но и колеса

Не из теста,

Которые

Тебя везут.

И тянется

Живая нитка

Вопрос – ответ

Ответ – вопрос

В большое небо

Над Магниткой

Заводов дым

Вопросом врос.

Встают вопросы

Вдоль откоса.

На них ответ

Непросто дать.

Намного легче

Быть вопросом -

Всегда трудней

Ответом стать.

У каждых гор

Свои вершины,

У каждой славы -

Высота.

Дорога,

Матушка – дорога,

Ты та ж, родная,

И не та…

И вспомнил я

Свою дорогу,

В каких-то

Сорок верст

Длиной.

И, вспоминал,

Даже вздрогнул:

Неужто было

Все со мной?

…Молчала степь

Пустыней белой.

От Березинки

До Чесмы

Мела поземка,

Оробело

Ползли сутулые холмы.

Поскрипывали

Сухо дровни,

Сжимая прут,

Как кнут в руке,

Я вез

Колхозницу Петровну

В райцентр,

В больницу,

На быке.

Она меня не торопила,

Поскольку знала:

У быка

Торчали ребра,

Как стропила,

Глядела долго

В облака.

И вдруг сказала:

– Будет скучно,

Ведь путь не близкий

Впереди,

Ты песни пой.

Я буду слушать,

А задремлю

Так не буди.

… Я пел,

Морозом обжигаясь,

Свой черный хлеб

Быку скормив,

В снегах глубоких

Спотыкаясь,

И страх, и голод

Позабыв.

Я пел

И на исходе суток

Сказала врач,

Вздохнув сперва:

– Сынок…

Одел бы полушубок.

– Твоя Петровна…

Умерла.

…И зарыдал и горько

Дровни,

Качалась степь,

Чумел мороз,

Домой

Покойную Петровну

Я вез.

Немного не довез.

«Где тонко – рвется».

У околка

Бык слег.

(Он выбился из сил)

И от околка

До поселка

Петровну

Я один тащил.

На старой

Дядиной шинели,

Которую укоротил,

Уже отпетую метелью,

Не помню как,

Но дотащил.

Стучат колеса

Монотонно

И повторяют

Каждый раз:

Сергевны,

Дмитревны,

Петровны,

Мы помним вас!

Мы помним вас!

…Сбавляет скорый.

Остановка.

Безлюдный,

Крохотный перрон.

Стрела,

Зовущая в Сосновку,

И сосны, сосны

С трех сторон.

О роскоши подобной

Прежде

Я не слыхал

И не мечтал

В бору,

У озера,

В коттедже

Четыре ночи

Ночевал.

Светло.

Привык вставать

До солнца,

Но долго нежусь -

Люди спят.

Такая тишь,

Чуть шевельнешься

Тугие простыни

Хрустят.

К настою трав,

К смолистым соснам,

К озерам -

Зеркалам долин.

Я профсоюзом

Нынче «Сослан»

На отдых

От моих машин.

Мой день идет

По расписанью

Премудрых,

Добрых докторов,

Я отпускник -

Предмет вниманья

Затейников и поваров.

…Но знаю я:

В стальных пролетах

Друзья к машинам

Приросли,

Меридианы и широты

С людскими судьбами

Сплелись.

Собрал рюкзак

Стою неловко,

Всему есть мера

И пора.

Прощай,

Целебная Сосновка!

Здоровы будьте,

Доктора!…

Завод-завод,

Припомним

Год далекий,

Когда меня

Из тихого села,

С тяжелой думой

И надеждой легкой

Подспудная тревога

Увела.

Дитя полей,

В твоих цехах

Гремящих

Учился я

Не только ремеслу -

О будущем,

Прошедшем,

Настоящем

Я задавал себе

Вопросы вслух.

Стирая дни, легко,

Как капли пота,

Я по ночам

Бессонницей страдал

И ощущал ответственность

За что-то,

Ну а за что

И сам не понимал

Со мною были

Рощицы, излуки,

Скосившиеся избы

На буграх,

фронтовиков-односельчан

Обрубки-руки

В осиротевших

Смятых рукавах.

Порою я не знал

Куда деваться.

Вопросы были

Слишком широки,

Нам иногда

Полезно убеждаться:

С ума не сходят

Только дураки.

По юности своей

Нетерпеливый,

Я разом мир

Перевернуть хотел

И только

По случайности

Счастливой

Я сам себя

Тогда не проглядел.

Ошибок было много -

Поправляли,

Мне ж, гордому,

Казалось сгоряча,

Что плечи под рубаху

Подгоняли,

Да не рубаху

По моим плечам.

Но годы шли,

Я сам с собою

Драпе я,

Когда случалось

Что-нибудь не так,

И мне теперь

Не надо разбираться,

Что я люблю,

За что люблю

И как.

Завод-завод,

Спасибо за науку:

Стерпеть и зло,

Зубами проскрипя,

Науку-веру

В собственные руки,

Науку-муку

Побеждать себя.

Стучат колеса

В ритме строгом,

Дробя на стыках

Рельсов стон.

Судьба моя -

Моя дорога,

Прошита ветром

С двух сторон.

На свете есть

Дорог немало

Окольных,

Гладеньких,

Прямых,

Дорога моего Урала

Дороже мне

Дорог иных.

Она настойчиво,

Спирально

Одолевает высоту.

Отсюда видишь

Все реально

И красоту,

И правоту.

Мы часто поздно

Понимаем

Своих дорог

Зовущий глас,

Не мы дороги

Выбираем -

Дороги

Выбирают нас.

… Смотрю в окно:

Доступны взору,

В оправе пыльной

Тополя,

Цехов

Чумазые «соборы» -

Великие учителя.

Я вижу в них

Свое спасенье,

Причастен к ним

И тем горжусь,

Пред ними

Встану на колени

И шапку снять

Не постыжусь.

*

ЧУДО-«ЕЛОЧКИ»

Объединение «Кургансельмаш» выпускает доильные установки УДЕ-8, известные среди животноводов страны под названием «елочка». Это, по сути дела, – целый молочный цех, в котором в течение дня можно два-три раза подоить стадо из трехсот-четырехсот коров.

Все основные процессы на «цепочке» механизированы. Два оператора – так теперь называют дояров – со специального пульта управляют как самим доением, так и раздачей кормов, первичной обработкой молока, которое по трубопроводу из доильного зала подается в специальную емкость.

«Кургансельмаш» – единственный в стране изготовитель такой доильной техники. Ежегодно на заводе делают шесть тысяч «елочек». Здесь также выпускаются высокомеханизированные доильные установки типа «тандем», которые, как и «елочки», в этом году вторично маркированы государственным Знаком качества.

Конструкторы объединения хотят модернизировать в ближайшие год-два обе установки, чтобы полностью исключить ручной труд не только на основных, но и на всех вспомогательных операциях.

БРОНЗОВАЯ ЖУЖЕЛИЦА

Рассказ

Анатолий ВЛАСОВ

Рисунки С.Малышева

…Не нами сказано: чужое охаять – мудрости немного надо, а свое придумать – не одну ночку с боку на бак повертишься.

«Каменный цветок».

Если бы Агейкин всегда произносил вслух то и так, что и как думал, то у него, вероятно, получилось бы примерно такое:

– Игорь – он Игорь, но у него башка. И лапы у него чувствительные, то и скажу вам… Ничего парнишечка.

Словами же получалось вот что:

– А чего спрашивать? Человек при деле.

В мастерскую центральной заводской лаборатории Игоря Егоренкова Агейкин привел прошлой весной, в то самое время, когда на березе под окном, высвеченные супротивным солнцем, засветились бледными крапинками листочки. Его Агейкин присмотрел в инструментальном цехе у граверов. И, еще не освоившего тонкое и муторное граверное дело, прямо с учеников забрал к себе, в ученики же, потому что Агейкину самим главным инженером был выдан вексель: отдадим любого на заводе, на кого пальцем покажешь.

Игорь Егоренков, а вообще-то его ребятня звала Игор-Егор, потому что так было складнее, имел от роду семнадцать лет, учился тогда в девятом классе вечерней школы. Теперь, вполне естественно, он уже закончил десятый, еще остался годок, и с нынешней весны, с женского праздника, он стал полноправным рабочим, и не только потому, что из шестичасовиков перевели в восьмичасовики, а более всего потому, что долгий срок ученичества, чуть не годовой – так определил Агейкин, – был за вершен, и Егоренкову присвоили второй разряд слесаря по КИП, то есть по контрольно-измерительным приборам.

Работы Агейкину хватало, особенно в то время, как ушла его напарница, золотоволосая и золоторукая по умению своему Оленька Пушкарева. Что поделаешь: из Одессы, будто там невест нету приехал морячок торгового флота

Иван Жуков и увез девушку к синему Черному морю.

Начальник ЦЗЛ тотчас предложил Агейкину другую дамочку, из лаборатории же. К этому предложению Агейкин отнесся не то что холодно, а даже воинственно. Короче, он поднял шум и заявил, что лучше будет один две горы воротить, чем возьмет помощника не по своему выбору.

Тогда и получил вексель.

А без помощника Агейкин вкалывал, как говорится, по полторы смены три месяца. Но не спешил с приглядкой.

Игоря он приметил нечаянно. Пригласили Агейкина посмотреть, имея в виду подремонтировать, пантограф у старого гравировального станка, немецкого и довоенной еще поставки. Технической документации на него, как и следовало ожидать, никакой не сберегли, а точность нужна. И кто же, если не Агейкин, мог сделать возможную подналадку, если и микрометры, и штангеля, и всякие там весы, самописцы, не говоря уже о разных шаблонах, мерных пробках и прочем все возможном, лечит он уже двадцать лет?

У граверов в уголке сидел и ковырялся над чем-то железным парнишка; ну это, конечно, условно можно было сказать, поскольку росту парнишечки, судя по спине, был если не баскетбольный, то около, а ширина плеч и размер рук почти в два раза внушительнее его, Агейкиных.

Раза два, оторвавшись от пантографа, Агейкин проходил к окну, будто бы по делу – на свет и на просвет разглядеть снятые линейки и штанги, а сам все поглядывал на ручищи граверного ученика. Пухловатые большие пальцы парнишечки поразили Агейкина не своим объемом даже, а какой-то нежностью движений; он тут же сравнил их с пальцами своей жены, мастерицы и рукодельницы.

Как и что там было далее – неважно, потому что все тесты Агейкина, проверочно заданные граверному ученику, парнишечка выдержал и вскоре оказался под боком у мастера.

Правда, Агейкина честно проинформировали:

– Парень крупный, но… щербинка у него в автобиографии. Смотри…

– Посмотрим! – закричал Агейкин. Вы мне это под нос не суйте! И ему тоже!

За Агейкиным парень пошел послушно, даже обреченно как-то, потому что, устроенный на работу через комиссию по делам несовершеннолетних, считал, что его дело – подчиняться, ибо никакой радости на заводе он не мечтал встретить.

Ну, скоро ли, не скоро ли, а за год не то что бы пригляделись друг к другу, а кое-что узнал и все же о житье-бытье каждого. Уж так получилось, что Игор-Егор не сплоховал, а точнее-то сказать – он, Агейкин, не сплоховал, остановив свой глаз на парнишечке.

То, что у нового своего выученика судьба поначалу сложилась нетипично, меньше всего мешало мастеру. Он даже, напротив, считал, что если Игорка (так он стал звать его, по-среднему) прикипит к новому делу, то и сгладятся те рытвинки, по которым его жизнь уже начинала трясти.

Еще Агейкин понял за этот испытательный срок, что Игорке работа понравилась, но первый о том не спрашивал, второй не докладывал. Достаточно было увидеть, кроме рук, еще и лицо выученика, чтобы понять: живет он делом – то, поглощен им и сосредоточен в нем.

Узнал Агейкин и происшествие, за которое Игорка был отослан от матери в места не столь отдаленные, сколь не рекомендуемые. Была у подростков компания, верховодил в ней шалопай, который уже искал удовольствий и, соответственно, источников доходов для этого. Парни что-то где-то стянули и утянули за собой Игора-Егора. Поглядывая теперь на парнишечку, Агейкин радовался: дело заманивало Игорку, значит, можно было надеяться, что прежнее отойдет.

Иногда, после смены уж, Игорка засиживался за верстачком. Мельком увидел мастер, что он выпиливает не то значок какой, не то брошь из медной тонкой пластиночки.

«И пусть, – порадовался мастер, – это всегда хорошо, как человек свое что-то начнет придумывать».

Игорка, мастеря безделушку, не то что бы таился от наставника, но и на глаза ему не лез. Утром же, придя по привычке раньше, Агейкин увидел под бумажкой маленькую поблескивающую стрекозочку, очень симпатичную, с размахом крылышек в копейку-двушку. Тут же прикрыл ее, крякнув удовлетворенно, бумажкою и спрашивать и любопытствовать не стал.

Но в обед, придя в столовую, заметил, что на кофточку Тани, молоденькой лаборантки из химлаборатории, чернявой и остроглазой, залетела та самая стрекозочка.

Агейкин опять крякнул, глянул на уткнувшегося в тарелку Игорьку и тоже, так же старательно, стал расправляться со своим бифштексом.

Накатил полный май, и раз утром, придя опять за полчаса на работу, когда везде еще было тихо и ни рядом, за стенкой, ни над головой, за потолком, этажом выше, не гудели моторы, уловил какое-то слабое, но настойчивое и непрерывное скребение. Форточка с вечера, по случаю усиления ветра, была закрыта, значит, с улицы звук не мог приползать. Агейкин прислушался, прислушался, да и шагнул уверенно к игоркину верстаку. Тут он понял, откуда идут звуки: взял в руки спичечный коробок и, приложив к уху, заулыбался, вспомнив свое босоногое довоенное детство и эту невинную затею – поймать да посадить в пустой коробок майского жука. То-то забава слушать этот «телефон», держа у уха коробочку или давая ее, при усиленной просьбе, ясное дело, послушать сестренкам.

Жуков в коробке было два. Увидев свет, они устремились выбраться наружу, но Агейкин не имел прав освобождать их, и кофейные, с сухими жесткими панцирями пленники снова были водворены на место.

В тот день, частенько даже, Игорка брал в руки коробок, вынимал жука, садил на просторную свою ладонь и смотрел на него. Жук полз, раскрывал с легким шорохом надкрыльники, собираясь совершить взлет. Игорка мягко смыкал пальцы и жучий аэродром превращался в темный и теплый ангар, где, как и полагалось, жук складывал крылья, после чего снова отправлялся в спичечную коробку.

Перед концом смены Игорка, вздохнув, выпустил жуков через форточку на волю, а коробок, в котором жуки нагадили, выбросил в урну.

Дня через три в новой коробочке, причем в нее была подложена чистая бумажка («Смотри ты!» – удивился Агейкин), квартировала жужелица с узким и изящным корпусом, с длинной головкой, окрашенная в зеленовато-медный, металлически отливающий цвет. Жужелица была куда как шустра, не то что увальни-жуки, и Агейкин чуть не упустил пленницу оплошно. Успел ухватить ее за жесткие бока, жужелка сердито со – щелкала головой: и этот фокус знал он с детства.

Именно в это самое жучье время, как выразился про себя Агейкин, заметил он, что враз вроде бы иной, хотя это и показалось, что враз, какой-то более тщательной стала работа Игоря. Он был так же необходимо тороплив, вяловат в движениях даже, но теперь все у него получалось лучше и спорее. Когда Агейкин, сдав в работу новый прибор, говорил, в какой последовательности разбирать; что смотреть, менять или исправлять, Игорка понятливо кивал. А сегодня, занимаясь уже в третий раз механизмом циферблатных весов, он сказал:

– А левый упор не к чему снимать. Агейкин, как был обучен или утвердил такой порядок сам уж не помнил, вдруг прикинул, что, действительно, левый-то упор можно и не трогать.

– Ну-ну, – сказал он Игору. – Это уж ты сам смотри.

На другое утро у жужелки в коробке появились травинка и пара мух: видимо, Игорка, не зная, чем питается насекомое, хотел подкормить его. Понятно было, что есть у него причины не освобождать пока жужелку).

Через три дня ослабевшая жужелка уползла в форточку, посаженная бережно на ее край. А на кофточке Тани появилась плоская бронзовая копия жужелицы.

Произошли кое-какие события и в других личных делах Игорки. Раз он появился на работе с припухшей губой и не очень чтобы ярким, но все же заметным подтеком под глазом.

– Хм, – удивился Агейкин. – Кто-то достал… Видно, тоже не обижен ростом. Синевицу, значит, схлопотал?

– Рассчитывался, – буркнул Игорка. Однако эти расчеты потребовал некоторого участия и его, Агейкина, прогулявшегося по указу своего начальника до участкового инспектора милиции. Игорь Егоренков, как уяснил там Агейкин, сводил счеты со своими бывшими приятелями, а точнее – они с ним. Драчка вышла на танцах, и внешне все выглядело как элементарное нарушение общественного порядка.

Участковый, молодой и вообще-то зеленый, потребовал категорически вытащить Игорку на обсуждение, так сказать, применить к нему меры общественного воздействия. Агейкин возразил, участковый стал настаивать, мастер вскипел:

– Ты чего на меня кричишь? Чего кричишь? – хотя кричал-то именно Агейкин. – Я знаю, что делать. Ты мне тут не диктуй, тоже мне, диктатор! Я за парня больше твоего отвечаю, понял? Я знаю, как с ним надо!

Конечно, с Игоркой пришлось поговорить, но парень все еще не выходил на откровенность, хотя выслушал Агейкина внимательно.

В ту же пору заметил мастер, что стала подмывать парнишечку какая-то маята. Если бы из-за лаборантки Тани – так нет, судя по всем признакам, у них с:кладывалось хорошо, хотя по-прежнему за столовским обедом наши киповцы сидели порознь от химичек, но не надо было иметь особую прозорливость, чтобы видеть, как перестреливались они через тарелки глазенками. Да и жужелица медная не уползла с Таниной кофточки.

На верстаке у Игорки появились книжки. Агейкин полистал их. Парнишка был занят делом, но на руки старшего поглядывал. Были два учебника физики, в одном закладкой из алюминиевой хрусткой фольги был обозначен раздел «Рычаги», а в другом, техникумовском учебнике, – «Магниты». Обе книжки были из заводской технической библиотеки.

– Записался, что ли? – полюбопытствовал Aгейюин.

Игорка тряхнул кудрями.

– Или в техникум надумал? Подзубрить…

Тот пожал плечом, не оставляя работы, продолжая карябать надфильком железную скобу.

Агейкин отошел, потому что никогда не любил торчать над душой у работающего человека, а уж Игорке-то и вовсе нечего навязываться с расспросами.

Еще заметил он, что появилась у работничка особая любовь к медным всяким деталям, ну и к сплавам ее – что к латуни, что к бронзе. Такие-то детали в приборах и истирались, может, больше, и подделывать их, а то и менять вовсе, приходилось чаще. Может, из-за мягкости сравнительной, из-за уступчивости этот металл больше стал притягивать Игорку или из-за блеска.

Не распространялся на такие темы Игорка.

Это вон Оленька щебетуньей была, с тою в мастерской все говорок ходил, и Агейкин все знал и весело ему было, а уж где заминка у девчонки случалась или, наоборот, где летучее что выходило – она все выговорит. А тут молчун. Да всяк по-своему живет…

Агейкин подсунул, ненароком вроде бы, справочники, заложив, где надо, обрезком жести. В свободную минуту Игорка долго листал пособие, а как наткнулся на закладку, так и увяз носом в странице.

Дело в тот раз что-то стопорилось, и он вынужденно отложил книжку, однако попросил домой. Справочник был его, Агейкина, собственностью, и мастер более по привычке – был он по возрасту все-таки прижимист – разрешил взять всего на вечер.

Утром Игорка, возвернув справочник, спросил:

– А эвердур [1] у нас тоже есть?

[1 Эвердур-кремнистая бронза, медный сплав с присадкой кремния и марганца.]

– Поискать – найдется.

– И томпак [2]?

[2 Томпак легко формируемая латунь, медный сплав с присадкой цинка.]

– Тоже есть. И полутомпаки есть. У меня много кое-чего есть. И мунц…

– Свинцовая латунь? – Парнишка, видно, хорошенько проштудировал справочник.

– Да. Тебе что именно надо?

Игорка посмотрел как-то растерянно и ответил:

– Да нет. Я так.

Однако Агейкин посчитал нужным сказать, что кое-что подкопил из дефицитных материалов, держит в угловом железном шкафчике, а ключ – вот он, в ящике верстака. Порассуждал еще, что листовая латунь и бронза на заводе не используются в технологии, равно как и прутки и бронзовая проволока, а в его деле бывает подчас в них нужда. И пружинные бронзы нужны, и мягкие, и вообще мало ли что может потребоваться?

– Что надо – бери, – сказал Агейкин, хотя прежде-то все дефицитное выдавал только сам, чуть не с меры да не с весу.

Работа у них в мастерской все вроде бы лучше налаживалась, и Агейкин начинал видеть в Игорке толкового помощника.

Ну, может, помедлительнее Олечки. Иной раз и задумывается над разобранным механизмом подольше бы, чем следовало, но все это пустяки. Во всяком случае, – как бы ни была хороша Оленька, а своего-то она ничего не выложила.

Утром следующего дня, дожидаясь прихода Игорки, Агейкин приметил, что ключиком пользовались.

Запасы, видимо, были просмотрены, причем основательно, потому что в шкафчике того порядка, которого придерживался мастер, уже не оказалось. Большого труда определить, что искал Игорка, конечно, не составляло. Да и след он оставил: от мягкой бронзовой пластины, которой и имелось то у Агейкина с сорочий хвост, был отрезан кусок.

Вздохнув, Агейкин закрыл кладовое место и сел за верстак.

Тут и помощник прибежал – из минуты в минуту. Может, после долгого по ночи гуляния заспался, мамка ушла на работу, не разбудив, то и торопился. Или еще что-нибудь подобное было.

Он сразу же принялся за работу, торопливо несколько, может, чувствуя неловкость за постоянные свои такие вот притирочные подходы.

Агейкин улыбнулся себе и себе же подмигнул: «А ничего, Игорка человеком стает». Конечно, ни разу за год-то таким вот приходом не упрекнул парня, знал потому что: формально все у него правильно, а молодые свои права любят отстаивать именно формально. Что его, Агейкина, правило не перенял выученик не отругаешь. И вообще мастер давно не ругался. Ну, вначале пришлось, покрикивал. Не много, раза, может быть, три. А потом после такого напору недели по две не контачило с Игоркой. И приструнил себя.

– Как жизнь молодая? – спросил сегодня.

– О-кейl – ответил Игорка.

– Ну-ну! Это ладно.

На глазах повеселел парнишечка. И с Таней у него все на лады вроде пошло.

А вечерами все оставался и засиживался подолгу. К стопке библиотечных книжек еще добавились – горка целая вышла. Все копался в них в незанятое время Игорка, что-то выписывая, вычерчивал да высчитывал. И рисовал еще.

Бегло так, коротко. Черкнет, черкнет в блокнотике, посмотрит, подумает да и отложит. Раз шел Агейкин к сверлилке, парень задумался над распахнутой блокнотной страницей. Глянул мельком – огромная жужелица прорисована, стремительная, изящная такая, как лодочка узкая. И красиво смотрится. А рядом – мелкие ее изображения: с распахнутыми все крылышками, с разными все поворотами. И еще приметил он, что в главном-то рисунке, кроме контура, внутри его, как чертежик какой, – пружинки, штифтики, оси…

Дня через три или четыре, утром же, выискивая что-то на верстаках, переложил Агейкин капроновую крышку, которыми хозяйки закрывают стеклянные банки, и под нею нашел заготовку из той самой бронзы, которая была у него позаимствована. Судя по всему, изготовлялось то прорисованное в блокноте насекомое.

То же изящество, тот же узкий корпус, длинная красивая головка. Но было это будущее изделие чуть крупнее прежних, миллиметров двадцать пять длиною, шириной в семь, – так на глаз определил Агейкин. Однако почему-то обработка была грубоватой, уже и молоточком поколочена; лодочка вроде получается, но с какими-то ламельками по бокам вместо ножек…

Агейкин, рассмотрев все, закрыл заготовку той же синеватой капроновой крышкой и, признаться себе, в работе забыл о ней. А в следующее утро вспомнил, зная, что Игорка вновь оставался, поднял крышечку. Жужелка, к удивлению его, была нарушена: и дырочки в ней оказались, и ламельки кверху отогнуты, и вообще… То ли не приглянулось Игорке, то ли… Агейкин вертел заготовку, вертел да и вспомнил тот рисунок и чертежики в нем… И осенило мастера, догадка пришла, что не порушенное это изделие, что и не жужелица это вовсе (вот почему без изящества), а поддон, основа только, настоящее шасси, рама, что ли, на которой и будет размещаться все пружинное и рычажное хозяйство, которое прорисовано было Игоркою в его блокнотике. Тогда и понятно стало, зачем выгибы, дырочки и вообще вся затея, хотя предположить трудно было конкретно, – какая дырочка, какой пенечек для чего предназначены. Выходило, что задумана жужелица была объемною и с механическим каким-то устройством.

Игорка все так же не хотел открываться, не шел за советом, однако стопка книжек на его верстаке пополнилась, что-то в ней менялось, исчезало одно и прибавлялось другое. И по – прежнему с особой пристальностью разглядывал парнишечка все, что касалось магнитов.

Нередко, взяв в руки подкову, Игорка рассеянно обносил ею лежавшие на верстаке предметы: стальные и железные тотчас подпрыгивали к поднесенной дуге, приклеивались к полюсам магнита. Игорка отдирал их, начинал испытывать алюминиевые, латунные и бронзовые детали, но они оставались равнодушными к магнетизму, он поднимал брови и что-то детское появлялось на его лице.

Эта магнитная забава продлилась у Игорки целых, пожалуй, полчаса, но Агейкин и виду не подал, что такое ему не по нраву, не хотел спугивать парня. Тем более, что все заданное ему на день было исправлено, причем даже cкорее, как определял мастер. У парня уже появлялась в своем слесарном деле сноровка.

Дня три или четыре до конца недели Игорка после работы больше не оставался; жужелкино шасси было забыто и томилось под крышечкой не тронутое. Только Агейкин и открывал ее по утрам, но заготовка была из металла и ей, ясное дело, не грозила голодная смерть. В пятницу же заготовочка вообще исчезла.

В то же время не стало жучка на жакетке Тани, в столовой она не поглядывала на Игорку, и он не поднимал от тарелки носа.

Однако в понедельник, зайдя в химлабораторию, Агейкин вновь приметил бронзового жучка на Таниной груди и усмехнулся понимающе.

А в конце смены она сама поднялась в мастерскую в своем белом халатике, тонко перетянутом в талии, подсела к Игорке. Молодые люди что-то тихо сказали один другому, и к парню вернулась жизнь.

С этого дня и началось.

Игорка стал опять самим собой: внимательным, неторопливо-сноровистым и вообще человеком. Как раз подвалило работы, и вдвоем слесари перемалывали ее споро и податливо.

В этот вечер пришлось задержаться и Агейкину, потому что требовался срочный ремонт двух самописцев, показывающих и фиксирующих температуру в печах, однако, как ни задержался он, все же Игорка вместе домой не пошел, буркнул только свое:

– Посижу еще.

Утром под капроновой крышкой лежала новая лодочка, этакий маленький поддончик, шасси для самоходной жужелицы.

Работа с нею пошла споро.

Мастер ждал, что хоть как-нибудь Игорка расскажет о своей затее, может, попросить что потребуется – мало ли – но тот, тихо посвистывая, копался днем в выданных ему в починку инструментах и приборах, в конце смены потягивался сладко, разламывая могучие свои затекшие суставы, и говорил все ту же фразу:

– Посижу еще!

Наверное, он знал, что утрами Агейкин, разглядывая, оценивал и, возможно, критиковал его самоделку, но все так же не хотел говорить о ней ни слова. Не стал бы, наверное, и слушать мастера, раскрой тот свои утренние осмотры, или просто забрал бы все и упрятал в таиой закуток, где уж не сыщешь.

«А упрятал бы ли?» – спрашивал себя мастер.

Однако вновь начатое с вдохновением дело Игоркино споткнулось вдруг о что-то. Затормозило и осекло его, и вторая лодочка утонула в каких-то неведомых Агейкину глубинах.

Но сразу же появилась третья, формою и обводами та же, но высечек и буртиков на ней было иное количество, значит, придумывалось опять иное. Третий заход выдался удачливее; и каждое утро под крышкой появлялось что-нибудь еще. Не враз, но без протяжек, стали возникать то крылышки отдельные, выпукло жестковатые, хотя были и сделаны всего-то из фопьги в десятую долю миллиметра толщиной, то головка, рельефно выдавленная, то еще что – то, и Агейкину приходилось еще раскидывать мозгами, чтобы понять: что, как и к чему прикреплено будет, а иной раз все-то и не понималось вовсе. Он предположит так, как сам сделал бы в этой любопытной жужелице, а потом выходило иначе и притом остроумнее!

Тогда Агейкин крякал удовлетворенно и убирал нежные бронзовые скорлупки в складик под капроновую крышечку, думая, что получился чуть ли не турнир между мастером и его выучеником.

В смену Игорка тихо посвистывал, неспешно возился с выданной ему работой и ни разу, что удивляло Агейкина, при нем не открывал он заветного клада, не разглядывал, не оценивал производство рук своих.

Удивлялся Агейкин его терпению, потому что сам он, делая что-то или сделав уже, любил долго держать в руках, словно грея бы, любуясь и высверком металла, и точностью и чистотой шлифовки и вообще ощущая радость даже от веса, пусть он будет минимальный, построенное или настроенное им изделие.

