По прозвищу Святой. Книга третья.

Глава первая

Прошлое гораздо ближе, чем кажется.

Неизвестный автор

— Не дёргай ручку, плавно, плавно! Газу прибавь… Да что ж ты будешь с тобой делать, ну, тупица, хоть кол на голове теши!

Истребитель сорвался в штопор.

Пилот намеревался выполнить фигуру пилотажа под названием «горка», перетянул ручку управления, потерял скорость и вот результат.

Благо, высота была достаточной.

Максим поймал себя на том, что тоже пытается про себя советовать неизвестному лётчику, находящемуся сейчас в кабине ЛаГГ-3.

Убрать тягу.

Выровнять элероны.

Руль направления в сторону противоположную вращению.

Молодец, вот так. Теперь нос вниз, снижай угол атаки. Молодец, отлично, выводи. Вот так, хорошо. Теперь газу, газу!

Самолёт вышел из штопора, набрал скорость и снова начал карабкаться в горку. На этот раз удачно. Потом лёг в разворот, снизился и пошёл на посадку.

— Здравия желаю, товарищ майор! — произнёс, заранее улыбаясь, Максим.

Коробков (а это был он) обернулся.

— Коля! — заорал он. — Жив, бродяга!

Они крепко обнялись.

— Ну-ка, ну-ка, дай я на тебя погляжу, — Коробков отстранился, осмотрел Максима. — Орёл! Штаны только кавалерийские почему-то и пистолет трофейный. А так… «Красное Знамя», «За отвагу»… Чистый орёл! Ну, рассказывай, — глаза командира смеялись, было сразу понятно, что он чертовски рад видеть младшего лейтенанта.

— Тебе длинно или коротко? Если коротко — прибыл для дальнейшего прохождения службы. Если длинно, то за пять минут всего не расскажешь.

— Для дальнейшего прохождения — это хорошо, — сказал Коротков. — Мне такие лётчики, как ты, во как нужны, — он чиркнул кончиками пальцев по горлу. — А то сам видишь… — майор кивнул на уже катящийся по ВВП истребитель. — На ЛаГГ-3 переучиваемся, а это тот ещё утюг. Чуть ручку перетянул — сразу в штопор валится. Но скорость — не отнять. На семистах метрах и ниже «мессер» догоняет спокойно, не то что наши «ишачки». Да и вооружение получше. Не идеал, конечно, но что дали, на том и воевать будем. Готов переучиваться?

— Говоришь, главное ручку не перетягивать? — сощурился на истребитель Максим.

— Ага. Не рвать её, как застёжку лифчика, когда бабу три месяца не видел, — усмехнулся Коробков. — Плавно, плавно.

— Но быстро и нежно, — добавил Максим.

— Во! — поднял палец майор. — Сразу видно понимающего человека. Поехали в штаб, оформлять тебя будем.

В трёхэтажном здании штаба Коротков отвёл Максима в канцелярию, отдал необходимыераспоряжения, попросил зайти потом к нему в кабинет и удалился.

В канцелярии начальник отдела кадров сообщил Максиму, что всё это время он числился пропавшим без вести. Но теперь проблем не будет, так как причина его отсутствия в полку была уважительной.

— Вам ещё четыре тысячи рублей положены за четыре сбитых самолёта в последнем бою.

— А если я после этого сбил ещё два? — спросил Максим.

— Как это вы их сбили, если выходили из окружения?

— Вот эти «Красное Знамя» и «За отвагу» — за них, — показал Максим. — Из винтовки сбил. Бронебойными. На самом деле ещё двадцать один «юнкерс» я уничтожил на земле. На аэродроме у посёлка Ромодан в Полтавской области. Как раз, когда из окружения выходил. Но не один. В составе своего диверсионно-разведывательного взвода.

Глаза начальника кадров округлились.

— Однако, — сказал он. — А ты того… не свистишь, лейтенант? Может быть, всё-таки, не двадцать один, а поменьше? Пять там или вовсе три. А?

— Не имею привычки, — ответил Максим равнодушно. — Да мне по фигу, если честно. Не за деньги и награды воюю. Просто сообщил, раз уж речь о сбитых зашла.

Начальник отдела кадров почесал лоб перьевой ручкой.

— Вот что, — решил он. — Обратитесь к начфину, это в соседнем кабинете. Расскажите ему, пусть запрос пошлёт, куда положено.

Начфин полка — капитан лет пятидесяти с живыми, навыкате, карими глазами под толстыми стёклами очков, мясистым носом и тщательно скрываемой лысиной на макушке внимательно выслушал Максима, аккуратно записал все данные, пообещал послать соответствующие запросы и сказал:

— Вы совершенно правильно сделали, что обратились ко мне. Если всё подтвердится, получите солидную сумму на руки. В магазинах, конечно, купить сейчас ничего нельзя, всё по карточкам, но на рынке, пусть и втридорога, вполне. Ростов такой город, что в нём всё есть. Даже в наше военное время. А первые четыре тысячи я вам выдам на руки прямо сейчас… Отставить четыре тысячи. Сегодня шестое?

— Шестое, — подтвердил Максим. — Понедельник.

— Значит, вам положено ещё денежное довольствие за последний месяц. Пятьсот рублей. Итого четыре тысячи пятьсот рублей.

Он полез в сейф и выложил на стол три банковские пачки по сто банкнот в каждой: пачку по три червонца (три тысячи рублей), пачку по червонцу (одна тысяча рублей) и пачку можно сказать родных пятирублёвок с изображением самолёта и лётчика в шлеме и с парашютом на груди (пятьсот рублей).

— Посчитайте, распишитесь.

— Верю как себе, — сказал Максим, засовывая деньги в почти пустой планшет. Затем взял ручку, макнул в чернила и расписался в ведомости.

— Вы где намереваетесь остановиться? — спросил начфин.

— А какие есть варианты?

— Их два. Первый — офицерское общежитие в Новочеркасске. Десять коек на комнату, туалеты и умывальники во дворе, мыться в бане.

— Звучит не очень привлекательно.

— Что делать. И Ростов, и Новочеркасск забит войсками, жилья не хватает катастрофически. Но зато ближе к аэродрому. Хотя всё равно ездить, пешком далеко.

— А второй?

— Комната в Ростове. Хозяйка — моя хорошая знакомая, Клавдия Ильинична звать. Муж недавно умер, сыновья и внуки на фронте. У неё две комнаты, одну вам сдаст по моей рекомендации. Есть вода, туалет в доме, общая кухня, готовить на керосинке. Отопление печное. Это на улице Московской, недалеко от вокзала. От вокзала каждое утро, в восемь часов, ходит военный автобус, возит расквартированных в Ростове офицеров в Новочеркасск. Тех, кому надо. Многие ваши лётчики из двенадцатого истребительного предпочитают этот вариант, и не только они. Хозяйке скажете, что от меня. Сподин моя фамилия. Анатолий Геннадьевич.

— Сколько это будет стоить?

— Для вас — десять рублей в день. Червонец.

— То есть — триста в месяц?

— Месяца вы не проживёте. Две недели от силы.

— Почему?

— Этого я вам сказать не могу, спросите у своего командира.

Максим задумался. Сто сорок рублей за две недели — не такая уж и большая сумма, если разобраться. Он был сегодня на базаре и видел цены. Десяток яиц — тот же червонец. Молоко — три рубля за литр. Мясо — двадцать пять рублей за килограмм. Стакан махорки — восемь рублей. Картошка — два, два с половиной рубля кило.

— Если захотите, хозяйка за небольшую дополнительную плату будет готовить вам завтрак, — добавил начфин. — Из ваших продуктов, разумеется.

— Давайте адрес, — решился Максим. — Пока этот вариант нравится мне больше.

Он уже понял, что капитан наверняка имеет в этом деле свой профит, но уточнять не стал. Имеет и пусть имеет. Каждый зарабатывает, как может. А уж в военное время — тем паче. Если имеется спрос, то всегда найдутся люди, готовые оный спрос удовлетворить. За соответствующую сумму и в любом обществе. Что при капитализме, что при социализме. Просто при капитализме это делается открыто и цинично, а при социализме — скрытно и… тоже цинично. Хотя в том социализме, в котором родился и вырос Максим, со всем этим было проще. Хотя бы потому, что основные материальные потребности человека удовлетворялись довольно легко. Спасибо дешёвой электроэнергии и взрывному развитию материально-технической базы.

После начфина он нашёл Коробкова. Тот занимал небольшой кабинет на третьем этаже штаба.

— Заходи, — махнул он рукой Максиму, когда тот, постучавшись, сунул голову в кабинет.

Максим вошёл, огляделся. Два стола, четыре стула, сейф, вешалка для одежды. Телефон. Портрет товарища Сталина на стене. Выцветшие обои и горшок с геранью на единственном окне. Места — едва протиснуться.

— Небогато, — заметил он.

— Садись, — кивнул на свободный стул Коробков. — В тесноте да не в обиде. Что делать, мы тут гости. Видишь, с начштаба кабинет делить приходится. Ничего, скоро нас всех должны в Кировобад перевести. Там, говорят, места побольше.

— КИР, — мысленно позвал Максим. — Кировобад, это где?

— Азербайджан, — подсказал КИР. — Нынешняя Гянджа. Довольно крупный город, тысяч сорок населения, думаю. Сейчас. В наше время примерно в десять раз больше.

Максим поймал на себе пристальный взгляд командира.

— Кировобад, — повторил Максим. — Азербайджан?

— Пять тебе по географии, — сказал Коробков. — Слушай, давно хотел спросить. Ты иногда делаешь вот так, — он принял преувеличенно отсутствующий вид, уставившись куда-то поверх головы Максима, и даже чуть приоткрыл рот. — Как будто выключаешься на пару секунд. Потом — хоп! — и снова здесь. Только у тебя такое замечал, больше ни у кого.

— А, это, — улыбнулся Максим, понимая, что он сейчас не соврёт ни в едином слове. Просто не договорит. — Это, скажем так, особенности моего мышления. Иногда мне нужно время, чтобы покопаться в памяти. Когда ответ сразу не приходит. Ну, вот как сейчас с Кировобадом. Я не сразу вспомнил, что это Азербайджан. Пришлось послать мысленный запрос и подождать ответ. Как видишь, он пришёл.

— Интересно. И часто у тебя так?

— Бывает. Говорю же, когда сразу ответить не могу. А скоро — это когда?

— Недели две. Может, три. Видишь ли, — он понизил голос. — Есть мнение, что Ростов довольно скоро придётся сдать.

Максим знал об этом. Знал так же, что немцы возьмут город двадцать первого ноября. Но уже через неделю под ударами Красной Армии опять его отдадут и возьмут второй раз только двадцать четвёртого июля следующего, тысяча девятьсот сорок второго года.

— Ого, — сказал он. — Скоро — это до зимы?

— Да, вероятно, в ноябре.

— Я понял, — сказал Максим. — Две недели мне хватит.

— На что? — не понял Коробков.

— Чтобы переучиться на ЛаГГ-3, — пояснил Максим. — Ну и в Ростове пожить, оглядеться.

— Бывал здесь раньше?

— Впервые, — на этот раз соврал Максим. — Но город мне понравился. Слушай, начфин посоветовал где там комнату снять. На улице Московской. Говорит, утром полковой автобус от вокзала сюда ходит. А вечером, после полётов, отвозит обратно. Это так?

— Ага, нормально, многие наши так делают. Разрешаю. Деньги-то есть?

— Только что нафин выдал, — Максим похлопал по планшету.

— Отлично. Тогда делаем так. Сейчас иди в хозчасть, получай, что положено, и дуй в общежитие. Койка тебе в любом случае обеспечена. Там пока вещи оставишь. Потом — сюда. Я как раз тебя в график включу. После обеда — на инструктаж. Ты отстал, так что придётся догонять. А там и автобус в Ростов. Устроишься и завтра утром — сюда. Начнём работать по-настоящему. Всё ясно?

— Так точно. Можно вопрос?

— Давай.

— А летать когда?

— Сначала теория, потом сдашь экзамен, потом в небо. Такой порядок.

— Экстерном сдать можно?

— Можно, — усмехнулся Коробков. — Если получится.

Теоретические занятия лётного состава проходили здесь же, в штабе, в специально оборудованной под учебный класс комнате. Но сначала Максим навестил хозчасть, где получил всё, что ему положено и устроился в общежитие. Там сдал коменданту на хранение кое-какие вещи и отправился на обед в офицерскую столовую.

Огляделся в поисках свободных мест. Он немного опоздал, и свободный столиков не было.

— Да это же Коля! — раздался чей-то радостный голос. — Глазам не верю. Коля! Свят! Сюда!!

Максим посмотрел- ему махал рукой и улыбался Игорь Никаноров, лейтенант из третьей эскадрильи. Правда, теперь на его петлицах было по три «кубаря». Старший лейтенант, значит.

Максим подошёл.

Кроме Никанорова за столом сидел командир второй эскадрильи капитан Сергей Тимаков — бывший командир Максима. Оба улыбались так, что сразу было понятно — его рады видеть. Еще два места были свободны.

Максим обнялся с боевыми товарищами, сел. Его засыпали вопросами.

— Братцы, — взмолился он. — Давайте я буду есть и одновременно рассказывать. А то жрать хочется — сил нет.

Подошла официантка, принесла на подносе борщ, тарелку гречневой каши с тушёнкой, тарелку с двумя кусками чёрного хлеба, компот из сухофруктов. Максим отдал ей талон и принялся за еду.

Пока обедали, он вкратце пересказал свою историю. Включая эпизод с двумя сбитыми из винтовки «юнкерсами» и ещё двадцать одним уничтоженным на земле.

— Так это на Героя тянет, — сказал Никаноров, с уважением и завистью поглядывая на награды Максима. Гимнастёрку старшего лейтенанта украшал новенький орден Красной Звезды, но медали «За отвагу» у него не было, да и Красное Знамя был по статусу выше.

— На дважды Героя, — сказал Тимаков. — У тебя сколько было сбитых?

— В воздушных боях — одиннадцать. Плюс два из винтовки.

— Это тринадцать. Героя дают за десять. Да ещё двадцать один на земле. Пусть в составе группы, но всё равно. Группой-то этой разведывательно-диверсионной ты командовал?

— Ну да.

— Вот! — кивнул Тимаков и сделал глоток компота. — Значит, львиная доля — твоя. Тринадцать и двадцать один — это тридцать четыре машины! Не знаю ни одного лётчика во всей армии, кто бы сбил столько же. У меня лично всего шесть и ещё два в группе.

— У меня три, — вздохнул старший лейтенант. — И два в группе.

— Уничтожил, — поправил Максим. — Сбил меньше.

— Всё равно, — махнул рукой Тимаков. — Дважды Героя ты заслужил.

— Не дадут, — со знанием дела покачал головой Никаноров. — А то ты не знаешь, как у нас с этим. Тут хоть бы одного дали — уже счастье.

— Да ладно, — улыбнулся Максим. — Разве в этом счастье, ребята?

— Ну… — задумчиво протянул Тимаков. — Наверное, и в этом тоже, а?

— Да нет, — не согласился Максим. — Это так, приятное дополнение. Счастье в том, чтобы бить врага изо всех сил — так, чтобы больше, гад, не поднялся. Это такое, я бы сказал, текущее счастье. А настоящее безмерное и окончательное счастье придёт только с полной победой над фашистской Германией. Так думаю.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Тимаков. — Но с Золотой Звездой Героя на груди счастье будет несколько полнее и ярче. А?

— Уговорил, — засмеялся Максим.

Они поболтали ещё о разном и расстались, договорившись встретиться вечером у автобуса в Ростов (оба тоже снимали там комнаты).

— Занятия идут уже не первый день, — недовольно сказал инструктор, когда Максим явился в класс к положенному времени и представился. — Я бы сказал, они подходят к концу. Ради вас одного я не стану начинать всё с начала.

— Это правильно, — согласился Максим. — Не нужно. Какие-то учебные материалы имеются, по которым вы ведёте занятия?

— Да, конечно.

— Дайте мне их, я прочитаю и сдам вам экзамен. Скажем… Сколько занятия идут по времени?

— Два занятия по сорок пять минут и десятиминутный перерыв между ними.

— Значит, всего час и сорок минут. Вот через час сорок экзамен и сдам. Готовы принять?

— Я-то готов, — усмехнулся инструктор (был он старше Максима, но не намного, лет на пять). — Но вы не сдадите.

— Почему? — искреннеудивился Максим.

— Невозможно подготовится к экзамену за столь короткое время. Даже опытному лётчику. Или вы уже летали на ЛаГГах?

— Не летал. Но экзамен я сдам.

— Не верю.

— Так давайте проверим. Вы дадите мне материалы, а я буду готовиться здесь, в классе, вместе со всеми. После занятий вы примете у меня экзамен. Если не сдам, с меня бутылка коньяка. Если сдам, вы меня допускаете к полётам сегодня же.

— Коньяка! — воскликнул инструктор. — Где вы сейчас возьмёте коньяк?

— Можно подумать, в Ростове нельзя достать за деньги коньяк, — пожал плечами Максим. — И вообще, это не важно.

— Для меня важно, — засмеялся инструктор. — Коньяк-то мой.

— Нет, — засмеялся в ответ Максим. — Не ваш. Потому что мне его доставать не придётся. Ну что, по рукам?

— Чёрт с вами, по рукам. Но вы проиграете, предупреждаю.

Ударили по рукам.

Инструктор выдал Максиму тоненькую брошюру, отпечатанную на неважной сероватой бумаге.

— Держите. Садитесь и готовьтесь.

Максим кивком головы поздоровался со слушателями (четверо незнакомых молодых сержантов и один лейтенант), выбрал место на «камчатке», сел и положил перед собой брошюру.

ВОЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО НАРОДНОГО КОМИССАРИАТА ОБОРОНЫ 1941 УПРАВЛЕНИЕ ВОЕННЫХ ВОЗДУШНЫХ СИЛ КРАСНОЙ АРМИИ было напечатано сверху.

Ниже: ИНСТРУКЦИЯ ЛЕТЧИКУ ПО ЭКСПЛОАТАЦИИ И ТЕХНИКЕ ПИЛОТИРОВАНИЯ САМОЛЕТА ЛАГГ-3 С МОТОРОМ М-105П в М-105ПФ [1]

Максим сосредоточился, отключился от внешнего мира и открыл брошюру.

[1] Реальная инструкция, вышедшая в 1942 году. Здесь она появилась уже в 41-м.

Глава вторая

Инструкция состояла из восьми разделов.

I. Предполётный осмотр.

II. Подготовка к полёту.

III. Взлёт и подъём.

IV. Горизонтальный полёт.

V. Управление вооружением самолёта в воздушном бою.

VI. Пилотаж.

VII. Окончание полёта.

VIII. Особенности полёта на самолёте с лыжным шасси.

Всего сорок две страницы петитом.

Для того чтобы всё запомнить Максиму потребовалось около двух минут. При этом он совсем не торопился.

Ну а дальше пошла осознанная проработка материала. Многие пункты были ему уже хорошо известны.

Например, почти все пункты из первого раздела.

1. Перед полетом принять доклад от авиамеханика о готовности самолёта к вылету.

2. Произвести внешний осмотр самолёта и проверить:

а) наличие колодок под колёсами;

б) винт — нет ли внешних повреждений (пробоин, царапин) на лопастях и коке, а также заметной погнутости лопастей;

в) люк и капоты — закрыты ли замки дверцы основного люка фюзеляжа, замки крышек лючков фюзеляжа и крыла (для зарядки кислородом, для просмотра тяг элеронов и т.д.) и замки капотов мотора;

г) шасси — нормальна и одинакова ли осадка обеих амортизационных стоек шасси, нормально ли давление в пневматиках колёс (нет ли крена).

И так далее.

Стандарт для всех лётчиков и всех типов самолётов.

В других разделах таких, уже хорошо знакомых пунктов, тоже хватало.

Но были и новые. В основном те, где речь шла о тактико-технических характеристиках ЛаГГ-3 и особенностях управления.

Но при всей тщательности проработки (зримо представить свои действия в кабине, подробное объёмное изображение которой ему предоставил КИР) и даже сознательном затягивании времени на всю брошюру он потратил пятнадцать минут и следующие полчаса старательно делал вид, что слушает инструктора, который скучным голосом повторял то, что ему уже было хорошо известно.

В перерыве все пошли на улицу курить.

Вышел и Максим.

Постоял рядом с товарищами, вдыхая октябрьский воздух и стараясь держаться наветренной стороны, чтобы не мешать чистый воздух с табачным дымом.

После обеда довольно резко похолодало, и все надели шинели и шапки. Максим же стоял по-прежнему в гимнастёрке и фуражке.

— И не холодно вам, товарищ младший лейтенант? — с любопытством осведомился молодой веснушчатый сержант.

— Не холодно, товарищ сержант, — благодушно ответил Максим. — Я привычный. Скажите, товарищ инструктор, — обратился он к инструктору, который единственный из всех курил трубку, — ничего, если я пропущу следующие сорок пять минут занятий? Хочу погулять по территории, осмотреться. Я только сегодня прибыл.

— Заставить вас присутствовать на занятиях я не могу, — пожал плечами инструктор. — Гуляйте на здоровье. Только на экзамен не опаздывайте. Предупреждаю, ждать не буду.

— Точность — козырь лётчика, — на ходу придумал Максим.

— Я слышал, что точность — вежливость королей, — сказал веснушчатый сержант.

— Фразу приписывают французскому королю Людовику Восемнадцатому, — охотно объяснил Максим. — Но там есть вторая часть. Полностью она звучит так. Точность — вежливость королей, но обязанность для их подданных. Чувствуете разницу? — Максим подмигнул сержанту и покинул компанию.

— Чудной какой-то этот младший лейтенант, — произнёс негромко другой сержант. — Не мёрзнет, не курит…

— Про Людовика Восемнадцатого знает, — добавил веснушчатый. — Я вот, например, впервые про этого Людовика слышу.

— Отставить обсуждать старших по званию, — сказал лейтенант. — Нормальный закалённый спортивный и образованный советский лётчик. Боевой. Награды видели? Нам всем следует брать пример.

Сержанты переглянулись и промолчали.

— Почему спортивный? — поинтересовался инструктор.

— Видно по походке, — сказал лейтенант. — Вообще, по повадкам. Я сам когда-то боксом занимался, знаю, о чём говорю.

Все посмотрели вслед удаляющемуся Максиму.

— Всё, товарищи, — сказал инструктор, глянув на часы. — Пора на занятия.

Максим вернулся в штаб за пять минут до назначенного времени. Поднялся на третий этаж, подождал, пока занятия закончатся, и вошёл в класс.

— Погуляли? — не скрывая иронии, осведомился инструктор.

— Отлично погулял, — жизнерадостно ответил Максим. — Осенний воздух бодрит. Ну что, приступим?

— Садитесь напротив. Я буду задавать вопросы по инструкции, вы — отвечать. Кратко, точно и по делу.

— Поехали, — сказал Максим, усаживаясь на стул по другую сторону стола.

Инструктор помедлил, пристально глядя на Максима. Тот с самым безмятежным видом встретил его взгляд.

— Рекомендуемая температура воды и масла на взлёте?

— Семьдесят тире восемьдесят градусов, — тут же ответил Максим. — По Цельсию.

— Хорошо. Действия сразу после отрыва от земли?

— Пункт шестьдесят два. После отрыва от земли выдержать самолёт до скорости двести пятьдесят километров в час и на этой скорости набрать высоту сто метров, учитывая, что после отрыва на взлёте с выпущенными щитками самолёт тянет на нос, или, как мы говорим, он «висит» на ручке. Убрать щитки на высоте сто метров. Дальнейший набор высоты производить на скорости двести семьдесят километров в час.