Стопа книжек на Игоревом верстачке была, как он выразился однажды, величиной переменной и в объемном и в содержательном, так сказать, своем выражении, однако магнетизм по-прежнему особо притягивал паренька. Однажды даже увидел Агейкин синий картонный переплет с якорьком, там было написано совсем непонятное: «Практическое определение и уничтожение девиации».

– Вон аж куда тебя бросило, – озадаченно сказал Агейкин. – Что это за штука и с чем ее едят? Ну, вроде авиации которая?

– Да по идее вот что, – сказал Игорка, чуть схмурив брови. Молодые вообще любят показать свою особую осведомленность в чем-то, пусть это будут даже одни вершки только. – Стрелочка магнитная всегда на север кажет, если ей ничто не мешает. Положи рядом что-то железное, она отклонится. Ну, как бы соврет маленько. Вот это и будет девиацией.

– К чему тебе она? – полюбопытствовал снова Агейкин.

– Да так, – неопределенно ответил Игорка. – Случайно наткнулся в районной библиотеке, полистал. Уяснить чтобы, что к чему…

Первый раз, пожалуй, так подробно и так много сказал Игорка, а на другой день книжечки уже не стало.

– Ищет что-то,. решил Агейкин. – Это добро-о-…

После Игорь экспериментировал с резинками, находя их где-то или извлекая, должно быть, из подтяжек тонкие тягуче-упругие ниточки, пытался сцеплять ими рычажки, но скоро выбросил, отказался от них и переключился на пружинки, свивая их из балалаечной серебристой струны.

– Кхм, – окрякивал утром Агейкин, разглядывая пружинки. Не иначе, как навивались они на игольном острие. – Ищет силу для жужелицы, вот что ищет!

Агейкину после долго помнилась крохотная пружинка, похожая на витки вольфрамовой нити в электролампе, причем более всего дивило его мысленное сопоставление этой миниатюрной спиральки и парнишечкиных ручищ. Но ведь не только держали, а и делали могучие пальцы такую тонкость – вот что было поразительно!

Опять иногда заходила, а точнее-то выразиться – начала заглядывать в мастерскую Таня. Черненькая, аккуратная, она мило и тихо улыбалась Агейкину, шептала Игорке, исподтишка показывая ему что-то, зажатое в кулачке.

Тот отдувал толстые губы и отрицательно качал головой.

Девушка опять шептала что-то и уходила, унося в кулачке свой секрет.

В конце мая в мастерской расцвела весна.

Окна раскрывались настежь, и хотя были обращены они в заводской двор, стоявшие преградой березы, рябо рассекая солнце, несли и свежесть, и говор листьев, отчего казалось, что заводские шумы и заводские запахи теряли силу или уходили вдаль. Но все же не в этом было явление весны: теперь пылали на окне золотые бубенчики купавок, хрустальную вазу заменяла им колба из тонкого и бесцветного лабораторного стекла. Наверное, как и эта колба, пяток стеблей с ароматными шариками были Таниными.

В пятницу с утра, взяв колбу, и с удовольствием нюхая цветы, Агейкин заметил вдруг, что, против обыкновения, синеватая капроновая крышка лежала перевернутою – в ней было сложено то, что, по-видимому, было окончательно признано пригодным, прошло проверку и отобрано для дела. Он стал все разглядывать: лодочка тут, к ней припаяны медные проволочки – лапки, причем на каждой скрупулезно и тщательно нарезаны кольчики поперек, вроде как членики, лежали две пружинки, мельчайшие дырочки, скобочки и еще не то железный, не то стальной брусочек с выступами и отверстиями по концам. Ни: крылышек, ни головы жужелицы не было, они исчезли словно, и Агейкин поискал глазами даже не смахнула ли уборщица, но не выискал. Успокоившись, что так, видимо, и надо, он долго вертел в пальцах железный брусочек и никак не находил ему применения во всей этой жучьей конструкции, хотя был прочно уверен, что, имей брусочек иное предназначение, не выложил бы его тут Игорка.

«Магнит!» – озарило было Агейкина, и он тотчас поднес к бруску точеный конус кернышка, но один металл был равнодушен к другому.

Игорка пришел с тремя прутиками свежих купавок, водворил их в колбу и сказал:

– Работы сегодня у нас, Петрович, во – и провел ручищей по крепкой шее. Появился он в спортивной майке-футболке с красной шнуровкой на груди, благо уже стояла жара, в бедрах брюки были схвачены каким-то диковинным ремнем, отчего он вообще выглядел атлетом, и Агейкин откровенно залюбовался Игорем.

– Насчет работы оно конечно, – подтвердил тоже, потому что сам вчера твердил это. – И все срочная. Так что, может, и пересидеть придется. А уж назавтра выходной.

– Это можно! – весело согласился Игорка, – только ты мне разреши, Петрович, ключика от мастерской. У меня, понимаешь, завтра…

– Ну-ну, понимаю. Всегда можно. И от шкафчика ключик… чтобы бронзы или чего там…

Агейкин явно намекал на капроновую крышку.

– Больше не надо.

– Смотри.

Пересидеть пришлось часа два, было жарко, и даже тень березы не спасала, но все сделали.

Агейкин несколько раз подсаживался к Игорке, потому что работа была сложной, и не все парень знал еще, подсказывал ему. Даже брал в руку, как бы просто так, крышку со всем ее содержимым, перекатывал в нее наложенное, но парнишечка и ухом не вел.

«Вот характерец! – думал Агейкин. – Но и у меня тоже!»

В понедельник случилось так, что Агейкин в обычное свое время до мастерской не дошагал. В проходной его остановила вахтерша и передала просьбу тотчас зайти к главному инженеру. Вернулся он оттуда через час, если не более того, и удивился: Игорка был не один, рядом с ним сидела Таня в синем коротком платьице, они оба склонились над чем-то и так были увлечены, что не услышали его прихода. За последнее время такое с Игоркой не происходило, потому что однажды он был предупрежден, что рабочее время – это рабочее время, ценность и достояние, и оно должно быть используемо только по прямому своему назначению. Никакого баловства! Никаких отвлечений! Без всягих отпрашиваний! Если же – что возможно редко выкроится свободный пяток минут, пусть пол-часа, штудируй описания, схемы, повторяй инструкции, вороши справочники, совершенствуй порядок на верстаке и внутри его или обихаживай оборудование, которого везде, слава богу, предостаточно! Это закон! Это главная рабочая формула! Это жизненное правило каждого настоящего рабочего!

– Ясно, – без энтузиазма согласился тогда парнишечка, но кредо мастера принял.

Теперь же они с девчонкой были заняты явно чем-то отвлеченным, но к тому, видимо, были очень веские причины, и Агейкин не стал кричать, хотя в другое время, может быть; и пошумел бы из-за пустяка даже.

Подойдя ближе, он под склоненными головами парня и девушки с переплетшимися их волосами увидел, что на розовой большой ладони его ученика, в мягкой и широкой ее ямине, сидела узкая яркая жужелица, она отливала медью, зеленью, коричневато-золотистой желтизной, покачивала серебристыми усиками, словно ощупывала теплую ладонь ими, ее крылышки чуть вздрагивали, слегка раскалываясь, но она никак не могла раскрыть их.

«Опять заполонил насекомого», – было подумал Агейкин, но тут на него глянул Игорка и тихо приказал Тане:

– Пересади.

Ее белые пальчики бережно взяли жужелицу за сухие бока, перенесли на коричневую фибровую пластинку, отороченную по краям барьерчиком из латуни. Потом Таня сжала пластинку с боков ладошками, рука Игорки оказалась под этой площадкой, и жужелка, вдруг вздрогнув, все так же качая усиками с еле приметными шаричками по концам, поползла, сделав по фибре круг, приблизилась к краю так, что усики и длинная, отливающая металлической зеленью головка повисла над бездной, поколебалась немного, разломила крылышки с тихим сухим треском и широко раскрыла их. Еще секунда и насекомое, расправив прозрачные подкрылышки, полетело бы на свет окна, к форточке, к майской свободе, к травянистым полянам и унавоженной сырой и теплой земле…

Однако насекомое поколебалось и сложило надкрыльники, оно не полетело потому, что, как понял вдруг Агейкин, у него не было суховато – прозрачных, иссеченных жилками настоящих крылышков, а они только примерещились ему. Была эта бронзовая зеленовато-золотистая жужелица тою конструкцией, которая рождалась и вылеживалась под капроновой крышкой.

Игорка поднял смущенные и счастливые глаза, ничуть не похожие на те равнодушные, с которыми привел его сюда Агейкин, и сказал:

– Глянь сюда, мастер, что мы с Танюшей наробили…

Он был доверчив, как маленький, этот парнишечка.

– А чтобы эту вот патину на крылышках навести, – защебетала торопливо девчонка, словно чувствуя себя виноватой, что вот занимает у людей время, – уж я помаялась, уж поискала реактивов… Даже старинные рецепты патинирования бронзы применяла… Патина – это…

Она путанно и длинно начала объяснять, что патиною зовется естественный налет на старой бронзе, что его можно получить и искусственным путем, как будто и сам Агейкин того не знал.

Игорка осторожно взял жужелицу правом рукой и положил ее на подставленную ладонь мастера, в левой руке его блеснул полированным стальным полюсом мощный круглый магнит.

Конечно, теперь не стоило труда догадаться, что и ползала жужелица по фибровой поляне, и шевелила усами, и надкрыльники расправляла она, управляемая этим магнитом, хотя, допустим, и не знал точно Агейкин, как это там внутри у нее все срабатывает, не иначе за счет притяжения к магниту того самого брусочка, назначение которого озадачивало матера. Был понятен теперь и секрет в Танюшином кулачке – она обрабатывала крылышки, а Игорка долго отвергал ею достигнутые результаты.

Да, это дело десятое. Посмотрит потом механизм – уразумеет, первым же делом было то, что узнал Игорка таинственную силу рук своих, поверил в них, хотя и сам удивлен ими, а еще – то – выдержал он сам перед собой особый экзамен.

Знал теперь Агейкин, что определилась теперь и жизнь Игорки, что будет тоже мастер, раз уж удивлен собой и готовую работу учителю кажет…

«На добрую намять…»

Зоряна РЬIМАРЕНКО

Автограф учителя

Педагогический стаж Ольги Арсеньевны Шеиной – ровно полвека. Она стала учительницей еще перед революцией – в 1916 году. Больше шести десятков лет хранится у Ольги Арсеньевны редкая бажовская фотография. Совсем молодой еще Павел Петрович, с темной шелковистой бородкой и грустными добрыми глазами… На обороте надпись: «Семеновой О. на добрую память о бывшем учителе. Пав. Бажов. 1914 г.» Семенова – это девичья фамилия Ольги Арсеньевны – познакомилась с Бажовым, когда была еще ребенком. Вот ее воспоминания:

«Павел Петрович жил в четырех кварталах от нашего дома и всегда ходил на работу в духовное училище по нашей улице – это улица Степана Разина, а тогда называлась Спасской.

По утрам я оставалась дома с бабушкой, и мы с ней любили смотреть в окно, наблюдали, кто идет да что везут. Помню, только сядем у окна после утреннего чая, а бабушка и говорит: «Вот сейчас пойдет Павел Петрович в свое училище учить мальчиков…» И верно, проходит несколько минут, и уже слышно, как стучит по тротуару его тросточка. Я высовывалась из окна и громко здоровалась. Павел Петрович поворачивался и глуховатым своим баском отвечал мне: «Здравствуйте здравствуйте». Это утреннее приветствие вошло уже в привычку.

Павел Петрович часто заходил в наш двор. У нас во флигеле жили тетя Маша и дядя Вася (Мария Петровна и Василий Антонович Чистяковы). Не знаю, были ли они ему родственники или просто знакомые – они из Полевского приехали, но Павел Петрович их часто навещал Я любила открывать ему ворота Он бывало, улыбнется, потреплет меня по плечу, даст конфетку…

Через несколько лет я поступила в женское епархиальное училище, куда к тому времени из екатеринбургского духовного училища перешел Павел Петрович. Несколько лет он был моим учителем по русскому языку. Объяснял урок Павел Петрович очень просто, доступно, так то, мне кажется, самый бестолковый ученик мог понять. Он был очень строгим и требовательным, хотя никогда не повышал голоса. Когда он был на нас сердит, чем-то недоволен, он просто хмурился

Однажды Павел Петрович меня очень долго не спрашивал, а потом вызвал, уже в конце четверти: «Ну что вы знаете?» Я говорю: «Все Павел Петрович». Он нахмурился, сердито, посмотрел на меня из-под бровей: «Садитесь и помните, что человек все знать не может». Я взяла дневник, Подошла к Павлу Петровичу и попросила поставить мне единицу. Бажов посмотрел, какая я стою расстроенная, вся пионовая, улыбнулся добрейшей своей улыбкой и говорит: «Материал-то вы знаете, я уверен, но не надо иметь столько самомнения…

Уже в то время, в годы преподавания в епархиальном училище, Павел Петрович очень любил фольклор. Когда мы расставались с ним перед каникулами, он всегда говорил: «Ну, теперь клеенчатую тетрадь в карман, карандаши надо собирать, записывать все интересное, что услышите».

Из русских писателей Бажов больше всего ценил Пушкина, Чехова и Толстого. И у нас всех сколько я знаю своих соучениц, Пушкин, Чехов, Толстой – выше всего на свете. Павел Петрович очень любил поэзию, стихи, главным образом, те, в которых чувствуется русская простота. Терпеть не мог всякую красивость и в литературе, и в жизни. Бывало, отвечаешь ему урок, а он скажет: «Ой, как это заумно! Можно бы покороче и пояснее».

Один раз он пришел в класс и принес пачку цветных открыток. Раздал всем и говорит: «Ну-ка, попробуем перо. Напишите стихотворение в прозе…»

Как сейчас вижу перед собой открытку, которая мне досталась – ручеек течет, лес, вечерняя заря, и девушка стоит возле дерева. Я назвала свое сочинение «Весенние грёзы» (подражание Тургеневу). До сих пор помню дословно и это свое «творение» и рецензию Павла Петровича: «Написано с настроением и вполне литературно, но очень заметна наклонность к цветистой фразе. Не забывайте, что красота в простоте…»

Когда я сама стала преподавать в школе, то часто вспоминала Павла Петровича как он нас учил, как прививал любовь к живому русскому слову, какие яркие выразительные примеры приводил они врезались в память на всю жизнь.

Нас, «епархиалок», осталось уже совсем немного. Когда мы собираемся, то всегда с благодарной сердечностью вспоминаем нашего учителя, рассматриваем старую фотографию с его автографом.

Однажды наша классная дама сказала, что Павел Петрович уезжает из Екатеринбурга в Камышлов. Трудно передать, как мы все были опечалены без Павла Петровича как – то даже не мыслилась наша жизнь. И вот он провел последний урок. Много тут было слез. Мы провожали его до раздевалки, и Павел Петрович пообещал еще зайти перед отъездом.

Мы подумали: как хорошо, если бы у каждой из нас на память о Павле Петровиче осталась его фотография с автографом. В запасе у нас было еще несколько дней, и мы отправились на улицу Златоустовскую, 22, в фотографию Введенского. У него там хранились негативы. Мы выбрали один и заказали снимки Павла Петровича. Перед отъездом в Камышлов Бажов зашел к нам в класс и каждой ученице подписал свою фотографию. Было это в 1914 году…»

«Свое обещание выполнила»

В библиотеке дома-музея П. П Бажова среди книг, подаренных писателю, стоит тоненький сборничек Оксаны Иваненко, изданный в 1943 году: «Дорогому Павлу Петровичу на память об авторе (чтоб его, этого автора, быстрее отнесло домой, на Украину, правда? Оксана.)»

В том же 1943 году, в апреле, Оксана Иваненко, как пишет в своих воспоминаниях Л. Скорино, выступала на бажовском вечере со стихами, посвященными Павлу Петровичу. Стихов этих до сих пор нигде встречать не доводилось. Были ли они где-нибудь опубликованы? Я спросила об этом Оксану Дмитриевну а получила от нее из Киева письмо с воспоминаниями о Бажове.

«Павел Петрович исключительно тепло относился ко мне и моим детям, когда я очутилась в эвакуации в Свердловске. Муж был с первых дней на фронте, кроме одного письма с адресом полевой почты я ничего не получила за все время, и только после войны получила похоронку, уже в Киеве… В Свердловске со мной были четырехмесячный сын, дочка 14 лет и старик-отец. Он умер в начале 1943 года. Павел Петрович и его жена все переживали со мной. Я только перед Павлом Петровичем не стеснялась плакать… Обычно перед праздниками, когда особенно было тяжело, приду к нему в кабинет, молчу и плачу, а он только говорит своим уральским говором: «Ну, не ревите, не ревите…» Он меня называл Живушкой. Ему нравилось, что я в Свердловске много работаю, много пишу. В Свердловске вышли мои книги «Волки», «Почта пришла», «Они встретятся». С Павлом Петровичем я часто выступала в госпиталях, все время работала на радио.

Перед самым отъездом из Свердловска с группой писателей мы ездили выступать в Тагил, и Павел Петрович так хотел, чтобы я побольше увидела, так много мне рассказывал об Урале! Прощались мы трогательно, конечно, я была у них дома. Павел Петрович только жалел, что в этот последний раз я не привела парнишечку, который вырос уже, – всегда тянулся к нему и которого называли «запорожцем за Уралом»…

С Павлом Петровичем я еще встречалась в Москве, на конференции защитников мира. Он мне подарил свою книгу в роскошном издании мы и раньше с ним всегда обменивались книгами. О своей жизни на Урале я писала в повести «Родные дети», которую тоже послала Бажову. (Оксана Дмитриевна ошиблась. На русском языке книга «Родные дети» вышла только в 1953 году, и Павел Петрович не смог уже прочитать тех добрых слов, которые написала о нем украинская писательница…). Я читала его сказ о девушке, которая наперекор всему ждет пропавшего мастера Данилу и работает вместо него, и мне казалось, что он нарочно подарил мне эту свою книгу, чтобы я ждала, верила, работала… Дорогой наш «уральский дед»… Ему так хотелось, чтобы я полюбила суровую красу этих гор, узнала жизнь заводов, подружилась с тамошними людьми…

Из-за тысячи дел и болезней я не успела написать о дорогом Павле Петровиче в юбилейный сборник, но все-таки в моем переводе несколько раз переиздавались на Украине его чудесная «Малахитовая шкатулка», отдельные произведения для детей. Так что свое обещание ему самому я выполнила. А обещание было дано на его вечере в Свердловске, в 1943 году, Вот оно, я помню его наизусть всегда:

Где-то далеко родная наша

Хата

Синее небо и певучая роща,

И не так легко полюбить

Этот строгий суровый край.

Но мне, наверное, повезло

Смилостивилась хозяйка гор,

приветливо

Сказочные клады сразу

открыла,

Показала шкатулку

малахитовую…

Выберу я из шкатулки бусы,

Полюбуюсь кладом тем,

Повезу к себе на Украину,

Про Урал напомню сыну,

Про Урал, наш верный

побратим».

(Подстрочный перевод)

…К юбилею Бажова в Киеве готовится подарочное издание «Малахитовой шкатулки» в переводе Оксаны Иваненко.

«От читателя-фронтовика»

В один из зимних дней в начале 1944 года почтальон вручил Бажову объемистый пакет. Павел Петрович взглянул на обратный адрес полевая почта 75655-А. За два с лишним военных года он привык к письмам с фронта. Солдаты писали, что идут с его сказами в бой, что считают старого уральского сказочника почетным гвардейцем. Часто фронтовики просили Бажова прислать им «Малахитовую шкатулку».

Павел Петрович развернул бандероль и можно себе представить его удивление в пакете оказалась его собственная книга «Бойцы первого призыва» очерки об истории полка «Красных Орлов», изданные в 1934 году. Все объяснила надпись, занимавшая целую страницу:

«Автору этой книги, писателю Бажову от читателя-фронтовика Цыпина Г. И.

Обычно принято, что авторы дарят книги своим читателям. Но данный случай пусть будет исключением, которое вполне мотивировано создавшейся обстановкой… Я коренной уралец, Ваш постоянный читатель, Вдруг сюда, на передовую, попадает эта Ваша книга. Сколько родного, теплого принесла она с собой ко мне на фронт, сколько приятных воспоминаний воскресила в памяти. Ваша книга побывала со мной в боевых операциях, была немым свидетелем наших фронтовых дел, и я решил, что лучше всего, если она будет находиться в Вашей библиотеке. Пусть хранит она память о боевых днях Вашего земляка».

Книгу с автографом фронтовика Цыпина сотрудники дома-музея П. П. Бажова обнаружили совсем недавно, разбирая писательский· архив. Из сборника выпало старое письмо – его Цыпин отправил вместе с книгой. Видно, очень уж ему хотелось хоть так, на бумаге, поговорить с Бажовым.

«Павел Петрович! Война сделала нас, фронтовиков, особенно чуткими к восприятию всего, что напоминает о родном крае, где протекала чудесная жизнь, где осталось все самое дорогое и близкое. И Вы, конечно, поймете, сколько радости принесла на фронт Ваша книга. Прочитал первые ее строки, и передо мной замелькали родные места, от которых я оторван уже два года… Война уже настолько вошла в наш быт, что мы, несмотря на боевые действия, с еше большим наслаждением, чем раньше, читаем художественную литературу. Читаем «Войну и мир», Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Маяковского и многих других писателей… В свободные от выполнения боевой задачи моменты, в тесной землянке, я вынимал из полевой сумки эту Вашу книгу, рассказывал бойцам о Вас, о Ваших уральских сказахкак говорится, отводил душу… Сам я житель Свердловска, там мои родные, друзья, там мой сын Геночка, которому я отправляю вместе с Вашей детскую книгу и решаюсь побеспокоить Вас пересылкой ее по адресу – Свердловск, Большакова, 85, кв. 54, Цыпину Геннадию…

Желаю Вам успехов в Вашей плодотворной работе!»

Так, спустя 35 лет, узнали мы еще об одном фронтовом корреспонденте Павла Петровича Бажова. Конечно же, сразу захотелось разыскать Геннадия Ивановича Цыпина, cпросить, как попала к нему на фронт книга Бажова, при каких обстоятельствах написал он Павлу Петровичу письмо.

Оказалось, что в Свердловске Цыпины давно уже не живут, переехали в Ленинград. До выхода на пенсию Геннадий Иванович много лет преподавал в Ленинградском политехническом институте. Он прислал свои старые фронтовые фотографии и вот это письмо:

«Вы спрашиваете, как родился автограф на книге Бажова… Это произошло летом 1943 года, на Ленинградском фронте, во время кровопролитных боев подо Мгой. Однажды я, промокший и продрогший, только что вернулся после выполнения боевого задания. В это время в землянку вошел почтальон с посылкой книг из политотдела. (Я был тогда агитатором полка.) В этой посылке я и обнаружил очерки Бажова «Бойцы первого призыва». Всколыхнулись воспоминания об Урале, о родном городе. Захотелось написать Бажову о нашей боевой жизни, о том, как любят на фронте его сказы. Солдаты ведь слушали их с не меньшим удовольствием, чем очередные главы «Василия Теркина». Придешь, бывало, к бойцам, а они просят: «Почитайте нам «Теркина» или что-нибудь из «Малахитовой шкатулки». Сборника сказов у меня не было, но помнил я их прекрасно и часто на фронте рассказывал… Позднее из дома мне сообщили, что Бажовы пригласили в гости мою семью, и старшему сыну Гене Павел Петрович подарил свою книгу «Ключ-камень»…

Из письма Геннадия Ивановича Цыпина я уже знала, что его сын Гена, теперь Геннадий Геннадьевич, – офицер Советской Армии и тоже живет в Ленинграде. Десятилетним мальчишкой побывал он в гостях у писателя – помнит ли он какие-нибудь детали, подробности той давней встречи? Я написала в Ленинград Геннадию Геннадьевичу Цыпину и его матери Маргарите Павловне, и вскоре получила их воспоминания.

«В один из апрельских дней 1944. года, во второй половине дня (я уже пришел из школы) к нам в комнату постучали. Я открыл дверь и увидел незнакомую женщину (позже я узнал, что это была жена Бажова, Валентина Александровна). Она сказала, что Павел Петрович получил от моего отца письмо, а также бандероль на мое имя. Она оставила адрес и попросила, чтобы я вместе с мамой зашел к ним.

Вечером, когда мама вернулась с работы, я сказал ей, что нас пригласили к писателю Бажову. Она отнеслась к моим словам с большим недовернем, но все-таки я ее убедил, что говорю правду, и в ближайшее воскресенье мы пошли по указанному адресу. Бажовы встретили нас очень радушно. В доме у них было просто, тепло и уютно. Павел Петрович передал мне бандероль от отца, показал его письмо с фронта, сказал, что письма бойцов помогут ему написать новую книгу. Павел Петрович расспросил меня, как я учусь, чем увлекаюсь, помогаю ли маме. Пробыли мы в гостях часа полтора-два. На прощанье Павел Петрович подарил мне книгу «Ключ-камень» с надписью: «Гене Цыпину в день десятилетия. П. Бажов. 13.4.44 г.». Книга мне очень понравилась, но, честно признаюсь, что в то время на меня еще большее впечатление произвели куски сахара и литровая бутылка молока (неслыханное в ту пору богатство!). Все это Бажовы передали для моего трехлетнего братишки, который сильно болел. Из разговоров взрослых я понял, что молоко от коровы, которую колхозники подарили Бажову в день его 65-летия… Мы с мамой горячо поблагодарили хозяев и радостные вернулись домой…»

Рассказ сына дополнила Маргарита Павловна Цыпина:

«Мы пришли к Бажовым днем, часов в 12. Нас уже ждали. Павел Петрович был одет в серую толстовку, темные брюки и мягкие домашние тапочки. Вместе с Валентиной Александровной он помог нам раздеться и провел в комнату. Мне запомнились простые тканые половики, горка с посудой, несколько старинных сундуков и множество комнатных цветов. Стол уже был накрыт и вовсю кипел самовар. Мы с сыном, конечно, очень стеснялись, но Павел Петрович и Валентина Александровна согрели нас таким вниманием и душевным теплом, что мы постепенно освоились. На столе были шанежки из темной муки с картошкой, бутерброды из черного хлеба со шпигом, мелко наколотый сахар в сахарнице… А вот чай – чай был особениый – морковный, смешанный с какими-то травками. Цвет имел настоящего чая, а вкус – совершенно необыкновенный – такого я нигде не пила…

После чая Павел Петрович пригласил нас в кабинет. Теперь уже нелегко дословно вспомнит, о чем он тогда говорил… О том, что надо набираться сил, мужественно сносить невзгоды, что трудно сейчас всем, но победа будет за нами… Павел Петрович расспрашивал, где я работаю, как учится Гена. Я сказала тогда, что у меня есть еще маленький сынишка, который тяжело болен… Павел Петрович слушал очень внимательно, взгляд у него был пристальный, задумчивый и ласковый… Время прошло незаметно. Когда мы стали прощаться, жена Павла Петровича дала нам два больших куска колотого сахара и литровую бутылку молока. Мы отказывались, благодарили, но Павел Петрович сказал: «Берите, берите для маленького» и добавил, чтобы мы приходили, если будет трудно, они всегда постараются помочь…»

Казалось бы, ничего особенного нет в этих письмах ленинградцев Цыпиных – всего лишь рассказ о нескольких часах из долгой жизни знаменитого писателя. Но разве не дополняет он новыми чертами жизненный облик Бажова, не помогает лучше представить атмосферу гостеприимного бажовского дома?…

Известный советский писатель, лауреат Государственной премии, депутат Верховного Совета СССР Павел Петрович Бажов часто выступал перед читателями и избирателями. Но, удивительное дело, его речи не сохранились, его выступления просто не записывались на пленку.

Сохранилась лишь одна грампластинка: Павел Петрович сам читает два своих сказа.

В январе 1949 года в Свердловске состоялось торжественное заседание, посвященное 70-летню со дня рождения П. П. Бажова.

В ответ на приветствия выступил П. П. Бажов. Репортер Свердловского радио записал его слова на пленку. Это, пожалуй, единственная запись речи Павла Петровича. Она звучала по радио в предъюбилейные дни, в печати публикуется впервые. Судя по тексту, списанному с записи, писатель выступал волнуясь, как говорят, экспромтом.

ДОРОГИЕ ТОВАРИЩИ!

Сегодня я, разумеется, взволнован. Всерьез… Слова здесь все торжественные, высокие слова, подбадривающие слова… Ну, знать, мне можно и пошутить.

Когда человек, скажем, идет, споткнется по дороге о камень, то он, конечно, не скажет про себя, что он плохо глядел. Он сейчас же заворчит: «Ведь вот везде камни разбросают!…» (Смех.)

Это обычно. Когда человека в чем-нибудь винят, так он всегда ищет соучастника иди виновника – более виновного. А вот когда хвалят, – забывают иногда искать помощников, участников…

У нас вот, видимо, стариков, как раз такое вот положение, что они припоминают свои детские лета больше. И вот я припомнил детское правило: если случится, что тебя похвалят, так ты сначала оглянись: может, кто тебе и помогал и поделись – так, принародно, а не тайком.

Ну, вот, я и должен сказать: ближайший помощник мой, друг, которому я обязан в своей творческой жизни, – это моя жена, Валентина Александровна Бажова. (Аплодисменты.)

Дорогие товарищи! Ну, конечно, общие наши усилия – все-таки очень ничтожная доля в том количестве помощников, которые у нас есть. А эти помощники – те безымянные творцы уральских преданий, уральских сказов, уральского фольклора.

Это уже огромная часть помощников. Но поскольку они безымянны, то приходится говорить именно о народном творчестве, которое изучал сам в семье, в быту, в жизни.

Но… все это было бы мертвым кладом, если бы не было нового отношения к народному творчеству.

Я вот сейчас слушал и думаю… Ну, вот если бы так, просто…

Я в прошлом был уже достаточно взрослым человеком. К Октябрьской революции мне было под сорок лет. Если бы я в прошлом написал какой-нибудь сказ из существующего. Допустим, даже выбрал бы такой, ну, чисто вот социально не очень резкий для того времени, как «Серебряное копытце» иди что-нибудь в этом роде. Могла быть удача, могли одобрить, что, де сказать неплохо эта вот легендочка прозвучала.

Но, товарищи, смею вас уверить, заинтересованность была бы вот так – заинтересованность человека почитать на диване перед сном. Прочитал бы легендочку: ага, неплохо. Ну и все.

А ведь теперь, в эпоху нашей Советской власти, что мы видим? Мы видим, что у нас каждое деревце, каждый кустик, каждое семечко, если в нем есть советское звучание, если оно полезно и нужно для Советской власти, оно сейчас же окружается таким вниманием, такой заботой и такой любовью и так поощряется, что оно, конечно, растет неизмеримо против всех других растений, о которых не было заботы. Вот это самое, конечно, надо отнести и к рабочему творчеству, оформленному в виде литературы…

Попытки такого рода были и раньше. Но вот это народное творчество не звучало, конечно, потому что оно социально, противно было той среде. Но даже в замаскированном виде его узнавали. Теперь, в нашей среде, это – творчество старых рабочих, часто неграмотных, но великих художников в жизни, потому что каждый из них, проходя по жизненному пути, и много видел, и много пережил, и много знал, часто не умея выразить это в ярких образах. Это творчество дремало под спудом.

И вот мы, советские писатели, начали оформление этом… (конец этой фразы неразборчив).

Конечно, это все только еще очень незначительное начало. Это начало, видите, как встречают?… Не только это убедительные слова, всякие подарки, в том чисде и очень ценные. И вот все это принимая, думаю: «Конечно, ты, несмотря на свои 70 лет, ты в силу этого внимания нашей советской общественности, в силу этих ласковых слов, одобряющих твою работу, ты обязан дальше сделать лучше того, что ты сделал». Но вот хватит ли сил, товарищи? Это уж я не могу заверить (смеясь). Но у меня есть основания думать, что хватит, потому что… (Аплодисменты.)

Товарищи, я не про себя ведь, чур, а я и про вас… Хватит потому, что мы живем окруженные советской общественностью, и живем не когда-нибудь, а на пороге коммунизма. Все силы страны напряжены. Героика повышена так, что теперь просто удивляешься. Теперь есть люди, которые должны жить по календарю семидесятого года, потому что они обогнали, по своим нормам дошли до семидесятого года. А мы еще не умеем этих людей рассмотреть.

Но вот напряжение всех сид художников, мне кажется, должно дать силы… и старикам сделать большое дело.

Товарищи! Благодарю вас за ваше внимание, благодарю всех присутствующих товарищей и организации и постараюсь все эти одобрительные слова как-то оправдать в жизни… (Аплодисменты.)

УШКОВСКАЯ КАНАВА

Константин ЛЯПЦЕВ

У подножия горы Белой, одной из самых высоких в окрестностях Нижнего Тагила, в окаймлении покрытых лесами гор, широко раскинулось зеркало Черноисточинского пруда. Пруд огромен его площадь свыше тридцати квадратных километров, 125 миллионов кубометров воды вмешает он.

На месте пруда 130 лет назад было небольшое горное озеро Черное. Несла в него воды с Уральского хребта речка Чауж, та самая, на которой в первой четверти XIX века были открыты платиновые россыпи и на ее берегах много лет перерывали пески старатели.

На другой стороне озера имелся исток, по нему вода шла в реку Черную, приток Ташла.

Еще при Петре Первом заводчики Демидовы перекрыли реку Ташлу плотиной и поставили здесь большой доменный и железоделательный завод.

Другой завод Черноисточинский молотовой – был построен на истоке озера Черного. На нем переделывали чугун тагильского завода в особого качества железо специально для «аглицких» заказчиков.

В XVIII-XIX веках сила воды была основным двигателем и широко использовалась в заводском деле. Воды в тагильском пруду не стало хватать, заводам от этого учинялся большой убыток. Вот тогда и возникла идея перебросить реку Черную в озеро Черное и создать тут огромное хранилище. Не один год механики ломали головы, но так и не смогли решить этой задачи.

Демидовы выписали ученых из Парижа. Но сколько ни ходили французские инженеры по берегам горных речек и озера Черного, годного места для соединительного канала не нашли. И вынесли иностранцы категорическое заключение: «Дело сие невозможно».

…Поезд узкоколейной железной дороги со станции Кедун-Быково, что на юго-западной окраине Нижнего Тагила, отправляется в свой 64-километровый рейс до Висимо-Уткинска. Добрая половина пассажиров с рюкзаками и удочками. Выходят они из вагонов па 27-м километре, на станции Канава. Перед ними – лента воды. Влево путь ее к Черноисточинскому пруду, а вправо, как по линейке, рассекая лес, уходит она к виднеющимся вдали горам. На глаз заметно, что русло реки не досталось ей от природы – оно творение человека. Весь левый берег ее образован высокою насыпной дамбой.

Ценнейшим памятником русской гидротехники назвал этот канал уральский писатель Д. Н. Мамин-Сибиряк. В названии канала история запечатлела имя его творца и строителя – Клементия Ушкова, крепостного гидротехника-самоучки.

На четыре с лишним километра протянулся канал с его системой прудков, перемычек, затворов и шлюзов. По нему воды реки Черной, перехваченные Верхним прудом, текут в бывшее озеро Черное, теперь Черноисточинский пруд.

Как же так: воды реки Черной текут в Черноисточинский пруд. Ведь французские ученые как раз по поводу этого изрекли свой приговор – «Дело сие невозможно!» Оказалось, что то, чего не смогли сделать демидовские механики, что было невозможным для иностранных инженеров, все же осуществлено. И осуществлено это грандиозное сооружение крепостным человеком.

К. К. Ушков – современник замечательных тагильских механиков Черепановых, строителей паровых машин, создателей первого русского паровоза. Но, в отличие от них, о Клементии Ушкове мало что известно. Ни биографии, ни других источников жизнеописания его нет. Лишь сохранившееся в демидовских архивах дело «О Канаве» дает некоторое представление об этом русском самородке. Известно, что Ушков занимался мелочною торговлей, вел свой обоз в 300 лошадей и брал подряды на вывозку угля и дров. Позднее завел несколько крупичатых мельниц. Будучи хозяином мельниц, ему приходилось иметь дело с запрудами, проводить воду к мельницам, строить каналы.

В своем заявлении в заводоуправление Ушков писал: «Действительно имею способность насчет отвесов и ловкости изыскания мест, где лучше провести воду».

Безусловно, он знал о нужде тагильского завода в воде и об изысканиях французских ученых. И вот он сам на свой собственный счет в течение лета обследовал берега реки Черной, нашел удобное место, где можно поднять воду, сделал все необходимые промеры для трассы канала.

В ноябре 1841 год а Ушков обратился в управление нижнетагильских заводов с официальным заявлением, в котором подробно изложил свои соображения о возможности переброски реки Черной в Черноисточинское озеро. Он представил не только проект; но и брался сам осуществить его.

«И все сие я берусь упрочить в три лета или могу поспешить и ранее. И сверх того по два года наблюдать, дабы сие действие всюду исправно было».

Чтобы убедить заводоуправление в реальности его проекта, доказать, что заключение инженеров из Парижа было ошибочным, Ушков заявляет, что всю работу он выполнит на свой счет.

«Пока я не пущу Черноисточинский пруд той канавой из реки Черной на прописанном основании воду, дотоле сие мне никакой суммы на расход того производства не требовать». Ушков просил лишь дать ему для плотин лес да металл с завода и то не бесплатно. Даже заводских рабочих он не просит.

«Исправить берусь сию всю обязанность вольнонаемными мною людьми и нисколько не займу из штатных заводских людей и служителей».

Нужны были знания геометрии, геодезии, строительного дела, механики, гидротехники, надо было решить множество сложных технических проблем, чтобы построить такое грандиозное сооружение. Приходится только удивляться, как мог Ушков без геодезических инструментов найти «место удобное по занятию плотиною воды, где может быть хороший разлив и вода поднимается до 7 аршин, и из коей пруда можно будет с шести аршин пущать воду в канаву».

Дно канала на всем своем протяжении лежит значительно выше уровня воды в русле реки Черной. На своем пути канал обходит гору и попадает в акваторию озера Черного междy двумя возвышенностями. Не так то просто было отыскать тогда этот путь среди непроходимого леса. Это еще не все. Надо было рассчитать, на сколько следует повысить уровень озера Черного, – а он был повышен на пять метров, – определить место плотины для образующегося огромного водохранилища, в нижнем бьефе которого оказывался действующий Черноисточинский завод.

Вместе с тем нужно было выполнить очень большой объем земляных и строительных работ.

Не дешево стоила эта работа – пятьдесят тысяч рублей. Сумма по тем временам весьма значительная. Ради чего взваливал себе на плечи такое бремя Клементий Ушков? Ведь не для того, чтобы процветали заводы Демидовых, не для того, чтобы облагодетельствовать своих хозяев? Раскрепоститься, получить вольную хотел он. И даже не для себя, хотя бы только детям своим купить свободу.

«…За такое исправление для заводов, – писал он в заявлении, – не говоря о себе, только детям моим, двум сыновьям, Михаилу с женой и детьми, и холостому Савве прошу от заводов дать свободу… иначе я не согласен взяться сие исправить… и за пятьдесят тысяч рублей»,

Какой силой воли нужно было обладать, чтобы бросить в лицо своим господа. прямо-таки ультимативно: или свободу моим детям, или я выгодного для вас дела делать не буду!

Предложение Ушкова было рассмотрено особой технической комиссией, признано очень выгодным для заводов и было принято на его условиях. Да и как было не принять: заводоуправление ничем не рисковало, ведь в случае неудачи все убытки ложились на строителя канала.

Несколько лет со своей семьей трудился Ушков на канале и создал замечательное сооружение, обогатившее заводчиков Демидовых.

В 1848 году канал с системой прудов был построен и начал действовать, а в следующем году К. К. Ушков и его сыновья получили вольную.

Созданный умом и энергией крепостного умельца К. К. Ушкова канал стоит и действует и в наше время. Он и теперь не потерял своего значения. Этот гидротехнический узел является регулятором водной системы промышленного Тагила. И не только для промышленных нужд идет вода отсюда.

Разросся город, увеличилось население, не стало хватать воды из Выйского пруда. На помощь пришла та же ушковская система. На берегу Черноисточинского пруда теперь построены мощные водозаборные и фильтровальные станции, и отсюда вода по труба. поступает в городской водопровод. Для того, чтобы пруд постоянно пополнялся водой, ушковская водная система теперь дополнилась еще одним прудом – Смородинским. Это уже на западном склоне Уральского хребта на реке Межевая Утка. И с этого пруда вода через водораздел по трубопроводам перекачивается в речку Бобровку, приток Черной, и поступает в верхний прудок ушковской системы. Теперь по старой ушковской канаве текут воды двух рек: европейской Межевой Утки и азиатской Черной, а вдали, куда они текут, плавится под солнцем огромнейший Черноисточинский пруд – памятник талантливому гидротехнику К. К. Ушкову.

НОВЬIЙ «СТАРЫЙ СОБОЛЬ»

Hиколай МЕЗЕНИН

На старое уральское железо ставили заводское клеймо, изображавшее маленького бегущего зверька. Под маркой «Старый соболь» железо было известно всему миру. Этот металл выплавлялся на древесном угле из чистых уральских руд. Замечательный русский металлург п. п. Аносов для производства булатной стали использовал тагильское железо со «Старым соболем». Уральское железо было таким «добрым» и «мягким», что его сравнивали с соболиным мехом – потому так назвали заводское клеймо.

В Нижнетагильском краеведческом музее и сейчас можно видеть старинные изделия из уральского металла, образцы проката, свитые в узлы, самовар, железные бутылки.

Узлы из круглого железа затянуты в холодном состоянии при помощи строгального станка. Самовар сделан из круглых железных дисков в холодном виде постепенным загибом с оттягиванием без единого шва, сварки или склепывания. Железные бутылки оттянуты в нагретом состоянии. Это ли не говорит о замечательном качестве железа и высоком искусстве уральских мастеров.

«Демидовское железо «старый русский соболь», – писала английская газета «Морнинг пост», -…играет важную роль в истории нашей народной промышленности; оно впервые введено было в Великобритании для передела в сталь в начале XVIII столетия, когда стале-делательное наше производство едва начало развиваться. Демидовское железо много способствовало к основанию знаменитых шеффилдских изделий».

Марка «Старый соболь» особенно славилась в XVIII веке – золотом веке старой уральской металлургии. Тогда Россия занимала первое место в мире по производству металла, обогнав Англию и Швецию. В России же главной металлургической базой был Урал: в середине XVIII века здесь производилось до двух третей всего металла в стране. В конце XVIII века нижнетагильский завод вырабатывал ежегодно до 280 тысяч пудов металла, который почти полностью отправлялся в Англию.

Уральские заводы XVIII века и в техническом отношении стояли на первом месте в мире. В центральной России имелись еще заводы, где железо выплавляли устаревшим сыродутным процессом, а на Урале железо получали только из чугуна.

Однако в XIX веке положение в русской металлургии изменилось. В то время, как Англия, снабженная русским и шведским железом, проводила техническое перевооружение своей промышленности, ставя ее прочно на капиталистический путь развития, Россия не могла преодолеть социально-экономической отсталости. В стране до 1861 года сохранялось крепостное право. Оно являлось главным тормозом в развитии уральской металлургии. Техника уральских заводов оставалась на прежнем уровне. Россия лишилась заграничных рынков для сбыта железа, а внутренний рынок из-за экономической отсталости развивался слабо.

Певец Урала Д. Н. Мамин-Сибиряк мечтал о будущем:

«Глядя на картину Тагила, мне каждый раз приходила в голову мысль, что, вероятно, уже недалеко то время, когда этот завод сделается русским Бирмингемом и, при дружном содействии уральских заводов, не только вытеснит с русских рынков привозное железо до последнего фунта, но еще вступит в промышленную борьбу на всемирном рынке с английскими и американскими заводами».

Но пережитки крепостничества изживались медленно. Лишь в 8090-е годы XIX столетия на Урале наметился определенный подъем промышленности. Медленно совершался переход горных заводов на вольнонаемный труд и новую технику.

После кризиса 1882-1886 годов начался промышленный подъем, но в уральской металлургии в значительно меньшей степени, чем в южных районах страны.

Внедрение мартеновского процесса на Урале задерживалось из-за плохого качества кварцевого кирпича и отсутствия ферромарганца. Кирпич и ферромарганец, доставляемые из Англии, стоили дорого. Инженеру Н. К. Фрелиху удалось получить в Нижнем Тагиле собственный ферромарганец. Был он в 12 раз дешевле заграничного. В Нижнем Тагиле освоили и производство огнеупорного кирпича, который обходился в 20 раз дешевле английского.

В 1876 году в Тагиле была построена и пущена в действие первая мартеновская печь садкой 7-7,5 тонны. В 1878 году стали работать еще две печи, в них при помощи ковша, прямо из доменной печи заливали жидкий чугун. Тагильские металлурги впервые в мире осуществили мартеновский процесс на жидком чугуне. Однако старая демидовская техника осталась на заводе вплоть до 1917 года. Лишь в годы индустриализации по планам советских пятилеток началось обновление уральских заводов. Многие из них подверглись коренной реконструкции. На востоке страны был создан крупный угольно-металлургический центр.

На Урале возникли такие гиганты металлургии, как Магнитогорский комбинат и Новотагильский завод.

В годы Великой Отечественной войны уральцы снабжали фронт металлом и боевыми машинами. Здесь были освоены новые процессы: впервые в мире начали выплавлять феррохром в доменных печах на металлургическом заводе имени Серова, ферромарганец в больших доменных печах ММК из уральских бедных марганцевых руд. Сталевары овладели производством высоколегированной броневой стали в больших мартеновских печах, а также освоили выплавку сталей-заменителей, в которых было мало дефицитных легирующих элементов.

Сейчас на Урале действует около трех десятков заводов с металлургическим производством. Число их по сравнению с дореволюционным периодом значительно сократилось, но производство металла намного возросло, и уральская доля в общесоюзном его выпуске значительна: по чугуну – более четверти, по стали – почти треть.

Флагманом советской металлургии называют Магнитогорский металлургический комбинат имени В. И. Ленина. Это не только крупнейший металлургический комбинат страны, но и одно из самых мощных в мире предприятий черной металлургии. На Южном Урале действует Орско-Халиловский металлургический комбинат, построенный после войны, на Среднем Урале – Нижнетагильский металлургический комбинат имени В. И. Ленина. Здесь освоено закаливание в масле рельсов, производятся колеса и бандажи, толстый лист, швеллеры, балки, построен первый в СССР широкополочный стан.

Уральский металл, раньше известный под маркой «Старый соболь», теперь с клеймом «ММК», «НТМК» и других заводов знают не только в нашей стране – его отправляют почти во все концы земного шара.

Фото Э. Котлякова

Сказка

Владимир СУРОВ

Коричневой глины податлившй ком

Кружит гончарный круг,

Чуткие пальцы – им труд знаком

С глиной ведут игру.

Ласково, как у кота за ушком,

Гладят,

И глина смелеет,

Навстречу ласке глиняный ком

Тянет кувшинную шею.

И уже кружится не просто так,

А синхронно, вполне машинно,

Рук умелая простота

Делает глину кувшином.

А дальше обжиг, печной жары

Тоже с уменьем, не вдруг,

Но главное все же сделал гончар -

Тепло его рук.

Рук рабочая простота,

Ненавязчивая ласка,

И так бы во всем,

Но дальше черта,

А за чертой – сказка,

Мне видится не во сне – наяву,

Как без принуждения, сами,

Вещи вместе с нами живут,

Вещи, сделанные нами.

Они послушны нам,

Как движенье руки,

Раз! И ВКЛЮЧИЛИСЬ услужливые станки:

«Вам этого хочется – нате-ка,

Получайте от нас, что вам нужно!

Инженер по-своему думает.

автоматика,

А по-своему – дружба.

Дружба изделия и творца,

Ласка прирученного зверя,

Я автоматику не берусь отрицать,

Но в сказку такую верю!

ДЕД ШИШОК И ДPУГИЕ

– Бывалый старичок. Со всяким обойдется как надо. Переговори его!

…Отчего не поговорить… К нам с добром, и мы не с худом.

«У старого рудника»

Василий ПЕТРОВ

– Что издали-то глядишь? Подходи ближе, – лесник вонзил топор в комель, улыбнулся и пригласил жестом во двор.

– Да я просто так, любопытствую…

– Тем более заходи, коли любопытствуешь.

– Посмотрю, если можно, – и прохожий, высокий молодой парень – Виктор Попов это был, – зашел во двор кордона и пробыл здесь весь субботний день.

Лесник, Геннадий Пришвицын, дал новому знакомому топор, пилу, стамески, сосновую корягу и сказал:

– Пробуй на. Угадай в коряге-то кого-никого да изобрази.

За день Виктор «освободил» из причудливой коряги неведомого зверя. Лесник повертел работу в руках и сказал весело, как бы в шутку:

– Да ты мастак, парень. Приходи к нам работать, место лесника пока есть…

– Спасибо, – только и ответил Виктор.

Дома, на работе часами молчал, был хмурым – все думал: «Пойти или не пойти в лесники?» И, наконец, надумал – уволился с завода, поступил на работу в лесничество.

Если рассуждать просто, жизнь у Виктора Попова не задалась. Три года проучился на философском факультете университета, и бросил. Вернее сказать, – выгнали: не захотел он учиться дальше. Поступил на Уралмашзавод, выучился на фрезеровщика, неплохо стал зарабатывать. А теперь вот снова сменил место и профессию… Однако сам он не тужит, веcелье любит, топор-стамеску держать в руках умеет, работа ему просто нравится.

– Видели, – спрашивает Виктор, – какие мы тут дела делаем? На радость людям!

Покойный академик Станислав Семенович Шварц с гордостью всегда говорил приезжим коллегам, гостям Свердловска о главной достопримечательности своего за миллионного города. Подойдет к окну в кабинете, сделает широкий жест, как бы очерчивая горизонт, и скажет:

– Вот посмотрите хотя бы из моего окна: кругом лес, лес, лес… Нет на планете второго такого мегаполиса, который бы так вот вплотную, со всех буквально сторон был окружен лесом…

Да, Свердловск со всех четырех сторон окружен лесом, в основном, сосновыми борами.

В центре города, в знаменитом, перенаселенном как Ноев ковчег Доме контор, находится горлесхоз – то есть городское лесное хозяйство. В его ведении 15 000 гектаров леса. Вся эта безбрежная пригородная зона раскроена на 15 так называемых лесопарков.

Свердловекие лесопарки всегда открыты, всем доступны и все рядом к одному на троллейбусе подъедешь, к другому – трамвай рядом, к иному и транспорт не нужен – он начинается сразу за девятиэтажками… И в любое время года в лесопарках многолюдно. Здесь сделаны дорожки, много скамеек, беседок, благоустроенных родников, питьевых фонтанчиков, прудов…

А теперь свердловские лесопарки стали достопримечательными местами города и по другой причине. В них появилось много деревянных скульптур, сказочных детских полян.

Шувакишский лесопарк, что примыкает к Уралмашу, разукрасился выдумкой, оригинально – лесники Геннадий Пришвицын и Евгений Ларионов. Чего стоит, например, симпатичный и смешной дед Шишак, сделанный Пришвицыным. Дед первым встречает входящих на поляну отдыха и заставляет всех улыбнуться, а дети от него просто в восторге. Дед Шишак не бажовский, а скорее – Лесовик по он чем-то похож и на дедушку Слышко – приветлив и словоохотлив вроде… Кстати сказать, многие поделки лесников – голова лося, черт, леший, медвежонок и другие – навсегда переселились на ВДНХ в Москву.

А вот выстроились в два ряда и бажовские герои: сам дед Слышко и Медной горы Хозяйка, Данило-мастер и Кокованя, Серебряное копытце и Ермаковы лебеди, Полоз, Рудовоз…

Венчает аллею, как бы свысока оглядывая своих героев, четырехметровый скульптурный портрет Павла Петровича Бажова. Чуть ли не целый год его делал, вырезал из кедрового комля в два обхвата, Виктор Попов. Бажов ему удался. Главное не в том, что писатель похож на себя. Виктор Попов сумел изобразить Бажова мудрым и добрым, каким он был в жизни. Удались Попову и горельефы на пьедестале скульптуры на темы бажовских сказов.

Ходит народ по аллеям и полянам Шувакишского лесопарка и дивится. До чего же хорошо все тут, красиво! Вся эта красота создана не скульпторами, не профессиональными художниками, а лесниками-умельцами, унаследовавшими мастерство о сметку у героев сказов Павла Петровича Бажова.

На снимках Адександра Лысякова: В. Попов; портрет П. П. Бажова; дед Шишак (см. 3-ю стр обложки).

Тайная дверь в сад чудес

Анастасия БУШУЕВА

В 1959 году Свердловск посетила делегация общества «Великобритания – СССР». Вот тогда я и познакомилась с Джеймсом Риорданом, прекрасным человеком, большим другом Советского Союза, неутомимым пропагандистом русской культуры и литературы в Англии.

В течение пяти лет коммунист Джеймс Риордан жил в Москве, где закончил Высшую партийную школу при ЦК КПСС. Более трех лет затем он работал переводчиком в издательстве «Прогресс» и корреспондентом журнала «Британо-советская дружба». Он много путешествовал по нашей стране. И женился у нас в Башкцрии. У Риорданов уже пятеро детей – сын Шон, дочери Таня, На – дин, Наташа и Катя.

Кроме английского, Риордан знает немецкий, французский, русский, а также татарский и башкирский языки. Социолог по образованию, он работает сейчас доцентом Русского отделения Брэдфордского университета в Англии. Но главное дело его жизни сейчас – переводы на английский язык русских и башкирских сказок, сказов нашего замечательного уральского писателя Павла Петровича Бажова.

Мы часто переписываемся с Джеймсом Риорданом. Позволю себе предложить читателям «Уральского следопыта» последнее письмо моего друга из Англии. Оно интересно само по себе, в нем Джеймс рассказывает о себе, о своей работе, своем отношении к нашей стране, к русскому фольклору, к П. П. Бажову, в частности.

Вот это письмо Риордана:

«Я очень рад был узнать, что Ваш журнал «Уральский следопыт» собирается издавать специальный выпуск, посвященный замечательному уральскому сыну П. П. Бажову.

Как вы хорошо знаете, я сам очень уважаю его. Наверное, у нас всех есть одна книга или один автор или сказка, которая больше всего нас вдохновила, открыла тайную дверь в сад чудес. Для меня такое пробуждение началось с Бажова.

Я его впервые читал, когда был студентом двадцать лет назад; потом я познакомился с его родным краем, когда я впервые увидел уральские камни в Свердлов е ком геологическом музее. Там я увидел изделия уральских мастеров, тогда я начал понимать их, проникать в душу уральского народа. Именно тогда, во время моего посещения Свердловска, родилась идея и желание переводить Бажова, сделать его доступным для английских детей, разделить его жемчужины со всеми людьми, говорящими на английском языке.

И мой труд начался. Через 10 лет первый вариант моего перевода был готов. Но понадобилось еще 5 лет для того, чтобы моя книга вышла в свет в 1974 году. Это собрание Бажовских сказов имело громадный успех в Англии и во всех странах, говорящих на английском языке. Почти сразу показали три сказки по телевидению «Малахитовую шкатулку», «Медной горы Хозяйку» и «Синюшкин колодец»; потом читали сказы Бажова по радио.

Тираж книг и 20 000-для нас очень большой. Продается хорошо. Я получаю много писем из разных стран, от детей, которые хотят больше знать о Бажове. Почему-то многие думают, что он жил, по крайней мере, двести лет тому назад. Книгу особенно любят в Австралии.

Как я сказал раньше, именно Бажов меня побудил к переводу сказок на английский язык. После Бажова я перевел и готовил материалы по русскому, татарскому и сибирскому фольклору; и каждый раз я придерживался бажовского принципа: познакомиться с народом, с природой края, обязательно лично походить по такому краю, поговорить с людьми, подышать тем воздухом, видеть и слышать все самому.

Как вы знаете, когда я жил 5 лет в Москве, я много путешествовал по России, а также жил в Башкирии и Татарии среди родственников и друзей своей жены. В прошлом году я провел два месяца в Якутии, собирая материал по сибирскому фольклору. Сборник русских сказок издан был в 1976 году под названием «Сказки Центральной России». Я получил за эту к нигу пр из, как за

«Лучшую детскую книгу года», изданную в Англии.

В 1978 году издаются «Татарские сказки» и через год планируется издать «Сказки под сибирским снегом».

Мой перевод книги Аксакова «Аленький цветочек» был сделан в Башкирии, когда я жил около усадьбы Аксакова.

Так что мой бажовский принцип был сохранен.

В этом году также издается мой перевод сказки «Конек-Горбунок» П. П. Ершова и рассказы для детей Н. Толстого.

Сейчас я работаю над новой книгой, в которую включаются рассказы и сказки русских и советских писателей и, конечно, Бажов будет представлен в этой книге. Когда-нибудь, в недалеком будущем, я собираюс1 написать книгу о жизни этого замечательного человека; для этого мне обязательно нужно побывать опять в Свердловске, походить по местам Бажова, узнать, какие изменения произошли сейчас в этих местах, какие люди унаследовали черты тех мастеров – камнерезов… Больше всего я бы хотел приехать, чтобы засвидетельствовать Бажову свое почтение. Я, как и многие другие, ему весьма должен».

Прошу извинить меня за то, что я привела письмо друга все полностью, не сократив ни строки. Но согласитесь: какое оно прекрасное, с каким уважением Джеймс Риордан пишет о нашей стране, о нашем Бажове! Читаешь это письмои душа радуется.

Могу добавить, что первая книга Бажовских сказов на английском языке могла быть еще более интересной и яркой. Ведь для Джеймса Риордана ребята из изостудии Свердловского Дворца пионеров, которой руководит Н. К. Раздрогин, нарисовали ·во картин-иллюстраций к сказам П. П. Бажова. Эти рисунки юных уральских художников путешествовали по всей АнглиИ – от Манчестера до Бирмингема, от Лондона до Бристоля. Их много раз показывали по телевидению. Англичане, как писал Риордан, были восхищены этими рисунками.

Однако издательство отказалось от этих ребячьих рисунков – дорого, дескать, это обошлось. Сказы П. П. Бажова на английском языке вышли с черно-белыми гравюрами английских художников. От этого книга много по теряла.

Недавно я получила из Англии радостную весть – второе издание сказов П. П. Бажова в переводе Д. Риордана готовится к изданию иенно с этими цветными рисунками свердловских ребят.

Несколько слов хочется сказать о том, как Джеймс Риордан сумел перевести на английский язык самобытного и оригинального, ни на кого не похожего Бажова. Я читала на английском языке немало переведенных с русского книг, поэтому могу судить о мастерстве Риордана, могу сравнивать его переводы с другими. Так вот Риордан, по-моему, перевел (хотя в загловке книги сказано, что пересказал) трудного для перевода Бажова очень хорошо.

Английский читатель поймет и красоту души простого русского нар, его бескорыстность и поэтичность, поймет и красоту природы камня, полюбит уральских умельцев – настоящих кудесников, творцов прекрасного.