Инструктор откинулся на стуле и посмотрел на Максима с заметным интересом.

— На какой скорости выполнять виражи с креном шестьдесят — семьдесят градусов?

— Раздел шестой, «Пилотаж». Подраздел «Виражи». Пункт девяносто восьмой, — оттарабанил Максим. — Виражи с креном шестьдесят-семьдесят градусов выполнять на скорости триста двадцать километров в час. При выполнении виражей сбалансировать самолёт триммерами в режиме горизонтального полёта. Координированными движениями ручки и педали вводить самолёт в вираж; одновременно с увеличением крена добавлять газ так, чтобы при крене шестьдесят — семьдесят градусов газ был дан полный.

— Однако, — крякнул инструктор. — Вы что же, за сорок пять минут инструкцию наизусть выучили?

— На самом деле меньше, — улыбнулся Максим. — Всего за пятнадцать.

— Но… как?

— У меня фотографическая память, — объяснил Максим. — От природы. Бывает. Ну так что, продолжим или хватит?

Инструктор для проформы задал ещё несколько вопросов. Максим так же ответил на все. Быстро, чётко, один в один как написано в инструкции.

— Признаю своё поражение, — развёл руками инструктор. — Остался я без коньяка. Засчитываю вам экзамен. Сдали на «пятёрку». Допускаю вас к полётам.

— Ну, ради такого случая коньяк я всё-таки попробую достать, — улыбнулся Максим. — Так что, дадите кружок сделать на новой машине?

— Пошли, — сказал инструктор.

Максим даже не подозревал, что успел так соскучиться по всему этому: аэродрому, рёву моторов, запаху отработанного топлива, бензина, масла и небу над головой.

Небу, в которое тянуло немедленно подняться.

Потому что можешь.

Хорошо на земле, надёжно. Но небо — это небо. Ни с чем не сравнить. Разве что с морем…

Ещё есть космос, но это уже совсем другое. Космос враждебен человеку и слишком велик, чтобы его можно было осознать и понять. Космос никогда не станет человеку родным и близким, что бы ни сочиняли писатели-фантасты. Он бывает завораживающе прекрасен — это да, но всё равно остаётся чуждым.

Но ты ведь скучаешь по космосу, подумал он.

Да, скучаю. Но по космосу ли? Может быть, я скучаю по своей работе? Я же всё-таки космонавт.

Сейчас у тебя другая работа.

Точно.

Вот поэтому я и хочу снова подняться в небо.

— Два круга, — предупредил инструктор. — Не больше. И без самодеятельности. Взлёт, набор высоты, горизонтальный полёт, разворот, посадка. Строго.

— Не волнуйтесь, — сказал Максим. — Я человек дисциплинированный.

После «ишачка» ЛаГГ-3 показался Максиму тяжеловатым и малоповоротливым.

— Так он и впрямь тяжёлый, — сообщил ему КИР. — Три тонны взлётного веса против тонны и семисот пятнадцати килограмм у «ишачка».

Однако после набора высоты и перехода в горизонтальный полёт, Максим понял, что самолёт ему, скорее, нравится.

Он был намного быстрее И-16 (как минимум, на сотню километров в час) и на самом деле хорошо слушался ручки управления.

Если, конечно, её не дёргать, как застёжку лифчика, вспомнил он слова Коробкова.

А он не дёргал, плавно работал.

Вооружение и вовсе было не сравнить. Двадцатимиллиметровая пушка ШВАК и три синхронных пулемёта (два ШКАСа калибром семь шестьдесят два миллиметра и один БС двенадцати и семь десятых миллиметра) — это сила. Любой бомбёр завалить можно от нечего делать.

Ладно, не от нечего делать, с определёнными трудностями. Но всё равно, «ишачок» со своими четырьмя ШКАСами против ЛаГГа — как муха против шершня.

— Самое главное, — продолжал просвещать Максима КИР, — это невероятно живучий самолёт. Его невозможно поджечь. Ну, почти невозможно.

— Дельта-древесина?

— Она. Фактически обшивка ЛаГГ-3 — это негорючий пластик. Формальдегидная смола с древесными волокнами. Говорят, даже Сталин пытался её поджечь и у него ничего не вышло.

— Да ладно, — не поверил Максим. — Сталин?

— Ага. Лавочкин демонстрировал ему кусок обшивки и рассказывал о самолёте. Иосиф Виссарионович выбил на этот кусок горящий табак из своей трубки. Под конец разговора посмотрели — даже следа не было.

— Легенда, — сказал Максим.

— Возможно. Но факт остаётся фактом — на ЛаГГе можно погибнуть, но не сгореть заживо.

Сделав положенные два круга, Максим аккуратно посадил самолёт.

Вырулил настоянку, заглушил мотор. Отстегнулся, сдвинул фонарь, выбрался на крыло и спрыгнул на землю.

— С почином, — поздравил его подошедший инструктор. — Ну как машина? Многим с первого раза не нравится.

— Мнепонравилась, — искренне ответил Максим. — Хороший самолёт. Бомбёры валить — самоё то.

— Приятно видеть понимающего человека, — улыбнулся инструктор и протянул руку. — Меня, кстати, Виктор зовут.

— Николай, — представился Максим.

— Да, я знаю. Наслышан, к слову, о твоих подвигах… ничего, что я на «ты»?

— Только «за», Витя. И что говорят?

— Говорят, ты два «юнкерса» из винтовки грохнул. С земли. Честно сказать, звучит как сказка.

— Чистая правда, — ответил Максим. — Помнишь, как в нашей песне поётся? Мы рождены, чтоб сказку сделать былью [1]. Вот я и делаю.

Расстались если не друзьями, то добрыми товарищами.

Максим отправился в общежитие, чтобы взять шинель и кое-какие вещи, а затем поспешил на автобус до Ростова.

Чуть потрёпанный, но ещё вполне бодрый ЗИС-16 домчался до Ростова за каких-то сорок минут.

Въехал в город через Аксай, проскочил Нахичевань, выехал на улицу Советскую, миновал Театральную площадь с её архитектурно знаменитым на весь мир театром имени Горького.

По дороге останавливался там и тут, высаживая лётчиков по их просьбе.

Максим смотрел в окно, сравнивая нынешний Ростов с тем, что помнил он.

Уличные фонари не горели (светомаскировка), осенние сумерки быстро сгущались, но Максим видел всё, что нужно.

Вот и Ворошиловский проспект, а за ним и Будённовский с самым высоким и, пожалуй, красивым зданием в городе — доходным домом Рецкера и Хосудовского, построенным незадолго до революции в стиле модерн.

Вон, его хорошо видно чуть ниже между улицами Баумана и Тургеневской.

К лету сорок второго, когда немцы второй раз возьмут Ростов, здание будет полностью разрушено, и его уже не восстановят. Сейчас в нём должна быть гостиница «Дон».

Откуда он всё это знал? Игорь, его ростовский товарищ рассказывал когда-то. Он был большим знатоком Ростова и вечно откапывал какие-то интересные факты из истории города.

Забавно, подумал Максим. Я подумал об Игоре в прошедшем времени. Хотя на самом деле он ещё даже не родился. Вот он — парадокс восприятия времени. Объективно тот же Игорь живёт в будущем. Но субъективно — в прошлом.

Вероятно, ещё и потому, что подсознательно ты понимаешь — тебе не вернуться в своё время. Никогда. Значит, для тебя не только Игорь находится в твоём прошлом — все люди Земли из две тысячи девяносто пятого года. Все. Включая маму, отца, дедушек с бабушками, друзей, товарищей и просто знакомых.

Впервые после взрыва корабля он осознал это настолько остро. Даже, кажется, слегка скрипнул зубами.

Разве что чудо?

Ну да, ну да.

Кто-нибудь, в конце концов, разберётся в том, что произошло, и за ним пошлют второй корабль, а по совместительству машину времени.

Ага, размечтался…

— Здесь остановите, — попросил шофёра капитан Сергей Тимаков.

Автобус затормозил на углу проспекта Будённовского и улицы Энгельса. Водитель открыл переднюю дверь.

— Выходим, — скомандовал Тимаков.

Они вышли. Они — это Максим, Тимаков и Никаноров.

— Предложение такое, — сказал Никаноров. — Ты сейчас устраиваешься на своей Московской тридцать один, а через сорок минут мы с Игорем за тобой зайдём. Если, паче чаяния, не устроишься, — дуй к нам, на Островского шестьдесят семь. Мы там приземлились. Это переулок ниже по Энгельса и направо, — он показал рукой. — Вон там. Две комнаты на втором этаже, спросишь. Найдём, где тебя положить, а завтра разберёмся. Вопросы?

— Только один. Куда идём? Надеюсь, в злачное место?

— Злачнее не бывает. Ресторан «Деловой двор», один из немногих, который работает даже в это тяжёлое время. Деньги-то есть у тебя, извини за вопрос?

— Хватит, чтобы угостить боевых товарищей, — усмехнулся Максим. — Мне за сбитые выдали. И зарплату за сентябрь.

— Чистый буржуй, — кивнул Никаноров. — Но делить будем на троих. Как у нас говорят, чем точнее расчет — тем крепче дружба.

На том и порешили.

Тимаков и Никаноров пошли вниз по Энгельса, а Максим перешёл на другую сторону, дошёл по Будённовскому до Московской, повернул направо и вскоре стоял перед домом номер тридцать один.

Двухэтажный, с полуподвалом, вероятно, конца девятнадцатого — начала двадцатого века, с двумя роскошными и уже потерявшими половину листвы липами. Максим обратил внимание на довольно необычное полукруглое окно над входом и вошёл во двор.

Огляделся.

Колонка с водой. Деревянный сортир. Какие-то кривоватые сараи. Возле колонки набирала воду в ведро женщина в тёмной одежде.

— Добрый вечер, — поздоровался Максим.

— И вам здравствуйте, молодой человек.

— Не подскажете, где мне найти Клавдию Ильиничну?

— Комнату, что ли, хочешь снять? На постой?

— Вы весьма проницательны.

— Да тут и проницать нечего, сразу всё видно, как на ладони. Вон дверь от тебя по левую руку. Туда постучи.

Женщина подхватила ведро и скрылась в глубине двора.

Максим подошёл к указанной двери и уверенно постучал.

— Кто? — послышалось за дверью.

— Меня Николай зовут. Я к вам от Сподина Анатолия Геннадьевича.

Дверь открылась.

За ней обнаружилась невысокая остроносая старушка лет семидесяти.

— Клавдия Ильинична? — осведомился Максим.

— Она самая. От Анатолия Геннадьевича, значит?

— От него.

— Понятно. Ну, пошли комнату смотреть.

Это оказалась небольшая комната на втором этаже. С тем самым единственным полукруглым окном, на которое Максим обратил внимание.

У окна — широкая кровать. Здесь же стол и три стула. Книжная полка, на которой Максим успел заметить томики Чехова, Достоевского, Александра Грина, Чарльза Диккенса и Пушкина.

Большой сундук, в котором хранилось постельное бельё и одеяла. Вешалка для верхней одежды. Шкаф. Овальное зеркало. Для освещения — электрический торшер с сороковаттной лампочкой. На случай отключения электричества имелась и керосиновая лампа.

Комната Максиму понравилась. Была она уютной и одновременно необычной. Вероятно потому, чтов высоту едва достигала метра восьмидесяти — так, что Максим при своём росте метр семьдесят восемь чуть ли не задевал потолок макушкой.

— Это потому, что до революции здесь был дровяной склад, — пояснила Клавдия Ивановна. — А зачем в дровяном складе высокие потолки?

— Действительно, — улыбнулся Максим. — Совершенно незачем.

Потом Клавдия Ивановна показала ему кухню, где имелся кран с холодной водой и раковиной и рядом отдельный туалет с унитазом и бачком.

— Шикарно, — восхитился Максим. — Мне нравится. Червонец в сутки, говорите?

— Да, червонец, — твёрдо произнесла Клавдия Ильинична.

— А кто топит?

— Дворник. Потапыч. Он на первом этаже живёт, в дворницкой. К нему же обращаться, если что понадобиться.

— Я ему что-то за это должен?

— Он за это в жилконторе зарплату получает. Но от полтинника лишнего не откажется.

— Понятно. А керосин где брать?

— Керосиновая лавка за углом, на Островского. Но вам беспокоиться об этом не надо, керосин я и сама купить могу. Вы разве готовить будете? Такие молодые красивые мужчины, как вы, обычно не готовят.

— Вот как! — засмеялся Максим. — А где же они питаются?

— Их женщины кормят, — серьёзно сказала Клавдия Ильинична. — Кормить мужчину — святая обязанность женщины.

[1] «Марш авиаторов», 1923 год.

Глава третья

— Золотые слова, Клавдия Ильинична! — воскликнул Максим. — Я добавлю два целковых в сутки, и вы будете готовить мне завтраки. Завтракаю я в семь утра. Ну и деньги на продукты и керосин тоже с меня. Согласны?

— Два целковых с полтиной, и мы договорились, — сказала Клавдия Ильинична. — И никаких посторонних особ женского пола.

— Об этом можете не беспокоиться, — заверил её Максим.

Тимаков и Никаноров зашли за Максимом в точно назначенное время. Он как раз успел разложить вещи и немного освоиться в комнате.

— Неплохо, — заметил Тимаков, оглядываясь.

— Окошко симпатичное, — сказал Никаноров. — Но потолок низковат.

— Макушкой не задеваем — уже хорошо, — сказал Максим. — Зато на кухне есть раковина с водой, и туалет имеется в доме, а не только во дворе.

Товарищи согласились, что тёплый туалет — это вещь, и они вышли на улицу.

Уже окончательно стемнело.

Уличные фонари не горели, и всё освещение заключалось в тонких полосках света, пробивающихся там и сям из-под плотно задвинутых штор.

Впрочем, шли уверенно. Все уже освоились в городе, а ночное зрение Максима позволяло прекрасно ориентироваться хоть в полной темноте.

Благо, и идти было недалеко.

Гостиница «Деловой двор» с одноимённым рестораном располагалась на углу Московской улицы и Газетного переулка. Так что они, выйдя из дома, просто повернули налево и прошагали до Газетного, никуда не сворачивая. Навстречу попадались редкие прохожие, торопящиеся по каким-то своим вечерним делам, и чувствовалось не только приближение холодов, но и фронта. Над городом словно висела молчаливая и невидимая тревога, которая ощущалась во всём: в светомаскировке, холодном восточном ветре, дующем прямо в лицо, одиноком зенитном прожекторе, шарящем по небу где-то на левом берегу Дона.

Но совсем другая жизнь царила внутри гостиницы «Деловой двор». Как только пожилой швейцар почтительно открыл двери перед тремя летчиками, и они вошли, то немедленно окунулись в уютное тепло и мирное время.

Никаких примет войны.

Начищенные паркетные полы. Чистые ковровые дорожки. Красивые и хорошо одетые, разве чуть излишне накрашенные молодые женщины в креслах за столиками в углу вестибюля, у бара.

У бара, чёрт возьми!

Некоторые пили вино и курили сигареты, заправленные в длинные мундштуки, и Максим готов бы поклясться, что чует запах кофе.

— Что, — не доверяя собственному нюху спросил он у Тимакова. — Здесь и кофе есть? Настоящий?

— Есть, — улыбнулся капитан.- Правда, очень дорого, но есть. В Ростове за деньги можно достать всё, что хочешь. Начиная от кофе и заканчивая сговорчивой дамой.

— Даже так? — удивился Максим.

— А чему ты удивляешься? Видишь этих краль у бара?

— Сразу заметил.

— Вот, на это и расчёт. Это дорогие проститутки. Два часа с такой стоит тысячу рублей.

— Не может быть, — Максим даже приостановился. — Мы же не в какой-нибудь Франции и вообще… война идёт! А как же милиция?

— Кому война, а кому мать родна, — усмехнулся Тимаков. — Все знают, что это проститутки, но хрен докажешь. Мы же на Газетном, тут во времена НЭПа сплошь публичные дома были, говорят. Милиции не до девочек, им бы с бандитами, ворьём и прочим криминальным элементом хоть как-то справиться. А нашей комендатуре они тем более не нужны. Больше того, — капитан понизил голос. — Считается, что командиру Красной Армии даже полезно время от времени, так сказать, спускать пар. После это крепче служится и лучше воюется, — он подмигнул, рассмеялся и увлёк Максима к гардеробу.

Сдав шинель и ощущая на себе заинтересованные взгляды красоток, Максим проследовал за Тимаковым и Никаноровым в ресторан.

Тяжёлые плотные шторы обеспечивали светомаскировку, и ресторанный зал был полон тёплого электрического света, звона посуды, разговоров и женского смеха.

Подошедший метрдотель (тёмно-синий, почти чёрный пиджак с накладными карманами, золотые галуны на рукавах, такого же цвета брюки, ослепительно-белая рубашка, чёрный галстук, тщательная — волосок к волоску — причёска, лет около шестидесяти) почтительно отвёл лётчиков за свободный столик, рядом с которым тут же возникла официантка (тёмно-синее платье ниже колен, белый отложной воротник, такой же фартук и чепец в волосах, лет около пятидесяти).

— Что будут заказывать, товарищи военлёты? — осведомилась она низким грудным голосом, когда метрдотель отошёл. — Могу принести меню, могу так посоветовать.

— Как вас зовут? — спросил Тимаков.

— Маргарита, — краем губ улыбнулась официантка.

— Советуйте, Маргарита, — кивнул Тимаков.

— Сегодня хороши донская уха, жареный судак с гарниром из варёной картошки с укропом, антрекоты из говядины, свинина по-купечески с добавлением сыра. На закуску — донская селёдка с лучком. Тёртая редька с подсолнечным маслом. Малосольные и солёные огурчики, квашеная капуста. Из напитков могу предложить ледяную водку, сухое вино — белое и красное, чай, кофе и яблочный морс.

— И почём нынче у нас водка? — осведомился Максим.

— У нас дешевле, чем на базаре. Триста рублей поллитра.

— Прямые поставки? — догадался Максим.

— Да. Водка прямо с ростовского спиртоводочного завода, всё абсолютно законно, не подумайте чего плохого.

— Мы и не думаем, — сказал Максим. Водка действительно была дешевле, ему сегодня на базаре предлагали бутылку за пятьсот пятьдесят рублей. Это было больше, чем вся его зарплата.

— Давай так, — предложил Тимаков. — Ты оплачиваешь горючее, а мы с Игорем остальное.

— Нет проблем, — ответил Максим и тут же спохватился, что сейчас так не говорят. — В смысле, согласен, — поправился он.

— Нет проблем, — с удовольствием повторил лейтенант Никаноров. — Мне нравится. Идешь ведомым, ведущий тебе по рации: «Три 'мессера» на два часа. Атакую, прикрой!«. А ты отвечаешь: 'Нет проблем!» И прикрываешь.

— Не знаю, — сказал Тимаков. — Меня смущает, что слово проблема нерусское. То есть, кажется таковым.

— Всё правильно, — подтвердил Максим. — Имеет греческое происхождение. Но у нас в языке много слов греческого происхождения.

— Всё равно, — упрямо наклонил голову Тимаков. — Можно сказать: «Нет трудностей».

— Плохо звучит, — оценил Никаноров. — Тогда уже просто: «Легко!». Ты предлагаешь Коле оплатить горючее, он отвечает… — Никаноров посмотрел на Максима.

— Легко! — небрежно ответил Максим.

— Ну вот, другое дело! — восхитился Никаноров.

Заказали пятьсот грамм водки, антрекот и свинину по-купечески. Максим взял себе жареного судака с картошкой. Само собой, донскую селёдку и солёные огурцы. Чёрный хлеб и морс.

Пока готовилось горячее, выпили по первой за встречу из запотевшего графинчика, закусили селёдкой и солёными огруцами.

По телу разлилось приятное тепло.

Максим почувствовал, как отступают на задний план все заботы и тревоги, не отпускавшие его последнее время. Да, его крепчайшая психика специально обученного космонавта и советского человека конца двадцать первого века выдерживала всё, но он знал, что стрессы имеют свойство накапливаться и, если не давать себе хотя бы кратковременный отдых, может не выдержать любая нервная система.

Отдыхаем сегодня, сказал он себе. Когда ещё возможность представится?

— КИР, ты как считаешь? — обратился он к своему верному советчику. — Отдыхаем?

— Ты же знаешь, что на меня спиртное не действует, — ответил КИР. — Хочешь отдыхать — отдыхай. Только не забывай меру.

— Когда это я забывал?

— Вот и дальше не забывай.

— Зануда.

— От зануды слышу.

— Эй, Коля! — услышал она Тимакова. — Ты где?

— Всё в порядке, наливай, — улыбнулся Максим. — Задумался немного.

Выпили по второй за победу и по третьей, не чокаясь, за тех, кто не вернулся с боевого задания.

Принесли горячее.

Графинчик закончился быстро, и Максим заказал ещё один.

— Эй, — сказал Тимаков. — Всё-таки дороговато.

— Ерунда, мы же договаривались, что сегодня я угощаю. Что нам пятьсот грамм на троих? Смех один. Но третью не обещаю. Тем более, завтра полёты.

Вечер продолжался. Посетителей ещё прибавилось, теперь свободных мест действительно не было. Максим заметил, что в зале не только военные, хватает и гражданских.

Интересно, кто они, подумал он. Всё-таки нынешние ресторанные цены не по карману обычному человеку. Хозяйственники? Партийные деятели? Спекулянты? Скорее всего, все вместе. Тот же хозяйственник — это почти всегда спекулянт. Если не боится рисковать. А такие люди почти никогда не боятся. Их сажают и даже расстреливают, а они всё равно рискуют. Жажда наживы и риска в человеке неистребима.

«Да ладно, — сказал он себе, — тебе нажива по фигу».

«Верно. Зато риск я люблю. Жизнь без риска слишком скучна».

«Оправданный, оправданный риск».

«По разному бывает».

Кстати, о скуке. Что это мы всё разговариваем, да разговариваем…

Он подозвал Маргариту с просил:

— Скажите, Марго, а почему нет музыки? Это же ресторан. Вон и пианино у вас имеется, вижу, и микрофон, — он кивнул на небольшой подиум в углу зала, где и впрямь стояло чёрное пианино «Красный Октябрь».

— Микрофон не работает, — вздохнула официантка. — А оба наших аккомпаниатора ушли на фронт. Пригласили ещё одного, пожилого, но он, увы, оказался пьющим человеком. Не подошёл. Да и петь всё равно некому.

— Чтоб в Ростове и некому было петь? — не поверил Максим. — Я слышал, ростовчане — талантливые люди.

— Война, — развела руками Маргарита.

— Так, может быть, я сыграю и спою? — подмигнул Максим. — Вы не против?

— Я? Нет, конечно. А вы умеете?

— Умеет, умеет, — подтвердил уже слегка выпивший Никаноров. — Давай, Коля. Нашу, про воздушных рабочих войны!

Максим взошёл на подиум, сел, откинул крышку пианино, взял пару аккордов. Слава богу, инструмент оказался настроен.

Зал, увидев такое дело, затих.

— Песня называется «Туман, туман», — звучным голосом провозгласил Максим и начал. — Туман, туман. Седая пелена. И всего в двух шагах за туманами война…

Он спел «Туман, туман», потом «Серёгу Санина» и «Махнём не глядя».

Зал слушал завороженно, взрываясь аплодисментами после каждой песни.

Максим разошёлся и решил немного похулиганить.

Лет двадцать назад в его времени, году примерно две тысячи семьдесят пятом, в большую моду вошла так называемая суггестивная поэзия. То есть поэзия тонких ассоциаций, туманных настроений, часто абстрактных и даже парадоксальных образов, импрессионизма и алогичных построений.

В общем, поэзия, непонятная широкому кругу читателей и слушателей.