Сумел передать Риордан и тонкости бажовского языка. Слова, которые вообще не переводимы, даны в их русском звучании и с объяснением значения.

Джеймс Риордаи открыл для английских читателей тайную дверь в бажовский «сад чудес»

Первый уральский балет

Александр ФРИДЛЕНДЕР

– Сыграй, Данилушко, пеcенкy…

И он начнет наигрывать. И песни все незнакомые. Не то лес шумит, не то ручей журчит, пташки и всякие голоса перекликаются, а хорошо выходит.„

«Каменный цветок»

Пожелтевший листочек бумаги, прямой ясный почерк, фиолетовые чернила, буквы иногда с кляксинками… И обращение: «Уважаемый тов. Фридлендер! Мне кажется, что у нас была договоренность…» И подпись: «С приветом. П. Бажов». Все это возвращает меня в те далекие уже теперь годы, когда начинался балет «Каменный цветок».

Приехал я на Урал в 1939 году. После Ленинграда, где родился и учился, и Одессы – там начинал работу – Свердловск показался мне большим поселком, а никак не городом. Помню, еду по улице Свердлова в гостиницу «Большой Урал» и все спрашиваю: «А где же у вас центр?» По сторонам – неказистые одноэтажные домишки.

И сразу, контрастно, – первое посещение театра оперы и балета, спектакль «Евгений Онегин», – необычайно высокая исполнительская культура, Вот тебе и «где центр»?

Той же осенью 1939 года в витрине книжного магазина, что находился напротив почтамта, увидел я книгу «Малахитовая шкатулка». Автор – П. П. Бажов. Ни название, ни имя ничего совершенно мне не говорили. Да и вообще, что я знал об Урале? Для меня он был всего-навсего географическим понятием, коричневой полосой, пересекавшей на физической карте нашу страну с севера на юг. Тогда еще мы не жили в двух часах от Москвы и трех – от Ленинграда. Тогда даже скорые поезда шли через Европейскую часть страны несколько суток, и Урал казался далеким-далеким…

Надо сказать, что уже четыре года я искал сюжет для балета, сюжет оригинальный, необычный. Когда в тот вечер я раскрыл «Малахитовую шкатулку», то прочитал ее не отрываясь. От страницы к странице рос интерес к сказам. Урал предстал передо мною краем поразительна поэтичным. Из своеобразных легенд возникли и ослепительные пейзажи, и неповторимые краски подземных сокровищ. Образы – фантастические и одновременно глубоко реальные – воспринимались. как живые. Подневольные, забитые, но свободные в своих возвышенных художнических устремлениях люди -это ли не благодатный материал для балета!

Тогда, осенью 1939 года, у меня, молодого и еще неопытного композитора, не было сомнения, что именно сказ «Малахитовая шкатулка» с его яркой театральностью должен лечь в основу моего произведения; С этой мыслью шел я тогда к П П. Бажову.

Павел Петрович встретил меня сдержанно, я сказал бы – несколько суховато и строго. Я не заметил тогда, чтоб мое предложение о балете вызвало у него радость или недовольство. Лишь позже, в 1947 году, мне открылась причина суховатости встречи. А тогда мы просто провели деловое обсуждение проблемы Павел Петрович вроде бы вскользь обратил мое внимание на сказ «Медной горы Хозяйка», как на наиболее интимный и лиричный. Я очень рад, что сумел оценить это его замечание и что оно отвлекло меня от внешне эффектных сцен «Малахитовой шкатулки». Незаметно, исподволь писатель направил мое внимание к богатому тонкими нюансами миру человеческих чувств и переживаний.

Воодушевленный, я начал работать и довольно быстро написал балет «Горная сказка». Он был принят к постановке в Свердловеком театре оперы и балета. Но тут грянула война, и все остановилась.

В самый разгар Великой Отечественной войны неожиданно, как мне тогда показалось, вновь вернулись к идее создать балет по мотивам сказов П. П. Бажова. Теперь уже за основу взяли сказ «Каменный цветок» с привнесением в него сюжетов из некоторых других сказов. В «Каменном цветке» нас с либреттистом Иосифом Келлером увлекла самозабвенная преданность Данилы-мастера своему искусству, его постоянный поиск совершенства, его неподкупная любовь к своей невесте Катерине. И, наконец, сама Медной горы Хозяйка – олицетворение уральской природы, щедро дарящей свои богатства людям труда.

В то суровое время нам часто приходилось бывать у Павла Петровича. Он всегда с готовностью помогал нам, разрешал наши с либреттистом сомнения, но упорно уклонялся от постоянного сотрудничества.

В том же 1943 году начал репетировать Уральский народный хор, и я пользовался их коллекцией записей народных мелодий. Павел Петрович всегда меня поддерживал. Он очень тонко подметил. что специфически уральского музыкального фольклора не существует – на Урале бытуют песни самых разных национальностей, в некоторых из них сохранились специфические черты в первозданном виде, а в других смешение образовало сплав без какого-либо национального оттенка.

Этими указаниями я и пользовался, создавая музыку балета. Вдохновляли меня и слова, вынесенные в эпиграф: «И песни все незнакомые. Не то лес шумит, не то ручей журчит, пташки на всякие голоса перекликаются…»

Уже после премьеры балета, а надо сказать, что вся, труппа работала над спектаклем самоотверженно, с максимальным напряжением сил, с подлинным вдохновением, Павел Петрович подарил мне свою книгу, сопроводив ее таким посвящением: «Уважаемому Александру Григорьевичу на добрую память о совместной работе по уральскому сказочному материалу. 20.9.44 г. П. Бажов.» Как здесь сказывается скромность Павла Петровича: он отделяет себя от «сказочного материала».

Еще трижды ставился «Каменный цветок» на свердло в екой сцене. Около ста раз прошел он в Пер!И, четыре сезона гостили уральские мастера-камнерезы в Донецке и Львове, почти четверть века самодеятельные артисты Народного театра Дворца культуры имени М. Горького в Ленинграде исполняют этот балет.

Но мне памятна постановка 1947 года, приуроченная к 30-й годовщине Великого Октября. Мы тогда основательно обновили спектакль. Я добавил новые «танцы камней» у Медной горы Хозяйки. В одном из них, кстати, в «Танце горного хрусталя», блеснула мастерством К, Черменская,

К открытию сезона вышел специальный номер многотиражной газеты «Театр и зритель:. Весь разворот был целиком посвящен возобновлению постановки «Каменного цветка». Раскрываю газету и под своей скромной заметкой вижу выступление Павла Петровича Бажова«Новая страница в истории театра». И только прочитав ее, я понял очень многое. Позволю себе процитировать газетную статью Павла Петровича полностью:

«Постановка балета «Каменный цветок» открывает новую страницу в истории Свердловского театра оперы и балета U. Луначарекого – страницу самостоятельного творчества. Коллектив театра сумел найти в своей среде и композитора, и либреттиста, и постановщика, талантливых исполнителей и оформителей, чтобы создать этот интересный спектакль.

По случаю такой победы законны и новые пожелания, и вычерчивание стройных линий перспективы дальнейшего пути, а для тех, кто не владеет искусством четкого слова и дальнозоркостью планирования, уместен, думается, и простенький рассказ о личных впечатлениях, связаных с этой постановкой.

Среди демократически настроен – и людей, молодость которых проходила в последнем двадцатилетии прошлого века, нередко можно было встретить таких, которые отвергали танцы в быту, а балет считали вредным пережитком, оставшимся от времени старого барства. Это было неправильно, но это было так. Даже замечательная музыка балетов Чайковского не могла в глазах этой группы людей перекрыть предубежденность и антипатию к этому виду искусства.

Понятно, что для меня, принадлежавшего к группе отрицателей балета, желание А. Г. Фридлендера написать музыку балета, построенного на мотивах уральских сказов, показалось по меньшей мере странным. Только большой энтузиазм композитора смог убедить меня, что я не имею права отказываться от перевода части сказов в эту сферу искусства.

И надо сознаться, первая постановка балета «Каменный цветок» не вполне устранила сомнения, можно и серьезную тему рабочих сказов передать только движениями и цветом на фоне музыки.

Не буду хвалться, что и в новой постановке я все понимаю. Порой я продолжаю сомневаться в необходиости «стального носка», когда естественней кажутся движения и всей ноге, но это не заслоняет главного. Я вижу теперь, что основная тема сказов отчетливо воспринимается зрительным залом, а это меня радует.

Может быть, здесь значительная доля должна быть отнесена за счет работы художника В. А. Людмилина, который в новой постановке дал несоизмеримо больше, чем в предшествующей, но мне кажется, что и музыка, и танцы приобрели ту силу, которая властно захватила даже старых отрицателей балета.

Признавая себя полностью побежденным, я хотел бы пожелать нашему театру и коллективу балета, в частности, дальнейшего движения по пути оригинального искусства.

П. БАЖОВ, писатель, лауреат Сталинской премии».

Так вот откуда шло это упорное уклонение от сотрудничества: с «меня, принадлежавшего к группе отрицателей балета», эта мягкость и ненавязчивое желание включить в балет тему сказа «Медной горы Хозяйка», эта бажовская лукавинка, с которой он признает себя побежденным.

Я мог только поблагодарить за все это Павла Петровича, что вскоре и сделал.

… Вот что мне вспоминается, когда я беру в руки пожелтевшую записочку с напоминанием о нашей с П П. Бажовым договоренности

ПРОНИЗАНО СОЛНЦЕМ

Борис ЗЕЛИЧЕНКО

Двадцать лет назад, в 1959 году, режиссер Свердловской киностудии Николай Савватеев снял документальный очерк «Живой огонек», посвященный Павлу Петровичу Бажову. В этот небольшой фильм хотелось вложить все, что известно было о нашем выдающемся земляке. Но дело это оказалось невозможным.

Нашего уральского классика – писателя с ярким индивидуальным почерком, чье творчество уходит в народный фольклор, – трудно экранизировать. Только в мультипликационных. фильмах сказочное и чудесное может ожить, заиграть. Так и решено было снимать «Синюшкин колодец» – средством мультипликации, в приеме «марионетки». И ожил старый саз о том, что счастье дается человеку доброму, труженику, а не лодырю и злому…

Появился на экране Илья, промышляющий на золотом прииске, а Рассказчик представляет его:

– Бобылем был, всю родню схоронил и от всех ему наследство осталось. От отца руки да плечи, от матери зубы да речи, от деда Игната кайло да лопата…

«Синюшкин колодец» был заказом Центрального телевидения, и фильм несколько раз появлялся на голубых экранах страны.

Прошел год после знакомства с Ильей и бабкой Лукерьей, и снова в маленьком павильоне появились куклы, герои нового фильма – «Медной горы Хозяйка». За работу взялись режиссер О. Николаевский, оператор и кукловод В. Баженов, художник А. Голощук, композитор В. Казенин.

И снова зазвучали с экрана бажовские пересказы:

– Чего не знаю, того не знаю, выдумывать не согласен, а дело, сказывают, вот как было. Приказчик-то Северьян Кондратьич – из собак собака, в те годы нову моду придумал – бить рудничных не наверху, как всегда, а прямо в забое…

Кинематографисты крепко отомстили Северьяну: страшнее куклы не было и нет. Зато за Степана постарались. Нет, не могла Хозяйка Медной горы не заметить его и не сказать:

– Иди-ка поближе. Поговорим маленько.

Только удивляться можно, как в картине показаны богатства Хозяйки Медной горы. Когда Хозяйка говорит: «Пойдем смотреть мое приданое», – льется вода по сливу п.тин, из голубой вода становится зеленой. Степан с Хозяйкой идут по зеленой комнате, потом слив становится желтым, и они идут по желтой комнате. Играют радугами цвета -синий, красный. Так богато, что бедный Степан чистосердечно говорит:

– Приданое у тебя царям впору…

Для мультипликации, которая тяготеет к сказке, – нет границ. Для мультипликаторов творчество Бажова, как говорится, находка.

Была создана двухчастевая картина «Малахитовая шкатулка». Главной темой здесь стала бажовская мысль о том, что богатства недр даются лишь в руки людям честным, трудолюбивым.

Фильм начинается, как продолжение прежней ленты:

– Степан-то, как одарила его Хозяйка Медной горы шкатулкой, недолго после этого на свете прожил, на глазах стаял. В осеня ушел так – то да с коном.

Поэт Марк Лисянский – автор знаменитой песни о Москве – с удовольствием включился в работу и сочинил песню о малахитовой шкатулке:

Бирюзовая прожилка,

Изумрудные цветы,

Драгоценная копилка

И добра, и красоты.

Тают зимние сосульки,

На окне цветной узор.

В малахитовой шкатулке

Красота уральских гор.

Точно были найдены кукольные образы для фильма «Каменный цветок».

Последняя картина из бажовского квинтета – «Подаренка» по сказу «Серебряное копытце». И снова весь фильм пронизан солнцем, радостью.

Фото А. Нагибина

Пермские эмали

Если вам повезет, вы окажетесь в мастерской пермских художников Колюлановых в самый волнующий момент: в огромной электрической печи кирпичи свода раскалились добела, Степан Федорович, словно легендарный кузнец, поднимает заслонку и длинным «ухватом» вынимает из пекла… большую железную тарелку!

Тарелка медленно остывает. Но эмаль, которой нанесен рисунок, не тускнеет. Она теперь вечна Эмали Колюлановых смотрятся и в пасмурную погоду, и при ярком солнце. Они не выглядят лишними в тесном интерьере, не теряются, если увидишь их на фасаде здания.

Древнерусская финифть в руках пермяков стала достоянием монументалистов.

– Наши работы не иллюстрации сказов Павла Петровича Бажова, – говорит Елена Прокопьевна, – но они от них неотделимы, сказы дали им жизнь, мы попытались создать символ нашей богатой уральской природы, где Медной горы Хозяйка – дитя камня…

Алексей НАГИБИН

Рождение кристаллов.

Синюшка.

Мастер.

Фото автора

Медной горы Хозяйка.

Дочери Полоза.

Мастер каменных дел Данила.

Крылатые кони таланта

Олег ГРИЕР,

Бронислав САМОЙЛОВ,

Владимир ЯЧМЕНЕВ

На снимках: герб города Златоуста;

это оружие украшено Иваном Бушуевым (вверху) и нынешними наследниками его мастерстваПавлом Спирченковым, Владимиром Тарыниным, Геннадием Берсеневым;

главный художник-гравер завода Г. М. Берсенев.

Фото Л. Киселева

Про наших златоустовских сдавна сплетка пущена, будто они мастерству у немцев учились… И в книжках будто бы гак записано. Только этот разговор в половинку уха слушать надо, а в другую половиику то лови, что наши старики сказывают. Вот тогда и поймешь, как дело было, кто у кого учился.

«Иванко Крылатко»

Работники златоустовского завода имени В. И. Ленина Олег Гриер, Владимир Ячменев и журналист Бронислав Самойлов написали документальную повесть «Золотая поэма на стали». Многие годы в архивах и музеях собирали они свидетельства, факты, документы изучали все, что относится к творцам всемирно знаменитой гравюры на металле. Повесть начинается с того времени, когда родилась гравюра, и кончается рассказами о наследниках великих русских умельцев – мастерах гравюры по металлу сегодняшних дней.

«Уральский следопыт» печатает одну из глав документальной повести «Золотая поэма на стали».

Иван Николаевич Бушуев – основатель златоустовекай гравюры на стали – еще при жизни стал народной легендой. Его с любовью назвали Иванко-Крылатко.

Давайте откроем удивительную по своей поэтичности книгу сказов Павла Петровича Бажова.

«…Дали Иванку пробу, как полагалось. Выдали булатную саблю, назначили срок и велели рисовать коня и корону, где и как сумеет.

Ну, Иванко и принялся за работу. Дело ему, по-настоящему сказать, знакомое. Одно беспокоит – надо в чистоте от немца не отстать и выдумкой перешагнуть. На том давно решил, – буду рисовать коня на полном бегу. Только как тогда с коронкой? Думал-думал и давай рисовать пару коней. Коньков покрыл лентой, а на ней коронку вырисовал. Тоже все жички-веточки разберешь, и маленько эта коронка назад напрочапилась, как башкир на лошади, когда на весь мах гонит.

Поглядел Иванко, чует – ловко рисовка к волновому булату пришлась. Живыми кони вышли, и коронка делу не мешает, – будто несут ее кони.

Подумал-подумал Иванко и вспомнил, как накануне вечером Оксютка шептала:

– Ты уж постарайся, Ваня! Крылышки, что ли, приделай коньку, чтобы он лучше фуйкина вышел.

Вспомнил это и говорит: – Эх, была не, была! Может, так лучше! Взял да и приделал тем конькам крылышки, и видит – точно, еще лучше к булатному узору рисовка легла. Эту рисовку закрепил и по дедушкину секрету ВЫЗОЛОТИЛ».

Так рассказывает легенда о появлении крылатого конька, о рождении художника.

Иван Бушуев родился в 1800 году. Его отец, унтершихтмейстер Николай Никитович Бушуев, был одаренным живописцем и чертежником. И, конечно же, с малых лет, видя перед собой пример отца, сыновья пристрастились к рисованию. К тому времени, о котором сейчас пойдет речь, у Николая Никитовича было только двое – старший Иван и Ефим. Маленький Ефимка еще только-только выводил свои первые каракули и учился держать в руках карандаш, а Ваня уже зачитывался книгами по истории и с увлечением копировал батальные сцены.

Когда Ивану исполнилось пятнадцать, Николай Никитович привел его в заводскую чертежню. Два года работы здесь стали для мальчика подлинной академией рисунка и живописи. Строгими и взыскательными учителями были отец и талантливый художник Александр Ефтикиевич Тележников. На похвалу оба были скупы, а вот неуверенность штриха или рыхлость композиции замечали сразу, и тогда были беспощадны. Рисовал Иван с увлечением: и древнегреческих воинов в полном облачении, и римские легионы, и сражения войны 1812 года. С особой любовью рисовал коней: стройных рысаков, горячих иноходцев, низкорослых и чубатых башкирских лошадок.

Когда в 1817 году на оружейной фабрике стали собирать учеников для обучения у немецких мастеров искусству украшения холодного оружия, Николай Никитовнч посоветовал сыну поучиться новому и, судя по всему, прекрасному делу.

Русские ученик и в невероятно короткий срок освоили технологию гравюры и, спустя три месяца, стали работать уже самостоятельно. Правда, первое время они копировал и образцы украшенного оружия, привезенного из Золингена, или созданных своими учителям и. Но все чаще и чаще русские художники «подправляли образец», освобождали композицию рисунка от перегруженности, стремились связать воедино разрозненные на клинках клейма-миниатюры.

Душой этих первых и робких пока еще творческих поисков стал Иван Бушуев. С первых же работ он заявил о себе как оригинальный и самобытный художник. На клинках, украшенных Иваном Бушуевым в первые годы его самостоятельной работы, можно встретить традиционный для всего декоративно-прикладного искусства первой половины XIX века ампирный орнамент и аллегорические фигуры искусства классицизма. Но в отличие от своих учителей молодой художник сумел и это отвлеченное и далекое содержание наполнить жизнью, динамичностью. придать изображению четкую композиционную завершенность. Он не украшал клинок отдельными рисунками, как делали это немецкие мастера. Бушуев как бы вел один сплошной узор по всей поверхности клинка, умело связывал его с затейливым золоченым орнаментом. Отсюда идет то удивительное единство деталей, неповторимое совершенство композиции холодного оружия первой половины XIX века. Художник часто от первого эскиза на бумаге до последнего штриха на клинке и ножнах – все делал своими руками. Делал так, как виделось ему в минуты вдохновения, так, как чувствовала рука в долгие часы работы.

Как настоящий художник, нашедший свой стиль, уже не просто украшающий холодное оружие, а выражающий в крошечных клеймах-миниатюрах свое мировоззрение, Иван Бушуев сложился в начал е 1820-х годов. Об этом красноречиво свидетельствуют его работы, посвященные десятилетию победы над наполеоновскими войсками в Отечественной войне 1812 года. Здесь перед нами не только самобытный художник, но и новатор.

Если до этого и сам Бушуев и его товарищи ограничивали миниатюру в клеймах одной-двумя, реже тремя, фигурами, то Бушуев первым отважился развернуть на столь малой поверхности клинка целую панораму сражения.

Бушуеву было двенадцать лет, когда на русскую землю обрушилось наполеоновское нашествие. С болью и горечью следил он за отступлением русских войск, ликовал вместе со всеми, ко г да потрепанной в боях волной откатывалась до самого Парижа армия завоевателей. Он был тогда еще мал, чтобы понять жестокость и трагедию войны. Тогда она ему виделась в блеске доспехов, в сверкающих на солнце штыках, развевающихся знаменах, с гарцующими на белых конях полководцами.

Теперь же перед нами не восторженный юноша, а зрелый художник. И все эти годы росло и крепло не только его профессиональное мастерство, а выкристаллизовывалась личность, формировалось мировоззрение. Оно, это мировоззрение, складывалось не в академической тиши рисовальных залов, а в гуще заводской жизни.

И вот появляется на клинке панорама сражения. Движутся друг на друга бесконечные ряды солдат, выворачивая землю тяжелые ядра – бьет артиллерия. Пока все вроде бы в традициях академической батальной живописи. Только все это не на первом плане, а на втором. А прямо перед нами, в самом центре грандиозной панорамы боя, смертельно раненный солдат. В последний раз приподнялся он над землей и словно оттуда, из более чем 150-летнего далека обращается к нам, всматривается в наши лица, словно спрашивает нас: не забыли ли мы о том, что тысячи его товарищей полегли на полях сражений, что это он, простой солдат-мужик, выдержал все и победил, «смертью смерть поправ»?…

А вдали от места боя, там, где не рвутся снаряды, не падают на землю раненые и убитые, гарцуют на чистокровных конях всадники. Не трудно угадать в них Александра 1 и Наполеона.

Каноны официальной батальной живописи поставлены с ног на голову. На первом плане – народ с его страданиями, на втором панорама сражения и только на третьем плане – императоры…

Пройдут еще годы и годы, прежде чем появится лермонтовское «Бородино», и еще не через одно десятилетие Л. Н. Толстой напишет безжалостную, но честную книгу об истинном герое той войны – о русском народе.

Согласитесь, одного таланта и вдохновения – какими бы они ни были – для этого мало. Здесь надо было взглянуть на события недавнего прошлого не только глазами художника, но и глазами народа.

Этот клинок интересен не только своей миниатюрой-панорамой. Именно на нем впервые по явился крылатый бушуевекий конек. Так вот, значит, когда – в 1823 году! Не под рукой восторженного юноши, а зрелого мастера. Гордый могучий конь с сильными крыльями летит навстречу когтистому грифону. Светлое и чистое творческое начало противопоставлено художником хищной стихии.

Хранится эта удивительная сабля в Златоустовском краеведческом музее.

В дальнейшем Иван Бушуев не раз возвращался к теме Отечественной войны 1812 года. Наиболее интересна среди этих работ шпага, украшенная в 1824 году и хранящаяся в Ленинградском Эрмитаже.

Во всю длину клинка дана панорама перехода русских войск через Березнну и разгром войск наполеоновского маршала Виктора.

Одним из подлинных шедевров Ивана Бушуева, как баталиста, можно назвать турецкую саблю, украшенную в том же 1824 году. На ней художник дает яркую, полную динамики и композиционной завершенности картину бегства Наполеона из Москвы на одной стороне клинка, а на другой – сражение под Парижем. Именно в этой сабле наиболее полно воплотилась его давняя мечта стать историческим живописцем. Сабля эта тоже хранится в Ленинградском Эрмитаже.

Композиции на батальные темы оставались первой и самой крепкой любовью Бушуева. Во второй половине двадцатых годов он создает десятки клинков, посвященных русско-турецкой и русско-персидской войнам. Как всегда, их отличает виртуозное мастерство, ясность композиции и… бездушие. Звучит вроде бы кощунством, когда мы говорим о Бушуеве, но это так. Войны николаевского времени не вызывали в душе народа того не бывалого патриотического подъема, какой вызывали события Отечественной войны 1812 года. Естественно, что и у 6ушуева-художника из народа войны Николая 1 не побуждали творческого вдохновения, какое он находил в образах Отечественной войны.

Исключением является сабля, выполненная в 1828 году и посвященная битве при Варне. Не совсем обычен был и заказ: украсить саблю «В доказательство того, до какой степени совершенства доведено приготовление холодного оружия на Златоустовской оружейной фабрике».

На безукоризненно выкованном и отполированном клинке Иван Бушуев изобразил штурм крепости с суши и с моря, вступление в нее русских войск. Филигранная отточенность композиции рисунка, точность исполнения мельчайших деталей, золото в сочетании с бархатисто-синеной полированной и вытравленной под ящур поверхностью – все это позволило добиться не только максимальной выразительности, но и стилевого единства деталей.

Еще издали эта сабля покоряет нас чистотой и ясностью своих линий. Подойдя поближе, мы увидим, как с эфеса причудливым узором стекают на клинок золотые жилки и только потом, подойдя еще ближе, мы с удивлением обнаруживаем, что весь этот узор, так поразивший нас, в свою очередь, состоит из многочисленных, полных жизни фигур, образующих панораму сражения под Варной.

Интересна и судьба этой сабли. В 1830 году при русском императорском дворе гостил брат императрицы Александры Федоровны прусский принц Вильгельм (впоследствии император Вильгельм I). Как раз за год до его приезда в столице прошла первая промышленная выставка, на которой были широко представлены работы Златоустовских оружейников. И, выбирая подарок Вильгельму, Николай 1 не без умысла – Германия с давних пор считалась центром украшения холодного оружия – преподнес ему эту саблю.

Так сабля, украшенная русским мастером, оказалась в Германии и вернулась спустя 115 лет при обстоятельствах тоже не совсем обычных.

«В Великую Отечественную войну, гоня фашистского зверя, вступили воины-освободители на прусскую землю. Немало увидели они там всякого добра, награбленного гитлеровцами у разных народов. Побывали и в том дворце, где прусский король когда-то жил. Между прочим, видели там выставку старинного оружия. И был там клинок один красоты необыкновенной, узора дивного.

– Игрушка! – дивились солдаты. – И кто только мог сработать чудо такое? – Показали своему офицеру. Осмотрел он тот клинок со вниманием, улыбнулся про себя и сказал.

– Вот я вам покажу, какая это игрушка. А ну-ка, подставляй, какие там еще сабли есть!

И пошел рубить немецкие шашки, словно прутья березовые, только хруст идет. А на клинке у него между тем и зазубринки не оказывается.

– Вот чудо-то! – дивятся солдаты. А офицер только посмеивается.

– Да это же, – говорит, – настоящий аносовский булат. Вот, глядите! – Он показал метку на кинке: крылатый конь золотом выведен. И надпись чуть различимая сохранилась: «Иван Бушуев. Златоуст».

Это уже легенда, сложенная в наши дни, но на основе действительных событий недавнего прошлого. В 1945 году вернулась на родину бушуевская сабля, посвященная блестящему окончанию войны с Турецкой Партой. Сейчас она хранится в Оружейной палате Московского Кремля.

В своем самом, пожалуй, плодотворном 1824 году художник сделал клинок, на котором последовательно, шаг за шагом, изобразил все процессы производства холодного оружия. Это была первая попытка показать всем, как тяжел труд оружейников и художников. И, словно бы сам испугавшись своей дерзости, а, может, следуя классическим законам искусства, Бушуев ставит у наковален и горнов путтий – обнаженных детей, непременных аллегорических персонажей. Сабля эта хранится в Ленинградском Эрмитаже.

Работа Бушуева не удовлетворила, и он почти тут же рисует новую. Тот же орнамент, те же клейма-миниатюры, только добывают руду, выплавляют металл, куют и полируюи клинки, украшают их, а потом грузят на баржи не путти, а работные люди.

Это было вещью совершенно Необычайной. Вопреки всем традициям изобразительного искусства начала XIX века, героем художественного произведения стал мастеровой человек. Вновь Иван Бушуев в крошечных миниатюрах сумел опередить свое время, опередить не на год или на два, а на десятилетия.

Украшал Иван Бушуев не только холодное боевое оружие. Им в разные годы было создано немало и охотничьих ножей. В этом отношении весьма примечателен нож для охоты, изготовленный в 1824 году. (Хранится в Московском Историческом музее.)

На обеих сторонах клинка в окружении традиционного растительного орнамента – сцены охоты: с одной стороны – на кабана, с другой – на медведя.

…Из последних сил, вырвавши с на безлесный участок, могучий кабан пытается уйти от преследования. Но уже поздно: одна из собак пытается преградить ему путь, другая готова броситься на него сзади. И вонзается в дикого зверя рогатина охотника, на помощь ему скачет на коне другой. Еще несколько минут, и все будет кончено. Эта сцена кульминационная, она как бы домысливается нами, смотрящими.

Художник выделяет эти несколько фигур людей и животных в острой, не на жизнь, а на смерть, схватке. Он убирает все лишнее, дав лишь скупой пейзаж: легкими штрихами по двум сторонам композиции Бушуев изображает только два маленьких деревца.

Другая сторона клинка – новая, столь же интересная в художественном отношении сцена. В центре – разъяренный зверь. Могучий хозяин уральских лесов в последней своей схватке встал на задние лапы. Медведь не обращает внимания на вцепившихся в него трех собак. Он словно хочет вырвать из себя рогатину и смять стоящего перед ним охотника, к которому спешит другой, трубя в рог.

Рукоять ножа из черного дерева с резными квадратами, в центре которых серебряные точки. Перекрестие рукояти – в вире витых конусов, с правой стороны его укреплен крыж в виде раковины. Ножны обтянуты синим бархатом с металлическими накладками, украшенными вытравленным орнаментом.

С 1823 года Иван Бушуев стал старшим мастером отделения украшенного оружия. Вот как характеризует молодого художника П. Свиньин, побывавший в Златоусте в 1824 году. Тонкий знаток холодного оружия, издатель «Отечественных записок» пишет:

«Бушуев – молодой человек, обещает много хорошего, ибо имеет страсть к своему художеству и душу пылкую. Сверх того, он любит словесность и пописывает стишки».

Как жаль, что до нас не дошло и одной строки его стихов. Пожалуй, они о многом могли рассказать, и мы заглянули бы еще глубже в душу этого удивительного художника, разносторонне образованного и одаренного, в полной мере раскрывшего русскую душу народного умельца в своих прекрасных и неповторимых произведениях.

В 1827 году Бушуева направили в Академию художеств «для получения образования и усовершенствования по искусственной части исторической живописи и прочих предметов». Без сомнения, эта поездка в столицу, общение с художниками дали ему немало. И все-таки, влюбленный в суровую природу своего родного Урала, в людей, с которыми он работал бок о бок, Иван терялся в чужом и огромном городе. В столице ему было одиноко, он тосковал о жене Ирине, о маленьком Саше. И не выдержал. Махнул рукой на образование и усовершенствование и уехал домой в Златоуст.

Спустя три года Бушуев берется за работу, которой он отдаст все свое мастерство, весь свой талант, все свое время.

«Древнее вооружение» – лебединая песня Иванки-Крылатки. Более четырех лет Бушуев, вместе с ним почти все художественное отделение завода трудилось над этим своим детищем. Душой и главным исполнителем оставался Бушуев.

«Древнее вооружение» состоит из шлема, щита, меча и лат. Стилизованный под древнегреческий, шлем украшен изображением сфинкса, который как бы поддерживает золоченый гребень из листьев. Ажурный, сквозной орнамент за фигуркой сфинкса завершает композицию. Над украшенным вытравкой и золочением небольшим козырьком – барельеф двуглавого орла, полного затаенной силы.

С обеих сторон от орла – крылатые коньки. Десять лет сопровождали они Бушуева: легкие, златокрылые, мчались они по синеной поверхности клинков. И вот в последний раз замерли на шлеме…

Вроде бы те же самые кони – тонконогие, с гордо выгнутыми шеями и маленькими головами. Есть в них что-то от коня Георгия Победоносца, каким изображали его русские иконописцы Суздаля и Новгорода в XV-XVI веках. И все-таки это уже не те кони, что летели по клинкам и привораживали к себе всех, кто видел их. Там они действительно летели. А здесь резко вздыблены их мускулистые тела. Нет, эти кони не готовятся к полету – они готовятся к бою: оскаленная пасть, грациозно поднятые копыта передних ног. Этими копытами уже не касаются они розового эфира, а бьют противника…

Основой «Древнего вооружении» являются латы. Причудливо разбежался по ним золотой орнамент из традиционных листьев аканфа, лавры и пальмы. Панцирь, кроме традиционной вытравки, синения и золочения, богато украшен чеканкой по меди с последующим золочением. На плечах – чеканные из меди и тоже золоченые маски львов. В центре панциря – голова мифической Медузы с раскинутыми во все стороны волосами-змеями.

Вместе с И. Н. Бушуевым над «Древним вооружением» трудились такие выдающиеся мастера златоустовской гравюры, как Л К. Лукин, Д. Н. Ронжин, А. М. Бояршинов, Т. М. Цыпленков, М. Я. Пелявин, другие безвестные кузнецы, полировщики, резчики… Сейчас бушуевская лебединая песня – «древнее вооружение» – хранится в Златоустовском краеведческом музее.

За годы работы над «Древним вооружением» Иван Бушуев изменился мало. В облике его все еще сохранилась нескладность и подвижность подростка – щуплого, со впалой грудью. Все чаще и чаще донимал его изнуряющий кашель, который, казалось, выворачивал наружу легкие – почти двадцать лет дышал он парами ртути. Раньше думал: «Вот выучится брат Ефим в Академии художеств, вернется в Златоуст, будем вместе работать и такие еще сабли откуем и украсим, что не будет им равных ни в России, ни в Германии – нигде». Да не суждено было этому сбыться: непрочной оказалась цепочка. Уже семь лет назад умер Ефим от чахотки и похоронен далеко от родного края – в Ораниенбауме…

Ефима Иван любил больше всех своих братьев. Флавиан и Амплей – тоже оружие украшают, да только б живинки. «Может, сын Саша? Да ведь не передашь ему всего – мал еще».

… Легенда летела за ним еще при жизни и, казалось, должна была сохранить нам его жизнь. Пусть не в мельчайших деталях, то хотя бы облик, пусть даже словесный. Но лишь на непревзойденных до сих пор клинках, да в заводских и фабричных отчетах и ведомостях можно встретить его имя. А после 1834 года – словно и не было человека по имени Иван Николаевич Бушуев. Что с ним стало? Скончался, задушенный ртутью, золотыми парами, или уехал из Златоуста? Остается только предполагать, что с ним стало…

Из документов известно только одно с 1836 года на оружейной фабрике гравером работал сын Ивана Бушуева Александр.

Кыштымские сказы

Юрий ГРЕБЕНЬКОВ

Рисунки Н. Мооса

Огневица

Июнь парными дождями обрадовал. На покосных ложках травы поднялись густо и дружно, как дети в большой семье – травинка травинку поддерживает. В самую бы пору литовкам звенеть. Да заводоуправление мастеровому люду на дедовских покосах косить запретило – билеты велено брать. За свой покое деньги платить… Управляющий-то уперся: «Берите билеты, иначе с завода сгоню!»

У Гаврилы-кузнеца изба и так достатком не блещет. Прелые онучи веревками вяжет, чтобы не рассыпались, и снова носит. Без сена зимой ему голимый зарез.

Другое дело у соседа его, кыштымского лавочника Маралы. У лавочника денежный мешок под завязку, сыпать некуда. Лошадей с полсотни держит. Конюхов подобрал придурковатых: гривенник от семишника отличить не могут, таким хоть вовсе за работу не плати – была бы кормежка мало-мальская. Разной скотины полон двор.

На его покосах кыштымцы не страдуют, больно прижимист и скупердяй. Прозвище тоже, как хвост, не зря за человеком тащится – у лавочника язык словно дегтем намазан. Каждого встречного облаять норовит, или худой молвой обмарать.

Кузнец Гаврила, хоть и голь перекатная, но у мастерового народа на почете. Гаврила-то помимо заводской работы горн с наковальней на огороде держал. Чуть ли не все лошади в Кыштыме подкованы руками кузнеца. И за работу брал Гаврила не дорого, так, копейки одни.

На особицу умел работать кузнец. Бывало, тяжелой кувалдой медные тонкие нити для опояски отковывал. Сапожные иголки протягивал. Ювелирную резьбу на поделках простым зубилом наносил.

Однажды поспорил Гаврила с мужиками, что откует поделку с секретом. И будут держать ее мужики в руках, а секрета не раскроют. Спор в штоф водки уперся.

Смастерил Гаврила кузнечной ковкой обыкновенный молоток. Позвенели им мужики по наковальне. С десяток гвоздей в доску забили. Молоток тот молотком и остался. Цельная поделка, без секрета, – решили мужики.

Тут Гаврила ударил молотком по наковальне. Шyтя, полегонечку. По известному лишь ему месту. Молоток на восемь частей распался – по количеству спорящих мужиков. И каждая часть из себя корону представляет, и на каждой слова выбиты.

Мужикам – да короны!… Посмеялись мужики, да за штофом в лавку к Морале отправились.

Билетная канитель Морале на руку. Сразу скрутился в заводоуправление и двадцать билетов на чужие покосы разом купил. Страдовать же на них привез мужиков-поденщиков со стороны.

Гаврила-кузнец на свой покос взглянуть поехал, а елань-то выкошена уже!… На покосе кузнеца моральские поденщики управляются, подсохшие ряды граблями переворачивают.

У Гаврилы и взыграла душа. С кулаками на обидчиков бросился. Поденщики-то здоровые попались. Отметелили Гаврилу до бесчувствия. А Морало от шалаша за кузнецом наблюдал. Ждал, когда Гаврила от битья оклемается. Поденщикам кузнецово сено сгребать да в зарод метать до поры запретил. Чтобы, значит, на глазах кузнеца с его покоса сено убрать.

Насилу поднялся кузнец на ноги. Сгустки крови из разбитого рта выплюнул. Тут подскочил к нему Марало. И давай насмехаться да конторским билетом махать: «Запляшешь теперя! Ползавода в своих руках зажму, сено-то у меня покупать будете. В ногах валяться заставлю!»

У кузнеца и так в глазах от боли темно. Боль обиду-то перехлестнула, смолчал. Обнял Гнедка и с его помощью до телеги до брался. К покосной избушке коня направил. Решил отлежаться там.

Очнулся кузнец, глаза открыл. И сенокосную избушку не узнал. Светло в ней, словно от солнца. А кругом ночь и сквозь щели жердевого настила видно, как в небе звездочки перемигиваются.

А в избушке женщина оказалась. Что за наваждение?… Ничем от заводских женок не отличная. В простом сарафане бордовом. На ногах бареточки красные. Лицо такое миловидное. Волосы под белый платок на голове упрятаны.

Женщина и говорит спокойно так кузнецу:

– Рановато тебе еще, Гаврила, подниматься. Видишь? Питье для тебя варю наговорное. К первой чаше с питьем прикоснешься – враз о боли смертельной очнешься. Если выпьешь ты чашу вторую – почувствуешь силу хмельную…

А когда третью чашу осушишь – любого врага порушишь. Но на третью чашу, Гаврила, ты не надейся. В ней питье особое, редкое. Мне его готовить времени нет. Да и нужным травам цвести, из которых· питье это варят, еще пора не настала.

Женщина ласково так говорит. А кузнец понять не может: на каком же огне питье варит? Ни хворосту, ни костра в избушке не разложено. А воткнут в стену между двух бревнышек большой красный цветок. Он и освещает избушку. Пять лепестков на красном цветке. И каждый лепесток свет льет. Над цветком то ли искорки, то ли розовые пчелки вспыхивают; Женщина над тем. цветком котелочек подвесила и над варевом колдует.

Чудно все это кажется кузнецу. Он и спрашивает:

– Меня-то откуда знаешь, добрая женщина?

– Не торопись с расспросами, Гаврила. Лучше второго питья испей; прямо с пылу, с жару, спасает от недуга и от пожару!

Достала женщина из торбы заплечной чашу хрустальную. Из котелка навару в нее налила и подает Гавриле. Выпил кузнец чашу до дна, и силу в себе ощутил. Сразу на ноги встал. Хвори ушибной как не бывало. Охота кузнецу узнать, что за огонь от того цветка, потянулся к нему – а тот и погас…

Рассмеялась женщина. Смех молодой, звонкий:

– Для человеческих рук пока мой цветок недоступен. Прощай, Гаврила-кузнец. Время-то к ночи подвигается. В саму полночь я с твоим недругом поквитаюсь. Только ты избушку не покидай. На выручку не вздумай бросаться. Крика тоже не подымай. Не твое это дело!

Сказала так-то, и кузнеца покинула. Лесом пошла. А в руке у женщины опять красный цветок расцвел… Путь-дорогу ей освещает. До покосного ложка дошла и платок с головы сняла. Словно зорька там полыхнула!… Волосы под платок не зря были спрятаны – красные они, как маков цвет, на зарево пожара похожи!

Тут только догадался Гаврила, что это сама Огневица в беде его навестила и целебным питьем на ноги поставила. И внезапно про Гнедка вспомнил. Не видать коня. Не иначе, как сама отправила Гнедка к покосу кормиться.

Бросился Гаврила к покосу. И верно, здесь конь. А кругом тишина. Ни один листик не шелохнется. Ни одна травинка с малой хвоинкой не вздрогнут.

И вдруг ослепительный свет горы и тайгу озарил. Посреди моралиного покоса огненный клубок упал, и давай огнем скошенные ряды жечь, сметанные зародчики в пепел и дым превращать

Морала отдельно на телеге спал, Утром обугленный до неузнаваемости труп с остова телеги сняли. У работников-то, которые к лавочнику страдовать нанялись, конфуз за конфузом. Пробудились они на зорьке в шалаше и сами себя застеснялись. На тех, кто со злобой кузнеца метели, портки начисто огнем сняло, а тело не тронуло. Те, кто жалеючи руками махали, – без рубах остались.

И то диво: как только огонь до рядов кузнеца доходил, то сразу и гас. Даже крохотной сенники у Гаврилы не сгорело.

В заводе же другое случилось. В полночь сильный вихрь поднялся. А у лавочника два порядочных зародчика на огороде стояло, возов по восемь каждый. И стало тем вихрем сено подхватывать и на сеновал кузнеца бросать. Прямо пластами да огромными навильниками. Весь сеновал у Гаврилы сеном забило.

И враз у Моралы дом с сараями да конюшнями загорелся. Подряд все строения вспыхнули. Будто кто заранее керосином. облил и поджег…

На дворе у соседа скотина бьется. Ночной сторож на заводе в набат ударил. Поселок разбудил. Люди на пожар побежали. Огонь-то сперва ровненько гудел, как паровичок попыхивал. Потом в рев пришел. Страх, да и только,

Кузнецова женка от шума проснулась. Глянула в окошки, а там красно. Огненными языками пожар-то облизывается. Испугалась кузнецова женка, детишек бросилась будить.

А в избе женщина оказалась… Как сумела зайти? – Двери крючок стережет, и окна в избе закрыты. Женщина тихо так промолвила:

– Не торопись, милая. Детишек зря не булгачь. Спите без опаски! Не коснется вас мой огонь.

Так хорошо и спокойно стало после этих сов, что легла кузнецова женка и уснула. Весь пожар проспала.

Дотла смело огнем лавочкино богатство. Утром с покоса Гаврила приехал. А рядом с его избою пустырь, черное пепелище.

Остальные кыштымские куркули испугались пламенной мести. Гурьбой заявились в заводоуправдение и добровольно сдали билеты, купленные на чужие покосы. Даже деньги назад не затребовали…

Вот так билетная война в Кыштыме и окончилась.

Чугунное семечко

О красоте каслинских девчат по всему Уралу молва летела. В Кыштыме же, наоборот, парни по силе да могучести как на подбор вырастали. Хотя мастеровым людям лодки мастерить не разрешалось, но кыштымцы в гости к соседям по воде добиралисъ. По Травакульеким лабузам долбленки в камышах прятали.

Когда каслинцы чугунным литьем начали мир удивлять, то негласными управителями кыштымских и каслинских заводов Зотовы оказались. Про их волчьи повадки много страшных рассказов в народной памяти осталось. Хотя Зотовы барский особняк в Кыштыме имели, но в каслинский завод тоже часто заглядывали. Прислуга в господском доме сплошь из каслинских девок была набрана. Как в березовый туесок – красная ягодка к ягодке. За особенности речи девок подбирали. Каслинцы каждое слово нараспев выговаривали. Да еще с чудными приставками. Бывало, выйдет мужик на крыльцо и поет хозяйке:

– Марфа! Чай ко-ро-ва-то пи-ла?…

Ну, а женка мастерового ему отвечает:

– Нет-ку-ля, ми-лок. Чай до полд-ня пить ра-но-ва-то.

У женщин да девушек голосочки помягче. Разговор напевный, для господских ушей насладительный. Вот и пристрастились Зотовы девок в свой барский дом увозить.

Ну, а для заводских дел им художники требовались. Мастера по чугунному узорочью.

Зотовские причандалы у проезжего купца крепостного Шитова купили. Вместе с женой и детьми. Мужика степенного, в художестве толк понимающего и не пьющего.

Предстал Шитов перед заводчиком. Тот художника оглядел и спрашивает:

– Как звать, холопская вошь?

Шитов на обидные слова и ухом не повел. Молвил спокойно, с достоинством: Шитов, дескать.

Зотов захохотал:

– Какой ты Шитов! Кто тебя шил? Что-то суровых ниток не видно! А красными Я тебя обеспечу. Купец тебя продал, а я купил. Нарекаю тебя с нонешнего дня Купцовым.

Такая фамилия в Каслях и до наших дней дожила. У вновь нареченного Купцова сын Никита тоже в художестве с мыслил. Даже лучше, чем у отца, у него рисунки. получались. Каждый рисунок как живой выходил. На этом люди руками размахивают, говорят аль спорят о чем – чуть не голоса слышны. Хочется самому в спор ввязаться. На другом рисунке озеро о каменный берег бьется. Лодка с рыбаком качается. А на уде у рыбака черт с маленькими рожками. Растопыренными пальцами за леску хватается, сорваться с крючка норовит, а не может. Из-под камней раки высунулись, клешни навострили. Смешливые глаза выпучили. И натуральным образом над чертом хохочут.

А повнимательнее приглядишься: черт-то на каслинского приказчика Парамошку похож, Парамошка и в самом деле рылом на черта смахивал. Пегая бороденка по-козлиному торчала, и глаза желтые, как у филина. Худая спина колесом горбатилась, а пальцы на руках Парамошка всегда нарастопырку держал.

По рисунку Никиты Купцова каслинские мастера первые фигурки чертей и отлили.

Парамошка тайный наказ от Зотова имел. За мастеровым людом в оба глаза присматривать, и за выдумки каслинских мастеров нещадно драть. Что бы только по господским чертежам все заказы исполнялись. Парамошка за крепостными художниками догляд вел. Случалось, за окнами ливень хлещет, Урал-камень громом гневается, молниями землю бьет. Задумает крепостной мастер для радости собственной души Что-нибудь сотворить, надоели постылые господские заказы. И выберет погоду, когда добрый хозяин на двор собаку не выпустит.

А Парамошка тут как тут. По-лешачьи орет. В дверь избенки стучит, открыть требует. В избу ввалится, на художество взглянет, и по ценности рисунка мастеровому наказание определит.

Приказчику к сорока годам подходило, но он себя за первостатейнаг жениха считал. Только каслинские девчата далеко приказчика обегали.

Никита-то Купцов с девушкой дружил. С домовницей и певуньей Лушей. Луша – девушка на выданье. Семнадцатую весну встретила. Красавица из красавиц: пройдет мимо – залюбуешься, полюбит – набедуешься. И Никита парень завлекательный. Может, некоторых заводских парней силою послабее, зато душевный да обходительный. Едва начинал месяц в озерной заводи купаться, Никита с Лушей под заветной сосной встречались. Никита попросит девушку:

– Спой, Лушенька!

И покажется, что горная серебряная речка веселой водой зазвенела. Звездочки по синему сарафану рассыпала. И потекла, потекла по уральскому краю… От Лушиной песни певчие птахи просыпались, в девичью песню свои голоса вплетали.

Та заводка Большого каслинского озера, где Никита с Лушей миловались да песни распевали, Лушиной заводью зовется. И месяц там по-прежнему плавает в воде, как потерянная медная девичья сережка…

Однажды в шальную грозовую полночь приказчик Парамошка на огонек в сарайчик Никит Купцова заскочил. На пороге встал ошарашенным стодбом. С нарисованного Никитой портрета на Парамошку девичья красота смотрела. Волосы праздничным венком на уложены. Глаза как родники глубокие, невысказанной голубизной полыхают. Руки вскинуты крыльями лебедиными. будто в небо лететь зовут.

Заводская нюхалка столбняк с себя скинул, а Никита тут и спрячь портрет. У Парамошки дар речи объявился:

– Чья такая? С кого рисовал? Портрет давай! Натурально голима выдумка!

– Поблазнилось тебе, – ответил Никита – Не было никакого портрета.

Приказчик слюною побрызгал. За понятыми побежал. Стражников приволок. Обыск, устроил Весь сарай кверху дном перевернули, а портрета не обнаружили. Тогда связали парня и в пыточный погреб бросили. Но Никита и на другой день о портрете словом не обмолвился. Одно заладил: поблазнилось, мол, приказчику. С перепоя, видать, был.

От такого запирательства Парамошку взбесило – Подказал он заводским оплетышам парня на дыбу вздернуть. И за сокрытие мастерства да голимой выдумки бить плетями, пока говорить не начнет. Отхлестали Никиту до бесчувствия. А тот молчит. Оплетыши переусердствовали и чуть насмерть художника не запороли.

Пока барские прислужники художника обрабатывали, Парамошка про Лушу разузнал, и давай к девкиным родителям подкапываться. Богатым женихом себя выставлять. Лушины родители – люди бедные, крепостные, им от такого ухажера деваться некуда. с девичьим согласием в те годы вовсе не считались. День помолвки сам приказчик назначил.

Тут в Касли, как снег на голову, заводчик свалился, с компанией барских забулдыг. В Кыштыме все вино выхлестали и в Касли допивать приехали.

Парамошка общипанным петухом вокруг Зотова забегал. По-ласковому закукарекал. Про заводские дела отчитался. Под конец о своей женитьбе поведал…

– Гоже, гоже, – сказал Зотов. – Давно тебя следовало оженить. Вонью страшимой от тебя шибает. И вино в чаре с неумытой харей подаешь. Не помолвку вечером, а свадьбу велю сыграть. В церковь невесту не вози, без попа обвенчаем. Сам посмотрю, что за краля.

Сразу в приказчиковом доме, как при пожаре, работа началась. Баб да девок со всего поселка согнали. Парамашкины хоромы скоблят да моют. Стряпухи, как плотинные колеса, возле печей вертятся. Кучера выездных коней обихаживают, свадебные ленты в гривы вплетают.

В невестину избенку тоже приказчиковы люди посланы. Невесту по всем правилам к свадьбе гоиовят. Бедна родительская лачуга, да с девичьей красоты вся светится. А Луша виду не подает, что за приказчика Парамошку замуж собирается, за страшилу каслинского. Старикам – родителям весело улыбается.

Вскоре свадебные кони к избенке невесты подлетели. Мать с отцом, как Заведено, гостей встречать вышли. Только приказчиковы сваты с невестиными родителями и разговаривать не стали. Схватили девушку за руки – и в карету.

Луша оглянуться не успела, как в приказчиковой горнице очутилась. А там заводчик Зотов сидит в разгульной компании. Девичья красота и пьяных голов разом хмель вышибла. Словно перед бурей тишина наступила.

Зотов из-за стола выскочил и на Парамошку гнев обрушил: как смел от хозяйского глазу такую красавицу прятать?! Не девка – живой огонь!

Приказчик от барского гнева как осиновый лист затрясся. О женитьбе зазаикался.

– Прочь с дороги! – крикнул Зотов. – Лошадей!… В Кыштым еду! Стол с закусками да вином опрокинул. К девушке бросился, норовит за руку схватить. Да у Луши рука тяжелая, с малолетства к труду приучена Отмахнула зотовскую лапу и говорит спокойно:

– Вы меня на свадьбу везли. Так что же застолье-то кинули?

А Зотов, как отпор почувствовал, в ответ ласковые слова запел:

– Быть бы свадьбе, красавица, да жених не по нраву. В Кыштыме тебе другого подберу. Там у меня парни всем парня на отличку.

Много на счету Зотова кровавых дел значилось, и тут подумал, сойдет, потом камень девке на шею – да в воду. Кучера к злодейству привычные. Молчать будут. Парамошку, если шум поднимет, в Кыштыме прикончу. Приказчиково место не заказано. Еще лютее зверя подобрать можно.

– Ладно, – согласилась Луша, – хозяйскому слову я не ослушница. Придется в Кыштым ехать. Только свадебные бубенцы с коней снимите. И приказчика разрешите с собой взять.

Зотову что. Только крикнул. При свете каретного фонаря девушка еще краше заводчику показалась. Притянул, он к себе Лушу и поцеловать наметился. А взглядом по вырезу девичьего сарафана шарит. И увидел он, что на Лушиной шее на месте креста крохотная, выпуклая ладанка.

– Ты что? Некрещеного отродья, что ли?! – оторопел заводчик.

– А ты внимательнее гляди, – смело промолвила девушка. – Видишь, ладанка в форме креста отлита.

Заводчик с девичьей шеи ладанку сорвал, к фонарю поднес. Металл в глаза черным бархатом пыхнул.

– Из чугуна отлита – успокоился Зотов. – Бросовая поделка!…

– Как бы не так, хозяин! – рассмеялась Луша. – Не дорог металл в ладанке, да дорога работа. Ладанка моя с секретом. Секрет в том состоит, что нажать потайную кнопочку надо, которая ладанку раскроет. И где та кнопочка расположена, тоже знать требуется.

Схватил Зотов снова ладанку обеими руками. Давай ее во все стороны крутить. Вертел-вертел – не раскрывается чугунная поделка.

А Луша ему в лицо смеется. Взяла из зотовских рук чугунную диковинку. В ладошке повернула. Подышала на чугун, и в тишине звонкий щелчок раздался. Ладанка на две ровные половинки раскрылась: одна половинка к другой на крохотных шарнирчиках прикреплена. И так эти шарнирчики отлиты, что не поймешь, как и вращаются. Обработки тоже не заметно. Сплошное ажурное литье, да и только. А внутри ладанки другое чудо. На тоненьком чугунном сбельке висит маленькое чугунное семечко.

И белые прожилочки на нем, как у настоящего, выделяются. Величиной семечко в аккурат с подсолнечное. И словно при ветерке чуть-чуть на стебельке качается.

У Зотова от такого дива глаза на лоб полезли. И тут новый щелчок тишину потревожил: раскрылось семечко. А в нем крохотные часики… С мелодичным боем, да таким звонким, таким удивительным!… Стрелки на часах ровно полночь показывают. И только затих часовой бой, как из механизма песня вырвалась. Та самая, которую пела Луша любимому:

Выйди, выйди вечером

На резно крыльцо.

Зоренькой расцвечено

Милого лицо.

– Да это почище, чем блоху подковать! – изумился Зотов. – За такое диво половину всех уальских заводов купить можно? – И злобно на Парамошку кинулся: – Мастера давай! С какой выгодой от хозяина миллионную поделку скрыл!?

– Не гневайся, хозяин, – молвила Луща. – Художника Никиты Купцова работа. Крепостного мастера, который у тебя в пыточном погребе мается. Моего жениха нареченного.

Договорить не успела. Кончилась в чугунном семечке песня. И только последний звук оборвался, как приказчик Парамошка ужом из-под зотовских ног вывернулся и закрывшееся чугунное семечко растопыренной пятерней схватил. Хрустнул чугунный стебелек, как живая древесная веточка…

И сразу, несмотря на темную ночь, со всех сторон певчие птахи слетелись. Целая стая собралась и кружат над каретой. Парамошка, с зажатым в руке семечком, на глазах уменьшаться стал – вместо приказчика в карете общипанный горбатый петух заметался. По лешачьи завыл, закукарекал. А на голове у горбатого петуха не гребень, а маленькие черные рожки обозначились. Точь-в-точь как у отлитого в чугуне черта.

Разом вся птичья стая на чертаобразного петуха набросилась. И давай его куда попал о клевать. Рогатый петух в окно кареты с криком выметнулся. Птицы за ним. До самого утра, говорят, в лесах Каслинского завода птичий гам не смолкал.

И чугунное семечко пропало.

Долго после той ночи Зотов не мог вспомнить, как он в одиночестве на таежной дороге очутился. И только начнет о чугунном семечке подумывать, как в глазах черти замельтешат.

Луша же на хозяйской тройке обратно в Каслинский завод прискакала. Испуганные зотовские кучера беспрепятственно девичьи приказы исполняли. И сразу к погребу, где Никита Купцов томился. На хозяйской тройке молодые тут же Касли покинули. Пробовали их разыскивать, да не нашли.

Про чугунное семечко с той поры тоже не слышно. Но каслинских умельцев сомнение берет на счет его окончательной пропажи. Может, еще сохранилось оно. Отобрали лесные птахи у рогатого петуха редкостную поделку, голиму выдумку крепостного мастера. И лежит то семечко в буреломной чащобе в сосновом дупле. От дождей и снегов спрятанное. Зеленой кроной прикрытое. Кончится жизнь дерева, упадет слабеющая сосна, сбитая молодым вольным ветром. Выкатится из дупла в родную уральскую землю чугунное семечко и невиданным в мире мастерством прорастет.

СВЕРХТУРБИНА

В Свердловске, в производственном объединении «Турбомоторным завод» имене К. Е. Ворошилова делают сверхмощные теплофикационные турбины «Т-250».

Вот несколько цифр, характеризующих эти агрегаты. В расширителях конденсатора машины бушует ураган: скорость пара достигает 1440 километров в час, ротор вращается со скоростью 3000 оборотов в минуту. Чтобы перевезти турбину, требуется 11 железнодорожных платформ.

Одна тур6ика «Т -250» может согреть и осветить город с населением в 300 тысяч человек.

В Москве сейчас работает три уральских теплофикационных исполина, в Киеве – пять.

В 1978 году турбине «T-250» присвоен государственный Знак качества.

ПАЛАС С ОРНАМЕНТОМ

К восьми изделиям Далматовской ковро-ткацкой фабрики, имеющим государственный Знак качества, добавилось три. На этот раз почетного пятиугольника удостоены два паласа и ковер с оригинальными орнаментами, сделанными в традиционной уральской манере.

Специалисты фабрики в последнее время совершили несколько этнографических экспедиций по старинным селам Kyрганcкой области. В этих поездках они собрали много рисунков, которыми пользовались в старые времена ткачихи-надомницы, сфотографировали десятки разнообразных деревянных орнаментов, что украшают дома крестьян. Эти зарисовки и были положены в основу расцветки новых далматовских ковров и палаcов.