Тем не менее, на лучшие образцы этой поэзии принялись массово сочинять песни в стиле неопостромантизма, отличавшимся утончённым и даже изысканным мелодизмом и при этом рваным, непредсказуемым ритмом. Сродни джазовому, но не джазовому.

Кое-кто в насмешку называл этот стиль Gypsy wife — «цыганская жена», намекая на популярный некогда дизайн лоскутных одеял ручной работы, но лично Максим был не согласен со столь категоричными заявлениями. Ему этот стиль нравился.

Для начала чего-нибудь попроще, решил он. Мою любимую.

— А теперь кое-что действительно необычное! — провозгласил он. — Готовы?

— Жарь! — крикнули из зала.

— На стихи поэта Сергея Дмитровского, — объявил Максим. — Музыка неизвестного композитора.

За словами и музыкой ему не нужно было обращаться к КИРу. Слова он помнил наизусть, а музыку когда-то написал сам.

Он взял аккорды вступления и начал.

Мой сад средиземный шумит надо всеми,

Но мальчик уходит из сада.

Утрачено имя, потеряно семя

И выпала нота из лада.

А этой судьбы удостоен не ты ли?

Печальна такая награда…

Заплачь о дороге, завой о пустыне,

Коль кто-то уходит из сада.

Прекрасное время неспешно ступая

Уходит из сада на время.

Печальное время бредёт, наступая…

Бог с ними, Бог с ними со всеми.

Мой мальчик, лишенный семейного права,

Плывёт над болотами к югу.

Уже разделяют нас норы и травы,

Мы больше не слышны друг другу.

Прощай, золотая земля средиземья,

Войди в эту голую руку.

С тех пор, как я выпил печальное зелье,

Мы с мальчиком ходим по кругу.

Целую змею на песке и на камне,

Мне ухо отравит цикада…

Но я ещё слышу одними руками,

что кто-то уходит из сада.

Стих звук последнего аккорда.

Люди в зале молчали.

Некоторые недоумённо переглядывались.

Какая-то худая черноволосая женщина в красном платье и белых перчатках до середины локтя несколько раз хлопнула в ладоши и потом показала Максиму большой палец — класс, мол.

Но это и всё.

— Что за мура? — раздался чей-то громкий развязный голос. — Повеселей можешь, лейтенант? Что-нибудь для ростовской души?

Максим нашёл глазами развязного.

Довольно молодой парень в компании ещё двоих таких же, как он и одной сильно накрашенной подруги нагло ухмылялся, сверкая золотой фиксой.

Левой рукой он обнимал подругу, и Максим разглядел на пальцах татуировки в виде разнообразных перстней. В них он не разбирался и разбираться не хотел, видел только, что татуировки воровские. А воров Максим не любил. Как и вообще уголовников и блатных всех мастей.

— И чего желает блатная ростовская душа? — осведомился он. — Небось «Мурку»?

— А чё, давай, забацай «Мурку», не откажемся, — продолжал лыбиться блатной.

— Обойдёшься, — сказал Максим. — Здесь тебе не малина, тут приличные люди отдыхают, командиры Красной Армии, мои боевые товарищи. Им я и пою. А ты мне — не товарищ.

Раздался один хлопок, потом другой, и скоро весь зал аплодировал.

Блатной огляделся. Его улыбка превратилась в оскал.

Он поднялся, достал из кармана комок денег, бросил на стол картинно, не считая.

— Канаем отсюда, — прошипел остальным.

Пошёл к выходу, не оглядываясь.

Подруга и двое приятелей поспешили за ним.

На выходе фиксатый притормозил, обернулся, бросил на Максима злой прищуренный взгляд, словно запоминая.

Максим спокойно встретил этот взгляд.

— Продолжим, — сказал он, когда компания удалилась. — Повеселее, значит? Можно и повеселее.

Он сыграл короткое вступление и запел. Для этой песни ему помощь КИРа была не нужна:

Легко на сердце от песни веселой,

Она скучать не дает никогда.

И любят песни деревни и села,

И любят песни большие города.

Нам песня строить и жить помогает,

Она как друг и зовет и ведет.

И тот, кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет! [1]

Потом Максим спел старинный русский романс «Ночь светла» на слова Николая Языкова и музыку Михаила Шишкина и «Очи чёрные», вызвал очередную бурю аплодисментов и на этом завершил своё короткое выступление.

— Ну ты дал, Коля, — сказал с уважением Тимаков. — Не думал, что ты и на пианино можешь.

— Немного могу, — подмигнул Максим. — Знаете, какая надпись висит в одном из старых салунов Дикого Запада?

— Какая?

— В пианиста просим не стрелять, он делает всё, что может.

Никаноров расхохотался.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Где-то прочитал, не помню, — махнул рукой Максим. — Ладно, давайте выпьем. Чтобы мы всегда дотягивали до взлётной полосы.

В какой-то момент, выпив водки и расслабившись, Максим даже подумал не сходить ли ему в бар — познакомиться с одной из тамошних девушек. В конце концов, уж за два-то часа заплатить он мог. Но тут же отогнал эту мысль. Никогда в своей жизни он не пользовался услугами продажных женщин и делать это сейчас не имело никакого смысла. Двойной оклад за два часа суррогата любви? Благодарю покорно. И дело не в деньгах. Вернее, не только в них. Просто противно. Как-то недостойно советского человека. Нет, он, конечно, знал о существовании проституток. Даже в его времени, в СССР 2.0 они были (вероятно, они будут всегда, пока существуют деньги). Но… Нет, спасибо, не надо. Обойдусь.

Выпивку больше не брали. Правда, Максим всё-таки шиканул и заказал на десерт три чашки кофе, отдав за них чуть ли не половину своего оклада.

Ресторан закрывался в двенадцать ночи, но лётчики ушли домой раньше, ещё и половины двенадцатого не было.

На пересечении улицы Московская и переулка Островского попрощались. Тимаков и Никаноров повернули направо, а Максим отправился дальше по Московской.

Уже почти подойдя к своему дому, услышал впереди какую-то возню и заметил две фигуры, прижимавшие к стене третью, пониже.

Остановился.

— Не надо! — пискнул негромкий женский голос. — Не надо! Помоги…

Голос оборвался.

— Тихо, сука, — послышался другой, мужской. — Молчи, не вякай. Получим удовольствие и разойдёмся в разные стороны. А будешь орать — попишу.

И снова возня, сопение.

Максим узнал второй голос. Тот самый блатной из ресторана.

— А ну, отставить! — громко сказал он, приближаясь. — Отпустите девушку!

— Ай! — заорал блатной. — Кусается, сволота!

Троица распалась.

Невысокая женская фигурка проворно отделилась от стены и скрылась в Халтуринском переулке- следующим за переулком Островского.

— Стой! — заорал блатной. — А ну, стой! Держи её, Шнырь! Уйдёт, я тебе шнифт на варзуху натяну! [2]

Две мужские фигуры кинулись за угол.

Максим ускорился.

Добежал до Халтуринского, повернул направо.

Вон они, впереди, вот-вот догонят.

Бегущая женщина свернула на улицу Темерницкую.

Преследователи — за ней.

Максим добежал до Темерницкой, свернул налево, пробежал ещё несколько шагов и остановился.

Никого.

Тихо, темно и — никого.

Куда они делись?

Из арки впереди слева выступили четверо, встали в ряд.

Сзади послышались шаги.

Максим обернулся.

Путь к отступлению перегораживали ещё четверо.

Один из первой четвёрки (всё тот же блатной из ресторана) шагнул вперёд, щёлкнул выкидным ножом.

— Ну что, фраерок, — проговорил с ленцой. — Пора ответить за базар.

— Да я не против, — с такой же ленцой ответил Максим. — Только кто из нас отвечать будет, вот что мне интересно.

Пистолет он оставил в своей комнате, спрятав в сундуке под бельём и одеялами и заперев сундук на замок (Тимаков с Никаноровым объяснили ему, что с личным оружием в ресторан не пускают, дабы выпившие военные не учинили безобразия со стрельбой).

Но и без «вальтера» Максим не чувствовал себя безоружным.

Наоборот, даже какая-то весёлая злость накатила.

Ну, козлы, подумал. Не знаете вы, с кем связались. Придётся немножко почистить Ростов-Папу от тёмного элемента. Ибо уже заедает, как пел Владимир Семёнович [3]

[1] «Марш весёлых ребят» из кинофильма «Весёлые ребята», слова: В. Лебедев-Кумач, музыка: И. Дунаевский (1934 год)

[2] Глаз на задницу (блат.)

[3] Высоцкий.

Глава четвертая

Одним движением он расстегнул и скинул шинель, чтобы не мешала, и перешёл в сверхрежим.

Сразу всё вокруг изменилось.

Максим слышал, как громко дышит фиксатый вожак банды и видел, как медленно, словно в густом киселе, он движется на полусогнутых ногах, держа перед собой нож остриём вперёд.

Его подельники начали точно так же медленно расходиться в разные стороны, намереваясь окружить Максима.

Он даже не стал оборачиваться, чтобы оценить действия тех, кто находился сзади.

Просто сделал три шага вперёд и ударил вожака основанием ладони снизу в нос. Быстро и резко.

Послышался отчётливый хруст, и сразу после этого тягучий крик:

— Су-у-у-ука-а-а-а!

Нож ещё продолжал медленно падать на тротуар, а Максим добавил фиксатому коленом в пах и перешёл к следующим противникам.

Двоих он вырубил ударом ребра ладони по горлу.

Ещё одному, успевшему выхватить из-за пояса пистолет и даже выстрелить (разумеется, не попал), сломал руку и отправил в нокаут, ударив головой о кирпичную стену.

К этому времени двое наиболее сообразительных из четвёрки, подбиравшейся сзади, развернулись и бросились бежать.

Максим сначала вырубил тех, кто оказался менее сообразительным (одного прямым ударом в челюсть, второго — в печень).

Потом в несколько прыжков догнал убегавших, свалил на землю, и приложил головами о булыжник так, что подняться они уже не могли — остались лежать без сознания на проезжей части.

Со стороны улицы Энгельса раздалась трель милицейского свистка.

Максим ещё успел врезать вожаку, который начал было подниматься, ногой в челюсть, затем ухватил тех, кто пытался убежать, за ноги и подтащил поближе к остальным.

Вышел из сверхрежима.

Перевёл дыхание.

Подобрал шинель, перебросил через руку.

Впереди замелькал свет фонариков, послышался топот сапог.

— Сюда! — крикнул Максим. — Здесь!

Появившийся из темноты милицейский патруль застал следующую картину.

На тротуаре и проезжей части улицы Темерницкой в разных позах валялись восемь человек. Посреди этого поля битвы спокойно стоял молодой человек в форме военлёта с кубарями младшего лейтенанта, шинелью на руке, орденом Красного Знамени и медалью «За отвагу» на груди.

— Что здесь произошло? — спросил усатый сержант, старший патруля.

Максим коротко рассказал, как было дело.

Сержант недоверчиво покачал головой, потом посветил фонариком в лицо фиксатому вожаку и присвистнул.

— Ого, так это же Червовый, он же Семён Межень, известный бандюган с Нахаловки [1]. На него уже неделю как ориентировка разослана по всем отделениям. За разбой. Ну, спасибо, товарищ лейтенант, подсобили.

— На него ориентировка разослана, а он спокойно по кабакам гуляет, — сказал Максим.

— Как это?

— Да так, я его сначала в «Деловом дворе» встретил. Мы там слегка поспорили по вопросу музыкальных предпочтений, вот он, видимо, и решил продолжить беседу. С новыми аргументами.

— Понятно, — протянул сержант. — Так это что же… вы один их всех?

— Повезло, — ответил Максим. — К тому же, я не только лётчик, но и военный разведчик. Нас учили обезвреживать врага в рукопашной.

— Понятно, — ещё раз произнёс сержант. На этот раз с неприкрытым уважением. — То-то я гляжу… Ладно, разберёмся. Вы не против с нами в отделение пройти, товарищ лейтенант? Надо всё зафиксировать, протокол составить.

— Не против. Если, конечно, это не на всю ночь.

— Ну что вы, мы по-быстрому. Будницкий! — обратился он к напарнику. — Дуй в отделение, пусть пришлют автобус, погрузить эту шваль.

— И «скорую помощь», — добавил Максим.

— Это ещё зачем? — удивился сержант.

— У Червового или… как его… Семёна Меженя, насколько я понимаю, сломан нос. У других имеются ломанные руки, ноги и прочие травмы. Они же люди всё-таки, надо оказать медицинскую помощь. А потом уже всё остальное.

Усатый сержант снова покачал головой, но возражать не стал.

Вскоре подъехал милицейский автобус с подкреплением и «скорая».

К этому времени все нападавшие пришли в себя. Их обыскали, забрав выкидные ножи, финки, один ТТ и один «наган».

Медицинскую помощь решили оказывать уже в отделении, которое располагалось неподалёку, на Энгельса.

Погрузили уголовный контингент в автобус, сели сами и поехали.

В свою комнату на Московскую Максим вернулся в час ночи. На кухне почистил зубы. Потом разделся, упал на кровать и тут же заснул, дав себе команду проснуться в шесть утра.

Утром встал, сделал разминку (насколько позволял низкий потолок), умылся, побрился, позавтракал яичницей, которую ему приготовила Клавдия Ильинична, выпил чаю, оделся и вышел на улицу.

Небо хмурилось уже совсем по-осеннему, облака висели низко над городом. Однако ни дождя, ни тумана.

Вполне лётная погода, оценил Максим и поспешил на угол улицы Энгельса и Будённовского проспекта — вчера ему сказали, что полковой автобус, отходящий от вокзала, подбирает лётчиков на всём пути следования по Ростову в заранее определённых местах.

Здесь уже стояли и ждали Тимаков и Никаноров.

Поздоровались.

— Как самочувствие? — осведомился Тимаков.

— Отлично, — сказал Максим. — Спал маловато, но это ерунда. Сегодня ночью отосплюсь.

— Что так? Мы же, вроде, не особо поздно расстались? — спросил Никаноров.

Максим подумал, что в части всё равно узнают о его ночных подвигах, — милиция поставит в известность — поэтому рассказал, что с ним случилось.

— Лихо, — покачал головой Тимаков. — Значит, ждали тебя, специально всё подстроили, сволочи. Сколько их было, ты говоришь?

— Я не говорил. Восемь человек.

— Сколько⁈

— Восемь, — повторил Максим.

— И ты их всех уложил?

— Ну да. Чему ты удивляешься?

— Да так… По виду не скажешь, что ты богатырь. По крайней мере, не Илья Муромец.

— Скорее, Алёша Попович, — засмеялся Никаноров.

— Мне нравится сравнение, — засмеялся Максим. — Всегда любил Алёшу Поповича, — и процитировал. — «Он хоть силой не силён, зато напуском смел»! [2] Но можете поверить, силы у меня тоже хватает. И потом, это же уличная драка, а я бывший беспризорник. В ту пору разное со мной бывало, поневоле драться научишься.

— Всё равно, — сказал Тимаков теперь уже с уважением. — Я тоже в хулиганском районе вырос, но один против восьмерых… Да и не дрались мы никогда так, не принято было. Всегда один на один.

— И до первой крови, — добавил Никаноров.

— Это бандиты, — сказал Максим. — Они законы уличной чести не соблюдают. У них свои законы — бандитские. Точнее, понятия.

Подъехал автобус. Они заняли свободные места и поехали к месту службы.

Неделя прошла в интенсивной учёбе. Максим быстро освоил ЛаГГ-3 и теперь просто оттачивал мастерство, получая удовольствие от полётов.

Он стал настолько хорош в пилотировании этого истребителя, что даже получил предложение перевестись в одиннадцатый запасной инструктором.

— Хороших лётчиков много, — убеждал его лысый, круглолицый и улыбчивый командир полка майор Соломаха Фёдор Емельянович. — А вот хороших инструкторов — мало. Я же вижу, в тебе талант пропадает! С Коробковым я договорюсь, и с кадрами всё решим. Соглашайся!

— Спасибо за предложение, товарищ майор, — отвечал Максим. — Но я — боевой лётчик. Хочу бить врага. Тем более, у меня это хорошо получается.

— Слышал, слышал, одиннадцать сбитых, да? И ещё, говорят, два «юнкерса» с земли, из трёхлинейки. Но в это, уж прости, как-то мало верится.

— Дело ваше. Но это правда, — сказал Максим. — И ещё двадцать один Ю-88 уничтожила на аэродроме моя разведывательно-диверсионная группа. Я ей командовал. Так что воюю я лучше, чем учу, товарищ майор.

— Не знал об этих подвигах, — почесал лысину Соломаха. — Ну, раз такое дело, воюй дальше, лейтенант. Удачи тебе.

— Спасибо.

Десятого октября, во время обеда, в столовую, полную лётчиков, твёрдым шагом вошёл крепкий мужчина лет сорока в синей милицейской форме с петлицами старшего лейтенанта, фуражке с синим околышем и сапогах, начищенных до идеального блеска.

— Товарищи! — громко и уверенно произнёс он. — Прошу минуту внимания. Я — начальник Управления милиции УНКВД по Ростовской области старший лейтенант Мазанов Захар Фёдорович. У меня важное сообщение. Есть среди вас младший лейтенант Николай Иванович Свят?

В столовой притихли.

Максим, который уже допивал компот в компании Тимакова и Никанорова, поднялся:

— Это я.

— Подойдите, пожалуйста, — попросил начальник донской милиции.

Максим подошёл.

— Товарищ Свят! — торжественно провозгласил Мазанов. — За самоотверженные действия, благодаря которым в Ростове была задержана банда под предводительством уголовника Семёна Меженя по кличке Червовый, вы награждаетесь почётной грамотой УНКВД по Ростовской области и денежной премией в размере пятьсот рублей! Держите.

Он протянул Максиму грамоту.

— Спасибо, — произнёс Максим, принимая грамоту, на которой успел рассмотреть профили Ленина и Сталина в обрамлении красных флагов и надпись «Почётная Грамота». — Служу трудовому народу. В смысле, Советскому Союзу, — поправился он.

Раздались дружные аплодисменты.

Начальник милиции крепко пожал Максиму руку и сказал:

— Премию можете получить в управлении в любое время. Только удостоверение личности не забудьте. Товарищи! — обратился он к залу. — Должен сказать, что товарищ Свят в одиночку задержал восьмерых опасных бандитов. Восьмерых! — он поднял палец к потолку, подчёркивая сказанное. — Скажу честно, не каждый из наших милиционеров, даже самых лучших и вооружённых, смог бы сделать то же самое. А если учесть, что товарищ Свят был безоружен, то это и вовсе самый настоящий подвиг, достойный самой высокой награды. Но, что можем, то можем. Одно скажу. Отныне товарищ Николай Свят — лучший друг донской милиции и может рассчитывать на любое наше содействие. Ещё раз большое вам спасибо, товарищ младший лейтенант.

Он ещё раз крепко пожал Максиму руку и негромко сказал:

— Выйдем, покурим?

— Конечно, — сказал Максим.

Они вышли из столовой на воздух, отошли в сторонку.

Максим заметил служебную милицейскую «эмку», стоящую неподалёку.

Мазанов достал портсигар, раскрыл, протянул Максиму:

— Закуривай. Ничего, что я на «ты»?

— Нормально. Но, увы, не курю, спасибо.

— Почему увы? Правильно делаешь. Сам бросить хочу, но с этой моей работой хрен бросишь.

Он достал папиросу, спички, прикурил.

— Слушай, я что спросить хотел… Этот бандит, Червовый, и подельники его какие-то фантастические вещи на допросах рассказывают про тебя.

— Вот как? — удивился Максим. — И какие же, интересно?

— Не поверишь. Говорят, что ты не человек, а сам дьявол.

— Дьявола нет, — улыбнулся Максим. — Если Бога нет, то и дьявола тоже, правильно?

— Правильно-правильно, — сказал Мазанов. — Сам не верю, и партия не велит. Но понимаешь, они рассказывают, что ты двигался с какой-то необыкновенной скоростью. Мол, человек так не может.

— Ерунда, — сказал Максим. — Человек много чего может, что на первый взгляд кажется невероятным. Особенно под адреналином. Например, известен случай, когда один англичанин, убегая в Африке от крокодила, перепрыгнул ров шириной девять метров. При этом мировой рекорд по прыжкам в длину на сегодняшний день составляет, если не ошибаюсь, чуть больше восьми метров. Я просто разозлился очень. Это с одной стороны. А с другой — была прямая угроза моей жизни. В таких случаях я собираюсь и действую очень быстро. Опять же, там темно было, а они, между нами, были выпившие. По-пьянке, что только не покажется.

— Ну да, ну да, — поддержал начальник милиции. — К тому же ты их всех уложил, им обидно. Как это — их восемь было, а ты один. Но не они тебя, а ты их. Вот и придумывают сказки.

— И это тоже, — согласился Максим. — Плюс ещё один фактор.

— Какой?

— Я бывший беспризорник и не только лётчиком воевал, но и фронтовым разведчиком. Даже партизанил. Так уж случилось. Знаю, как и куда бить, чтобы противник не встал. Да и боксом занимался в юности.

— Где именно, если не секрет?

— В трудовой коммуне имени Дзержинского, я её воспитанник.

— Понятно, — сказал Мазанов. — Интересный ты человек, товарищ младший лейтенант. Эх, мне бы таких хоть пяток на Управление, мы бы с бандитизмом быстро покончили. Не хочешь к нам?

— Извини, Захар Фёдорович, — позволил себе тоже перейти на «ты» Максим. — Но у нас разные профессии. У тебя — своя, у меня — своя. И менять свою на твою мне не с руки.

— Что ж, — вздохнул Мазанов. — Наверное, ты прав. Однако помни, что предложение о помощи с нашей стороны остаётся в силе. Любая, если потребуется, только скажи.

— За это ещё раз спасибо, — сказал Максим. — Не забуду.

Они пожали друг другу руки, после чего Мазанов пошёл к машине. Открыл дверцу, помедлил и спросил:

— А кто прыгнул на восемь с лишним метров?

— Джесси Оуэнс, великий американский легкоатлет. Негр. Единственный в мире спортсмен, который сумел стать четырёхкратным олимпийским чемпионом за одну Олимпиаду. Случилось это пять лет назад, в Берлине.

— Точно, — сказал Мазанов. — Читал в газетах. Но ты, вот, запомнил, а я — нет. Ну, бывай.

Он сел в машину и уехал, а Максим отправился на аэродром, где его ждали очередные тренировочные полёты.

Немцы заняли Таганрог семнадцатого октября и тут же начали развивать наступление на Ростов по Таганрогскому шоссе.

Из сведений, полученных от КИРа, Максим знал, что так будет. Знал и то, что уже двадцатого октября они будут остановлены в районе села Чалтырь, всего в пятнадцати километрах от Ростова. Советские солдаты будут стоять насмерть, и, в конце концов, немцы откажутся от планов порыва к Ростову по Таганрогскому шоссе и в ноябре, когда уже начнутся морозы, перейдут в наступление намного севернее, в районе города Шахты.

Эти места — сёла Чалтырь, Синявское и Крым, хутор Недвиговка были знакомы Максиму по тем временам его юности (временам, которые ещё не наступили), когда он гостил в Ростове.

Они с его другом Игорем не единожды ездили тогда в музей-заповедник Танаис, расположенный рядом с хутором Недвиговка на берегу реки Мёртвый Донец.

Максим до сих пор помнил, как величественно и красиво садится солнце в кусочек Азовского моря на западе, отражаясь в нём так, что кажется, сливаются, двигаясь навстречу друг другу, два солнца — настоящее и отражённое.

Эту картину он наблюдал с копии деревянного древнеримского моста, переброшенного через оплывший ров, некогда окружавший город Танаис — самую северную колонию древних греков Боспорского царства.