КРЕСТЬЯНСКАЯ ГАЗЕТА УРАЛА

В 1969 году в Свердловске был открыт мемориальный Дом-музей П. П. Бажова Недавно, в канун 100-летия со дня рождения знаменитого уральского писателя в музей пришла пожилая женщина Елизавета Алексеевна Черницкая, она принесла фотографию сотрудников редакции «Крестьянской газеты», издававшейся в Свердловске. Павел Петрович Бажов работал в этой газете заведующим отделом крестьянских писем. Е. А. Черницкая была заведующей подотделом расследования писем, именно ей Бажов передавал со своими резолюциями письма.

Позже, вспоминая о работе в «Крестьянской газете», Павел Петрович писал: «Поток писем тогда измерялся тоннами, а диапазон их был огромен: от мелких житейских вопросов до международных проблем в деревенском понимании. Какие ситуации, сколько материала для самых неожиданных поворотов! А язык! Это то самое, что только в молодости присниться может. Каким надо быть сухарем и чурбаном, чтобы не испытать на себе воздействие этой первоздапной красоты!» Фотография была сделана в 1927 году, в редакции газеты.

На снимке: (слева направо) первый ряд – машинистка А. Мизенцева, ответственный секретарь Плетнев. Заведующий литературным отделом А. И. Шубин, редактор газеты Ф. А. Михайлов, П. П. Бажов, машинистка Е. К. Алфимова, агроном редакции Н. Ларцев;

второй ряд – репортер Е. И. Кремлевская, Е. А. Черницкая, репортер И. Шухов, сотрудник литературного отдела Буйницкий, сотрудник сельскохозяйственного отдела А. Н. Потапова (фамилии двух следующих сотрудников редакции Черницкая не помнит), последний в ряду -юрист газеты Н. Комаров.

Анжелина РЯЗАНОВА

Снимок публикуется впервые.

Издано к юбилею

Широко отмечает страна столетие со дня рождения Павла Петра Бажова. Многие книжные издательства запланировали выпуск произведений уральского сказочника, воспоминаний о нем.

Хотя трехтомник П. П. Бажова в «Библиотеке отечественной классики» вышел в 1976 году, но и его можно считать юбилейным – это одно из наиболее полных собраний сочинений писателя.

Среднеуральское книжное издательство в Свердловске выпустило книгу избранных сказов и очерков и подарочное, с иллюстрациями, собрание сказов для детей.

В предъюбилейные дни на книжных прилавках появилось несколько разных «Малахитовых шкатулок». С иллюстрациями сказы П. П. Бажова вышли в Москве в издательствах «Советский писатель» и «Современник». Издана «Малахитовая шкатулка» также в Воронеже. Повесть П. П. Бажова «Зеленая кобылка» вышла в Иркутске.

Широко известна небольшая книжка дочери писателя А. Бажовой-Гайдар «Дом на углу» – воспоминания об отце. К юбилею Ариадна Павловна подготовила новое издание книги. Это будет не только рассказ о хозяине гостеприимного дома. В новой книге использован богатый архивный материал, за многие годы накопленный самим Павлом Петровичем.

Из мемуарной литературы заслуживает внимания изданная в Москве, в «советском писателе», большая книга «Мастер, мудрец, сказочник». Здесь собраны под одной обложкой воспоминания о П. П. Бажове родственников, друзей и соратников, писателей 39 авторов.

* * *

Имени Бажова…

Глубокое знание народных обычаев, колорит языка. яркие приметы края – сказы Павла Петровича Бажова отмечены уральским «духом». Творчество Бажова особенно дорого его землякам. Но что написано талантливо – написано для вех людей. Не удивительно, что имя мудрого уральского сказочника широко известно в нашей стране и увековечено во многих названиях.

В Москве, Челябинске, Усть-Каменогорске, Сысерти, в селе Северном Новосибирской области и, конечно же, в родном для Павла Петровича Свердловске есть улицы, названные в честь Бажова.

Свердловское профессионально-художественное училище N 42, где наследники бажовского Данилы-мастера учатся камнерезному ремеслу, носят имя П. П. Бажова.

По главной улице России – Волге-реке – ходит корабль, на борту которого начертано: «П. П. Бажов».

В Копейске и Усть-Каменогорске имя писателя присвоено Дворцам культуры.

Школы, народные и школьные музеи, пионерские дружины, библиотеки – не перечесть всего, что названо в честь уральского сказочника.

* * *

МОНТАЖНЫМ КРАН

На Чебаркульском ремонтно-механическом заводе выпускаются монтажные краны, которые существенно отличаются от своих собратьев – обычных подъемных. Монтажные краны оборудованы устройствами для подачи грузов с различными скоростями, что позволяет плавно и точно вести установку балок, панелей и других конструкций.

Чебаркульские краны могут работать и от внешних электрических сетей, и на собственной энергии, вырабатываемой дизель-электрическими установками. В отдаленных районах страны снабженные такими установками краны можно использовать и как передвижные электростанции – они обеспечат энергией небольшой поcелок строителей-первопроходцев.

Дизель-электрическому крану МГК-25 БР присвоен государственный Знак качества. Грузоподъемность этой машины – двадцать пять тони. А недавно на заводе освоено производство и более мощных кранов – на сорок тонн.

ВВЕРХ ПО ОБИ РЕКЕ…

Лев Квин

В моей коллекции почтовых отправлений до марочного периода есть старый невзрачный конверт, который, однако, может заинтересовать читателей «Уральского следопыта».

Вот его лицевая сторона (смотри фото).

«Благородному г-дину шихтмейстеру г-дину Позунову, следующему вверх по Оби реке на судах».

Несмотря на то, что отправитель допустил описку в фамилии (Позунов вместо Ползунов), нет никакого сомнения в том, что Письмо адресовано Ивану Ивановичу Ползунову, гениальному изобретателю паро-атмосферного двигателя непрерывного действия. Именно он носил редко встречавшееся в обском бассейне звание шихтмейстера – горных дел мастера.

Кто и когда писал письмо? Каким было его содержание? И почему такой странный и как будто совершенно неопределенный адрес: «следующему вверх по Оби реке на судах»?

Как известно, Ползунов родился в 1728 году в Екатеринбурге в семье солдата. Учился в словесной школе, потом, проявив неодолимую тягу к точным наукам, – и в арифметической. Но окончить ее юноше не довелось. Какой-то начальственный чин из Главной канцелярии сибирских и казанских заводов бесцеремонно прервал его учебу в школе и определил в механические ученики к известному уральскому механику Никите Бахареву.

Несколько позднее была образована канцелярия Колывано-Воскресенского горного начальства, куда вошли царские заводы; расположенные на территории нынешнего Алтайского края. Бригадир Веер, назначенный начальником этой канцелярии, забрал Ползунова с собой на Барнаульский завод.

Здесь двадцатилетний Ползунов был назначен на должность с трудно выговариваемым названием – гиттеншрайбер. А попросту он стал писарем-учетчиком руд и заводских припасов.

Однако будущий изобретатель быстро выдвинулся из среды рядовых писарей. Даже тогдашнее заносчивое начальство из пришлых саксонцев, относившееся с тупым презрением ко всему русскому, не могло не заметить его исключительных способностей. И вот Ползунов был возвышен до господина унтершихтмейстера – завидная по тем временам карьера для солдатского сына.

Отныне круг обязанностей Ползунова стал шире и хлопотнее. Ему было поручено ответственное деда: транспортировка водным путей серебро· и золотосодержащих руд на Барнаульский сереброплавильный завод. Эти руды добывались на Змеиногорском руднике в северо-западных предгорьях Алтая и доставлялись до Красноярской пристани на Чарыше, притоке Оби. Там их под присмотром Ползунова перегружали на речные суда и сплавляли по Оби к Барнаулу.

Отсюда такой странный, расплывчатый, но тем не менее по сути своей совершенно точный адрес на конверте.

Что же касается предполагаемого содержания этого дошедшего до нас письма, то оно могло носить лишь чисто служебный характер. Во-первых, потому, что на обратной стороне конверта остались следы сургучной печати, которой опечатывалась исходящая корреспонденция горной канцелярии. А во-вторых, частная переписка в те времена, да еще в Сибири, была величайшей редкостью. Неслужебные письма к перевозке, как правило, не принимались.

На Красноярской пристани Ивану Ивановичу Ползунову пришлось работать дважды: в 1753 году, когда он был еще унтершихтмейстером, и в 1759-1760 годах, уже в звании шихтмейстера – так назывался младший офицерский горный чин. По имеющимся данным, именно в этот, второй период работы на пристани Ползунов начал трудиться над осуществлением проекта своей знаменитой огненной машины.

Таким образом, письмо, конверт от которого находится в моей коллекции, было отправлено Ползунову в навигацию 1759 или 1760 года.

Сих дрожек делатель…

Борис Цыпин

В русском отделе Эрмитажа есть экспонат, мимо которого не может пройти равнодушно ни один уралец. Это, на первый взгляд, обыкновенные для XIX века конные дрожки. Но на них написано: «Сих дрожек делатель Нижнотагильского Его превосходительства господина Николая Никитича завода житель Егор Григорьевич Жепинский…»

Кто же он такой – сих дрожек делатель?

Все знают создателей первого российского пароваза – отца и сына Черепановых. Многие слышали о Худояровых, Артамонове и других тагильских мастерах. Однако мало кому известно имя Егора Григорьевича Жепинского, изредка упоминаемого в краеведческой литературе под фамилией Кузнецов.

Егор Григорьевич Жепинский родился 23 апреля 1725 года в семье кузнеца Выйского медеплавильного завода. В некоторых, очень немногочисленных документах он пишется под фамилией Кузнецов, причем в этих случаях почти всегда добавлено – «он же и Жепинский», а один-два раза изобретатель упомянут как Григорьев. Можно, конечно, спорить, какая из трех названных фамилий является подлинной, но мы полагаем, что употреблять следует ту, которой называл себя сам изобретатель. Он же называл себя Жепинским, о чем, помимо многочисленных документов, красноречиво свидетельствует сделанная под его диктовку надпись на механических дрожках. Думается, что эта фамилия происходит от названия села, где родился и вырос его отец, – село Жепиха Нижнегородского уезда, жители его – Жепинские.

В августе 1771 года Егор Григорьевич Жепинский по специальному предписанию Демидова стал «почитаться первым слесарным и кузнечным мастером». Ему предоставили отдельную мастерскую, определили 20 копеек жалования в день и приставили семь учеников, одним из которых был, кстати, Ефим Черепанов.

В 1775 году Жепинский завершил работу над большими астрономическими часами, остатки которых сохранились в Нижнем Тагиле, а на следующий год предоставил Демидову действующую модель катальной машины – первого в мире непрерывного прокатного стана. В 1776 году он усовершенствовал резальную машину, затем совместно с кузнецом Субботиным построил первый на нижнетагильском заводе листопрокатный стан.

В конце 1785 года Егор Григорьевич начал конструировать и мастерить механические, как он сам назвал их, дрожки. Закончил он их в 1801 году.

Трудно сказать, какую цель преследовал изобретатель, создавая этот уникальный экипаж. Может быть, он рассчитывал завоевать расположение Демидова, а, может, надеялся получить освобождение от крепостной зависимости?

Егор Григорьевич задумал подарить механические дрожки императору Павлу 1. Он обратился в заводскую контору с просьбой о разрешении доставить экипаж в Москву лично. Поскольку он был «старостью лет и слабостью здоровья от работ уже уволен», то эту его просьбу уважили.

В конце 1801 года Жепинский был в Москве, а вскоре «представил Eго Величеству изобретения своего дрожки». Павел 1 подарок принял и тут же передал его жене – императрице Марии Федоровне.

Неизвестно, находились ли дрожки в употреблении, а если находились, то долго ли? В 1838 году они были переданы придворной конторой Конюшенному музею в качестве экспоната, о чем в одном из каталогов музея имеется запись.

В императорском музеуме Конюшенной конторы музыкально-путемерные дрожки Е. Г. Жепинского были заприходованы под номером 49 и экспонировались там вплоть до 1917 года.

Вскоре после революции Конюшенный музей был закрыт, но механические дрожки, как выдающийся памятник русского народного творчества, передали в государственный Русский музей в Ленинграде. После Великой Отечественной войны уникальный экипаж был передан в Эрмитаж, где и сейчас экспонируется в Русском отделе.

Несмотря на то, что прошло около 180 лет с тех пор, как были изготовлены дрожки, они хорошо сохранились.

Дрожки Жепинского – это открытый четырехколесный экипаж, рассчитанный на трех человек – кучера и двух седоков. Сиденья обиты тонким зеленым бархатом. Сами дроги окрашены красной краской, оси и колеса – черной. Диаметр задних колес равняется 678 миллиметрам, значит, длина окружности обода составляет ровно одну сажень – 2134 миллиметра.

Е Г. Жепинский

Над задней осью дрожек помещены два фигурных металлических футляра. В одном из них находится орган, в другом – путемерное устройство. или верстомер. Оба футляра расписаны масляными красками и покрыты знаменитым хрустальным или тагильским, лаком. В отдельных овальных медальонах художник изобразил горы, леса, дома, массовые народные гулянья, охотника, качели… Покрытые лаком рисунки на футлярах отчетливы и поныне.

Ниже циферблатной доски путемерного устройства, на металлическом листе, прикрепленном над задней осью экипажа, изображен сам конструктор механических дрожек – Егор Григорьевич Жепинский. Это, кстати, – единственный известный портрет изобретателя.

На портрете Егор Григорьевич пожилой уже человек с темной окладистой бородой, подстриженными под кружок волосами, с живыми блестящими глазами. Одет он в длинный темно-коричневый кафтан, подпоясанный потрепанным кожаным ремнем, и держит в руках большие карманные часы.

Во время движения экипажа играет музыка. На ходу дрожки могут исполнять несколько разных мелодий.

Путеизмерительное устройство является наиболее ценной частью механических дрожек Е. Г. Жепинского. Дело в том, что расстояние, которое прошел экипаж, верстомер фиксирует путем подсчета числа оборотов колеса. Так как длина окружности обода рассчитана заранее, по числу оборотов легко узнать длину пути. Во время движения дрожек стрелки на циферблатах показывают пройденное расстояние, а звук колокольчика отмечает каждую версту пути. имея в руках обыкновенные часы, по звуку колокольчика можно совершенно точно определить скорость движения экипажа. Путемерный механнэм Желннского – простой прототип современных спидометров,

В 1802-1803 годах в Москве состоялось несколько публичных испытаний дрожек. Об одном из них сохранилась интересная запись, сделанная Иоанном Багратиони. Это, кстати. – сын последнего грузинского царя Георгия XII. Он жил в Москве и был, в основном, литератором.

В записи этой есть такие слова:

«Эти дрожки сделал сибиряк, которого звали Георгий, и привез в Москву. И многие старики-мастера, увидев, удивлялись, и сказали, что это первейшее мастерство в мире, что никто до сих пор не слыхал о подобном мастерстве. И мы тоже превелико удивлялись, понравилось нам, как человек без знаний сделал это своим умом».

Благосклонно приняв подарок крепостного, Мария Федоровна решила отблагодарить изобретателя и выкупить его вместе с ближайшими родственниками на волю. 27 июня 1804 года Н. Н. Демидов написал отпускные Жепинскому и его племяннику с семьями. Отпускная, выписанная на имя Егора Григорьевича, – любопытнейший документ:

«Лета тысяча восемь сот четвертого июня месяца в 27 день Тайный советник действительный камергер и Ордена Святого Иоанна Иерусалимского Командор Николай Никитич сын Демидов в силу высочайшего именного соизволения… отпустил я Николай крепостных моих людей Егора Григорьевича Кузнецова (он же приватно и Жепинский) с женой его Акулиной Даниловной и девицу Настасью Андреянову дочь Ошиткову, написанных в последнюю пятую ревизию за мною в числе вечноотданных исчисленных равно с крепостными Пермской губернии Верхотурского уезда при Нижнотагильском чугуно-плавиленном и железоделаемом моем заводе вечно на волю; почему впредь, как мне Николаю так и наследникам моим до них Кузнецова жены его Данилавой и девицы Ошитковой, дела нет и ни почему себе принадлежащими не почитаю; а вольны они объявя сию отпускную где следует избирать род жизни какой пожелают…»

Расписка в получении отпускных для себя и племянника – последнее упоминание о Жепинском, которое удалось обнаружить в архивных документах. Известно, что «выправив» в Петербурге эти бумаги, Егор Григорьевич уехал на Урал, но никаких сведений о дальнейшей судьбе изобретателя не имеется. Не удалось установить даже дату его смерти.

ОПЯТЬ ВЕЛОСИПЕД…

Каждый знает, что первый в мире двухколесный велосипед с педалями был изобретен и сделан в Нижнем Тагиле уральцем, уроженцем Пожвинского завода Ефимом Михеевичем Артамоновым.

Символично, что и сейчас Урал – край развитого велостроения, что дважды орденоносный Пермский машиностроительный завод имени Октябрьской революции является базовым предприятием по велостроению в стране.

Прекрасные машины – мужской дорожный велосипед «Урал» – с прочной рамой, широкими шинами, высоко поднятым рулем, с ручным тормозом: дорожный велосипед со складной рамой «Кама». Все вепосмпеды – более 10 моделей, изготовляемые на заводе. выпускаются только с государственным Знаком качества.

А их каждые сутки с конвейеров сходит свыше трехсот штук.

В скором времени завод начнет выпускать еще семь новых изделий, в том числе мужской дорожный велосипед «Урал» со стальным коробчатым ободом, дорожную машину с разборно-складной сварной рамой «Кама», две модели детских самокатов, две модели эргопедов, или вело-тренажеров.

ВЕЧНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ

Рассказ

Владимир ЧЕТВЕРИКОВ

Рисунки А. Банных

Давно уже не ходили по этой тропинке. Когда-то через самые топкие места были проложены жерди. Они сгнили, и я проваливался в чавкающую грязь по колено. От маленькой заимки сохранились только болотистая пустошь, поросшая кривыми елочками, да полусгнивший сруб баньки. В годы коллективизации последние уцелевшие индивидуалисты сложили на дровни свой немудрящий скарб, вывезли все постройки. И болотистая тайга быстро захватила освободившееся место. Похоже, с тех пор никто сюда и не захаживал.

Чудо еще, что тропка угадывалась в этой трясине. Она должна привести к оврагу, а там… Пока все шло так, как описывал Иван Федорович. Скала Старуха осталась слева, развалины заимки позади. Тропка пошла под уклон. Злее зазвенели комары – от них в этих сырых местах, куда не долетает ни ветерка, спасенья нет…

Прошлым летом мы с Иваном Федоровичем сидели в небольшом садике на задах его домика, и он – что греха таить – выставил на стол второй графинчик домашней настойки. Повод был – Иван Федорович получил солидное вознаграждение за очередное рацпредложение. Золотые руки были у мастера, да и голова варила – дай бог каждому. Придумал он на этот раз полуавтоматический станок для выделки скоб. Пока эти скобы нужны были десятками, их без усилий делали «подручным способом». Но когда счет пошел на сотни… Словом, Иван Федорович выручил весь цех. – Это ерунда, – гудел Иван Федорович в ответ на мои подхалимские восторги. – Вот дед мой, Назар, тот обходился без всяких нынешних приспособлений да микрометров, а такие вещи мастерил, что мне со всей нашей техникой не повторить! У нас в роду все кузнецами были – отец мой, и прадед. Но дед Назар всех перещеголял, Рассказывают, еще подростком деревянный велосипед смастерил. В те времена и телега-то хорошая редкостью была. А он такую повозку соорудил на двух колесах – коня перегонял на ней. И всего железа пошло – только в ободья для колес…

Прадед-то наш по тем местам крепким мужиком считался. Ели досыта, деньга кое-какая водилась. И что удивительно – в грамотеи своих детей вывести вздумал. У нас ведь как тогда? Грамота – она для бар, а крестьянам да мастеровым она только во вред. Зачитается-де паренек, и уже не помощник по родительскому делу. А прадед одно твердил: последнюю, дескать, копейку отдам, а выведу сыновей из темноты.

Определил Назара в школу. За двадцать километров тот киселя хлебал, только по воскресеньям его дома видели. Учился охотно, особенно к математике у него пристрастие было. Учил его математике один из ссыльных, политический. Так тот прямо говорил прадеду – талант у вас Назар, грех будет всем нам, если загубим такое дарование.

Однако недолго пришлось учиться Назару. На третий год сгорела кузня у прадеда, сам он занемог. Пришлось Назару – он старший из всех детей был – самому к наковальне становиться.

Кое-кто из стариков и сейчас еще рассказывает чудеса про Назара. Любой хитрый замок мог исправить, любую мужицкую снасть налаживал с одного заходу. Да что там, мужицкая снасть не хитрая вещь. А вот заезжал к нам заводчик – из мелких, но занозистый. Так он из Германии вывез хитрую шкатулку с музыкой. Потайной замок был в этой шкатулке, а как его открываешь – колокольчики звенят, в мелодию сливаются. Только недолго он хвалился заграничной диковиной – что-то заело в ней. И открываться перестала, и музыка заглохла. Пожаловался он как-то Назару. До чего, говорит, хитрая выдумка – кому ни давал в городе исправить, никто не берется. Назар и загорелся – давай, мол, починю! В твоей ли деревенской кузне, насмехается заводчик. Назар и поспорил с ним, – если не починит, три любых заказа бесплатно выполнит. А если починит, затребовал Назар совсем уж несуразную штуку – книгу, в которой писалось бы о вечных двигателях. Заводчик был хоть и мелкий, но коммерческое училище окончил, свет повидал. Он Назара на смех поднял – уж не думает ли кузнец вечный двигатель изобрести?

– Знаю, – говорит Назар, – что дело это несбыточное. А все же книжку такую тебе достать не трудно, желательно было бы получше познакомиться с этим делом.

Недели через две приносит Назар заводчику шкатулку. Точно, починил. Повернул ключ заводчик – и крышка отскочила, а тихие колокольчики заиграли «Камаринскую».

– У меня другая музыка была, заграничная, – удивился заводчик.

– Наша-то лучше, – смеется Назар. – Да и посложнее будет… А потом объяснил, что заграничная музыка красиво была придумана, да непрочно. Пришлось все выбрасывать и ставить новый механизм.

Угодил Назар заводчику. Но и тот в долгу не остался. Хоть через полгода, а привез-таки Назару книгу, да не одну, а целых четыре. Рассказывалось в них, какие вечные двигатели придумывались в разных странах, доказывалось, почему нельзя такой двигатель построить.

А ведь угадал заводчик. Давно загорелся Назар мечтой построить такой двигатель, чтобы работал, пока не рассыплется. И чтобы приводился в действие сам собой, без всякой силы со стороны.

Книжки заводчика в одном ему пригодились – не стал он повторять конструкций, которые уже до него пытались изобрести. А чтобы не досаждали насмешками – начал он прятать свою работу. Отыскал глухой овраг за деревней, поставил там сруб и перенес туда весь свой инструмент. Совсем забросил кузнечное ремесло, все, что мог выручить, тратил на разные покупки. И чего только не навез в свою мастерскую! Железо, медь, олово, камни всякие, сам руду плавил. Неделями не выходил из своего оврага, хоть в доме – шаром покати. Хорошо, бабушка моя была под стать Назару – настоящая медведица. Сама начала брать заказы на кузню, сама встала у горна. Невиданное дело-баба кузнец! Бывало, вся деревня сбегалась посмотреть, как она орудует молотом. Как ей доставалось – уж не могу сказать, а только несложные заказы исполняла исправно. Я так думаю, что заказы ей давали больше из любопытства – как, мол, баба справится? А тут и отец мой в силу входить стал. С семи лет уже возился в кузне, привыкал к инструменту, а чуть позже и помощником бабушке оказался – встал к наковальне в двенадцать лет.

И заметь, не упрекала бабушка Назара. Другая бы поедом ела за то, что ничего в дом не несет, возится целыми днями в своем овраге. Кормить-то ведь бабушке пришлось не только всю семью, но и самого хозяина. И ничего! Сядут, бывало, за стол, а на столе картошка, капуста квашеная да квас с черным хлебом. Бабушка подбадривает: ладно, мол, отец, закончишь свое дело, поедим и сала.

А дело это затянулось чуть не на семь лет, Пришла деду в голову одна мысль. Вот, думает, магнит притягивается к железу, а к дереву – нет. А если найти такой состав, который отталкивает магнит? Тогда представим себе большое колесо, обод которого утыкан магнитами. Поставим его вертикально. Постелим под одну половину колеса состав, притягивающий магнит, а под другую – состав отталкивающий. Одна сторона колеса перевесит, и оно начнет вращаться.

И добился же, старый черт! Нашел такой сплав, о каком ему мечталось. И колесо свое соорудил. Тяжелое, пудов на двадцать, но так его приладил, что пальцем тронешь и ворохнется. А под обе стороны колеса подвел пластины своего сплава. Состав его держал в строжайшем секрете. Говаривал только, что лист этого сплава с лицевой стороны притягивает магниты а с обратной – отталкивает.

Отец рассказывал, как Назар впервые запустил свой вечный двигатель. Трое суток не вылезал из сруба, туда ему бабушка и еду посылала с моим батей. Тот поставит горшочек с к шей на пол и смотрит вместе с Назаром на колесо. А колесо крутится, поскрипывает, да еще маленькие жерновки вращает. Назар наскоро похлебает из горшка и опять смотрит. Только иной раз скажет, словно не веря себе:

– А ведь идет дело-то, Федя, крутится колесо!

Пришел в избу на третий день, достал откуда-то штоф водки, – хоть и не любитель был хмельного, а тут как не отметить удачу?

– Довел, – говорит, – старуха, дело до ума! Хватит нам мучиться. Будут нас помнить по все державе!

По деревне пошел слух о Назаровой диковине. Ходили, смотрели. Покрутят головами, похвалят Назара, спросят, как оно действует. Назар только ухмылялся. Вечное оно, говорит, само по себе вертится! Ну, мужики затылки чешут: крепко-де Назар таит свой секрет, и правильно делает!

Зашел как-то Флегонт, местный богач, мельник. Тот всерьез заинтересовался, особенно жерновки его озадачили.

– А что, Назар, – говорит, – если настоящие жернова поставить?

– Не потянет, – объясняет Назар. – Надо колесо делать куда тяжелее моего, да и магниты нужны посильней.

– Тогда лучше уж мое водяное колесо, – говорит Флегонт. – Твоими жерновами много не мелешь. – С тем и ушел.

А дед в город засобирался. Шутка ли, вечный двигатель изобрел! Это какой шум на весь мир! Вот и решил Назар объявить о своем изобретении влатям. Неглупым мужиком был мой дед, книжки читал, и в математике разбирался, а в жизни был сущий младенец. К каким властям идти? Назар из властей знал только воинского начальника. К нему и явился. Так, мол, и так, ваше благородие, изобрел вечный двигатель, хочу послужить отечеству. А тот глаза выпучил, надулся, да как заорет:

– Тебя кто сюда до пустил? Ты что, смеяться пришел? Знаешь, перед кем стоишь? Да я тебя в бараний рог согну!…

Еле выскочил Назар из присутствия. Он-то думал, что его сразу в вагон посадят и отправят в Петербург с музыкой и цветами. А тут чуть в кутузку не угодил. Стоит на улице, не знает, к кому еще обратиться. На счастье вспомнил про знакомого заводчика, которому шкатулку чинил. Выяснил, где он живет, пошел к нему. Тот узнал Назара, велел принять его, за стол с собой усадил.

Ему и поведал Назар о своей беде. Изобрел дескать, вечный-то двигатель, а вот кому представить его не знает. Как примется заводчик хохотать – едва отдышался

– Ох, умора, – хрипит. – Вечный двигатель, говоришь? Ну-ну, держи уж лучше язык за зубами, не смеши честной народ!

Потом все же сжалился. Сходи, советует, к ученым людям, они уж разберутся что к чему, растолкуют тебе, деревенщине, твою глупость.

Было это перед первой мнровой войной. В нашем губернском городе только-только университет открылся – первое высшее учебное заведение на три губернии Добрался туда Назар. Докладывает швейцару – хочу видеть главного ученого человека, важное заявление имею. Тот только бородой трясет. Хорошо, пробегал там какой-то молодой адъюнкт-профессор, уловил разговор.

– Вам что, – говорит, – почтеннейший?

– Ваше благородие, – умоляет Назар. – Сделан мною вечный двигатель. Хочу представить его ученым.

– Ах, вечный двигатель, – тот нисколько не удивился. – Тогда вам надо по естественным наукам. Рекомендую профессора Васильева. – Написал фамилию на бумажке, потом посмотрел на Назара, выбросил бумажку. – Впрочем, лучше я вас сам проведу.

Проводил Назара до какого-то кабинета постучал.

– Николай Евгеньевич, рекомендую, изобретатель вечного двигателя, – фыркнул и скрылся

Николай Евгеньевич принял, однако, Назара вежливо. А потом даже и заинтересовался, когда обнаружил, что неотесанная деревенщина имеет неплохое представление о сути вечного двигателя, математику знает прилично.

– Как все же талантлив наш народ! Жаль, голубчик, жаль, что вам не пришлось поучиться основательно. На каком же принципе работает ваш двигатель?

Назар объяснил. Долго объяснял и путано. и не удивительно. Самый лучший ученый не только тех лет, но и сегодня не смог бы толково объяснить, отчего колесо у Назара все же крутилось. Николай Евгеньевич выслушал, однако, внимательно.

– Сколько сил, дорогой, вы убили, сколько времени потеряли! Ведь вечный двигатель невозможен. Законы природы не позволяют.

– Да вы бы взглянули, ваша честь! Работает он у меня.