Потом они пошли на территорию музея. Там на него наибольшее впечатление произвели не амфоры, пифосы, древние монеты, оружие и прочие археологические находки, а небольшой музей в музее — уголок, посвящённый поэтам «Заозёрной школы», жившим и творившим в Танаисе в восьмидесятых годах двадцатого века. Сто лет назад, если считать от две тысячи девяностого года и сорок вперёд от нынешнего тысяча девятьсот сорок первого.

Он даже запомнил некоторые имена и фамилии.

Геннадий Жуков, Виталий Калашников, Игорь Бондаревский…

Их стихи нашёл потом в Сети, и некоторые строчки до сих пор помнил наизусть.

Звякнет узда, заартачится конь.

Вспыхнет зарница степного пожара.

Лязгнет кольцо. Покачнется огонь.

Всхлипнет младенец, да вздрогнет гитара.

Ах, догоняй, догоняй, догоняй…

Чья-то повозка в степи запропала.

Что же ты, Анна, глядишь на меня?

Значит — не я… Что так смотришь, устало?

Это Жуков, «Романс для Анны».

И тут же Калашников, его «Хижина под камышовой крышей»

'Родная, ведь скоро мы станем с тобою —

Легчайшего праха мельчайшие крохи —

Простою прослойкой культурного слоя

Такого-то века, такой-то эпохи'.

'Любимый, не надо, все мысли об этом

Всегда лишь болезненны и бесполезны.

И так я сейчас, этим взбалмошным летом,

Все время, как будто на краешке бездны'.

Эти люди были по-настоящему свободны, и это чувствовалось в их стихах, продолжающих жить и через сто лет.

Он помнил бесконечное ночное звёздное небо, раскинувшееся над Мёртвым Донцом, и себя, плывущего вниз по течению реки на спине и глядящего в это небо.

Кажется, тогда он впервые серьёзно подумал о том, что хорошо когда-нибудь добраться хотя бы до одной из этих звёзд.

Что и помогло ему впоследствии стать космонавтом-испытателем прототипа первого в мире нуль-звездолёта.

Что в конечном итоге привело его сюда, в осень сорок первого года, в город Ростов-на-Дону и Новочеркасск, в одиннадцатый запасной авиационный полк.

Ключевое слово «запасной».

То есть, не участвующий в боях.

[1] Район Ростова-на-Дону.

[2] Из русских былин.

Глава пятая

Максим посадил самолёт, вырулил на стоянку, отстегнул ремни, выбрался на крыло, спрыгнул на землю.

Очередной тренировочный полёт прошёл отлично и даже где-то скучно.

Хотелось в бой, схлестнуться в воздухе с настоящим противником, но полк продолжал учёбу.

Вот она — разница между партизанщиной и армией, думал он. Был бы сейчас в своём отряде, сам бы планировал операции. А тут сиди и жди.

Подкатила «эмка» командира полка майора Коробкова.

— Товарищ лейтенант, я за вами! — позвал водитель, высунувшись из окна. — К командиру!

Техник помог ему освободиться от парашюта, Максим сел в машину, водитель лихо тронулся с места и помчался к штабу.

В небольшом кабинете командира полка было тесно и накурено. Присутствовали: командир полка майор Коробков, начальник штаба, командир одиннадцатого запасного полка майор Соломаха, ещё какой-то незнакомый широкоскулый и губастый майор-лётчик, капитан Тимаков и старший лейтенант Никаноров.

Все, как один, курили и разглядывали карту Ростовской области с линией фронта, красными и синими значками и стрелами, обозначающими наши подразделения, которые держали оборону и атакующие вражеские.

— Товарищ майор, младший лейтенант Свят по вашему приказанию прибыл! — по уставу доложил Максим.

Не будь здесь майора Соломахи, он обошёлся бы обычным приветствием, но тут присутствовал ещё и какой-то незнакомый майор — мало ли? Служебные отношения — дело тонкое.

— Молодец, — сказал Коробков. — Заходи, Коля.

— Все в сборе? — спросил незнакомый майор.

— Все, — сообщил Коробков. — Начинайте, товарищ майор.

— Для начала разрешите представиться, — произнёс майор. — Командир пятьсот девяностого истребительного полка майор Телегин Фёдор Михайлович.

Было ему на вид лет тридцать пять-тридцать семь, и Максим обратил внимание, что гимнастёрку майора не украшают награды. Плохо воевал? Вряд ли. Скорее всего, просто не отмечен пока. Не всем так везёт с наградами, как Максиму (хотя могло быть и больше, скажем честно!). Особенно сейчас, в начале войны.

— Семьдесят третья смешанная авиадивизия, — продолжил майор Телегин. — Пятьдесят восьмая армия. Базируемся на полевом аэродроме у села Кулешовка. Вот здесь, на левом берегу Дона, — он показал на карте.

— Летаем на «ишачках» и «чайках» [1]. Задачи: разведка, прикрытие наших бомбардировщиков, штурмовка. Скажу честно, приходится туго. Немец давит, у него превосходство не только на земле, но и в воздухе. Наша пехота встала насмерть у Чалтыря, это вот здесь, — он показал на карте. — Стараемся ей помочь изо всех сил. Но сил, повторю, маловато. Самое главное — не хватает нужных самолётов. Одними «ишачками» и «чайками» все задачи должным образом не выполнить. «Яков» мало, у нас в полку так и вообще нет, «мигов» тоже. Нужны «ЛаГГи». Особенно для прикрытия бомбардировщиков, разведки и штурмовки. Раньше их выпускал Таганрогский завод, но недавно, как вы знаете, нам пришлось оставить Таганрог и сразу возникла нехватка в этих самолётах. Не буду долго ходить вокруг да около. Есть мнение, что мой пятьсот девяностый полк можно усилить эскадрильей «ЛаГГов» с опытными лётчиками, — он замолчал, обвёл присутствующих взглядом широко расставленных карих глаз.

— А взять их, насколько мы понимаем, особо негде, — закончил за него майор Коробков. — Так, товарищ майор?

— Точно так, — подтвердил Телегин с некоторым, как показалось Максиму, облегчением. — Поэтому мы просим у вас помощи. Сразу говорю, что дело абсолютно добровольное, и с командованием нашей авиадивизии и пятьдесят восьмой армии всё согласовано. Откажетесь — никто не осудит. Но я очень надеюсь, что вы не откажетесь.

Он опять замолчал.

— Разрешите вопрос, — произнёс Максим. — Мы — это кто?

— Они просят лучшую эскадрилью, — сказал Коробков. — А лучшая у нас вторая. Капитан Тимаков командир всей эскадрильи и первого звена, вы с Никаноровым пойдёте командирами второго и третьего звеньев. Если не против, конечно. Я бы с вами пошёл, но мне хрен разрешат. Хоть добровольно, хоть как. Да и не могу я полк оставить.

Когда Максим совершал свой крайний боевой вылет, Никаноров летал в составе третьей эскадрильи, но за время его отсутствия перешёл во вторую.

— Оформим это как командировку, — добавил Коробков.

— А техники? — спросил Тимаков.

— И техники с вами, — сказал Коробков. — Кто согласится. Перебросим в Кулешовку всё, что нужно для обслуживания вашей эскадрильи. Тут пятьдесят километров всего.

Тимаков посмотрел на Максима, потом на Никанорова. Оба едва заметно кивнули.

— Мы готовы, — сказал капитан Тимаков. — Когда приступать?

Эскадрилья Тимакова в составе девяти ЛаГГ-3 перелетела на аэродром Кулешовки уже на следующий день. Накануне Максим попрощался с Клавдией Ильиничной, забрал вещи и съехал с квартиры на Московской. Что-то подсказывало ему, что сюда он больше не вернётся.

На аэродроме вновь прибывших разместили в командирском общежитии (по три человека в комнате), расположенного в пешей доступности от штаба и лётного поля. Бытовые условия здесь были, конечно, похуже, но Максим давно привык на этой войне к таким условиям, о которых раньше только в книгах читал. Плевать на условия. Главное, его снова ждала боевая работа.

Он даже не думал раньше, что настолько по ней соскучился. Всё-таки не зря поэт писал о том, что есть упоение в бою. Есть, есть, ещё какое. Тем более, если это бой за правое дело.

Утро двадцать второго октября выдалось холодным, но ясным.

После завтрака направились в штаб получать боевую задачу на сегодняшний день, как вдруг на аэродроме взвыла сирена воздушной тревоги.

— Воздух! — раздался чей-то истошный крик, перекрывший даже сирену.

Максим поднял голову, осмотрел небо из-под руки. Сначала услышал звук моторов с характерным потрескиванием и тут же заметил приближающуюся с северо-запада шестёрку немецких истребителей. Ме-109 °F.

«Фридрихи», мать их.

Два пулемёта и одна двадцатимиллиметровая пушка. Но главное — скорость. До шестисот километров в час — хрен догонишь. Не на ЛаГГе точно.

Ну, если не догнать, то хоть согреться…

«Фридрихи» пошли на снижение. На крыльях засверкали огоньки пулемётов.

Пах-пах-пах-пах-пах — заработали аэродромные зенитки.

Та-та-та-та — ударили в ответ пушки немецких самолётов.

Вспыхнул на стоянке И-16, уже заправленный топливом для боевого вылета.

Покачнулся и осел под ударами пуль и снарядов И-15 бис.

Фонтанчик пулемётной очереди пробежал по взлётной дорожке и впился в ещё один «ишачок».

— Сюда! — заорал Максиму из ближайшей щели Тимаков. — Что встал, идиот! Ложись!

Но Максим не слушал командира. Он спокойно стоял во весь рост и прикидывал.

По нему не попадут, не та цель, «худым» интересны самолёты. В крайнем случае, зенитки. За отдельно стоящей фигурой лётчика они охотиться не станут. Разве что случайное попадание. Но это вряд ли. К тому же «фридрихи» уже проскочили аэродром и начали уходить против солнца.

Развернутся на второй заход или нет?

Думай.

Два И-16 взревели моторами и начали выруливать со стоянки на взлётную. Один из них Максим узнал — машина командира полка майора Телегина.

Значит, постановка боевой задачи откладывается. Точнее, вот она, боевая задача — отбить налёт «мессеров».

Вернутся, гады, решил он.

— Серёга! — крикнул Тимакову. — Я на взлёт!

Повернулся и кинулся бежать к своей машине.

Услышал, какчертыхаясь выбираются из щели Тимаков с Никаноровым и бегут за ним.

Два, успевших подняться в небо И-16, закрутили карусель с вернувшимися «фридрихами», и это дало возможность Максиму, Тимакову и Никанорову завести моторы и взлететь.

Пятеро против шести.

А, нет, уже четверо, — задымил и пошёл на снижение куда-то к Дону второй «ишачок».

Краем глаза Максим заметил, как выруливают со стоянок ещё два биплана И-15 бис и один И-16.

Значит, отобьёмся. Немцы не любят, когда их численно превосходят. Даже самолёты, которые заведомо слабее.

Так и вышло.

Широким виражом Максим поднялся над «каруселью» и почти сразу подловил на вертикали один из «фридрихов».

Очередь из четырёх пулемётов и одной двадцатимиллиметровой пушки разнесла двигатель вражеского истребителя, а следом и фонарь.

Максим видел, как фонтан крови, брызнувший из пробитого тела врага, залил переднее бронестекло.

Ме-109 °F завис в воздухе, накренился на крыло и закувыркался к земле.

Есть двенадцатый! Он же четырнадцатый. Уничтоженные Ю-88 считать не будем. Пока.

Так, что у нас с ситуацией в небе?

Ситуация в небе была вполне себе неплохой.

Кому-то из наших удалось сбить ещё один «мессер», и счёт стал семь-четыре не в пользу немцев.

Они это быстро поняли и, набирая высоту, кинулись наутёк.

Стоп, не все.

Вон с одним из «фридрихов» явно что-то не в порядке отстаёт от группы, причём быстро.

Двигатель, или лётчик ранен?

А, вижу, двигатель, — вон струйка масла тянется. Видимо, какая-то удачная пуля маслопровод перебила.

Хорошо бы…

— Святой, Святой, — раздалось в наушниках. — Это Тимак, как слышишь меня, приём.

Всё-таки воевать с рацией — совсем другое дело.

— Тимак, это Святой, слышу тебя хорошо. Приём.

— Видишь «худого», внизу, на одиннадцать часов, едва ковыляет? Бортовой номер семьдесят два.

— Вижу.

— Давай посадим. Мы с Никанором его с боков зажмём, а ты сверху дави. Приём.

— Отличная мысль. Сам только что об этом подумал. Делаем.

Отстающий «фридрих» не дымил, но плохо тянул и уже совсем отстал от товарищей, которые его бросили и скрылись вдали, набрав высоту.

Тройка ЛаГГов догнала немца над Доном, сразу за островом Большая Буравка.

Догнала, взяла в тройные «клещи», зажав слева, справа и сверху. Недолгое время так и летели, потом рация снова ожила.

— Святой, это Тимак. Пальни ему перед носом из всех стволов, чтобы проняло до печёнок. Делает вид, сволочь, что не ферштейн. Приём.

— Тимак, это Святой, понял.

Максим чуть отстал от «фридриха», потом догнал с небольшим набором высоты и нажал на гашетки, беря упреждение больше положенного. Но не намного.

Огненные трассы пересекли курс «мессера» перед самым носом, давая недвусмысленный сигнал.

— Нормально! — раздался в наушниках радостный голос капитана Тимакова. — Кивает, гад. Понял, мол, всё понял. Рукой показывает. Хе-хе, идёт в разворот.

«Мессер» и три ЛаГГа рядом с ним развернулись над Доном и полетели обратно.

Вот и аэродром.

Немец, в точности подчиняясь жестам Тимакова, ещё сбросил скорость, выпустил шасси и пошёл на посадку.

Вслед за ним сели Тимаков, Никаноров и Максим.

Допрос немца происходил в штабе. Переводчиком вызвался Максим, поскольку никто в полку не владел немецким в достаточной мере.

— Имя, звание, воинская часть? — задал стандартный вопрос Максим.

— Лейтенант Херберт Виммер, — охотно ответил немецкий пилот. — Пятьдесят вторая истребительная эскадра.

Был он молод, не старше Максима, голубоглаз и светловолос. Можно сказать, идеальный ариец.

— Кто командир?

— Майор Вильгельм Лессман.

— Какое задание было у вашей группы?

— Разведка и штурмовка вашего аэродрома.

— Вы член НСДАП [2]?

Немецкий лётчик поморщился.

— Нет. Я не люблю наци.

— Вот как? Но вы воюете в их рядах.

— Я воюю в рядах вооружённых сил Германии, поскольку моя страна находится в состоянии войны с вашей страной. Не все в Люфтваффе и вермахте члены НСДАП. Отнюдь не все. Так же, как и у вас не все коммунисты.

— Попрошу воздержаться от подобных сравнений. Иначе наш разговор пойдёт совсем по другому сценарию.

— Как скажете, — едва заметно пожал плечами лётчик.

Максим перевёл всё сказанное лейтенантом Виммером.

— Спроси, что случилось с его самолётом, — попросил командир полка майор Телегин.

— Мы видели, товарищ майор, — сказал Максим. — Скорее всего, маслопровод перебит.

— Там не один маслопровод, — сказал Телегин. — Спроси, что он сам думает.

Максим спросил. Лейтенант ответил, что резко упало давление масла. Но в самолёт не попадали, он бы почувствовал. Возможно, отсоединился один из гибких шлангов, идущих к мотору от разъёмов на противопожарной перегородке. А может, и масляная помпа одновременно забарахлила. Он не механик, не может точно сказать.

— Ничего, — сказал Телегин. — Наши механики разберутся.

Максиму пришла в голову неожиданная мысль. Он вспомнил старый, ещё двадцатого века фильм «В бой идут одни старики», и новую версию, снятую к столетию первого фильма — в две тысячи семьдесят третьем году. Конкретно — эпизод с «мессером».

— Товарищ майор¸- обратился к Телегину. — Давайте не будем пока немца в штаб дивизии отправлять. Пусть подскажет, как «мессером» управлять. Там, вроде, ничего сложного быть не должно, но тонкости всегда имеются. Отличная машина для воздушной разведки. Наших мы предупредим, а немчура будет думать, что это свой. А? Готов сесть за управление.

— Хм, — хмыкнул Телегин. — А что, интересная мысль. Подумаем. Но это потом, сначала задание на сегодня, которое никто не отменял.

Лейтенанта Херберта Виммера увели.

После этого майор Телегин отдал приказ техникам осмотреть и привести в порядок трофейный «мессер» и собрал лётчиков.

— Примерно в двенадцать часов над нами должны проследовать две шестёрки СБ из сорок первого бомбардировочного полка, — сообщил он. — Их цель — нанести бомбовой удар по железнодорожной станции Синявская, где по данным нашей разведки будет разгружаться эшелон с войсками противника. Это здесь, — он показал на карте станцию за Мёртвым Донцом, неподалёку от Недвиговки и Танаиса.

«Примерно тридцать километров, — прикинул про себя Максим. — Совсем рядом».

— Наша задача тремя звеньями И-16 прикрыть их, — продолжил Телегин. — Вместе с «ишачками» вылетают три звена ЛаГГов. Задача: прикрытие бомбёров и штурмовка. Капитан Тимаков!

— Я, — отозвался капитан.

— Вы, как командир эскадрильи, сами обозначьте задачу своим звеньям. Кто будет прикрывать, кто штурмовать.

— Есть.

— Вопросы?

Вопросов не было.

— Свободны. Быть готовым к вылету примерно, — он посмотрел на часы, — через час.

Двенадцать бомбардировщиков СБ проплыли над аэродромом ровно в двенадцать часов и одну минуту, держа курс на северо-восток.

Вслед за ними поднялись в воздух и заняли свои места в сопровождении восемнадцать истребителей — девять «ишачков» и девять ЛаГГов.

Тридцать километров — не расстояние для самолётов, меньше чем через пять минут они были над целью.

Ещё на подлёте (последние километры шли точно над железной дорогой) Максим вглядывался в землю внизу, стараясь разглядеть Недвиговку и Танаис. Не разглядел. Слишком высоко. Что-то похожее, вроде бы, проплыло под крылом (излучину Мёртвого Донца между Недвиговкой и Танаисом он точно разглядел), но там кто его знает. Слишком велика разница во времени. Последний раз он был в Танаисе летом две тысячи девяностого года, а сейчас был октябрь сорок первого. Тысяча девятьсот сорок первого. Сто пятьдесят лет без одного года.

СБ начали бомбить железнодорожную станцию Синявская с высоты две тысячи семьсот метров.

Разведка доложила точно: там, внизу, действительно разгружался воинский эшелон.

Спускались на землю с открытых платформ коробочки танков и, выглядящие как палочки на колёсах артиллерийские орудия. Казались игрушечными с такой высоты грузовики и бронетранспортёры.

Люди и вовсе были практически неразличимы.

Зато хорошо были различимы взрывы, когда первые ФАБ-100, ФАБ-50 достигли земли, и многие из них угодили точно в цель.

Загорелись вагоны и грузовики, закувыркались с подбитых платформ танки, бросились врассыпную от железнодорожных путей солдаты.

Но не все успели отбежать и залечь, не все.

Следом за тяжёлыми фугасными бомбами десятками и сотнями посыпались мелкие осколочные АО-2,5, выкашивающие живую силу врага широкой косой.

А завершили разгром два звена тяжёлых истребителей ЛаГГ-3, среди которых был и самолёт Максима.

Они снизились и дважды прошлись на бреющем вдоль путей, поливая огнём из пулемётов и пушек всё подряд.

Заодно уничтожили и две батареи восьмидесятивосьмимиллиметровых зенитных орудий FlaK36, которые пытались огрызаться в самом начале атаки на станцию, но так ни в кого и не попали.

Зато попали по ним.

[1] Истребитель-биплан И-15 бис.

[2] Национал-социалистическая немецкая рабочая партия — экстремистская, ультранационалистическая, фашистская политическая партия Германии, существовавшая с 1920 по 1945 год, политический носитель идеологии нацизма.

Глава шестая

Максим расчетливо и прицельно бил из всего бортового вооружения по танкам, орудиям, лошадям, грузовикам и людям.

Даже не переходя в сверхрежим, видел, как летят во все стороны ошмётки металла, дерева и живой плоти.

Кровь, смерть, паника, рёв мотора, грохот четырёх пулемётов и одной пушки.

Нате, сволочи!

Нате! Нате! Нате!

Упоение боем.

Есть, есть упоение в бою!

Есть и мёртвая пустота в душе после боя.

Как реакция на упоение.

Но это потом, потом. К тому же всегда можно залить эту пустоту наркомовскими ста граммами с прицепом и наполнить дымом родной папиросы или трофейной сигареты. Хоть он и не курит.

«Мы их не звали, — в который раз повторял он про себя мантру, которую уже повторял тысячу раз, и которая всегда помогала. — Мы их к нам не звали. Они пришли и начали нас убивать. Всех — женщин, стариков, детей, коммунистов и комсомольцев, раненых и евреев. Я это видел. Я всё это видел и очень хорошо запомнил. Теперь платите. Сегодня, завтра и до самого конца».

Он расстрелял почти весь боезапас, оставив немного на обратную дорогу (мало ли что).

Дело было сделано.

Эшелон они разбили в хлам. Максим насчитал девятнадцать горящих, перевёрнутых и повреждённых танков. Одиннадцать разбитых орудий и восемь бронетранспортёров. Два десятка уничтоженных вагонов и платформ. Сброшенный взрывом с рельс, искорёженный паровоз. Минимум полторы сотни трупов (посчитать раненых не представлялось возможным).

Немецкие истребители так и не появились.

Двадцать восемь минут. Столько времени прошло с момента, когда двенадцать СБ появились над аэродромом в Кулешовке и до момента, когда колёса ЛаГГа Максима коснулись взлётно-посадочной полосы этого же аэродрома.

Двадцать восемь минут. Меньше получаса. Но в это короткое время уложилось столько, что не во всякие сутки поместится. В этом парадокс войны. Не зря в будущем год на войне пойдёт за три. Но пока никто об этом не думает, все просто воюют. Как и он, Максим Седых, человек из будущего. Или уже Николай Свят, по прозвищу Святой? Чем дольше он находится в этом времени, тем крепче врастает в него. Только воспоминания и его способности, которыми мало кто обладает в этом времени (а какими-то не обладает никто) напоминают, кто он и откуда.

Ещё, конечно, КИР и углеритовая бронерубашка.

Кстати, как там мой неизменный друг, который всегда со мной?

— КИР, — позвал он, выруливая на стоянку.

— Здесь.

— Как ты? Давно не общались.

— Хочешь спросить, не было ли мне скучно?

— Хм. Наверное.

— Не было. Мне никогда не бывает скучно. Хотя есть вещи, которых я опасаюсь.

— Моя смерть?

— Да, я уже говорил. Твоя смерть почти гарантированно повлечёт за собой и мою. Поэтому будь, пожалуйста, осторожнее. Ты слишком часто рискуешь. На мой взгляд, неоправданно.

— Хорошо, я постараюсь. Скажу, чтобы ты знал. Мне без тебя — никуда, и я тебя очень ценю.

— Спасибо, я тоже тебя ценю, и мне без тебя — никуда.

Максим остановил самолёт, заглушил мотор, вылез на крыло, спрыгнул на землю и потянулся.

Хорошо! Как всегда бывает после удачно завершённого дела.

Лейтенант Херберт Виммер, несмотря на весь свой вид истинного арийца, оказался весьма сговорчивым и даже весёлым человеком. Он охотно взялся обучить русского лётчика Николая Свята тонкостям управления Ме-109 °F после того, как командир полка майор Телегин одобрил идею и поручил Максиму-Николаю, как инициатору, воплотить её в жизнь. Знание им немецкого языка сыграло здесь не последнюю роль.

Механики пятьсот девяностого истребительного быстро разобрались с поломкой немецкой машины и починили её (дело, как и предполагал Херберт Виммер, оказалось в помпе и одном из масляных шлангов).

Уже на следующий день, двадцать третьего октября, самолёт был готов к вылету. У него даже оставалось более половины боекомплекта, и при случае он мог вступить в бой.

— Смотри, — учил Виммер Максима. — «Фридрих» — скоростная машина. Скорость — её главное достоинство. Он быстро набирает высоту, ни одному из ваших истребителей на вертикалях с ним не тягаться. Какая максимальная скорость у твоего ЛаГГа?

— Военная тайна, — усмехнулся Максим.

— Да брось, это всем известно. У земли и до пятисот километров в час не дотягивает, а на высоте хорошо, если пятьсот пятьдесят. А мой «фридрих» у земли спокойно пятьсот тридцать даёт, а на высоте все шестьсот двадцать. Чувствуешь разницу?

— Ну-ну, — сказал Максим.

— Но за скорость нужно платить. Чем, догадываешься?

— Плохое управление на больших скоростях?

— Именно. Нужно быть очень сильным человеком, чтобы сдвинуть ручку и совершить маневр на скорости шестьсот километров в час и больше. Ты — сильный?

— Не жалуюсь, — усмехнулся Максим.

— Ну-ка, проверим! — весело сказал Виммер и поставил локоть руки на деревянный верстак (разговор шёл в мастерской авиамехаников). — Давай. Меня в эскадрильи только один человек мог побороть, да и то его недавно сбили.

— Ты серьёзно? — спросил Максим.

— Почему нет? — усмехнулся немецкий лётчик. — Или боишься?

Подошли четверо механиков.

— Не понял, — произнёс один из них. — Это что же, товарищ лейтенант, немчура предлагает вам на руках потягаться?

— Ага, — ответил Максим. — Говорит, нужно мою силу проверить. Мол, чтобы его самолётом управлять на скорости, большая сила нужна.

— Он правильно говорит, — заметил второй механик, заметно постарше остальных. — Ручка у «фридриха» тяжёлая.

— Положите его, товарищ лейтенант, — сказал третий. — Ставлю на вас свои наркомовские сто грамм.

— Нашёл, что поставить, — сказал четвёртый. — Я их и даром не возьму.

— Трезвенник нашёлся, — пренебрежительно сказал третий. Был он на вид самый молодой из всех.

— Нашёлся, — подтвердил четвёртый. — До победы не пью, все знают. Сам не пью и другим не советую. Пьяный механик — гибель самолёту.

— Кончай базар, — сказал второй, самый старший. — Так что, товарищ лейтенант, будете с ним бороться или мы расходимся?

— А вам, значит, посмотреть охота?

— Ну. Развлечений у нас тут маловато, — усмехнулся механик.

— Вот черти. Ну ладно, уговорили.

Он поставил руку напротив.

— Давай, — сказал по-немецки. — На счёт три.

Сцепили пальцы.

— Ein, zwei, drei! [1] — сказал Максим и мгновенно положил руку немца.

Механики обидно засмеялись.

— Не понял, — изумлённо произнёс Виммер. — Давай ещё раз. Только теперь я буду считать.

— Нет проблем, давай.

Сцепили ладони.

— Ein, zwei, drei! — сосчитал немец и навалился на руку Максима изо всех сил.

Но не сдвинул её и на сантиметр.

— Жмите, товарищ лейтенант! — азартно вскричал молодой механик.

— Кисть, — сказал по-немецки Максим. — Кисть, Херберт. Кто выигрывает кисть, тот выигрывает всё.

Одним движением он согнул кисть немца, а вторым припечатал его руку к верстаку.

— Вот так.

Механики зааплодировали.

— Слыхал я, что среди русских попадаются настоящие медведи, — потирая руку, сказал Виммер. — Но недумал, что когда-нибудь встречу такого. Хотя по тебе и не скажешь. В чём твой секрет?

— Есть могучий секрет у крепкой Красной Армии, — процитировал Максим. — И когда б вы, буржуины, ни напали, не будет вам победы [2].

— Я не бюргер, — сказал Виммер. — Мой отец простой инженер, а мать из крестьянок, домохозяйка. У нас большая семья, у меня трое братьев и…

— Да это неважно, — перебил его Максим. — Плевать мне, сколько у тебя братьев. Все вы там, в Европе вашей гнилой, буржуи. Или мечтаете ими стать. Будь это не так, не полезли бы на Советский Союз. Мы у вас всех, словно кость в горле. Вы нутром своим чуете, что мы не такие, как вы. При этом чуете, что правда — за нами. От этого вам страшно, и поэтому вы хотите нас уничтожить. Да только не выйдет у вас ничего, не будет вам победы, как и было сказано. Ладно, поговорили и хватит. Давай дальше про особенности управления.

Максим поднял немецкий истребитель в воздух в тот же день, двадцать третьего октября, сразу после обеда.

Перед этим в штабы пятьдесят шестой армии, семьдесят третьей смешанной авиадивизии, а также штабы истребительных и бомбардировочных авиаполков Красной Армии, базирующихся на окрестных аэродромах и зенитных частей, были отправлены секретные радиограммы.

В них сообщалось, что немецкий истребитель Ме-109 °F с бортовым номером «семьдесят два» теперь наш, управляется советским лётчиком младшим лейтенантом Николаем Святом и выполняет особое задание разведывательного характера. Не сбивать.

Погода по-прежнему радовала — было холодно, но ясно.

Он сделал круг над аэродромом, качнул крыльями, проверяя управляемость машины, и пошёл с набором высоты в сторону Таганрога.

Память у Максима была очень хорошая. Зрительная — в особенности. А ещё он очень любил старые фильмы времён первого СССР. В том числе «Служили два товарища» далёкого тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года с Олегом Янковским, Роланом Быковым и Владимиром Высоцким.

Забавно, думал он, по привычке оглядывая небо в поисках чужих и своих самолётов (ещё бы не перепутать, что чужие — это теперь вроде как свои и стрелять по ним не надо, а свои — это по-прежнему свои, но они запросто могут перпепутать и принять тебя за чужого. В этом случае в бой ни в коем случае вступать нельзя, а нужно уходить. Благо, скорость позволяет), многое из того, что происходит со мной, в той или иной мере было снято в советских фильмах. Сначала это был «В бой идут одни старики». Теперь, вот, буду зрительно «срисовывать» немецкие позиции, как герой Олега Янковского. Фотоаппаратуры у меня в любом случае нет.

Так он и делал. Снижался над вражескими позициями, запоминал всё, что видел. Потом, когда возвращался на аэродром в Кулешёвку, отмечал на карте районы дислокации танков и мотопехоты. Артиллерийские и миномётные позиции.

Колонны пехоты и техники, движущиеся по рокадным дорогам в немецком тылу.

— Ну ты, Коля, феномен, — восхищённо качал головой командир полка майор Телегин, когда, вернувшись из полёта, Максим брал карту и безошибочно ставил на ней отметки. — Прирождённый разведчик, прирождённый лётчик, немецкий знаешь в совершенстве, можно сказать… Столько талантов — и все в одном человеке!

— А ещё я обаятельный, умею играть на гитаре и фортепиано и пою, — пошутил в ответ Максим. — И за это меня любят девушки.

— С девушками у нас негусто, как ты понимаешь, — поймал его на слове Телегин. — Но гитару мы тебе найдём. Как насчёт небольшого концерта? Люди будут благодарны. Война войной, а для души тоже чего-нибудь нужно.

— Можно книжки читать, — попытался отвертеться Максим. — Или кино.

— В Кулешёвке две библиотеки, — вздохнул Телегин. — Одна сельская и одна школьная. Обе давно прочитаны. Теми, кто вообще читать любит. А такие у нас, как ты понимаешь, отнюдь не все. Хоть мы и авиация. Что до кино… Последний раз передвижка приезжала двенедели назад, «Волга-волга» крутили. Когда в следующий раз приедет, никто не знает. Так что давай, лейтенант, готовь репертуар. Ты ведь комсомолец?

— Комсомолец.

— Вот и готовь. Партийное задание тебе, — Телегин был явно доволен пришедшей ему в голову идеей. — Сегодня у нас четверг, двадцать третье. Значит, на вечер субботы готовься. Гитара тебе сегодня будет.

Пришлось согласиться. А куда деваться?

Гитару действительно принесли тем же вечером. Семиструнную, понятно.

К слову, очень хорошую — «Шиховский Промколхоз Имени Парижской Коммуны, г. Звенигород» как было написано на круглой наклейке внутри.

Шиховская гитара. Максим, как человек на гитаре играть умеющий и даже одно время посвящавшей этому инструменту много времени и души, немного интересовался историей и слышал о знаменитых довоенных «шиховских» гитарах. Слышал, но в руках никогда не держал и даже не видел «живьём», только на фото и в видеороликах.

Теперь взял.

Небольшого размера, изящная, покрытая шеллаком красноватого оттенка.

Широкий, чуть скруглённый гриф, отличный «былинный» глубокий звук. Максим не удержался, провёл большим пальцем по струнам и начал распевно:

— Из того ли то из города из Мурома,

Из того села да Карачарова

Выезжал удаленький дородный добрый молодец.

Он стоял заутреню во Муроме,

А й к обеденке поспеть хотел он в стольный Киев-град.

Умолк. Стих звук гитары.

— Ух ты, — восхитился Никаноров, с котором они жили в одной комнате. — А дальше?

— А дальше забыл, — честно ответил Максим. — Но, может быть, вспомню.

Он подстроил гитару и к радости Никанорова поиграл минут тридцать перед сном, привыкая к инструменту.

С репертуаром особо заморачиваться не стал. Большой концерт устраивать не собирался, выпендриваться, наподобие того, как выпендрился в ростовском ресторане «Деловой двор», — тоже. С помощью КИРа отобрал тридцать песен, из которых некоторые уже исполнял — те же, полюбившиеся лётчикам «Туман, туман» и «Серёгу Санина». Добавил «Махнём не глядя». Добавил несколько песен из бардовского репертуара двадцатого и двадцать первого века, стараясь выбирать те, что повеселее.

Но основу составили песни, уже известные и популярные к этому времени: «В парке Чаир», «Весёлый ветер» из кинофильма «Дети капитана Гранта», вышедшего на экраны в тридцать шестом году, некоторые песни, которые исполнял Леонид Утёсов.

Оставалось хотя бы по разу их проиграть. С этим было сложнее, поскольку были песни, которые до этого Максим не исполнял. Во всяком случае, в таком формате — соло и перед слушателями.

— Согласился на свою голову, — ворчал про себя Максим, когда осознал, что работа предстоит не такая уж простая.

— Заметь, — сказал КИР, — никто тебя за язык не тянул.

— Сам знаю, — вздохнул Максим. — Всё это тщеславие человеческое, чтоб ему. И потом, мне это всегда нравилось — выступать. Кто знает, может быть, во мне умер великий артист?

— Ага, — подтвердил КИР и добавил по латыни. — Qualis artifex pereo [3].

Максим засмеялся, он узнал цитату.

— Ну, не до такой степени, — сказал он. — Но что-то императорское во мне, по-моему, есть. Особенно в профиль, — он принял горделивую осанку и повернул голову. — А?

— Нет, — сказал КИР. — Никогда мне людей до конца не понять. Вот это сейчас что было?

— Шутка, — объяснил Максим. — Такая же, как перед этим твоя с последними словами Нерона.

— Я не шутил, — сказал КИР. — Просто вспомнил.

— А получилось смешно.

— Вот я и говорю — не понять мне вас, людей, — резюмировал КИР и умолк.

В пятницу двадцать четвёртого октября набежали сплошные тучи, порывы холодного северо-восточного ветра срывали с деревьев последнюю жёлтую листву.

Впрочем, погода оставалась лётной и была даже удобна Максиму — он шёл над облачностью до нужного района, потом снижался, выныривал из облаков, осматривал всё, что нужно, запоминал, и вновь исчезал за облаками.

Немцы по его самолёту и так не стреляли, принимая за своего, но лишний раз «светиться» не хотелось.

Это вчера и сегодня ему везёт, а что будет завтра? Как говаривал Великий комбинатор Остап Бендер: «Дальше ваши рыжие кудри примелькаются, и вас просто начнут бить».

Как накликал. Бить начали на следующий день, в субботу.

Вероятно, немцы каким-то образом просекли, что «фридрих» с бортовым номером «семьдесят два» третий день летает над их позициями не просто так.

Хотя, понятно, каким образом. Послали пару запросов куда надо, и стало ясно, что это самолёт пропал без вести ещё двадцать третьего октября. Предположительно, сбит русскими. Или, повреждённый, сел где-то на их территории. А теперь, значит, снова объявился и делает вид, что он свой.

Нет, mein kleiner [4], не свой ты нам.

Двадцатимиллиметртовые зенитки влупили по Максиму в районе железнодорожной станции Морской Чулек, расположенной недалеко от Синявской.

Точно в тот момент, когда он снизился, чтобы рассмотреть новый, только что прибывший на разгрузку эшелон с войсками и техникой.

Влупили, и почти сразу же попали.

Мотор задымил.

Тяга резко упала.

Максим выругался и лёг в разворот, стараясь набрать высоту.

Получалось плохо. Снаряды не только повредили мотор, но пробили плоскости и хвостовое оперение. Правда, он успел уйти с линии огня, и теперь зенитки его не доставали, но понимал, что до родного аэродрома не дотянет.

Куда садиться?

Был запасной аэродром в Койсуге — это хоть и всего двенадцать километров от Кулешовки, но там же, за Доном. Хрен редьки не слаще — не долететь.

А здесь, под крылом, территории сплошь занятые немцами.

Нет, в плен он больше не хочет, ну его на хрен. На этот раз может и не повезти. Поставят к стенке (шпионов расстреливают, а он чистый шпион), и адьё, как говорят французы. Никакая углеритовая бронерубашка не поможет.

Значит, нужно дотянуть до наших.

Где они?

В районе Чалтыря.

Значит, тянем к Чалтырю, там линия нашей обороны. Не так уж далеко. Каких-то семнадцать-восемнадцать километров.

И он стал тянуть.

[1] Раз, два, три (нем.)

[2] «Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твёрдом слове». Аркадий Гайдар, 1933 год.

[3] Какой артист погибает (лат.). Слова римского императора Нерона перед смертью.

[4] Мой малыш (нем.)

Глава седьмая

— Первый, Первый, я Седьмой. Меня подбили. Приём!

— Седьмой, я Первый, — прозвучал в наушниках голос полкового радиста. — Где именно? Приём.

— Над Морским Чулеком. Домой не дотяну. Приём.

— Седьмой! — Максим узнал командира полка майора Телегина. — Какая у тебя высота? Приём.

— Четыреста метров. Отставить, уже триста шестьдесят. Приём.

— До Чалтыря сможешь дотянуть? Там ровное поле за нашими позициями, сядешь на «брюхо». Приём.

— Постараюсь. Приём.

— Тяни, Коля! Тяни, слышишь? Изо всех сил тяни! Мы сейчас туда радируем, чтобы тебя приняли. Как понял? Приём.

— Понял вас хорошо. Тяну. До связи.

Шасси не выпускались.

Видимо, снаряды немецких зениток повредили не только мотор и плоскости.

Хорошо, был запас высоты. Не бог весть что, но всё-таки четыреста метров — это четыреста метров. Ладно, триста шестьдесят.

Сражаясь буквально за каждый метр высоты, он пролетел над Танаисом и Недвиговкой.

Двести метров.

Взял левее, уходя от линии железной дороги.

Под крылом промелькнули Хопры и линии немецких окопов.

Машинально отметил артиллерийские позиции и скопление танков на западной окраине Мокрого Чалтыря.

Самолёт неумолимо снижался.

Мотор, чихнув раз, другой и третий, умер.

— Ну, Федя, — сквозь зубы прошептал Максим, вцепившись в ручку управления. — Давай, выноси, родимый. Я ведь тоже немец, хоть и наполовину.

Немецкий истребитель даже вздрогнул, словно изумившись фамильярности обращения.

А может быть, кто-то выстрелил снизу и попал.

Всё равно, кто. Не одному ему самолёты из стрелкового оружия сбивать…

Плевать, должен сесть.

Должен.

Меньше ста метров высота.

Чалтырь!

Мелькнули внизу наши окопы. Максим даже разглядел, поднятые к нему лица солдат.

Пятьдесят метров… сорок… тридцать… двадцать… десять… пять…

Выпустив закрылки и чуть задрав нос, «фридрих» плюхнулся брюхом на кочковатое поле.

Пропахал сотню с лишним метров, трясясь и подпрыгивая, словно припадочный и, наконец, потеряв скорость, уткнулся носом в невысокий холм и замер.

Уф, получилось!

Фонарь заклинило. Пришлось дёрнуть изо всех сил, и только после этого он со скрежетом откинулся.

Максим расстегнул ремни, выбрался на крыло. К самолёту бежала группа советских солдат. Человек пятнадцать.

Он подумал и остался на крыле.

Опять вспомнился фильм «В бой идут одни „старики“». Первый, тысяча девятьсот семьдесят третьего года, а затем и второй — две тысячи семьдесят третьего.

В обоих главный герой получил по морде от своих же.

— Дежавю какое-то, — пробормотал Максим. — Но я-то точно не в кино…

Солдаты подбежали, окружили самолёт. На их лицах было написано всё, что угодно, кроме доброжелательности.

— Здорово, славяне! — сказал он дружелюбно. — Я — свой. Кто у вас старший?

— Сейчас узнаешь, — пообещал высокий широкоплечий сержант и попытался ухватить Максима за ногу.

Не удалось, Максим быстро убрал ногу и отступил на шаг назад.

— Отставить, сержант! — произнёс жёстким командным голосом, расстегнул комбинезон и приспустил его с плеч, демонстрируя петлицы и награды. — Я — младший лейтенант Красной Армии Николай Свят. Лётчик. Пятьсот девяностый истребительный полк. Выполнял разведывательный полёт на вражеском самолёте и был сбит…

Договорить он не успел.

На крыло запрыгнули сразу трое красноармейцев и стащили его на землю.

Вырываться Максим нестал.

— Да вы хоть на форму посмотрите! — примирительно сказал он, осознавая, что в точности повторяет реплику Маэстро из фильма.

— Он ещё и форму нацепил, — зло сказал сержант, тоже повторяя киношную реплику, которая ещё даже не была написана. Затем широко, по-русски, размахнулся и ударил.

А вот дальше всё пошло немного не по сценарию.

Максим пригнулся.

Кулак сержанта пролетел мимо и врезался в лоб солдату, который стоял рядом.

— Эй! — вскричал солдат, делая шаг назад. — Ты охренел⁈

— Ах ты, сука, — сказал сержант. — Увёртливый, гад. Ну-ка, ребята, держите его. Сейчас я…

Крепкие руки ухватили Максима со всех сторон.

Вот, чёрт, подумал он. Кажется, без мордобоя не обойдётся.

— Прекратить! — послышался сзади властный голос.

Его отпустили.

Максим обернулся. Широко шагая, к самолёту спешил какой-то капитан в запылённых сапогах и расстёгнутом ватнике поверх гимнастёрки. Из-под фуражки капитана залихватски выбивался русый чуб.

— Отставить, товарищи красноармейцы, — повторил капитан, подходя ближе. — Это наш. Только что звонили из штаба. Ты как, лейтенант, — обратился он к Максиму, — живой? Не сильно тебя мои орлы помяли?

— Обошлось, — сказал Максим. — К орлам претензий не имею. Хотя красноармейцу, если у него нет прямого приказа, неплохо сначала думать, а потом уже кулаками махать.

Красноармейцы, отступив от Максима, переминались с ноги на ногу, отводя глаза.

— Кто ж знал, — пробормотал сержант. — Вы это… извините, товарищ младший лейтенант. Погорячились. Тут над нами летала недавно одна сволочь. Вот мы и… — он умолк.

— Ничего, бывает, — сказал Максим.

Они капитаном Самохиным, который командовал ротой, держащей оборону на этом участке, прошли в его блиндаж, сели за грубо сколоченный дощатый стол.

— Машина от нас в медсанбат будет через час, — сообщил капитан. — Раненых повезёт. Потом в Ростов пойдёт, в госпиталь. Оттуда до своей Кулешовки уже сам доберёшься. Мы туда уже сообщили, что с тобой всё в порядке.

— Доберусь, — согласился Максим. — Спасибо.

Он с нарастающим интересом наблюдал, как Самохин ставит на стол две алюминиевые кружки, нарезает хлеб, и луковицу, открывает банку с тушенкой. Ставит соль и котелок с водой, кладёт флягу.

Всё повторялось почти в точности как в фильме.

— КИР, — позвал он.

— Здесь.

— У тебя есть какие-нибудь сведения о том, как создавался сценарий фильма «В бой идут одни 'старики»? Первого, тысяча девятьсот семьдесят третьего года.

— Хочешь узнать, на реальной ли основе он написан? — догадался КИР.

— Да.

— Какие-то эпизоды — на реальной, какие-то выдуманы. Как и почти всегда в художественном произведении такого рода. А что?

— Больно много совпадений с реальностью. Даже как-то не по себе.

— Это говорит только об одном, — сказал КИР.

— Только не говори, что мы в какой-то виртуальной реальности и всё вокруг — одна иллюзия, — пошутил Максим.

— Не скажу, — серьёзно ответил КИР. — Потому что это не так. Мы с тобой в самой настоящей реальности. Просто в другом времени. А совпадения говорят о том, что фильм Леонида Быкова вышел гениальным. А с гениальными художественными произведениями так часто и бывает. Автор думает, что придумал эпизод, а оказалось, что всё было на самом деле. Или наоборот. Автор придумал, написал или снял, а потом всё в точности повторилось.

— Ну что, авиация, — произнёс капитан, разливая по кружкам из фляги. — Давай, за победу. Это чистый, учти.

— Будем жить, пехота, — ответил Максим словами Маэстро.

Чокнулись, выпили.

В отличие от Маэстро в фильме Максим всё-таки запил спирт водой. Уж больно крепок был, зараза.

На свой аэродром в Кулешовку он добрался ближе к вечеру и тут же отправился докладывать командиру полка. Показал на карте то, что разглядел над немецкими позициями. Рассказал, как сбили, как сел на «брюхо», как его встретили.

— Не досталось там тебе сгоряча? — поинтересовался Телегин.

— Обошлось. Но был близок, — усмехнулся Максим. — Товарищи красноармейцы готовы были мневломить от души. Командир роты вовремя вмешался. Оказал гостеприимство.

— Да я уж чую, — улыбнулся Телегин. — Водочкой от тебя попахивает.

— Ну что вы, товарищ майор, — сказал Максим, — какая водка? Чистейший спирт.

Телегин рассмеялся.

— Спирт так спирт, — согласился командир полка. — Главное, чтобы на пользу. Выступать-то ты готов? Люди ждут.

— Готов, товарищ майор. Выступим — не побоимся.

Концерт был назначен на семь часов вечера в помещении сельского клуба Кулешовки.

Максим почему-то думал, что всё будет гораздо скромнее. Соберутся лётчики и механики полка, да и то не все, и он им споёт. Час — максимум.

Оказалось, что слух о концерте облетел всю Кулешовку, и теперь зал клуба был забит под завязку. Люди даже сидели в проходах на дополнительных стульях! И это были большей частью не военные, а местные, гражданские, жители Кулешовки: женщины всех возрастов, подростки, даже старики и старухи, которые захотели и смогли дойти до клуба.

Многие, включая женщин, курили. Вентиляция не справлялась, и табачный дым, подобно полосам тумана, висел в зале.