– Верю, что механикус, как говорили наши предки, вы искусный. Может быть, благодаря какой-либо хитрой передаче, ваше колесо крутит ветер, может, подземный ручей под ним протекает и приводит его в движение. Однако это еще не вечный двигатель. Перед законами природы человек, увы, бессилен. Жаль, время у меня ограничено. А впрочем, мы вот что сделаем. У меня сейчас как раз лекция о законе сохранения энергии Посидите, послушайте, – и ввел деревенского мужика в сапогах и с бородой в «благородное собрание», к студентам в аудиторию.

Дед рассказывал, что очень увлекательно и понятно говорил Николай Евгеньевич. Доказывал, что энергия не может появиться «из ничего» и исчезнуть бесследно, что она, как и материя, неуничтожима. А под конец добавил:

– И однако до сих пор существуют изобретатели вечного двигателя. Рождаются самые хитроумные конструкции – конечно, ни одна из них не действовала, не действует и не будет действовать. Рождает их дремучее невежество, пренебрежение к азам научных знаний. Вот и сейчас среди нас находится один из таких изобретателей, человек, несомненно, неглупый, талантливый, трагедия которого заключается в том, что…

Назар не дослушал. И стыдно ему стало, будто его голышом на обозрение выставили, и горько, и злоба его обуяла. Встал он и пошел прочь. Ладно, думает, все равно не поддамся, прошение на высочайшее имя пошлю, а своего добьюсь. Уходя, оглянулся и во весь голос гаркнул, как Галилей, о котором, скорее всего, и не слыхивал:

– А все же колесо-то мое вертится!

Так, несолоно хлебавши, и вернулся домой. Злой, голодный, весь в пыли, даже в Избу не заглянул, а сразу в овраг, к своему двигателю. Выдернул чеку, сел там и просидел до темноты. Там душой и отошел. Крутится колесо, поскрипывает, жерновки шуршат… Потом остановил колесо и пошел домой. Всю ночь сидел, сочинял письмо на высочайшее имя. Сколько бумаги извел. Наш волостной писарь потом помог ему довести до ума это сочинение Черновики сам видел, да затерялись они где-то. Отрывочно помню. Что-то там было такое: «припадая к стопам… ревнуя о славе Отечества… не откажи, го сударь, послать знающих людей.»

Отправил он это прошение, ждал, ждал ответа – больше года ждал. И дождался. Въезжает в деревню губернский чиновник на тройке.

– По высочайшему повелению требую Назара Власова!

В дом к Назару полдеревни ввалилось. Передал Назару чиновник высочайшую награду – медаль, которыми в те времена за усердие награждали дворников. Назар взглянул и руки у него опустились.

– Ваше благородие, а разве мой вечный двигатель не велено вам осмотреть?

– Бери, Власов, медаль да благодари за монаршую милость, а мне с тобой некогда лясы точить, – с тем и уехал губернский чиновник.

Плюнул Назар, выругался да и привесил эту бляху на шею своей собачонке Жучке. Крепко озлился мужик! Ну, тут уж ему долго ждать не пришлось. На той же неделе арестовали его «за надругательство над царской наградой» и увезли в губернию. Домой он не вернулся – угодил на фронт. Там и сгинул без весточки.

В войну, да в гражданскую, сам знаешь, крепко оскудела деревня. Дожили до того, что молоть стало нечего, да и негде. Флегонт Филимонов поджег свою мельницу, чтоб большевикам не досталась, и скрылся. Начали в деревне молоть зерно на ручных жерновах. Не так уж и много его было, перебивались. Тут моя бабушка и вспомнила о вечном двигателе Назара. Пошла как-то в его сруб да и выдернула чеку. И завертелось колесо, жернова закрутились. Почихала бабка. пыли там накопилось порядочно – и засыпала лукошко зерна. Ничего, исправно смололи. Прознали об этом бабы – мужиков-то, почитай, не осталось – и пошли к ней со своим зерном. И ей за помол – по пригоршне муки: невелик прибыток, а жить можно.

И никто не дивился, никто не задумывался, что мелет муку с помощью первого на земле вечного двигателя. Добром поминали Назара за хитрую выдумку, жалели, что не поставил он настоящие жернова, как у Флегонта. Была бы, мол, тогда в деревне настоящая мельница.

Прискакал как-то в деревню красный командир с партизанским отрядом, – губернский город колчаковцы заняли, так красные по глухим заимкам хоронились. Узнал про бабушкину мельницу. Смели, говорит, к нам зерно. У них, правда, не лукошки были, а мешки. Однако хоть и тоненькой струйкой, но бежала мука и день, и ночь. Командир сам просидел весь день у Назарова колеса.

– Что-то к пойму, как оно действует, – говорит. – Запруды на рyчейке нет, и не ветряк это, а мотора здесь и поставить негде.

– Вечным двигателем муженек называл это колесо, – объяснила бабка. – Вроде ему ни воды, ни ветра не надо, крутится само собой без остановки.

Хмыкнул командир, однако осмотрел колесо внимательно.

– Ничего, – заключил, – не пойму. Тут профессора надо. Вот погоди, расколошматим буржуев, сам из Москвы ученых привезу.

Что с ним потом сталось – не знаю. А только когда беляков вышибли, ушел мой отец в город, на заработки. Стал городским. А бабушка еще лет десять жива была, никуда не хотела переезжать, так ее и похоронили на заимке.

Мне уже семнадцать было, когда мы с отцом выбрались на старую заимку. Там давно никто не жил, от нашей избы только куча битых кирпичей осталась. Однако сруб Назара был еще цел. Отыскали мы его. Как сейчас помню – бурьян вокруг вырос могучий, да и в самом срубе крапива вытянулась. Подошел отец к колесу, выдернул чеку – и вздохнуло оно, словно старик, которого разбудили, качнулось, заскрипело – да и пошло крутиться. И жерновки заработали.

Вот тут-то мне отец и рассказал всю историю Назара. А я тогда в техникуме учился, считал себя куда как специалистом. Поднял отца на смех. Вечного двигателя, говорю, быть не может, поскольку чудес на свете не бывает.

– Хорошо, – отвечает отец, – тогда растолкуй, отчего оно крутится?

Честно говорю, обшарил я весь сруб, искал какой-нибудь скрытый привод. И не нашел… Часа два мы с отцом просидели после этого в срубе – и кояесо все крутилось без остановки. В чем там хитростьдо сих пор не могу сказать.

Иван Федоровнч вздохнул, закончив рассказ, и разлил остатки по рюмкам.

Может, в самом деле дед ваш изобрел какой-нибудь невиданный механизм? – сказал я, помолчав.

Иван Федорович задумался.

– Рассказывал я о Назаровой мельнице кое-кому на заводе, – ответил он наконец; – Интересовались многие, а верить никто особенно не верил. Да и кому верить-то? Был я тогда безусым юнцом, только что кончил техникум. На заводе – без году неделя. Да и не до сказок было тогда – весна сорок первого, война надвигалась. А потом сам я четыре года на передовой отмахал – еще два года – по госпиталям провалялся. Так что выкинул из головы всю дедову механику. Это вот сейчас – заговорил ты о моем рацпредложении, и вспомнился мне дедов вечный двигатель. Сдается мне, что есть там что-то такое, чего ни я, ни кто другой не разглядели. Хочу как-нибудь съездить туда, да только на подъем тяжел стал, мхом обрастаю. Вот, может быть, ты?… Если хочешь, съезди, погляди на Назаров сруб. Если, конечно, он цел остался. Ведь, почитай, больше полувека прошло, как поставил его Назар…

Так я и оказался в этом покинутом людьми углу. Солнце садилось. Комары жужжали все злее. Я подумал, что пора бы отыскать подходящее место и раскинуть привал. И тут увидел серый, обросший мхом приземистый сруб. Подступы к нему охраняли разросшийся бурьян, кусты малинника.

Я на пролом пробился к выходу, открыл подгнившую дверь. И увидел Назарова колесо.

Сработанное добротно, из мореного дуба, – не поскупился дед Назар на материал, – оно возвышалось почти до потолка. Густые сети паутины обвили его сверху, а сквозь провалившийся пол пробились буйные плети крапивы. Однако у меня хватило соображения понять, что весь механизм очень прост, что в нем нечему даже ломаться. Колесо насажено на вал, прочная передача вела к небольшим жерновам, Покрытым толстым слоем пыли. Среди этого запустения совершенно не тронутыми временем казались плиты из какого-то неизвестного мне сплава, лежавшие под правой и левой сторонами колеса. Видно было, как тщательно и любовно прилаживал их мастер.

Я предусмотрительно захватил с собой банку со смазочным маслом. Во все зазоры, везде, где. по моим соображениям, могли находиться подшипники и механизмы передачи, я налил масла. Подождал немного, усмиряя внезапно забившееся сердце, и выдернул чеку. Колесо как-то по-стариковски вздохнуло, охнуло, подняв тучи застарелой пыли, качнулось, заскрипело, закряхтели жернова… Ошалев, я смотрел на него и пять, и десять, и двадцать минут. колесо вращалось. Неторопливо мелькали спицы, поскрипывали жерновки, улеглось понемногу облако пыли.

Какое-то время я стоял ошарашенный, с глупо вытянувшимся лицом. Потом подумал, что Иван Федорович прав, и Назар открыл какой-то принципиально новый двигатель. Уже стемнело, и обследованием заниматься не имело смысла. Я осторожно прикрыл дверь и чуть не на цыпочках вышел из сруба. За десяток шагов еще было слышно, как скрипит колесо. Тонкое бульканье ручья доносилось снизу. Жиденькая его струйка явно не в силах была бы даже повернуть колесо. Ветра, особенно здесь, в овраге, ни малейшего. Какие-либо другие известные мне двигатели исключались. Что же приводило в движение загадочное колесо? Ломая над этим голову, я выбрался из оврага, нашел удобное открытое местечко и запалил костер.

Проснулся я еще до восхода солнца и сразу поспешил к оврагу. И нисколько не удивился, услышав еще издали скрип и кряхтенье. Колесо работало. Оно исправно крутилось всю ночь. Сейчас я внимательно рассмотрел его. Десятка два тяжелых постоянных магнитов были закреплены по ободу колеса. И никаких замаскированных приводов, передач я обнаружить не сумел.

Успокоился на том, что Назар, видимо, искусно спрятал двигатель в самом колесе. Ничего другого мне в голову не приходило.

Остановить колесо было нелегко – оно было достаточно массивным, а тормоз одряхлел до такой степени, что дерево от соприкосновения с ободом начинало крошиться.

Обратно я шел с рюкзаком грибов и обдумывал статью; которую напишу в газету о чудесном механизме Назара.

* * *

Сотрудник областной газеты долго со странным выражением смотрел на меня, прочитав мою рукопись.

– Кто мог бы подтвердить все, о чем вы здесь рассказываете? – спросил наконец он.

– Внук Назара, Иван Федорович Власов.

– Не он ли работает на Н-еком заводе мастером? – оживился сотрудник. – Я писал о нем.

– Да, он известный рационализатор.

– Странно, очень странно. Вы понимаете, что напечатать заметку в таком виде мы не можем? Вы хотите, чтобы мы стали посмешищем на весь Союз? Если я сейчас понесу вашу заметку редактору… Знаете, что мы сделаем? Я свяжу вас с научным центром, покажите эту заметку там.

Через полчаса я сидел в клетушке Бориса Николаевича Баранова, аспиранта-физика. Не понравился он мне поначалу – черная шевелюра, черная бородка и усики на моложавом лице. Издалека чувствуется солидный ученый – усмехнулся я про себя. Глаза у него на лоб полезли, когда он прочитал мое творение.

– Вы не обижайтесь, – сказал он мне. – Комментарий к этому может быть только один: чепуха, не заслуживающая серьезного внимания. Вы утверждаете невозможное.

– Этого не может быть, потому что быть никак не может, – разозлившись, процитировал я Чехова. – Я сам, своими глазами видел это колесо, и оно крутилось!

Борис Николаевич внезапно улыбнулся.

– Можно допустить только одно – вы не заметили двигателя, который приводит в действие колесо. Какая-нибудь сжатая пружина или ветряк. Я хочу услышать от вас точное описание колеса Назара.

По-моему, я не упустил ничего, сосчитал даже число магнитов, прикрепленных к ободу колеса. Особенно заинтересовала Баранова «подстилка» под колесом.

– Значит, состав этого сплава Назар держал в строгом секрете? И вам показалось, что он неоднороден под левой и правой стороной колеса? Пожалуй, в этом что-то есть.

Потом, тряхнув шевелюрой, он поднялся и протянул мне руку. Я протянул свою, но он рассмеялся:

– Нет, я не прощаюсь, я хочу попросить у вас ваше сочинение. Ненадолго. Мы что-нибудь придумаем. Дайте ваш телефон, я вам позвоню.

Звонка я ждал недели две и, наконец, дождался. Баранов попросил прийти к нему вечером домой – потолковать в неофициальной обстановке.

Встретил он меня в передней, заботливо помог снять шляпу и пальто, провел в комнату.

– Мама, как с чаем? – крикнул он, проходя мимо слабо освещенной кухни. – Люблю чай из самовара, – добавил он, когда мы расположились за столом. – Кстати, мой корень из тех же мест, что и Назар. Матери моей уже за семьдесят, но она до сих пор помнит слухи о «колдуне Назаре».

В комнату вошла седенькая полная старушка с кипящим самоваром в руках. Видимо, она уловила последние слова сына.

– Еще бы не помнить, – неожиданно молодым, звучным голосом заговорила она. – мя мать ни за что не соглашалась молоть зерно на Назаровой мельнице. Говорила, нечистая сила там жернова крутит. Мне тогда еще восемнадцати не было, самого-то Назара я уже не застала, а мельницу разглядывала часто. И вот что я тебе скажу, – доверительно повернулась она ко мне, – сын мой не верит, смеется, а ведь там ни ветряка, ни водяного колеса в самом деле не было. Как же жерновки крутились? Не иначе, и впрямь нечистая сила помогала, – усмехнулась она, и по этой усмешке я угадал, что ни в какую нечистую силу она, конечно, не верит.

После чая старуха выгнала нас дымить на кухню. Борис Николаевич задумчиво говорил, выпуская дым в форточку:

– Вы понимаете, мне пришло в голову одно объяснение. В сущности, на протяжении тысячелетий человечество использовало только атомную энергию в различных ее преобразованиях. И топливо, и ветер, и водопады – это энергия, доставляемая на Землю Солнцем, огромным ядерным реактором. На той же энергии работают и наши атомные установки, преобразуя ее в тепло и электричество. А другие виды энергии? Что мы знаем об энергии полного вакуума? Или о гравитационной энергии, определяющей все строение нашего мира? Мы только – только начали использовать ее в приливных электростанциях. Почему бы не предположить, что ваш Назар чисто случайно нашел новый принцип использования гравитационной энергии? Представим, что лист Назарова сплава с лицевой стороны фокусирует поток гравитонов, а с обратной – рассеивает его. Кладем эти листы один под левую, а другой, перевернув, под правую сторону колеса. Что получится? Одна половина колеса станет как бы тяжелее другой, и оно повернется, начнет крутиться и будет крутиться до тех пор, пока не рассыплется.

– Значит, в принципе Назар все же изобрел вечный двигатель? – обрадовался я.

– Ну, не совсем так. Ведь энергия здесь не возникает из ничего: Назарово колесо берет ее у Земли, которая, естественно, будет терять при этом свою гравитационную энергию. Но эти потери невозможно было бы заметить и через миллионы лет работы тысяч таких колес! Что же до Назара, то он, конечно, не подозревал, что впряг в упряжку гравитацию, и потому объяснял работу своего колеса действием магнитов. Разумеется, это только мои догадки…

В следующий раз я зашел к Борису Николаевичу через полмесяца, уже без звонка, на работу. В клетушке вместе с ним сидели две девушки Они, как по команде, прервали свою писанину и уставились на меня. Одна из них фыркнула и шепнула что-то на ухо другой. Та тоже подавилась смешком и покраснела. Баранову, видимо, все это было не по душе. Он быстро вышел со мной в коридор.

– Ничего не выходит с экспедицией, огорченно признался он. – Только посмешищем для всей лаборатории стал. Но я дождусь отпуска, и мы с вами двинем туда «диким манером» Договорились?

Вот почему однажды июльским вечером две фигуры с рюкзаками на плечах тащились к заброшенной заимке. Еще издалека я услышал завывание моторов, и сердце у меня сжалось от недоброго предчувствия. Заимка уже не была заброшенной. Там стояли вагончики, земля кругом была изрыта, а тракторы и бульдозеры возились возле самого оврага. Не сговариваясь почти бегом, мы ринулись к оврагу.

Назарова сруба уже не существовало. На его месте проходил глубокий ров, и только старые, источенные временем бревна напоминали о нем Измочаленные под колесами механизмов, они валялись на склоне.

– Мелиорацию проводим – оъяснил солидный молодой бригадир. – Такие богатые земли, а все захламлено, заболочено. Тут до революции богатые урожаи брали. После нас снова поля будут.

– А что же вы сделали со срубом? – накинулся на него Борис Николаевич.

Тот удивленно посмотрел на него.

– А что с ним делать? Бревна, что покрепче, в дело пустили. Колесо там стояло, так мы его не тронули – вон, на пригорке валяется. Настоящая музейная редкость. До чего добротно сделано!

Мы не слушали. Колесо нас интересовало меньше всего. Мы уже догадывались, что самое ценное – плиты, изготовленные Назаром, – исчезло бесследно.

– В металлолом сдали, – подтвердил бригадир. – Сразу перевыполнили план по сдаче цветного металлолома. А куда еще их девать?

Как мы возвращались домой – лучше не вспоминать. Остается досказать немного. Диссертация Бориса Николаевича горит. Он забросил ее и целыми сутками возится со сплавами, пытаясь повторить удачу Назара. И каждое лето мы проводим отпуск на заброшенной заимке, где сейчас колосятся хлеба. Мы просеяли уже тонны земли на отвалах, надеясь отыскать хотя бы следы удивительного сплава. И я верю, что когда-нибудь на повезет. Кто ищет – тот найдет.

* * *

История с яйцами

Спросите у роботов…

«Пронырливые» птицы

Нам пишут…

Микросантастика

Прогнозы фантастов

«Викторина-79

По следам «викторины-78»

В декабрьском номере журнала из-за трудностей с «Жилплощадью» мы не смогли поместить ответы на три «сугубо конкретных» вопроса нашей свикторины-78», хотя при определении победителей они, конечно, были учтены.

Публикуем их в этом выпуске «Калейдоскопа».

3. Где водятся яйца, которые не глупее существ, из них вылупляющихся, да и в подвижности этим последним не уступают?

Одна категория читателей даже не пыталась скрыть огорчение: «Тут я развожу руками… Нигде я таких удивительных яиц не встречал…»

Представители другой группы попытались охватить вопрос с двух флангов: собрать коллекцию фантастических яиц – это во-первых, а во-вторых – вскрыть метафоричность вопроса.

В коллекции наиболее заметного количеству упоминаний в ответах – «Золотое яйцо» Т. Старджона. Оно легко передвигается в пространстве, да еще и вселяется на время в чужие тела, а потому, разумеется же, куда как предпочтительнее не то что каких-нибудь заурядных. – для фантастики – яиц эпиорниса (из рассказа Г. Уэллса «Остров Эпиорниса») или динозавра («Пески веков» П. Шуйлер-Миллера), но и того – белого в черных крапинках – яйца, из коего вылупился цыпленок-домовой в рассказе К. Михала «Домовой мостильщика Гоуски», и даже «Яйцеглавов» из повести, которой посвящен следующий вопрос.

Что до метафор, то их любители ответом на наш вопрос считают не столь уж и редкий в произведениях современных фантастов метаморфоз – преобразование организма в связи с резкой сменой условий существования и образа жизни. Такое происходит, например, в повести Х. Клемента «Огненный цикл», в романе А. Казанцева «Сильнее времени», в «Синих бабочках» П. Вежинова…

Собственно, то же происходит и на планете Мельд, которая, занимая «ничтожно малую часть пространства вблизи Альдебарана», тем не менее имеет и самостоятельное второе название: планете Ганзер. Две расы обитают здесь: мельдяне и ганзеры. Первые охотятся за яйцами свирепых ящераобразных ганзеров, представляющими для мельдян «единственный предмет экспорта». В свою очередь, ганзеры промышляют охотой на «неуловимых и опасных» мельдян, поскольку шкура этих последних для ганзеров – опять-таки «единственный предмет экспорта». На деле же те и другие связаны ярко выраженными отношениями симбиоза, и вот своеобразным «связующим звеном» между ними как раз и являются яйца ганзеров – весьма подвижные сфероиды, которые действительно не глупее ни ганзеров, ни мельдян: они разумны, хотя при этом ханжески набожны и хитры; обзаводятся семьями, растят детишек…

Описание этой диковинной планеты наши читатели98 участников викторины – нашли в повести Р. Шекли «Обмен Разумов».

4. «Клянусь святым Айзеком!» Любопытно, в каком произведении Айзек Азимов причислен к пику святых!

«- Как тебе известно, Первый закон роботехники запрещает робот причинять вред человеку, но, клянусь святым Айзеком, Гомер Дос-Пассос под это определение никак не подходит…»

В этой тираде темпераментного робота-писателя Зейна Горта, которого 97 наших читателей нашли – таки в повести Ф. Лейбера «Серебряные яйцеглавы», налицо и разгадка причисления Азимова к лику святых: созданный им «древний научно-фантастический эпос, с такой точностью и таким сочувствием живописавший развитие роботов и их психологии», и, конечно же, его знаменитые «законы роботехники».

К слову сказать, в ходу у Зейна Горта и другие «Святые» Норберт, Рэн, Станислав, Жюль, Герберт Карел; вероятно, нет нужды расшифровывать, кто они, эти реально существовавшие (и существующие) люди, много сделавшие для развития фантастики, для утверждения в ней темы роботов, и для реального становления кибернетики.

Что же до Айзека Азимова… В числе пяти апостолов удивительного мира, созданного и управляемого согласно Представлениям писателей-фантастов об идеальном обществе, выведен он и в повести Р. Блоха «Образ жизни», – этот факт стал известен нашим читателям (и нам самим) из послесловия к русскому изданию романа Азимова «Конец Вечности», в облике, очевндно, далекого своего потомка писатель предстает в фантастике и в качестве… революционера:

«… Шофер пошарил за приборной доской и вытащил тонкую пластикатовую брошюрку. Он протянул ее Джону, и тот быстро прочел заглавие: «Роботырабы мировой экономической системы». АвторФилпотт Азимов-второй.

– Если у вас найдут эту штуку, вам крышка. Спрячьте-ка ее за изоляцию вашего генератора: если вас схватят, вы успеете ее сжечь. Прочтите, когда рядом никого не будет. И узнаете много нового… Тут есть небольшой исторический очерк, показывающий, что роботы – не единственные, кого считали гражданами второго сорта. Было время, когда люди обходились с другими людьми так, как теперь обходятся с роботами…»

Эту цитату из рассказа Г. Гаррисона «Безработный робот» предоставили в наше распоряжение Б. Карелин (Пермь) и Д. Безлатний (Челябинск).

Вообще жене прошли наши читатели и мимо рассказа К. Шейниса «Конфликт между законами» (герой которого, раздосадованный «тупостью» робота, заклинает этого последнего: «Брось свою дурацкую логику! Перестань, наконец, понимать все буквально! Ух, добраться бы мне до этого Азимова!» – на что робот резонно возражает: «Добраться до Азимова невозможно. Он умер двести двадцать семь лет назад…»), и мимо рассказа С. Златарева «Случай «Протей» (где тоже «достается» знаменитым законам и их творцу: «Это все легенды. Законы эти вымышленные. Так же, как вымышлен фантастами и сам Азимов…»), и мимо повести Д. Константиновекого «Ошибка создателя» (с ее «роботами известной фирмы «Азим», действующими по жесткой, раз и навсегда строго определенной логической схеме»)…

Что ж, как пишет В. Просвирнин (Челябинск), «поистине фантасты – уважающий и читающй собратьев по перу народ!»

5. Где птицы летают не над головой, а… под домами!

Очевидно, именно вот этот «удивительный» вопрос таил в себе наибольшую каверзность: лишь 73 участника викторины ответили на него правильно.

«Ситуация, положенная в основу вопроса, – пишут Александр и Илья Канищевы, инженер и студент из города Сумы, – может возникнуть в следующих случаях: а) птицы летают в Земле; б) дома так высоко расположены, что птицы летают ниже; в) птицы существуют во внутренней полости Земли».

Эти три случая и разрабатывают, в меру своих познаний, наши читатели. Наиболее удачливые, памятливые и начитанные из них лапидарны в своих ответах.

«Ну где же еще могут быть такие «пронырливые» птицы, как не на безумной планете Планетат» – резюмирует, например, В. Козубов.

«Ничего особенного, – соглашается с ним Александр Васильев, десятиклассник из Куйбышева. – Обыкновенные пташки, для которых почва – что наш воздух, а воздух – что для нас космос…»

Но дадим слово обстоятельному Линару Абдулину (Казань).

«Сначала допустим, – рассуждает он, – что все дело в домах. Сразу вспоминается Свифтовекая «Лапута». Здесь птицы летают под целым городом, который может подниматься на четыре мили в высоту. Ничто не мешает птицам, если они, конечно, этого захотят, летать под такими домами, какой описан в повести С. Абрамова «Волчок для Гулливера». Можно и еще подобрать примеры. Но судя по постановке вопроса депо, по-видимому, все-таки в птицах. Ну что ж, существа, для которых наше пустое является твердым, а наше твердое – пустым, описаны в рассказе Д. Де-Слиллера «Удивительный Игви». Но на этой планете нет домов. Значит, снова промах.

Зато рассказ Фредерика Брауна «Планетат – безумная планета», пожалуй, подходит. Здесь есть и дома, и загадочные птицы, летающие в литосфере, да и кроме всего этого рассказ весьма и весьма заслуживает внимания.

Под конец можно упомянуть произведения, в которых допускается полость внутри Земли. Тамошние птицы летают не только под домами, а под всей внешней оболочкой Земли…»

Из списка, которым Л. Абдулин заключает свой ответ, отметим общеизвестную «Плутонию» В. А. Обручева.

Виталий БУГРОВ,

редактор раздела «МОЙ ДPУГ – ФАНТАСТИКА»

Строки из писем…

Я люблю собирать грибы. Мои друзья, любители фантастики, – тоже. Да и многим фантастам, видимо, по душе это занятие, – о том говорят или названия их произведений («Красный гриб» Г. Уэллса, «По грибы» С. Витмана), или их герои (как, к примеру, у К. Булычева в рассказе «Если бы не Михаил…»). Два этих хобби удачно дополняют друг друга и имеют много общего. Незнакомый лес, как и книга, которую впервые читаешь, таинствен и манящ. С трепетом ждешь, чем он порадует. Так же огорчаешься, если он, как книга, не оправдает твоих надежд. И одинаково рад хорошей книге к полной корзинке. д Любимая НФ книга -как заветное грибное место, которое не выдаст и в любой год порадует тебя грибами. Поиск грибов можно сравнить только с викториной. В обоих случаях требуются одни и те же качества: терпение, выносливость, неторопливость и знание предмета поиска. Поэтому-то, видимо, у любителей фантастики в почете сбор грибов, а у грибников – фантастика. Да и по времени они удачно дополняют друг друга. Долгие осенние и зимние вечера очень подходят для путешествий в мире фантастики, в то время как длинные весенние и летние дни – для странствий по лесам с корзинкой. И уж не потому ли, что с 1 июня начинается сезон «третьей охоты», и редакция «Уральского следопыта» ограничила отсылку материалов по викторине 31 мая? Я предлагаю продолжить грибной сезон 1 зимой заняться поисками грибов, но уже в фантастике.

Б КАРЕЛИН (г. Пермь)

.

От редакции.

Как вы, очевидно, догадались, – именно автору этого восторженного гимна «третьей охоте» (а с нею – и фантастике) принадлежит вопрос о грибной планете, включенный в нашу «викторину-79». К сожалению, по ряду объективных причин сроки отсылки ответов на нее мы вынуждены сократить, – будьте внимательны!

Вопросы, связанные с так называемым «свободным поиском», по-моему, включать в дальнейшие конкурсы не стоит: они мало что дают, отнимая массу времени и превращая участников конкурса в лихорадочных «писателей» страниц… Вообще я предлагаю включать в конкурсы вопросы типа первой группы, но увеличив их количество до шестнадцати-двадцати.

Д. МАЦКО (г. Набережые Челны)

Я предлагаю увеличить число вопросов в первой части и сократить их количество во второй. Причем вопросы для первой части викторины составлять по произведениям лучших писателей… Эти вопросы должны быть максимально конкретными, не должно быть вопросов типа шестого и восьмого данной викторины, – такие надо включать во вторую часть. Таким образом, ответы на первую часть будут характеризовать читателя с качественной стороны, то есть – каких авторов он знает: Стругацких и Брэдбери, например, или Немцова и Александрова (Ох, уж эта читательская субъективность!. – Ред.). Вторая же часть викторины охарактеризует уровень начитанности читателя, то есть сколько книг он прочитал – неважно, каких авторов…

А ДУЛЬНЕВ, (г. Омск)

С конкретными ответами проще – тут или вспомнил (нашел), или – нет, а «поисковые» затягивают, и все кажется, что самое-то интересное не найдено… Вы писали, что есть приверженцы и противники как у той, так и у другой группы вопросов. Мне кажется, их должно быть равное количество, так как если первая группа действительно проверяет нашу память, то вторая заставляет не только «перевернуть» большое количество книг, но, самое главное, просто вынуждает читать их достаточно внимательно, чтоб не пропустить упоминания о чем-либо, приучает не «глотать книгу, а буквально вчитываться в каждое слово.