На сцену в идеально выглаженной форме и начищенных, без единого пятнышка сапогах, вышел старший лейтенант Игорь Никаноров, с которым Максим договорился, что тот возьмёт на себя нехитрые обязанности конферансье.

— Добрый вечер, товарищи! — провозгласил Игорь.

Никакого микрофона, конечно, не было. Зал притих.

Хорошо хоть акустика неплохая, подумал Максим. Или, точнее сказать, не самая плохая.

— Товарищи! — продолжил Игорь. — Сегодня мой друг и боевой товарищ Николай Свят споёт вам под гитару песни известных советских и русских композиторов, а также свои. Он прекрасно играет и поёт, можете мне поверить, я слышал. Попрошу вас об одном — не курите, пожалуйста, во время концерта. Тяжело петь в прокуренном воздухе, когда нет микрофона. Прямо сейчас загасите ваши папиросы и самокрутки. Вот так, молодцы… Товарищ, товарищ в шестом ряду! Да, вы, в кепке, загасите, пожалуйста, папиросу!

— А ты мне не указ! — раздался голос крепко выпившего человека из шестого ряда. — Где хочу, там и курю.

— Васька! — вмешался резкий женский голос. — А ну быстро загасил папиросу, пьянь такая! Или я тебя сейчас самого за яйца из зала выведу. Залил глаза и строит из себя. Перед людьми стыдно!

В зале засмеялись.

— Да ладно, ладно, Танюха, ты чего, — пробормотал Васька. — Это ж я так… Всё, всё, загасил.

— Итак, товарищи, — продолжил Никаноров. — Выступает младший лейтенант Николай Свят! Просим.

Он обернулся к кулисам и захлопал в ладоши.

Зал подхватил.

Максим вышел на авансцену с гитарой в руке.

Игорь Никаноров чуть поклонился и ушёл за кулисы.

— Первая песня называется «Туман, туман», — объявил Максим.

Взял аккорд и запел.

Максим рассчитывал на час выступления. Плюс-минус пять минут. Но прошёл уже час десять, а зал его не отпускал.

После каждой песни взрывался громом аплодисментов, криками «браво!» и требовал ещё и ещё.

— Ты слышишь, что творится? — мысленно обратился к КИРу Максим, отойдя к установленному на сцене столику, чтобы попить воды.

— Соскучились люди по культурной жизни, — ответил КИР. — Пой, деваться некуда.

— У меня песни скоро кончатся!

— Ничего, у меня не кончатся, подскажу.

— И голос сядет.

— А ты не надрывайся, пой спокойно. Но с душой. Кстати, хорошо звучите. И ты, и гитара.

— Охохо, — сказал Максим. Поставил стакан на стол и снова пошёл на авансцену.

Вышел, демонстративно посмотрел на часы.

— Товарищи! — обратился к залу. — Спасибо вам громадное за внимание, но прошу учесть, что я не профессиональный артист. Поэтому ещё две песни и на этом всё. Договорились?

— Нет! — крикнули из зала. — Ещё хотим!

— Пойте, товарищ лейтенант! Пойте ещё!

— Браво! Бис!

— Будем считать, что договорились, — улыбнулся Максим. — Итак, предпоследняя песня. На слова русского украинского поэта Евгения Гребёнки.

Помню, я ещё молодушкой была,

Наша армия в поход куда-то шла.

Вечерело. Я стояла у ворот,

А по улице всё конница идет…[1]

Мужчина, исполняющий «женскую» песню — это было весьма необычно. Но красивый, звучный и мелодичный голос у Максима завораживал. А в зале сидело много женщин, и тема песни была им близка, как никогда. Поход, армия, ожидание, тайная влюблённость в красавца-военного…

Успех был полный. Казалось, потолок сельского клуба сейчас рухнет от бури аплодисментов.

Максим поклонился.

Две курносые девушки, похожие как сёстры, выбежали на сцену с разных концов, вручили ему два букета золотистых хризантем, чмокнули в обе щёки и быстро убежали.

— Спасибо, — ещё раз поклонился Максим. — Спасибо, товарищи. Тронут.

Он положил цветы на столик, вернулся к залу.

— Ну и финальная песня. «Песня шута» из пьесы Уильяма Шекспира «Двенадцатая ночь или Что угодно». Перевод Самуэля Маршака. Музыка Геннадия Жукова.

Он не знал, перевёл ли уже Маршак эти стихи.

Он знал, что до рождения русского поэта и барда Геннадия Жукова оставалось ещё почти четырнадцать лет.

Но почему бы и не спеть?

Всё равно проверить некому и незачем. А песня хорошая.

Ударил по струнам и начал.

Когда еще был я зелен и мал, —

Лей, ливень, всю ночь напролет! —

Любую проделку я шуткой считал,

А дождь себе льёт да льёт.

Зал, притихнув, слушал.

Я вырос, ничуть не набравшись ума, —

Лей, ливень, всю ночь напролет! —

На ключ от бродяг запирают дома,

А дождь себе льёт да льёт.

Потом я, как все, обзавелся женой. —

Лей, ливень, всю ночь напролет! —

Ей было не сытно, не сухо со мной,

А дождь себе льёт да льёт.

Хоть годы меня уложили в постель, —

Лей, ливень, всю ночь напролет! —

Из старого дурня не выбьете хмель,

А дождик всё льёт да льёт.

Пусть мир существует бог весть как давно, —

Чтоб дождь его мог поливать, —

Не все ли равно? Представленье дано,

И завтра начнется опять!

Под шквал аплодисментов Максим постоял на авансцене, принял ещё три букета от восторженных женщин, затем поклонился и ушёл за кулисы.

— Браво! Браво! — услышал знакомый голос. — Браво, Коля! Всегда знал, что ты человек талантливый и разносторонний. Мои искренние аплодисменты и поздравления!

— Здравия желаю, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга! — широко улыбнулся Максим.

— Без чинов, Коля, — улыбнулся в ответ Михеев. — Ну, давай обнимемся, что ли.

Они крепко обнялись.

Максим подумал, что неожиданно соскучился по этому симпатичному мужественного человеку, с которым свела его военная судьба. Чувствовалась в товарище комиссаре настоящая убеждённость в правоте дела, которому он служил и твёрдая вера не только в грядущую победу, но и торжество коммунизма. Но кроме этого, он обладал живым умом и даже каким-то детским любопытством ко всему интересному и новому.

— Рад тебя видеть, — искренне сказал Максим, отстранившись. — Выглядишь неплохо. Как нога?

— Подлечили. Но не до конца. Пока, вон, с палочкой ходить приходится, словно какому-нибудь старику, — он кивнул на стоящую рядом у стенки трость. — Ну, ничего, эскулапы обещают, что через месяц-два буду в футбол играть. Хотя какой сейчас футбол… Ты как? Наслышан о твоих подвигах. Снова летаешь?

— Летаю. Бью фашиста из всех видов бортового оружия.

— Не сомневался в тебе. Молодец. К Герою тебя представили за все сбитые, знаешь?

— Обещать — не значит жениться, — сказал Максим. — Вот когда дадут, тогда и отметим.

— Ну, отметить нам в любом случае есть что, — сказал Михеев. — Я ведь не просто так приехал.

— Догадываюсь, — опять улыбнулся Максим. — Вербовать будешь?

— Вербуют вражеских агентов и граждан чужой страны, чтобы работали на нас. Нет, просто сделаю тебе одно предложение.

— Предложение, от которого невозможно отказаться? — не удержался Максим.

— Можно и так сказать, — усмехнулся Михеев. — Хотя отказаться ты, конечно, сможешь. Как говорится, вольному воля, спасённому — рай.

— Люблю эту поговорку, — кивнул Максим. — Подтверждает наше природное право на свободу выбора.

— Рад, что ты это понимаешь. Свобода выбора есть всегда.

— Другое дело, чем за эту свободу приходится платить. Да?

— Ага, — подтвердил Михеев. — Так, ты свободен сейчас? Знаю, что свободен. Пошли ко мне, есть разговор.

Гостиниц в привычном понимании этого слова в Кулешовке не было. Поэтому товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга, чьё звание соответствовало армейскому генерал-лейтенанту, занял домик для высокопоставленных гостей, который на подобный случай имелся при сельсовете. Ничего особенно, но по местным меркам шикарно: две комнаты, кухня и довольно чистый деревенский туалет на улице.

К домику от Дома культуры они подъехали на новенькой хотя уже и запылённой «эмке» Михеева, которой управлял молчаливый сержант госбезопасности (соответствует армейскому лейтенанту, отметил про себя Максим) лет сорока.

— Не люблю поезда, — сказал Михеев, когда они вышли из машины. — Из Ростова полетим на самолёте.

— Ты, вижу, не сомневаешься, что я соглашусь.

— Почти не сомневаюсь. Давай, проходи. Ваня, — обратился он к шофёру. — Собери нам на стол на скорую руку. Да, и водки не надо. Коньяк будем пить.

— Ого, — сказал Максим. — Охмуряете, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга?

— Охмуряю, товарищ лейтенант государственной безопасности.

— Что — вот так сразу через два звания? [2]

— И это только начало, — усмехнулся Михеев и шутливо подтолкнул Максима в спину. — Проходи, давай, жрать охота — сил нет.

[1] Музыка А. М. Ларме, 1866 год.

[2] Звание лейтенанта государственной безопасности в указанное время соответствовало армейскому капитану.

Глава восьмая

Коньяк пили из гранёных стаканов, что по нынешним обстоятельствам уже было роскошью.

Выпили по первой за встречу, закусили чёрным хлебом с салом, пока шофёр Михеева возился на кухне с ужином.

В очередной раз Максим подумал, что не скоро ещё наступит время, когда он сможет пить коньяк из правильных бокалов и правильно его закусывать. Да и наступит ли вообще? Он на войне и убить его могут в любую минуту. Несмотря на все знания, умения и защиту.

Ну что ж, убьют, значит, такая его судьба. Погибнуть за Родину на этой страшной войне. А вовсе не полететь к звёздам, как он мечтал. Те сотни тысяч советских солдат и командиров, которые погибли в «киевском котле», а до этого в других котлах, при отступлении и в контратаках, те миллионы, которым погибнуть ещё предстоит — многие из них тоже мечтали о чём-то другом. Но пришлось встать на защиту социалистического Отечества и погибнуть.

Чем он лучше?

Но коньяк при этом всё равно лучше пить из правильных бокалов.

— Помнишь нашу первую встречу? — спросил комиссар государственной безопасности. — Там, на берегу речки Псёл, когда ты кабана завалил?

— Конечно, — ответил Максим. — Ты тогда мне проверку слуха, памяти и ночного зрения устроил.

— Да. И ты эту проверку прошёл на ять. Блестяще прошёл, можно сказать, выше всяких похвал. Ты мне нужен, Коля, — продолжил Михеев после того, как традиционно выпили по второй — за победу. — Как раз для того, чтобы нашу победу приблизить.

— Ого, — сказал Максим. — Вот прямо так?

— Прямо так. Меня переводят в Москву, в Управление Особых отделов при НКВД СССР. Слыхал о таком?

— Краем уха.

Михеев рассказал, что незадолго до войны возглавлял третье Управления НКО СССР:

— Это военная контрразведка, её передавали из состава НКВД в Наркомат обороны. Теперь вернули обратно. Пока из окружения выходил, а потом лечился, мою должность начальника Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта уже заняли. Но предложили другую. Первым заместителем товарища Абакумова [1]. Абакумова, надеюсь, знаешь?

— Кто ж не знает товарищи Абакумова, — сказал Максим. — Заместитель Лаврентия Павловича, как-никак. А кто такой Лаврентий Павлович Берия, знают все.

Максим не наводил специальных справок у КИРа. Он понимал, что сам факт, что Михеев выжил, многое изменил и ещё изменит в истории НКВД и даже всей Великой Отечественной войны. Уж больно значимую должность занимал товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга.

Причём занимал, что называется, по делу и по праву.

Такими людьми руководство страны не разбрасывается. Да что там не разбрасывается, — оно их активно ищет и проверяет в деле, ставя на эти самые должности.

Да, конечно, присутствует и кумовство и масса других факторов, в том числе и случайных, но основной — это как человек справляется с порученным делом. Не с точки зрения его подчинённых, а с точки зрения высокого руководства. Не любого, а высокого руководства этого времени и этой страны. То бишь СССР.

В первую очередь, разумеется, товарища Сталина.

Как бы то ни было, Михеев со своим делом, судя по всему, справлялся. Максим помог ему выжить, и теперь товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга был готов это дело продолжить. Со свойственным ему умом и энергией.

Правда, один вопрос был Максиму интересен. Точнее, несколько, но этот в особенности. Потому что он непосредственно касался настоящих и будущих отношений Михеева и Абакумова.

— Правильно, — сказал Михеев и разлил по третьей. — А товарищ Берия, как ты понимаешь, шутить не любит. Да и товарищ Абакумов тоже. — Иван! — крикнул, обернувшись к кухне. — Ты там долго возиться будешь?

— Две минуты, Анатолий Николаевич! — послышался голос сержанта госбезопасности. — Уже почти всё.

— Толя, извини, я в туалет выскочу? — спросил Максим.

— Нашёл, за что извиняться. Во дворе.

— Я быстро.

— КИР, — позвал Максим, выйдя из дома.

— Здесь.

— Какое сейчас звание у Виктора Семёновича Абакумова?

— Комиссар государственной безопасности третьего ранга, — ответил КИР.

— То есть, по званию он равен Михееву? Генерал-лейтенант?

— Получается так.

— А кто был замом Абакумова по твоим данным в это время?

— Соломон Рафаилович Мильштейн. Тоже комиссар госбезопасности третьего ранга, если интересно. Арестован в июле пятьдесят третьего, расстрелян в январе пятьдесят пятого. Не реабилитирован.

— Спасибо.

— Не за что, обращайся.

Это была интересная информация. Даже очень интересная. Получается, Берия специально ставил первым замом Абакумова человека, равного тому по званию. В качестве не только серьёзной поддержки, но и некоторого противовеса. Только на этот раз вместо Мильштейна этим человеком стал Михеев. Что ж, посмотрим, что из этого получится.

Максим вернулся в дом.

На столе уже дымился котелок с гречневой кашей, в которую шофёр Михеева щедро добавил тушёнки.

— Ну, давай, — сказал Михеев, поднимая стакан. — За наше плодотворное сотрудничество.

Возразить было нечего.

Выпили и накинулись на еду. После того, как голод был утолён, шофёр принёс чай, и они продолжили разговор.

— Смотри, — говорил Михеев. — Моя задача не просто тебя уговорить сменить военную профессию на профессию чекиста, потому что так нужно мне. Нет, ты должен понять, что это нужно, в первую очередь, тебе.

— Ну-ка, ну-ка, попробуй, — усмехнулся Максим.

— Тут и пробовать нечего, — усмехнулся в ответ Михеев. — Первую проверку ты давно прошёл. Вот тебе вторая. Фильм «Чапаев» помнишь?

— Кто ж не помнит.

— Тогда ответь. Где должен быть чекист, особист, если он находится на войне, в боевой части, и эта часть наступает?

— Впереди на лихом коне у нас командир, — чуть подумав, начал рассуждать Максим. — В гуще боя, среди красноармейцев — комиссар, политрук. Его задача — вдохновлять и морально поддерживать людей. А чекист… Чекист, пожалуй, должен быть чуть позади. Лезть в самое пекло ему ни к чему, а вот пресекать действия трусов, паникёров и предателей он должен. То же самое, к слову, и в обороне, и в отступлении. Но, — Максим поднял палец. — Если подумать, хороший чекист, в нашем случае особист, должен успевать везде, если этого требует обстановка и к тому же быть универсальным солдатом.

— Как ты сказал? — в голосе Михеева послышался неподдельный интерес. Он даже наклонился вперёд, поставив локти на стол.

— Успевать везде и быть универсальным солдатом, — повторил Максим. — И таким же универсальным командиром и политруком. То есть, он должен знать и уметь всё, что знает и умеет хороший солдат, хороший пехотный командир и хороший политрук. И при случае смочь их заменить.

— Прямо мысли мои читаешь, — сказал Михеев. — Но почему именно пехотный командир?

— Потому что хороший пехотный командир — это уже потенциальный универсал. Истребитель в небо он, конечно, не поднимет и за штурвал боевого крейсера не встанет, здесь очень специальные навыки нужны. Но открыть, если надо, огонь из пушки, сесть за рычаги танка, поставить или, наоборот, обезвредить мину — должен уметь. При небольшой дополнительной подготовке.

— И всё-таки, — не отставал Михеев. — Почему именно пехота универсальна?

— Ну, это понятно. Потому что пехота в конечном результате решает исход войны. Она занимает и контролирует необходимую территорию. Не танки, не авиация, не артиллерия, не кавалерия и не флот. Пехота. Что не отменяет значимость всех перечисленных родов войск.

— Отлично, — сказал Михеев, откидываясь на спинку стула. — Повторим для закрепления. Значит, хороший чекист должен быть универсальным солдатом и командиром. Так?

— Так, — подтвердил Максим. — А идеальный чекист — вообще универсалом. То есть, он должен быть хорошим психологом и уметь руководить людьми. Быть широко и глубоко образован. Знать языки, разбираться в искусстве и литературе, быть в курсе передовых достижений науки и инженерного дела. Понимать все тонкости политики и международной обстановки. И при этом продолжать любить людей. В первую очередь, конечно же, советских людей.

— А в мировом масштабе? — с улыбкой осведомился Михеев.

— Только тех, кто готов любить нас, — твёрдо ответил Максим. — Мы не можем помочь всем униженным и оскорблённым.

— Так-так, это уже политика. А кому, по-твоему, мы должны помогать?

— Тем, кто хочет помочь себе сам, а затем готов отплатить добром за добро. Никакой перманентной революции, никакого троцкизма, партия уже осудила подобный подход и, считаю, правильно сделала. Мы должны работать сначала на победу, а после неё на благо нашей Родины и наших советских людей. Всё остальное — по возможности.

— Я рад, что не ошибся, — сказал Михеев. — Ты уже почти готовый чекист-универсал. Всё, как ты только что говорил, — он принялся загибать пальцы. — Образование и политическая грамотность — на уровне. Умён, начитан, образован не хуже какого-нибудь, прости господи, интеллигента, но при этом твёрд в своих коммунистических убеждениях. Лётчик-истребитель и очень хороший лётчик-истребитель. Из лучших. Фронтовой разведчик-диверсант. Тоже из лучших, я наводил справки. Немецким владеешь, как родным. В людях разбираешься. Даже, вон, отлично поёшь и на музыкальных инструментах играешь. Актёрские задатки в тебе тоже есть, как я вижу. Наконец, молод, силён, храбр и самоотвержен. Видишь в темноте и слышишь, как кошка. Отличная реакция и феноменальная память. Людей любишь и ценишь, в чём я лично убедился, когда мы выходили из окружения. Что ещё нужно? Соглашайся, Коля. Это лучшая работа для таких людей, как мы.

В Москву вылетели на следующий день.

Оказалось, что товарищ комиссар госбезопасности заранее позаботился обо всём, и с документами о переводе младшего лейтенанта Николая Ивановича Свята в структуру НКВД никаких проблем не возникло.

Максим собрал вещи, попрощался с боевыми товарищами сначала в Кулешовке, затем в Новочеркасске, куда они домчались на «эмке» Михеева, и они отправились на Ростовский аэродром, где уже ждал пассажирский Ли-2.

Летели вдвоём (шофёр Михеева погнал «эмку» в Москву, пообещав, что приедет уже завтра). Самолёт был полон военными и гражданскими, направлявшимися в Москву по своим неотложным делам.

Отнесли шинели и гитару в гардеробное отделение, вещи сунули под сиденья, пристегнулись. Заработали двигатели. Ли-2 вырулил на взлётную, остановился. За квадратным иллюминатором виднелась пожухлая осенняя трава, какие-то низкие аэродромные постройки; трепыхалась на высоком шесте красно-белая полосатая «колбаса», указывая направление ветра. По небу бежали низкие плотные облака, обещая скорую непогоду.

Ну, с Богом, подумал Максим.

Двигатели взревели. Самолёт тронулся с места и побежал, набирая скорость. Набрав, оторвался от земли и стал карабкаться в высоту. Вскоре он прошил облака и, весь залитый солнцем, поплыл над бесконечным облачным морем в сторону Москвы.

Полёт занял четыре часа.

Всё это время Максим благополучно проспал в кресле, компенсируя фронтовой недосып, и открыл глаза только тогда, когда Ли-2 коснулся колёсами бетона взлётно-посадочной полосы Центрального аэродрома имени М. В. Фрунзе на Ходынке в Москве.

Темнело. Начался мелкий дождь. В квадратном иллюминаторе ничего интересного видно не было.

Они дождались остановки самолёта и трапа, взяли вещи и вышли вместе с остальными пассажирами. Кто-то из них отправился к зданию аэропорта неподалёку пешком. Кого-то прямо здесь, на лётном поле, ждали машины.

Ждала машина и товарища комиссара госбезопасности — чёрный, блестящий под дождём четырёхдверный американский седан Dodge D8 тысяча девятьсот тридцать восьмого года выпуска.

Хорош агрегат, присвистнул про себя Максим. По-генеральски встречают. Впрочем, ничего удивительного — товарищ Михеев Анатолий Николаевич и есть целый генерал-лейтенант.

Сели, поехали.

— Забыл сообщить, — сказал Михеев. — Ты спал, будить не хотелось. Будешь жить в командирском общежитии при Военной академии имени товарища Сталина. Это в Лефортово, 1-й Краснокурсантский проезд. Там тебе целую комнату на одного выделили. Цени.

— Ценю. А почему там?

— Потому что наше общежитие переполнено, по пять-шесть человек в комнатах живёт. А мне нужно, чтобы о тебе знало как можно меньше народа.

— Даже чекистов?

— Даже чекистов.

— Так мне что же, и знакомств заводить нельзя, бирюком держаться?

— Можно. Но вот о своей работе распространяться не след. Чекист и чекист, служу на Лубянке, она же бывшая Никольская, а нынче площадь Дзержинского. Бывал в Москве раньше?

— Не приходилось, — пришлось соврать Максиму.

— Ничего, освоишься. Запомни главное: от твоего общежития до станции метро Бауманская пятнадцать минут быстрого хода. Двадцать, если не торопиться. Можно на трамвае три остановки проехать. От Бауманской едешь до площади Революции. Это семь минут. Десять, если с запасом. Оттуда до площади Дзержинского минут пять-семь пешком. Итого: полчаса. Для Москвы это не время.

— Полчаса — сорок минут, — въедливо заметил Максим.

— Это для разгильдяев сорок минут, — отрезал Михеев. — А для дисциплинированных людей — полчаса. Ладно, тридцать пять минут максимум. Деньги есть у тебя?

— Есть, — похлопал по карману Максим.

— А, чёрт, отставить, деньги тебе сейчас не помогут, Москва на осадном положении, продовольствие только по карточкам продают, а карточки раньше завтрашнего дня ты не получишь.

— А рынки? — спросил Максим, вспомнив Ростов.

— Негоже чекисту с рынка харчеваться, спекулянтам кровное отдавать, — жёстко сказал Михеев.

— Ну, иногда, думаю, можно, — миролюбиво заметил Максим. — В исключительном, так сказать, случае.

— Иногда можно и в окно вместо дверей попасть. В любом случае закрыто уже всё, на рынок с утра надо. Что же делать…

— Да не переживайте, товарищ комиссар, — сказал Максим. — Перекантуюсь как-нибудь, не впервой.

— Разрешите сказать, товарищ комиссар? — подал голос шофёр.

— Говори.

— В нашей столовой на Лубянке можно поужинать. Она до восьми вечера, а сейчас только девятнадцать часов. Поужинаем, а потом я всех отвезу, куда надо.

— Спасибо, — сказал Михеев. — Как это я сразу не догадался… Что значит фронт, отвык. Правильное решение.

В той, другой своей жизни, отстоящей на полтора века вперёд, Максим жил в Москве. Жил, когда учился в Бауманке, и потом часто бывал по разным делам. Теперь он смотрел в окно машины, стараясь разглядеть знакомые улицы и дома. Получалось примерно как в Ростове. Что-то узнавал, что-то — нет.

Основное здание ОГПУи НКВД, а позже КГБ СССР и ФСБ России он не узнал. Выглядело оно совершенно иначе, чем в его время. Всезнающий КИР сообщил, что здание было построено в конце девятнадцатого века по заказу страхового общества «Россия» как доходный дом, и серьёзной реконструкции пока не подвергалось.

— Уже относительно скоро это случится, — добавил КИР. — Щусев возьмётся за него через три года и сделает так, как мы все привыкли.

— Щусев — это который мавзолей Ленина?

— И не только. Он много чего интересного построил, включая ещё царскую Россию.

Ужин изысканностью не отличался. Перловая каша с вкраплениями тушёнки, по два ломтя чёрного хлеба на брата, квашеная капуста в качестве салата и жидкий чай без сахара на десерт. Проголодавшиеся Михеев, Максим и шофёр смели всё за десять минут. Сидели все трое за одним столом, и Максиму понравилось, что Михеев не чинился. Хотя наверняка товарищу комиссару государственной безопасности третьего ранга полагался немного другой ужин. А может быть, и нет, кто его знает. Время военное, тяжелое, — страна, вон, по карточкам живёт, и Москва не исключение.

Интересно, где его семья, подумал Максим, глядя, как быстро, но аккуратно ест Михеев, склонившись над тарелкой.

— Жена с сыном в Свердловске, в эвакуации, — сообщил Михеев, поднимая глаза на Максима. — Поэтому не дома ужинаю.

— Лихо, товарищ комиссар, — засмеялся Максим. — Только подумал о том, где ваша семья.

— Не всё ж тебе одному шаманить, — весело ответил Михеев и подмигнул.

От Лубянки до 1-го Краснокурсантского проезда, где располагалось общежитие, доехали за пятнадцать минут.

— Ну, бывай, — пожал Максиму руку Михеев, прощаясь. — Отсыпайся, а завтра ровно в девять ноль-ноль жду тебя на Лубянке. Двадцать четвёртый кабинет. Пропуск на тебя будет выписан.

Максим вышел из машины, забрал чемодан и гитару и пошёл к парадному входу высокого пятиэтажного дома, занимавшего угол 1-го Краснокурсантского проезда и Красноказарменной улицы.

[1] Абакумов Виктор Семёнович — Заместитель народного комиссара обороны, начальник Управления особых отделов НКВД.

Глава девятая

Парадный вход оказался закрыт.

Однако, думал Максим, обходя дом с левой стороны, чтобы попасть через арку во двор. Какие интересные узоры плетёт судьба. В моё время, помнится, парадный вход тоже был закрыт.

Он прекрасно знал и эту академию имени Сталина, и этот район, и даже этот дом. Причём очень неплохо знал.

Его любимая альма-матер Бауманка располагалась (и располагается в этом времени) напротив Лефортовского парка, на правом берегу Яузы.

А сразу за парком — Екатерининский дворец и вот этот дом.

Во времена его юности в Екатерининском дворце уже около тридцати пяти лет находилась Общевойсковая академия Вооружённых Сил Советского Союза — многие сослуживцы Максима её оканчивали. До возрождения Советского Союза она называлась Общевойсковой академией Вооружённых Сил Российской Федерации, а при первом Советском Союзе была академией бронетанковых войск.

Лефортовский парк был любимым местом отдыха студентов Бауманки. Там пили пиво, гуляли с девушками и даже, бывало, зубрили экзаменационные билеты во время весенней сессии (во время зимней было холодновато).

В том же парке часто прогуливались молодые мамаши с детишками — жительницы района и жёны офицеров, слушателей академии. Иногда вместе с мужьями.

Так что Максим даже испытал нечто вроде ностальгии.

Ладно, подумал он, ностальгии успеем предаться, сначала неплохо бы устроиться.

Он вошёл в дом через чёрный вход, поднялся по ступенькам на первый этаж (в доме имелся высокий полуподвальный этаж), обогнув шахту лифта, забранную крупноячеистой металлической сеткой. Лестничную площадку и длинные коридоры, уходящие вправо и влево, освещали слабенькие сороковаттные лампочки, но Максиму вполне хватало. Он бы и без электрического света рассмотрел всё, что надо.

Комендант — пожилой лысый мужчина с военной выправкой, пышными, жёлтыми от никотина усами и командирским голосом, обнаружился здесь же, на первом этаже.

Он внимательно изучил документы Максима, кивнул каким-то своим мыслям и сказал:

— Ну что ж, добро пожаловать. Звать меня Захар Ильич, обращайтесь, если что нужно. Давайте провожу вас в вашу комнату, всё покажу, оставите вещи, а потом спустимся ко мне — возьмёте постельное бельё, одеяло, ну и прочее, что может пригодиться.

— Например, что? — поинтересовался Максим.

— Например, посуда, — усмехнулся в усы комендант. — А также чайник и керосиновая лампа. С электричеством перебои бывают, особенно во время налётов. Вы как к бомбёжкам относитесь?

— То есть? — удивился Максим. — Я фронтовик, вообще-то, бывал под бомбёжками. И даже сам, можно сказать, бомбил, — добавил он, подумав при этом, что штурмовка, конечно, не бомбёжка, но задачи те же — уничтожить наземные цели.

— А, ну да, вы же лётчик. Я к тому спросил, что многие, даже те, кто на фронте побывал, во время налётов прячутся в бомбоубежище. Оно у нас тут, в полуподвале, и всегда открыто. А кто-то не обращает внимания.

— И часто налёты?

— Довольно часто. В основном, ночью. Хотя и днём бывают, редко, но бывают. Нас, правда, бог миловал, не попали ни разу. Ни по академии, ни по дому. Я к тому, если в бомбоубежище прятаться надумаете, прячьтесь, никто не осудит.

— Спасибо, Захар Ильич, — улыбнулся Максим. — Разберусь.

Комнату Максиму выделили на третьем этаже.

Была в ней стандартная железная кровать с матрасом и подушкой, шкаф для одежды, пустая книжная полка, стол, три стула и одно окно с широким, словно стол, подоконником и плотными светомаскировочными шторами.

Освещала весь этот шик электрическая лампочка с абажуром желтоватого цвета, свисающая с потолка. На столе имелась ещё одна электрическая лампа — настольная.

Комендант выдал Максиму ключ от комнаты, показал в конце коридора общую кухню, умывальники, туалеты и три душевые комнаты, которыми он явно гордился.

— Что, и горячая вода есть? — спросил Максим.

— Редко, — признал комендант. — Зато холодная, считай, всегда в наличии. И центральное паровое отопление! — добавил он зачем-то.

— Сойдёт и холодная, — сказал Максим.

Он взял у Захара Ильича постельное бельё, одеяло, несколько тарелок, стаканы, одну кружку, три большие алюминиевые ложки и две маленькие (вилок не было), отнёс всё это к себе в комнату, застелил постель, сел на стул, огляделся. Обстановка была спартанской, но комната Максиму нравилась. Он вообще любил Москву.

«А не прогуляться ли мне?» — подумал.

Часы показывали половину девятого. Детское время. Он знал, что комендантский час начинался с двенадцати ночи, а темнота за окном его не волновала.

«Схожу, пожалуй, — решил, что дома сидеть».

Надел шинель, шапку, запер комнату и вышел из дома. Пересёк двор, вышел на Красноказарменную.

Уличные фонари не горели, редкие и слабые полоски света пробивались из-за штор в окнах домов. Прохожих на улицах почти не было.

Мимо прозвенел трамвай, идущий вниз, к Яузе, и далее через мост на правый берег к станции метро Бауманская. Свет в салоне трамвая не горел, а сам он подсвечивал себе дорогу приглушённым светом фар.

Город был на осадной положении и это чувствовалось даже сильнее, чем в Ростове, — по тёмному небу шарили лучи прожекторов, и своим ночным зрением Максим даже разглядел пару аэростатов, зависших где-то над Кремлём.

Не торопясь он пошёл к Яузе, оглядывая окружающие дома. Повторялась ростовская история. Здесь, в относительной близости от центра, городской пейзаж остался почти таким же, каким его помнил Максим через сто пятьдесят лет. Во всяком случае, он был узнаваем.

Максим дошёл почти до самой Яузы и уже собрался свернуть в парк, когда ему навстречу из темноты парка вышел воинский патруль в составе лейтенанта и двоих рядовых.

Луч фонарика осветил Максима, ударил по глазам.

— Патруль, — раздался высокий, почти мальчишеский голос лейтенанта. — Военная комендатура. Ваши документы.

— Нет проблем, — недовольно сказал Максим, щуря глаза. — Свет уберите, не видно ни черта.

— Нет проблем? — повторил начальник патруля. — Как-то странно вы выражаетесь, товарищ младший лейтенант.

Однако свет убрал.

— Вам неизвестно слово «проблемы», товарищ лейтенант? Могу сказать иначе. Не вижу трудностей.

Он достал документы, протянул лейтенанту.

Подсвечивая себе фонариком, начальник патруля внимательно изучил документы Максима.

— Что вы здесь делаете? — осведомился он.

— Где именно? Здесь в Лефортово или вообще в Москве? В Лефортово гуляю, поскольку в Москве впервые. Должен же я знать город, в котором буду служить.

— Понятно, — лейтенант вернул документы. — До двенадцати гуляйте, конечно, а потом наступает комендантский час до пяти утра.

— Я в курсе, — сказал Максим.

— В курсе, — снова повторил начальник патруля. — Всё-таки странно вы выражаетесь. Ну да ладно. Один вопрос можно?

— Валяйте.

Лейтенант помялся, но всё-таки спросил:

— Вы, как я понял, прямо с фронта к нам?

— С фронта, — подтвердил Максим.

— Как там? Я просился, два рапорта написал, не пускают.

Максим ещё раз окинул взглядом начальника патруля.

Молодой, пожалуй, младше его на пару лет, и пороха, видать, не нюхал. А подвигов хочется. Тем более, когда Отечество в опасности. Чувствует, что зря ест хлеб, стыдно ему. Хороший мальчик.

— Трудно, — сказал Максим. — Немец давит, не считаясь с потерями. Но мы его обязательно остановим, разобьём и погоним обратно. Победа будет за нами, можете в этом даже не сомневаться.

— Я и не сомневаюсь. Просто… стыдно в тылу сидеть, когда другие на линии огня стоят, и жизни за Родину отдают.

— Отдать жизнь за Родину просто, — нравоучительно заметил Максим. — Гораздо сложнее одолеть врага и при этом остаться в живых. Не торопитесь на фронт, лейтенант. Всему своё время. Уверен, вы туда попадёте и докажете свою храбрость и преданность Родине.

— Спасибо, — смущённо сказал лейтенант. — Мне было важно услышать это от фронтовика. А можно ещё вопрос?

— Можно, — засмеялся Максим.

— Как это вы гуляете в такой темени? Не видно же ни зги. У нас хотя бы фонарик и места эти мы знаем.

— Ну, кое-что всё-таки видно, — сказал Максим и, решив сжалиться над лейтенантом, добавил. — А вообще, у меня от природы развито ночное зрение. Вижу ночью почти как днём.

— Здорово! — восхитился лейтенант. — Мне бы так… Что ж, гуляйте, запретить не могу. Но будьте осторожны.

— Что, неужто бандиты?

— Мародёры шалят, бывает, — неохотно признался лейтенант. — Хотя за последнюю неделю их хорошо прищучили.

— Ничего, — сказал Максим. — Я не боюсь ни мародёров, ни бандитов. Обязуюсь в случае встречи сдать их, куда следует.

— Лучше не надо, это дело милиции. Просто позвоните по телефону в милицию. Ближайший вон там висит, на стене дома по Красноказарменной, — он показал рукой.

— Да, спасибо, я его видел, когда шёл.

— Тогда не смею задерживать, — неожиданно по-старорежимному произнёс лейтенант, чётко козырнул, повернулся, и патруль мимо Максима проследовал вниз, к мосту через Яузу.

Максим погулял по парку, вдыхая не сравнимый ни с чем запах опавшей листвы и близкой речной воды.

Парк был совершенно пуст, и в какой-то момент Максиму показалось, что он остался совершено один во всей Москве, а может быть и на всей планете.

Человечество в одночасье пропало незнамо куда, провалилось в пространственно-временную трещину, и теперь ему до конца жизни придётся влачить жизнь Робинзона. Без малейшей надежды встретить Пятницу и дождаться спасения.

Со стороны Красноказарменной улицы раздался звук мотора, проехала грузовая машина. Два луча прожекторов скрестились и разошлись в небе.

Уф, всё хорошо, никто никуда не провалился. Если не считать его самого, но он к этому, кажется, уже привык.

Максим ещё постоял у Яузы, вглядываясь в сереющее на другом берегу здание альма-матер.

Выглядело оно совершенно иначе, чем в его время, но он знал, что основной высотный корпус, выходящий фасадом на Яузу, начнут строить только после войны, в сорок девятом году.

Ещё раз вдохнул сыроватый московский воздух конца октября, развернулся и пошёл назад.

Дома (теперь он мог называть эту комнату домом) Максим переоделся в старые галифе, такую же старую застиранную гимнастёрку и удобные тёплые войлочные тапочки, купленные по случаю на Старом базаре в Ростове.

Совсем было собрался сходить на кухню и поставить чайник (плитка прессованного чая у него с собой была, был и колотый сахар и даже шоколад из лётного пайка), но тут за окном взвыла сирена противовоздушной тревоги.

Максим выглянул в коридор. Мимо него быстрым шагом прошла молодая женщина, держа заруки двоих детей — мальчика и девочку. За ней последовал капитан-танкист с газетой в руках.

— Новый сосед? — приостановился он, увидев Максима.

Максим кивнул.

— В убежище, сосед, в убежище, там познакомимся, — бросил капитан и ускорил шаг, догоняя женщину.

Вероятно, жена, подумал Максим. Странно, почему не в эвакуации? Хотя разные случаи бывают…

Сиренапродолжала орать.

Максим вернулся в комнату, обул сапоги и снова вышел. Мимо него по направлению к лестничной клетки проследовало ещё несколько человек.

Коменданта Захара Ильича Максим нашёл на первом этаже — он выдавал из кладовки совковые лопаты, вёдра и брезентовые рукавицы. Семеро молодых людей (трое мужчин и четыре женщины) споро разбирали инвентарь.

— Девчонки вниз, во двор, парни на чердак, — скороговоркой командовал Захар Ильич. — Там уже всё приготовлено — песок в ящиках, вода в бочках. Тушить сразу, на месте, как только упадёт. Руками не хватать! А то знаю я вас, молодых да торопливых. Лечи вас потом…

— Спокойно, Ильич, — весело говорила ему рыжеволосая крутобёдрая зеленоглазая деваха в такой же, как у Максима застиранной гимнастёрке, ватнике нараспашку, юбке и сапогах. — Всё нормально будет, не ссы.

Впрочем, в чёрных петлицах застиранной гимнастёрки Максим разглядел два лейтенантских кубаря со значком танкетки. О как. Мало того, что женщина-танкист, редкий случай сам по себе, так ещё и учится в академии. Лихо.

— Ты, Маринка, язык-то придержи, — заметил комендант. — Что за выражения?

— Нормальные выражения, у нас на фронте ещё не так выражаются. Или ты думаешь, что «гусянку» [1] под вражеским огнём можно без кувалды и такой-то матери починить? Ха-ха, — она стрельнула бедовыми зелёными глазами на подошедшего Максима. — Вот и лётчик подтвердит. Воевал, лейтенант?

— Только оттуда.

— Молодец, держи пять, — она протянула руку. — Я — Марина.

— Николай, — Максим пожал узкую крепкую ладонь. — Можно просто Коля, — посмотрел на коменданта. — Хочу помочь. Лопата найдётся?

— Для добровольцев — всегда, — сказал Захар Ильич и выдал Максиму лопату, ведро и рукавицы. — Вам — на чердак. Задачу товарищи объяснят. Они опытные.

Сирена продолжала орать.

Забухали зенитки.

— Ну, началось, — сказала Марина. — Пошли, девчонки. Ещё увидимся, лётчик, — кивнула Максиму.

Лифт работал. Загрузились вчетвером, нажали кнопку с цифрой «пять», кабина, скрипя и погромыхивая, поползла вверх. В дверях кабины имелись стёкла, сквозь которые было видно, как проплывают вниз этажи.

— Фонарик есть, Коля? — спросил один из попутчиков — невысокий крепыш с русым чубом, падающим на лоб. — На чердаке темно, как у негра в заднице. Меня, кстати, Терентий зовут.

— Фёдор, — представился второй.

— Григорий, — кивнул третий.

— Мне он не нужен, — ответил Максим, пожимая всем руки. — Я хорошо вижу в темноте.

— Ну-ну, — сказал Терентий. — Кстати, Маринке ты, кажется, понравился. Даже завидно. Женат?

— Холост.

Терентий вздохнул, но ничего не сказал.

На чердаке было и впрямь темно. Однако зрение Максима привычно адаптировалось, и вскоре он различил стропила, двускатную крышу над головой, а также ящики и мешки с песком, бочки с водой. Высоты чердака хватало, чтобы не пригибаться хотя бы в центральной части.

— Высоты не боишься, Коля? — спросил Терентий.

— Я лётчик, — ответил Максим. — Высота — моя стихия.

— Тогда давай на крышу вместе с Гришей. Он тоже высоты не боится. Твоя задача — сбросить зажигалку вниз, во двор девчонкам, если она застрянет на крыше и загорится. А мы с Федей будем здесь дежурить, на чердаке. Имел когда-нибудь дело с «зажигалками»?

— Ни разу, — признался Максим.

Терентий объяснил, что немецкая зажигательная бомба («Хер её знает, как она называется, нам говорили, но я забыл — 'зажигалка» и «зажигалка») в длину примерно с локоть, а весит всего килограмм.

— Зато полыхает так, что мама не горюй. Температура пламени — две с половиной тысячи градусов, — споро рассказывал Терентий. — Там горючая смесь специальная — оксид железа и алюминиевая стружка. Называется «термит». Горит всего пятнадцать минут, но за это время может поджечь и прожечь всё, что хочешь. Если не погасить, конечно. Но гасить — наша задача. Ваша — повторяю! — сбрасывать их во двор, там девчонки погасят.

Вслед за Григорием, через чердачное окно, Максим выбрался на крышу, поднялся до «конька», уселся. Небо над Москвой полосовали лучи прожекторов. Продолжала выть противовоздушная сирена. Сквозь этот вой прорывался лай зениток и гул самолётных двигателей.

Тонкий слух Максима различал басовитый рёв Ю-88 и «дорнье», знакомый до боли звук моторов «ишачков» и высотных «мигов», треск пулемётов и авиационных пушек.

Эх, сейчас бы в кабину да в небо!

Он прямо ощутил ручку управления в пальцах, представил, как приближается хвост немецкого бомбёра, и он всаживает во врага одну очередь за другой…

Ага, вот и «подарочки с неба» посыпались.

Там и сям грохали разрывы фугасных бомб, ярко вспыхивали «зажигалки».

Одна из них пробила шиферную крышу их дома и провалилась на чердак.

Максим вскочил на ноги.

Ничего, там ребята.

Ага, а вот и вторая.

Упала на крышу, загорелась, огненным комком скатилась вниз, к ограждению.

И сразу, чуть дальше, вторая.

Подхватив лопату, Максим ловко спустился к бомбе и в одну секунду сбросил её вниз.

То же самое сделал со второй Гриша.

Максим наклонился над ограждением, посмотрел во двор, — девушки споро и деловито забрасывали бомбы песком.

Неожиданно стало легко и даже как-то весело. Отлично, начало положено и теперь он точно знает, что в этом конкретном месте, на крыше дома по 1-му Краснокурсантскому проезду враг не пройдёт.

«И как малая фронту подмога — мой песок и дырявый кувшин», — вспомнились слова из песни Владимира Высоцкого.

Песка и кувшина нет, но совковая лопата тоже сойдёт.

[1] Гусеницу.

Глава десятая

Налёт длился чуть больше часа.

Точнее, час и восемь минут.

За это время они с Гришей сбросили во двор ещё три «зажигалки», а ребята на чердаке потушили две.

Девушкам внизу досталось немного больше, — некоторые бомбы падали прямо во двор и там вспыхивали ярким огнём, но быстро гасли, забрасываемые песком.

Видимо, немцы прицельно старались попасть в академию и общежитие, — Максим видел фигурки пожарников, которые успешно занимались на крыше бывшего Екатерининского дворца тем же самым, что и Максим с Григорием на крыше общежития.

Собственно, урона «зажигалки» практически никакого не нанесли (пробитый шифер не в счёт, крышу отремонтировать не долго). А вот немцы просто так не отделались, потеряв сбитыми, минимум, четыре бомбардировщика. Один из них — «дорнье», как показалось Максиму, был сбит огнём зенитчиков, а ещё три Ю-88 завалили «ишачки» и «миги».

Потом сирена замолчала, прекратили бахать зенитки, стих гул моторов. Только лучи прожекторов продолжали безмолвно крестить небо в поисках врага.

Однако врага больше не было, — очередной налёт на Москву закончился.

— Легко отделались, — сказал Терентий, когда они с молчаливым Григорием спустились на чердак. — В прошлый раз три часа бомбили. Нам повезло, а за Яузой один жилой дом сгорел и, говорят, были раненые и погибшие.

— Война, — коротко сказал Максим. — Ладно, ребята, рад был познакомиться, пойду я спать, пожалуй. Завтра рано вставать.

Всё-таки перед сном он решил попить чаю. Успел вскипятить чайник на кухне, воспользовавшись общественным примусом, заварил чай в алюминиевой кружке, наколол рукояткой ножа сахар и только собрался сесть за стол, как в дверь постучали.

Посмотрел на часы. Одиннадцать вечера. Хм, кто бы это мог быть?

Открыл. На пороге стояла рыжеволосая Марина с холщовой сумкой в руке.

— Поздних гостей принимаешь, лейтенант? — осведомилась весело.

— Заходи, — улыбнулся Максим, посторонившись.

Марина зашла, как бы случайно задев Максима бедром, остановилась, огляделась.

— Только сегодня приехал?

— Да.

— Держи, — она протянула сумку. — Выгружай на стол.

В сумке оказалась бутылка казённой водки с залитым сургучом горлышком, половинка чёрного хлеба и банка рыбных консервов.

Максим в задумчивости потёр ладонью щёку. Пить не хотелось. Завтра утром ему нужно быть абсолютно свежим и бодрым. Но дело не в похмелье, — организм переработает алкоголь без следа. Дело в том, что последует после водки. Он догадывался, что именно. Даже не догадывался — знал точно.

Вот только не знал, надо ему это или нет.

Неправильный вопрос задаешь, сказал он себе.

Ей это надо или нет?

Судя по всему, надо и очень надо.

Иначе не пришла бы к фактически незнакомому мужику с водкой и закуской.

Иначе не шла бы от неё эта невидимая, но хорошо ощущаемая волна желания.

Женщинам, бывает, нужны мужчины, а мужчинам — женщины.

Иногда до зубовного скрипа.

Его Людмила — на оккупированной территории, за линией фронта. Свидятся ли они ещё, бог знает. А эта женщина — вот она, рядом. Молодая, красивая, сексуальная.