О. КИТАЕВА (г. Свердловск)

От редакции.

Работая над новой викториной мы постарались учесть пожелания и авторов процитированных писем, и других наших читателей. Не скроем: задача оказалась сложной, слишком уж разноречивы эти пожелания… Кстати, одно из них относится не только к нам. Предлагая вопросы для новых викторин, помните пожелание А. Дульнева: старайтесь задавать их по интересным, запоминающимся произведениям.

Зубра полосатая

Этимологический рассказ

– Мадам, – сказал дед Евлампий, отгоняя хворостиной слепня. – Казак, заказ, потоп и топот.

На бахче было жарко и пусто. Обалдевший от безделья дед развлекался, придумывал слова, которые спереди и сзади читались одинаково. Хитрость заключалась в том, чтобы а слове было и менее пяти букв.

– Наган, – бормотал дед. – Шалаш, шабаш. Лакал… Впрочем, это глагол, а надо имя существительное… Репер.

Дед поднатужился.

– Радар. Больше ничего не придумывалось…

Разбудил деда грозный окрик:

– Бездельствуешь, окаянный!

Дед сел. Гостомысл, деревенский староста, бренча кольчугой, поигрывал шестопером.

– На вас саван, – спросонья сказал дед. – Искать такси.

– Забавляешься, старый черт, – лениво сказал Гостомысл. – Урода непотребного вырастил… – Он наподдал ногой с грядки что-то огромное. – Ты мне тыкву давай! Половцы недалече балуют. Чем ратников кормить буду? Это ж зубра полосатая, а не овощ! Утроба не примет.

– Зубра! – оживился дед. – Не примет… Наоборот! А наоборот, стало быть, будет арбуз это. Сладость в нем невиданная!

С легкой руки деда Евлампия эту крупную полосатую ягоду так и прозвали арбузом.

Cергей ДРУГАЛЬ

Мне и здесь хорошо

Я уже десять минут а коридоре стою.

Я не спал а тихий час, а читал и шепталcя, поэтому наш вожатый Сережа поставил меня в коридор.

– Постой здесь, на боевом посту, Шурупов, – сказал он, пока твои товарищи заснут.

А мне что, мне здесь нравится. Стою, в большое зеркало на себя смотрю.

Двойник мой в зеркале тоже смотрит. Тоже меня от скуки рассматривает. Вроде и его поставили.

Взял я и подмигнул ему. А он мне в ответ, вот честное слово! Я так и оторопел.

– Что, – спрашиваю; – тебя тоже поставили?

Он кивает.

– У вас там тоже – пионерлагерь?

Кивает.

– И зарядка? И тихий час? Кивает.

– И купаться – по пять минут! Точно: все, как у нас. Ну и ну. Никакой разницы!

– И вожатый Сережа свирепствует?

Вот это да. Даже жарко стало от подобных совпадений.

– Слушай, – предлагаю ему. – Давай поменяемся местами, а то скучно просто так стоять.

Поменялись. Я на и его теперь из зеркала смотрю, а он на меня – из коридора. Вдруг вожатый Сережа выходит.

– Ты с кем это здесь, Шурупов, разговариваешь? Опять ре6ятам спать мешаешь. Надоело мне с тобой цацкаться, пошли к старшей вожатой.

И ушли они.

А я в зеркале стою. Ну и пусть его наказывают, мне и здесь хорошо.

Вадимир ЛАТУШЕВ

Часы… и запахи

О чем я мечтаю… Создадут ли когда-нибудь люди такие часы, которые будут настроены на запахи? Пусть люди сговорятся: определенному времени суток будет отвечать определенный запах. Конструкция таких часов будет совсем особая: нажал кнопку – и разнесся запах ландыша. Значит – семь часов утра. Запах розы укажет на полдень, о если запахло ночною фиалкой – значит, полночь. Ведь на каждый час суток можно подобрать свой запах. Их, этих запахов, так много в разное время суток…

В. БРАЙИН.

Искатель утраченного тысячелетия. 1974

ПРОВЕРЬТЕ ВАШУ ПАМЯТЬ

В нынешнем году мы увеличили количество вопросов в викторине, одновременно подсократив (и потому не выделяя в отдельную группу) вопросы «свободного поиска». Кое-кто из участников прошлогодней викторины спрашивал: обязательно ли нужно отвечать на все вопросы викторины? Нет, не обязательно. Но при этом, естественно, уменьшаются шансы по пасть в число победителей.

Авторы вопросов «викторины-79» – А. БЕЗЛАТНИИ (Челябинск), И. БЕЛОВ (п. Мирный Владимирской обл.), В. ВЕЛЬЧИНСКИИ и Л. ФИЛАТОВ (Москва), В. ГРАФСКИЙ (Москва), Л. ЗЯТЬКОНА (Челябинск), С. ИВАНОВ (Горловка Донецкой обл.), В. КАРАБАЕВ и Р. КАДИКОВ (Уфа), Б. КАРЕЛИН (Пермь), О. КИТАЕВА (Свердловск), А. КОЖИН (Чебоксары), В. КОЗУБОВ (Алтайский край), С. ПОСТНЫХ (Красноуфимск Свердловской обл.), А. ПРОМЫСЛОВСКИИ (Котовск Там6овской обл.), А. СЕРГЕЕВ (Петропавповск-Камчатск).

1. В РАССКАЗЕ И. А. ЕФРЕМОВА «ОЛГОЙ-ХОРХОЙ» ГЕРОИ ВСТРЕЧАЮТ В ПУСТЫНЕ ТАИНСТВЕНОЕ ЖИВОТНОЕ, ВООРУЖЕННОЕ ЭЛЕКТРИЧЕСТВОМ. В КАКОМ ДРУГОМ ИЗВЕСТНОМ НФ ПРОИЗВЕДЕНИИ ТАКЖЕ ОПИСАНА ВСТРЕЧА С ОЛГОЙ-ХОРXOEM?

2. «КОНЕЦ ВСЕЛЕННОЙ. ДАЛЬШЕ ПРОЕЗДА НЕТ». ГДЕ УСТАНОВЛЕН ЭТОТ «ДОРОЖНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ»?

3. «…«КОН-ТИКИ» ПО-ПРЕЖНЕМУ ШЕЛ НА ЗАПАД С НЕИЗМЕННОЙ СКОРОСТЬЮ 350 КИЛОМЕТРОВ В ЧАС…» ПО СТРАНИЦАМ КАКОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ СТРАНСТВУЕТ ЭТОТ ИСТИННО ФАНТАСТИЧЕСКИЙ ТЕЗКА ЗНАМЕНИТОГО ПЛОТA?

4. В КАКОМ ПРОИЗВЕДЕНИИ ВСТРЕЧАЕТСЯ ПЛАНЕТА, ГДЕ ГРИБЫ РАСТУТ НЕСМЕТНЫМИ МАССАМИ, ПРИЧЕМ НЕКОТОРЫЕ ДОСТИГАЮТ РАЗМЕРОВ ГАЗГОЛЬДЕРA?

5 «ВЫ МОЖЕТЕ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ «МИСТЕР МАРМАДЬЮК». НЕСОМНЕННО, BЫ ПОНИМАЕТЕ, ЧТО ЭТО ЛИШЬ УДОБСТВА РАДИ, ТАК КАК Я НЕ НОШУ ПОДОБНОГО ИМЕНИ. СОБСТВЕННО ГОВОРЯ, У НАС НЕТ ИМЕН. ОНИ ИЗЛИШНИ…» КОМУ (И В КАКОМ ПРОИЗВЕДЕНИИ) ПРЕДСТАВЛЯЕТ СЕБЯ БЕЗЫМЯННЫЙ ОБЛАДАТЕЛЬ СТОЛЬ ЗВУЧНОГО ИМЕНИ?

6. КТО ИЗ ГЕРОЕВ СОВРЕМЕННОЙ ФАНТАСТИКИ «ПОЙМАЛ РАДИОСИГНАЛ, КОТОРЫЙ ПОПОВ ОТПРАВИЛ С ЗЕМЛИ В 1896 ГОДУ»?

7. «я нЕ знаю почему Я ОПЯТЬ СТАЛ глупым И ЧТО я сделал НЕТАК может это потому ЧТО Я не ОЧИНЬ сильно СТАРАЛСЯ…» откуда взята ЭТА грустная неграмотная фраза?

8. ГДЕ НАХОДИТСЯ ТО самое место, что за тридевять земЕль? НЕТ ли в фантастике точного адреса? И ВООБЩЕ: МНОГО ЛИ информации можно «выжать» ИЗ этого выраЖения?

9. «БАРЛЕННАН был ловцом УдаЧИ, И ОН доказал ЭТО НЕСКОЛЬКО месяцев назад, когда без КОЛЕБАНИЙ вступил в контакт С ПРИШЕЛЬЦЕМ С ЗЕМЛИ И принялся изучать его ЯЗЫК». КТО ОН, НА КАКОй ПЛАНЕТЕ (И В каком произведении) обитает, этот маленький да УдАленький БАРЛЕННАН?

10. «- верно ЛИ, ЧТО ТЫ недавно перегрыз зубами СВИНЦОВЫй кабелЬ?

– ВЕРНО, – МРАЧНО ОТВЕТИЛ Я.

– зачем ЖЕ ты ЭТО сделал?

– побился ОБ заклад, – отВТИЛ я, еще БОЛЬШЕ мрачнея». откуда ВЗЯТ ЭТОТ ДИАЛОГ? не ВСТРЕЧАЛИСЬ ЛИ ВАМ В ФАНТАСТИКЕ другие столь же уДИВИТЕЛЬНЫЕ ЗАКЛАДЫ?

11. «КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ протекал как РЕШЕТО. так БЫЛО заРАНЕЕ ЗАПЛАНИРОВАНО». КТО ИЗ фантастов (И в КАКОМ ПРОИЗвеДении) описАЛ ТАКУЮ НЕЛЕПУЮ, НА ПЕРВЫй ВЗГЛЯД, СИТУАЦИЮ?

12. «РАСКОПАй СВОИХ ПОДВАЛОВ И ШКАФОВ ПЕРЕТРЯСИ, РАЗНЫХ КНИЖЕК И ЖУРНАЛОВ ПО ВОЗМОЖНОСТИ НЕСИ».

В КАКОМ НФ ПРОИЗВЕДЕНИИ ПРИВЕДЕН ЭТОТ ПРИЗЫВ К КНИГАМ?

13. кАкой ФАНТАСтический гоРОД, ПО ОДНОй ИЗ ВЕРСИй, НАЗВАН В ЧЕСТЬ «БОЛЬШОГО МЕДВЕДЯ, ЖИВУЩЕГО НА ГОРЕ», ЗАДНЮЮ НОГУ КОТОРОГО Д СЪЕЛ ЛЕГЕНДАРНЫЙ БОГАТЫОЬ ДЕМА?

14. ЧУДЕСНЫЕ ИСТОРИИ ЗАПИСЫВАЮТСЯ СО СЛОВ ДАНТЫ, ЗЕМНЫЕ АНТРОПОЛОГИ И ОДНАКО ГОРАЗДО БОЛЬШЕ ВОЛНУЕТ ИХ ЗАГАДОЧНОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ САМИХ НЬЮТАИТЯН… НЕ ПРОЛЬЕТЕ ЛИ ВЫ СВЕТ НА ЭТУ ПРОБЛЕМУ?

15. В ФАНТАСТИКЕ ВСТРЕЧАЮТСЯ ИНОПЛАНЕТЯНЕ-ГУМАНОИДЫ ГОЛУБЫЕ, КРАСНЫЕ, ФИОЛЕТОВЫЕ… ПРОДОЛЖИТЕ (С ПРИМЕРАМИ) ЭТОТ СПИСОК. И КСТАТИ: НЕ ПОПАДАЛСЯ ЛИ ВАМ СЕРЫЙ ЧЕЛОВЕК?

16. В КАКИХ НФ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ РЕШАЮЩУЮ – ИЛИ ВАЖНУЮ – РОЛЬ В УСТАНОВЛЕНИИ KOHTAТОВ С ИНОПЛАНЕТНЫМ РАЗУМОМ ИГРАЮТ ДЕТИ?

17. ЧЕЛОВЕК БУДУЩЕГО В ФАНТАСТИКЕ ПЕРЕСТРАИВАЕТ ПЛАНЕТЫ ПО СВОЕМУ ЖЕЛАНИЮ. НО МИР ФАНТАСТИКИ СТОЛЬ РАЗНООБРАЗЕН, ЧТО СЛУЧАЕТСЯ И ОБРАТНОЕ. НАЗОВИТЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ, В КОТОРЫХ ПЛАНЕТА «ПЕРЕСТРАИВАЕТ» ЧЕЛОВЕКА.

18. В НФ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ В ИЗОБИЛИИ (МЫ В ЭТОМ УБЕДИЛИСЬ) ВСТРЕЧАЮТСЯ ШАХМАТЫ. А ШАШКИ? КАК К НИМ ОТНОСЯТСЯ ПИСАТЕЛИ-ФАНТАСТЫ?

19. ПРЕДЛОЖИТЕ ВАШИ ВОПРОСЫ ДЛЯ НОВОЙ ВИКТОРИНЬL

Победители викторины по традиции получат книги с автографом советских писателей-фантастов.

Учитываться будут ответы, отправленные до 1 мая 1979 года.

К школьникам просьба: Cообщайте, в каком классе учитесь.

Музыка металла

Поэт Николай Асеев в своих воспоминаниях рассказывает об одном споре между Есениным и Маяковским.

Маяковский убеждал Есенина бросить своих неверных попутчиков-крестьянствующих поэтов.

– Что вы эту глину на ногах тащите?

– Я глину, а вы – чугун и железо! Из глины челвек создан, а из чугуна что?

– А из чугуна памятники! – гремел Маяковский.

Поэт назвал лишь одну область использования чугуна. И тут прежде всего вспоминается знаменитое каслинское чугунное художественное литье.

Заводик был основан в 1747 году как чугунно-литейныj, но прославился он с начала XIX века своим художественным литьем. В Каслях делали из чугуна архитектурные украшения, садовые столики, стулья, скамейки, вазы, решетки, скульптуры и различные бытовые предметы с рельефным и ажурным орнаментом.

Чугунные скульптуры каслинцев экспонировались на выставках в Петербурге и Москве, в Париже и Вене, в Филадельфии, Копенгагене и Стокгольме, и неоднократно удостаивались высоких наград.

Уральское литье тесно связано с большим искусством. Многие изделия выполнялись по моделям известных русских скульпторов – Ф. П. Толстого, П. К. Клодта.

И сами каслинские умельцы становились авторами моделей. Таким мастером – самородком был формовщик Василий Торокин. Он занимался лепкой, учился в заводской скульптурной школе. Тайком от начальства, работая по ночам, он вылепил статуэтку «Старушка с прялкой», оказавшуюся очень правдивой и художественно выразительной. История создания этой скульптуры послужила П. П. Бажову основой для создания чудесного сказа «Чугунная бабушка».

Современные каслинские мастера, унаследовав дело предков, множат их славу. Много теперь в Каслях льют и чеканят художественных изделий, а в магазинах их не увидишь – нарасхват идут, дефицитом стали, хоть и не дешевые они. Чего только не делают сейчас на знаменитом заводе-портреты, скульптурные группы, жанровые сцены из жизни животных, композиции для оформления городов, парков, станций метро, ВДНХ, мостов, набережных, памятные медали, предметы бытового украшения… И все это находит спрос, все радует глаз, все на высоком эстетическом уровне.

Н. Апександров.

Пленка крепче камня

Любуясь прекрасными станциями Московского метрополитена, мы не подозреваем о том, что техническая служба подземной дороги постоянно озабочена тем, как защитить тоннели и станции от влаги и износа. Методов борьбы с разрушением, с коррозией материалов – много, но представители Московского метрополитена избрали способ, предложенный доцентом Новосибирского инженерно-строительного института имени В. В. Куйбышева Ю. П. Темко. Он создал прочную пленку особого состава, которая гарантирует защиту металла и других материалов в течение ста лет. И сейчас тоннели, композиции из драгоценных камней и подстанций Московского метро покрыты дешевым и стойким составом.

Новое средство против коррозии оберегает уже и нефтепроводы, и животноводческие помещения, а также укрепляет берега оросительных каналов и водохранилищ.

Э. СМОЛЯНИНОВА

Музей самоцветов

Более 200 лет назад в Петербурге был построен Горный институт. Это великолепное здание, один из лучших памятников русской классической архитектуры, создано талантливым русским зодчим А. Н. Воронихиным.

В Горном институте был открыт минералогический кабинет, позже – музей. Первые экспонаты были доставлены сюда в 1773 году с Урала.

Сегодня в этой уникальной коллекции – около двух тысяч видов и разновидностей минералов. Красив и богат зал, где хранятся уральские самоцветы – агат, яшма, аметист, топаз, хрусталь, малахит, кварц… Отдельные экспонаты, хотя это и драгоценные или полудрагоценные камни, которые обычно измеряют каратам… весят по 60, 100, 120 килограммов.

В учение и Мосину

Во второй половине XVIII века из Мурзинекой слободы уральские крестьяне-камнерезы послали в Екатеринбург на гранильную фабрику своего талантливого ученика Игната Турова.

Вскоре ладному умельцу поручили с другими мастерами доставить в Петербург и установить в дворцовых залах красивые украшения из горного хрусталя, топазов, аквамаринов, яшмы… И Игнат блестяще выполнил порученное дело. Но в Екатеринбург не вернулся.

В воспоминаниях Н. Сгрогонова сказано, что (по неполным сведениям) Игнат Туров сперва устроился в камнеобрабатывающую мастерскую, потом осваивал художественное литье.

Спустя много лет сын Игната, Василий Tyров, обратился с просьбой на казенный оружейный завод, чтобы приняли в обучение его мальчишку Петьку, пожелавшего мастерить берданки для русских солдат. В ту пору изготовлялась винтовка конструкции американца Бердана. Петька попал в хорошие руки. Но не долго ему пришлось вытачивать детали для берданок. На смену пришла русская трехлинейная винтовка, созданная талантливым конструктором Сергеем Ивановичем Мосиным. Став мастером-оружейником, Петр Туров работал под руководством самого Мосина. С винтовкой, принятой на вооружение русской армии 16 апреля 1891 года, Петр Васильевич Туров к 1904-1905 годах сражался с японцами в Порт-Артуре.

В. КРИВОШЕИН

Букет цветов

. Эта ваза с цветами – каменная. Вся! И сама ваза, и цветочки-лепесточки сделаны из уральской яшмы в Екатеринбурге. Известна дата изготовления – 1802 год. Известен и автор рисунка вазы – замечательный русский архитектор А. Н. Воронихин. Неизвестным осталось только имя крепостного мастера – камнереза, чьими руками был сделан каменный букет цветов.

Изысканная по своим строгим классическим пропорциям, сделанная с изумительным мастерством, ваза эта поражает и тем, что на каждой детали природный рисунок яшмы вписывается в художественные формы изделия.

Уникальные часы

Самые красивые и дорогие дары уральской земли – малахит, яшму, золото – избрал народный умелец Иван Юрин для украшения уникальных часов, которые с середины прошлого века по сей день показывают время сразу в 66 городах Европы, Азии и Америки.

С большой точностью циферблаты· эксцентрики, поблескивая уральскими минералами, поворачиваются на общем ободе, отмечая часы и минуты. Число и день недели, фазы Луны они показывают под звуки старинной мелодии.

Никому из мастеров не удалось потом сделать часы, хотя бы похожие – красивые и уникальные, как юринские. Во время Великой Отечественной войны эти часы были вывезены на Урал. Сейчас часы Ивана Юрина хранятся в музее Петродворца.

Кузнецы-ювелиры

Этот туалетный столик сделан уральскими кузнецами из уральской стали два с лишним столетия назад. На его зеркальной поверхности – золотая инкрустация. Мастера выгравировали на поверхности стали рисунки и в штрихи вбили тончайшую золотую проволоку.

Такой работе кузнецов мог бы позавидовать любой ювелир.

К сожалению, имена талантливых народных умельцев, сделавших этот редкий по красоте столик, не известны.

Редкий образец прикладного искусства – туалетный столик – был доставлен в Петербург, как подарок царице Екатерине II в 1787 году. Ныне он экспонируется в Павловском дворце-музее.

Музыкальная ель

На живописном правом берегу Камы находится Пермский лесозавод. Предприятие это – уникальное, как и его продукция. Здесь производят резонансные пиломатериалы, из которых делают музыкальные инструменты.

Резонансные пиломатериалы дает знаменитая уральская ель с белой и легкой древесиной.

С особенной тщательностью выбираются заготовки для дек скрипок, контрабасов, альтов, виолончелей, мандолин, арф, гуслей, гитар… Здесь не должно быть ни сучков, ни косослоя, ни кривизны. Учитывается и ширина годичных слоев ели.

Лапоток

Сколько песен сложено о лапотке: и веселых, и грустных, и шуточных, и иронических! Немыслима по простоте и дешевизне эта русская обувка.

Как-то довелось мне познакомиться с инвалидом Великой Отечественной войны Иваном Ивановичем Выллеровым.

– Ценили раньше лапти за копеечную стоимость, легкость, удобство, – рассказал мне Иван Иванович. – Нас у отца было десять человек, а работал он плотником, – Попробуй, купи для всех кожаную обувь. Вот и щеголяли в лаптях, которые плел отец. От него это ремесло перенял и я.

Прост с виду лапоток, а рук требует искусных.

– Непромокаемый лапоток видели? – спросил меня Выллеров. – Не улыбайтесь – не шучу. Работал я раньше в шахте. Грязь, сырость. Сплетешь обувку, сунешь ее в кипяток запарить. Если подостлать в такие лапти соломки – куда с добром.

Не так давно побывал я снова в поселке Баранчинском и с горечью узнал, что нет в живых Ивана Ивановича Выллерова. Но и по сей день встретишь в баранчинских домах сувенирный лапоток с ноготок или солидный взрослый лапоть, повешенный на видном месте. Значит, помнят и ценят люди старого мастера.

Борис ТАГИЛЬЦЕВ

– Интересно, а теорему ты выучил?

Рисунки С. Ашмарина

Три кольца, два крючка…

Каких только приборов для измерения веса нет в наше время! Живы еще и служат людям обыкновенные коромысловые весы, такие, какими пользовались египтяне в пятом тысячелетии до нашей эры. Древние арабы ввели в обиход весы с неравноплечным рычагом, вроде безмена.

В Древней Руси широко пользовались и коромысловыми весами и безменами.

Известно, что русские мастеровые изобретали оригинальные и хитрые приборы для взвешивания.

Недавно мне совершенно случайно посчастливилось найти и приобрести вот такие хитрые весы.

Они состоят из пластинчатой пружины, согнутой в форме эллипса с осями, стрелки-указателя, медной пластинки со шкалой, колец для подвешивания весов и крючков, за которые цепляли взвешиваемые предметы.

Измерение основано на растяжении пружины. Мастерству умельца приходится удивляться. Надо же загнуть пружину так, чтобы ее свободные концы при растяжении находились на неизменяемом расстоянии друг от друга. Чтобы добиться постоянства показаний, кузнец, – а весы эти делал именно кузнец высокого класса, – изготовил пружину по окружности разного сечения, сделал ее к свободным концам тоньше. Этим он избежал возникновения в металле остаточной деформации при больших нагрузках. Обратите внимание: большой крюк и кольцо расположены с некоторым смещением от большой оси эллипса, а малые, тем более, приделаны сбоку. Все это сделано с расчетом.

Большой крюк предназначен для подцепки предметов весом более одного пуда. Мелкие товары цепляли на боковой крючок, тогда весы подвешивали за малое кольцо. И вес указывался в фунтах.

Диапазон взвешивания весов удивительно большой от одного фунта (409,5 грамма) до 6 пудов (97,8 килограмма). Безмен в этом отношении не идет ни в какое сравнение с весами старого кузнеца. Даже и сейчас сложные весы не имеют такого широкого диапазона.

Кто изготовил эти оригинальные весы? Ответить на этот вопрос затруднительно. Не оставил умелец своего автографа на изделии. Одно удалось установить по составу металла, по другим признакам), что весы изготовлены на Урале.

Юрий ДУНАЕВ

Половичок

Екатерина Павловна Смагина развернула тяжелую, туго скатанную штуку половичка, и по избе засверкали разноцветные блики. Словно на июньском лугу, переливаются краски.

– Этот половичок, – рассказывает Смагина, – для чистой половины избы, для праздников. Он и работы требует особой. Для прихожей, для буднего дня я тку половички попроще, да и ренье идет самое неказистое. Ренье – это тряпье, разобранное на длинные ровные полоски.

В углу избы Екатерины Павловны внушительно громоздятся кросна – древнейший прообраз ткацких станков. Основа из ниток, челнок, которым притягивается ренье, – казалось бы, что хитрого в этом примитивном агрегате. Но так только кажется. Чтобы научиться ткать хотя бы простенький половичок, нужны долгие годы учебы, сноровка, художественный вкус. Смагиной умения не занимать – мастерство перешло к ней от бабушки и матери, жителей деревушки Смагиной, недалеко от поселка Махнево. Теперь этой деревушки нет – переехала она в рабочий поселок.

Конечно, городской житель относится к половичкам с иронией – ему подавай ковры и импортные паласы. Знают толк в этих дефицитных вещах и жители поселка Махнево. И все равно идут и идут они к Екатерине Павловне, которая не корысти ради старается уважить их просьбы. Теплые, цветастые, дешевые, удобные для стирки, изделия Смагиной можно увидеть во многих домах махневцев.

Борис ВОРОБЬЕВ

Рисунок

Л. Голубева

(г. Ленинград)

Вот это выключатель!

В сверхвысоковольтной лаборатории научно-исследовательского проектно-конструкторского и технологического института производственного объединения «Уралэлектротяжмаш» имени В. И. Ленина прошли испытания опытного образца крупнейшего в стране воздушного выключателя «ВНВ-1150».

Новый гигантский включатель-выключатель – высотою с четырехэтажный дом – рассчитан на работу в магистральных линиях электропередач с напряжением в 1 миллион 150 тысяч вольт. Такое сверхвысокое напряжение переменного тока будет создано в Единой энергетической системе страны.

При создании «ВНВ – 1150» было решено множество научных и технических проблем, в том числе и связанных с гашением мощной дуги – высокотемпературной плазмы, – образующейся при включении или выключении,

Эдуард КОТЛЯКОВ

– А где мой ремень?

Фирма Ивана Корякина

К Ивану Андреевичу Корякину посмотреть на его чудеса едут из соседних сел, даже из Кургана. Очень всем любопытно узнать, как же шофер «Скорой помощи» села Мехонского мастерит такие диковинные самоделки. Например, вот эту машину-амфибию…

– Нужда заставит! – смеется Корякин. – а если серьезно, то сначала я просто купил себе лодку – стандартную, дюралевую. Но до воды путь неблизкий, вот и решил я переделать дюральку в… амфибию.

А кроме амфибии из мастерской талантливого сельского умельца вышло немал о других самоделок. Это и микро-самосвал на базе мотороллера, и микрокультиватор для картошки, и инкубатор, где по полуста цыплят выводятся и где сплошная автоматика – температуру поддерживает, яйца переворачивает. Во дворе дома Корякина – приспособление для уборки снега и непонятный каркас, кстати, сваренный опять же самодельным сварочным агрегатом.

– Это будущие мотонарты, – говорит Корякин. – Приезжайте зимой – с ветерком прокачу.

На снимке: И. А. Корякин в своей автоамфибии.

Валерий ПАНИКОВСКИЙ

Фото А. 3убарева

– Да, кстати, Петров, не забудь, что я твой бывший учитель математики…

Единоличник

Рисунки К. Ибрагимова

(Дагестанская АССР).

В. Исаева (г. Пенза),

А. Кудрявцева (г. Ленинобад)

См. стр. 44

КАСЛИНСКОЕ ЛИТЬЕ.

Каслинский чугунный павильон, отлитый в 1899 году для Всемирной выставки в Париже.

Фото А. Нагибина

Только теперь он понял, как непроста была его – задача.

Корабль раскручивал четвертый виток над экватором, а в оптических системах по-прежнему тянулась то фиолетовая, то рыже-зеленая полоса – непроницаемых лесов…

ЧИТАЙТЕ ВО ВТОРОМ НОМЕРЕ НАЧАЛО ФАНТАСТИЧЕСКОЙ ПОВЕСТИ ЕВГЕНИЯ ГУЛЯКОНСКОГО «СЕЗОН ТУМАНОВ»

35 коп.

Индекс 73413

Content

Журнал «Уральский следопыт»
Уральский следопыт, 1979-01

РАБОТА – ШТУКА ДОЛГОВЕКАЯ…

ПРОЙДЕТ ЕЩЕ НЕМАЛО ЛЕТ…

*

Красные Орлы

СЫСЕРТЬ – РОДИНА П. П. БАЖОВА

ПОРТРЕТ из яшмы

ЧЕЛОВЕКОМ ДЕЛО СТАВИТСЯ, ЧЕЛОВЕКОМ СЛАВИТСЯ

ДЛЯ ГОРОДА НА АНГАРЕ

СУДЬБА – ДОРОГА

*

БРОНЗОВАЯ ЖУЖЕЛИЦА

«На добрую намять…»

УШКОВСКАЯ КАНАВА

Сказка

ДЕД ШИШОК И ДPУГИЕ

Пермские эмали

Крылатые кони таланта

Кыштымские сказы

КРЕСТЬЯНСКАЯ ГАЗЕТА УРАЛА

МОНТАЖНЫМ КРАН

ВВЕРХ ПО ОБИ РЕКЕ…

Сих дрожек делатель…

ВЕЧНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ

По следам «викторины-78»

Строки из писем…