Сама пришла. Не он к ней, она к нему.

Кто он такой, чтобы ей отказать? Идёт война, и уже завтра они оба могут погибнуть.

Как-то неправильно это, не находишь?

Война сама по себе неправильная вещь. Она не должна быть. Но она бывает. Всегда и везде.

— Ты чего застыл? — осведомилась чуть насмешливо Марина. — Обалдел от счастья? Накрывай, давай, на стол, хозяин.

Максим проснулся, когда за окнами было темно. Но утро уже пришло, он это знал.

Правая рука ещё ощущала тяжесть головы Марины, и подушка хранила её запах. Но самой Марины не было.

Надо же, как тихо ушла, даже не заметил, подумал Максим. Впрочем, не мудрено — впервые за множество ночей я почувствовал себя дома, в безопасности (второй налёт за ночь вряд ли возможен) и расслабился. Во всех смыслах. Вот организм и отреагировал, дрых, что называется, без задних ног. Это хорошо. Значит, отдохнул.

Он и чувствовал себя отдохнувшим и отлично выспавшимся.

Спасибо, Марина, ты была прекрасна. Надеюсь, я тоже не подкачал.

Свидимся. Может быть.

Максим вскочил с кровати, убрал тумбочку початую бутылку водки (они с Мариной выпили едва треть), выбросил в мусорное ведро пустую консервную банку.

Сбегал в туалет.

Вернулся, распахнул окно, сделал энергичную получасовую зарядку, перепрыгивая в сверхрежим и обратно.

Затем сбегал в душ, побрился, поставил чайник на примус, оделся и прибрался в комнате. Попил чаю с хлебом. Помыл на кухне посуду, здороваясь с соседями.

Уже рассвело, хотя небо было затянуто сплошными серыми облаками. От незлого московского ветерка покачивалась за окном голая ветка липы. На ветке сидел нахохлившийся воробей.

Вот и глубокая осень, подумал Максим. Зима будет ранней и очень холодной. Дрожи, немчура, готовь тёплые подштанники. Впрочем, они не помогут.

— КИР, который час?

— На часы лень посмотреть?

— Они могут ошибаться. Ты — нет.

— Льстец. Без двух минут восемь.

— Спасибо. Слушай, давно хотел спросить…

— Ну?

— Ты ведь слышишь и видишь всё, чем я занимаюсь?

— Естественно, я же теперь твой искусственный интеллект-имплант.

— Значит… и вчера?

— Конечно. Но можешь не переживать, в таких случаях я полностью отключаюсь.

— Что, правда?

— Абсолютная. Не хватало мне слушать ваши любовные ахи и вздохи. Всё равно я в этом ничего не понимаю и мне это не интересно.

— Спасибо, утешил.

— Не за что.

— Ну, если уж ты настолько любезен, то проложи мне пеший маршрут от дома до здания НКВД на Лубянке.

— Нет проблем. Переходишь через Яузу, идёшь по улице Радио (бывшая Вознесенская) до Казакова (бывшая Гороховская), затем по Садовому до Покровки (нынешняя Чернышевского) и Маросейки, по ней до Большого Златоустинского переулка (сейчас Большой Комсомольский), по нему до Мясницкой, налево и — вот оно. Пятьдесят три минуты деловым шагом.

.

— Ага, спасибо. Примерно так себе и представлял, но на всякий случай решил уточнить.

— Обращайся.

Максим с удовольствием прошёлся по утренней Москве образца тысяча девятьсот сорок первого года, привычно отмечая разницу между этой столицей и той, в которой он учился и жил в будущем. Разница была заметной. И дело не только в ста пятидесяти годах, отделяющих ту Москву от этой. Та Москва была мирной. А эта воевала. Не на жизнь, а на смерть.

Приметы войны были видны всюду.

Аэростаты воздушного заграждения в небе.

Зенитный расчет в сквере неподалёку.

Шагающая по улице рота солдат.

Военные грузовики.

Сосредоточенные и даже хмурые лица прохожих.

Максим знал, что очень скоро враг окажется под самыми стенами древней столицы. Собственно, битва за Москву уже началась. Он знал также, чем она закончится, — враг будет отброшен.

Очень хотелось думать, что в этом будущем поражении немцев под Москвой есть и его вклад. Малый, практически незаметный, но — есть.

Ровно в девять часов и две минуты Максим постучал в дверь кабинета Михеева на третьем этаже.

— Входи! — послышался знакомый бодрый голос.

Максим вошёл, поздоровался.

— Завтракал? — осведомился Михеев.

— Чай с хлебом. Нормально.

— Э, нет, давай-ка сначала позавтракаем. Я и чаю ещё не пил.

Позавтракали в столовой, вернулись в кабинет.

— Сейчас пойдёшь, встанешь на довольствие, получишь карточки и всё прочее, потом вернёшься, объясню, что дальше.

А дальше оказалось, что прежде, чем влиться в доблестные ряды НКВД и получить новое звание, нужно поучиться.

— Трёхмесячные курсы, — пояснил Михеев. — Здесь же, у нас. Они уже набраны, занятия идут две недели, но я договорился, и для тебя сделают исключение. Не подведи.

— Не подведу. А без курсов никак?

— Извини, никак. Обязательное правило для всех. Ещё и экзамены должен будешь сдать.

— А экстерном можно? — спросил Максим. — Неохота терять два с половиной месяца.

Михеев засмеялся:

— Узнаю Колю Свята. А потянешь экстерном-то? Программа напряжённая, сразу говорю.

— Вот и проверим, — подмигнул Максим.

Уже к обеду Максим получил всё, что положено, включая продовольственные карточки и официально стал слушателем курсов.

Занятия проводились по следующим дисциплинам.

История ВКП (б).

Политическая экономия СССР.

История ВЧК-НКВД.

Агентурно-оперативная работа.

Формы и методы подрывной деятельности противника.

Военная контрразведка.

Уголовное право.

Следственное право.

Оперативно-чекистские игры.

Оперативное делопроизводство.

Немецкий язык.

Физическая и огневая подготовка.

Знакомство с работой органов рабоче-крестьянской милиции и других подразделений НКВД СССР.

В первые три дня Максим перезнакомился с преподавателями и слушателями курсов, посетил все занятия. События не торопил, вперёд старался не лезть, приглядывался и прислушивался, прилежно конспектировал.

Хотя на занятиях по немецкому языку и физической и огневой подготовке не удержался.

Немецкий вела пожилая седая преподавательница по имени Эльза Фридриховна Воронова. Строгая, маленькая, безупречно одетая, лет шестидесяти.

В Россию она попала ещё до революции, вышла замуж и, как рассказывали, принимала горячее участие в событиях семнадцатого года и даже была военным переводчиком на стороне красных во времена Гражданской войны.

Всем своим видом она внушала безусловное уважение (а некоторым курсантам даже самый настоящий страх).

Но только не Максиму.

— Здравствуйте, товарищи курсанты, — поздоровалась она по-немецки, войдя в учебный класс. Села за стол, открыла журнал и начала перекличку.

— Вижу, у нас новенький, — сказала, дойдя до нового имени и фамилии Максима. — Николай Свят.

— Это я, — ответил по-немецки Максим, поднимаясь со своего места. — Младший лейтенант Николай Свят, лётчик-истребитель. До недавнего времени. Ныне — курсант.

Брови Эльзы Фридриховны чуть приподнялись.

— Владеете немецким?

— Да. И, смею надеяться, неплохо. В партизанском отряде, в котором я воевал и позже, в разведке, приходилось быть переводчиком. Справлялся.

Курсанты с явным интересом прислушивались к диалогу. Большая часть из них не понимала, о чём идёт речь. Зато прекрасно понимала, что новенький прекрасно знает язык врага.

— Но вы же лётчик-истребитель?

— Дважды был сбит над территорией, занятой противником. Пришлось выбираться к своим. Это долгая история.

— Богатая биография?

— Очень, — улыбнулся Максим.

— Где учили немецкий?

— В основном, в трудовой коммуне имени товарища Дзержинского. У нас был прекрасный учитель-немец. Потом в лётном училище, там тоже были хорошие преподаватели. Но вообще, у меня природные способности к языкам.

— Вижу. Во всяком случае, произношение безупречное. Что ж, хорошо, в вашей будущей работе это, несомненно, пригодится. Можете сесть.

Максим увидел, что произвёл впечатление на Эльзу Фридриховну. Поэтому после занятий подошёл к ней и прямо попросил о сдаче экзамена экстерном.

— Так уверены в своих знаниях? — по-русски осведомилась пожилая преподавательница.

— Для того, чтобы сдать экзамен — да, уверен, — ответил Максим. — Поймите меня правильно, Эльза Фридриховна. Я люблю учиться, но не люблю терять время. Особенно сейчас, когда страна воюет. Я вас даже о большем попрошу.

— О чём?

— Если успешно сдам немецкий, замолвите за меня, в случае нужды, словечко перед другими преподавателями? Вы же наверняка с ними знакомы.

— Словечко о чём? Хотите и остальные предметы сдать экстерном?

— Хочу.

— Что ж, — подумав, ответила Эльза Фридриховна. — Желание похвальное. Если справитесь, почему бы и нет.

Максим справился, и с блеском сдал экзамен по немецкому языку уже в среду, двадцать девятого октября, в первой половине дня.

Последним занятием в тот же день, в среду, значилась физическая подготовка. Здесь Максим тоже не стал ходить вокруг да около и сразу, после разминки, попросил у сухопарого носатого физрука о сдаче нормативов экстерном.

— Не любите физическую подготовку? — прищурившись, осведомился физрук.

— Наоборот, очень люблю. Просто хочу поскорее окончить курсы и заняться настоящей боевой работой.

— Хм, — физрук окинул Максима изучающим взглядом. — Ну, давайте, попробуем. Идите к турнику и показывайте, что умеете.

Максим прыгнул на турник, сходу сделал подъём переворотом, затем разгибом и махом. После этого — выход силой на две руки пять раз подряд. И в довершении всего подтянулся на одной руке десять раз.

— Ого, — с уважением сказал физрук. — Занимались гимнастикой?

— И не только.

— Как насчёт сальто назад?

Максим присел, прыгнул назад и вверх, крутнулся в воздухе через голову, прижав колени к груди, пружинисто приземлился на ноги.

— Даже без мата, — покачал головой физрук. — Смело. В высоту на сколько прыгнете?

— «Ножницами» или «перекидным»?

— Что, и «перекидной» знаете?

— На высоту своего роста прыгну. Это метр семьдесят восемь.

— А ну-ка, давайте, — вошёл в азарт физрук.

Остальные курсанты с явным удовольствием наблюдали за происходящим.

Спортзал был большой, и в нём нашлось место для многого. Были в том числе и стойки с планкой для прыжков в высоту.

Установили планку на высоте сто семьдесят восемь сантиметров, постелили маты.

— Три попытки, — объявил физрук.

Максим никогда не увлекался прыжками в высоту, но нормы ГТО образца две тысячи восемьдесят пятого года сдавал на «отлично» и даже сверх того. Без перехода в сверхрежим, естественно.

Высоту он взял со второй попытки.

— Превосходно, — сказал физрук. — Просто превосходно. Стометровку за сколько пробежите? Поверю на слово.

— Из двенадцати секунд выбегал.

— Более чем хорошо. Три километра?

— Десять с половиной минут, — сказал Максим. — Плаваю, как рыба. С парашютом прыгал, я же лётчик. Занимался боксом, знаю некоторые приёмы борьбы. Гранаты бросал неоднократно. Не учебные, боевые. Что ещё? Хорошо стреляю. Гарантированно выбью сорок пять очков из малокалиберной винтовки на пятидесяти метрах. Стоя. Три пробных, пять зачётных.

— Ну, стрельбу не мне будете сдавать, — сказал физрук. — А что насчёт штанги? — он кивнул на деревянный помост в углу, где стояла штанга. Какой вес у вас?

— Семьдесят четыре килограмма, — ответил Максим. — Сто пятьдесят толкну. Жим и рывок не особо люблю, но попробовать можно.

— Сто пятьдесят? — не поверил физрук.

— Сто пятьдесят, — подтвердил Максим.

— Давайте так. Толкнёте сто пятьдесят, и будем считать, что экзамен по физподготовке вы сдали. Экстерном.

— По рукам, — сказал Максим. — Ребята, — обратился он к товарищам. — Поставьте-ка мне сто двадцать для начала.

Ему поставили сто двадцать.

Максим сделал несколько разминочных движений, подошёл к снаряду.

— Мела нет толчёного? — спросил у физрука.

Тот отрицательно покачал головой.

— Ладно, сойдёт и так. Эх, давненько не брал я в руки шашек…

Он вытер руки о штаны, наклонился, ухватил поудобнее гриф, выпрямил спину и рывком поднял штангу на грудь, одновременно приседая под неё.

Поднялся.

Постоял секунду. Вдохнул-выдохнул. Толкнул над головой, шагнув вперёд. Встал ровно, зафиксировал вес. Опустил штангу на помост.

— Теперь сто сорок, — попросил.

Взял сто сорок.

— Класс! — не выдержал кто-то из курсантов, а некоторые даже зааплодировали.

— И, наконец, сто пятьдесят, — сказал Максим.

Поставили сто пятьдесят.

Максим взял вес. Постоял секунду, держа штангу над головой, и не смог отказать себе в маленьком хулиганстве.

Оторвал правую ногу от помоста, согнув её в колене и, оставшись стоять на одной левой ноге, громко сказал:

— Хоба!

До Олимпиады в Токио, на которой советский тяжелоатлет легчайшего веса Алексей Вахонин сделает то же самое, подняв штангу весом сто сорок два с половиной килограмма, оставалось ещё долгих двадцать три года.

Он знал, что может поднять и больше, но продолжать не стал. Наоборот, сделал вид, что этот спортивный подвиг достался ему нелегко.

— Зачёт, — сказал физрук. — Слово есть слово.

— Спасибо, — сказал Максим. — Последний номер для уважаемой публики!

Он нашёл глазами баскетбольный мяч — кожаный, шнурованный. Подобрал, вышел на центр площадки.

Постучал для разминки, приноравливаясь.

И бросил.

По высокой дуге мяч пролетел через половину площадки и угодил точно в кольцо, красиво всколыхнув сетку.

Теперь уже зааплодировали все.

Максим картинно приложил руку к груди, поклонился.

Открылась дверь, и в спортзал заглянул солдат-посыльный.

— Николай Свят здесь? — осведомился.

— Здесь, — ответил Максим.

— К товарищу Михееву, срочно.

И закрыл дверь с другой стороны.

— Извините, товарищи, — сказал Максим. — Вызывают.

Он быстро принял душ (ещё не хватало вонять потом

у начальства), переоделся в раздевалке и поспешил к Михееву.

Глава одиннадцатая

— Заставляете ждать, товарищ младший лейтенант, — недовольно заметил Михеев, когда Максим появился на пороге.

— Торопился, как мог. Что-то случилось? — Максим внимательно посмотрел на товарища комиссара государственной безопасности. Тот был явно взволнован и даже встревожен, нервно курил папиросу.

В пепельнице Максим заметил ещё два окурка.

Михеев терпеть не мог полных пепельниц, всегда выбрасывал окурки в мусорное ведро. Значит, выкурил совсем недавно. Можно сказать, подряд. Точно что-то случилось.

— Нас вызывают в Кремль, — сообщил Михеев и одним движением загасил папиросу в пепельнице. — Тебя и меня, как непосредственного твоего начальника.

— Кто? — спросил Максим.

— Сам, — коротко ответил Михеев.

— Товарищ Сталин? — изумился Максим.

— Он. Готов?

— Даже не знаю, что сказать… Будем считать, что готов.

— Поехали.

Они спустились вниз, сели в ожидающую у подъезда машину и уже через пять минут, пройдя проверку документов, въезжали в Кремль.

Машина остановилась возле главного входа в Сенатский дворец. Здесь, как было известно, Максиму, традиционно располагались кабинеты и квартиры всех руководителей первого Советского Союза, затем России, и, наконец, второго Советского Союза.

Бывать в Сенатском дворце ранее Максиму не доводилось.

Прошли вторую, более тщательную проверку документов.

Поднялись на второй этаж, прошли по коридору, застеленному красной ковровой дорожкой, в левое крыло.

Михеев остановился возле тяжёлой двери из тёмного дуба.

«Народный комиссар обороны СССР тов. Сталин И. В.» прочёл Максим на табличке.

— Верил бы в бога, перекрестился бы, — пробормотал Михеев.

— Всё будет хорошо, товарищ комиссар, — ободрил его Максим. — Стучите.

Михеев постучал.

— Войдите!

Они вошли.

Из-за стола им навстречу поднялся совсем невысокий круглолицый лысый человек. Брови у человека были слегка приподняты, поэтому казалось, что на мир он смотрит с постоянным лёгким удивлением.

— КИР, — позвал Максим своего верного помощника.

— Здесь.

— Кто это?

— Товарищ Поскрёбышев, Александр Николаевич. Личный многолетний помощник Сталина.

— Что я должен о нём знать?

— Говорят, обладает феноменальной памятью. Ничего не записывает, всё запоминает. Сталин доверяет ему если не абсолютно, то близко к этому.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

— Здравствуйте, товарищи, — поздоровался Поскрёбышев.

— Здравия желаем, — слаженно, будто специально тренировались, ответили Михеев с Максимом.

— Подождите минуту, — Поскрёбышев скрылся за другой дверью, тоже из тёмного дуба.

Через несколько мгновений вышел обратно, оставив дверь открытой.

— Входите, вас ждут.

Они вошли.

Стараясь не вертеть головой, Максим быстро оглядел кабинет.

Большой, метров сто пятьдесят квадратных.

Отделан дубовыми панелями со вставками из карельской берёзы.

На паркетном полу, начищенном до гладкого идеального блеска, — красные ковровые дорожки.

Два стола. Рабочий, тяжёлый, двухтумбовый, с телефонами, прибором для письма и настольной электрической лампой, покрытый зелёным сукном. И большой стол для совещаний.

Удобные мягкие полукресла и просто стулья.

На одной стене фотографические чёрно-белые портреты Маркса и Ленина. На другой — Суворова и Кутузова. Живописные.

Сейф, конторка, вешалка, большой книжный шкаф.

Тяжёлые шторы на окнах.

Яркий электрический свет двух люстр.

Но главное — стоящий посреди кабинета человек в полувоенном френче, серых брюках, заправленных в хромовые сапоги, и дымящейся трубкой в руках. Среднего роста, плотный, усатый, с цепким пронзительным взглядом карих, отдающих в желтизну, глаз.

Человек, известный практически всем на Земле даже через сто пятьдесят лет после этого времени.

Товарищ Сталин.

А за столом для совещаний ещё двое, которых Максим тоже сразу узнал.

Берия и Абакумов.

Генеральный комиссар государственной безопасности и его первый заместитель, комиссар государственной безопасности третьего ранга.

Сталин подошёл ближе к стоящим навытяжку Михееву и Максиму.

Он казался выше из-за сапог с каблуками и несгибаемой, железной воли, незримо исходящей от него.

Максим сразу, как только вошёл, почувствовал эту волю (так перелётные птицы чувствуют магнитное поле Земли) и понял, почему Иосиф Виссарионович Джугашвили превратился в товарища Сталина.

— Здравствуйте, товарищи, — мягко произнёс Сталин.

— Здравия желаем, товарищ Сталин! — рявкнули Михеев с Максимом.

Сталин едва заметно улыбнулся.

— Хорошо, но громко. Можно и поспокойнее, мы не на параде. Проходите, садитесь.

Кивнув в ответ Берии и Абакумову, Максим с Михеевым сели рядом с ними.

Сталин устроился напротив, откинувшись на спинку полукресла. Перед ним лежала кожаная папка с бумагами и стояла хрустальная пепельница. Однако папку не открыл, затянулся табачным дымом, оглядел присутствующих, задержавшись на Максиме.

Максим спокойно встретил взгляд вождя. На секунду ему показалось, что в глазах Сталина промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Мне тут про вас, товарищ Свят, какие-то невероятные истории рассказывают, — произнёс Сталин, коснувшись трубкой папки. — Пишут, что вы два немецких бомбардировщика сбили из обычной винтовки и ещё двадцать один «юнкерс» уничтожили прямо на аэродроме. Это правда?

— Правда, товарищ Сталин, — ответил Максим. — Но не вся.

— Вот как? Расскажите всю.

— Ещё двенадцать самолётов я сбил в воздушных боях. Среди них не только «юнкерсы», есть и «мессеры».

— Значит, всего тридцать пять машин? — быстро посчитал Сталин.

— Так точно.

— Неплохо. Даже очень хорошо. Не знаю ни одного лётчика, который на сегодняшний день сделал бы больше. А враги? Сколько вы уничтожили немцев? Спрашиваю, потому что это важно. Самолёты и танки можно новые сделать, и довольно быстро, а вот подготовить хорошего лётчика или танкиста — нужно время и деньги.

— Не считал, товарищ Сталин, — ответил Максим. — Много. Я ведь ещё в партизанском отряде успел повоевать и разведчиком в составе сорок второй стрелковой дивизии, когда из окружения с ней выходил.

— А потом уже с моей группой, — добавил Михеев. — Разрешите, товарищ Сталин?

— Говорите, товарищ Михеев, — кивнул Сталин.

— Я уже изложил письменно, но хочу повторить непосредственно вам. Младший лейтенант Николай Свят в прямом смысле слова спас наши жизни. Мою, командарма Потапова и бойцов, с которыми мы выходили из окружения. Если бы не он, его воинские умения и природные способности… — Михеев покачал головой. — Прямо скажу. Я не встречал в своей жизни подобных людей. Иногда мне кажется, что он может всё. Хотя так и не бывает.

— По-разному бывает, товарищ Михеев, по-разному, — неторопливо произнёс Сталин и снова пристально посмотрел на Максима. — Расскажите о своём детстве, товарищ Свят. Кто были ваши родители?

— Родители — крестьяне, умерли рано, от голода. Меня бабка с дедом воспитывали. Потом тоже умерли, беспризорничал… Потом трудовая коммуна имени Дзержинского, которая, считаю, сделала из меня человека. Затем Чугуевское военное авиационное училище лётчиков, фронт. Вот и вся моя жизнь.

— Здесь написано, — Сталин снова коснулся чубуком трубки папки, что вы страдаете амнезией. Плохо помните некоторые моменты вашей жизни.

— Всё правильно, — подтвердил Максим. — У меня была очень сильная контузия, после которой я частично потерял память.

— Расскажите об этом.

Максим рассказал про операцию по спасению евреев Коростеня, засаду, в которую попал отряд, как он с товарищами остался прикрывать отход остальных; про страшный взрыв, уничтоживший наседающих немцев и чуть не отправивший на тот свет его самого.

— Очнулся в плену, прикованный к койке. Немцы меня допрашивали об этом взрыве… Тогда я и понял, что не всё помню из своей жизни.

— А что потом было? — спросил Сталин. Было заметно, что ему действительно интересно — слушал он Максима очень внимательно. Берия и Абакумов помалкивали, но тоже явно не скучали.

— Потом меня отправили в Германию, на транспортном самолёте Ю-52. А я его угнал, — Максим позволил себе улыбнуться.

Берия и Абакумов переглянулись.

— Вы были в наручниках? — неожиданно спросил Берия.

— В кандалах, если можно так сказать. На левой руке был гипс, в наручники меня не заковывали.

— То есть, левая рука у вас была сломана?

— Да.

— Как вы сумели освободиться?

— С помощью женской заколки для волос. В тех кандалах был простой замок.

— А где взяли заколку? — спросил Абакумов.

— У немецкой медсестры по имени Марта.

— Ясно, — сказал Берия. — А как потом вы летали и сбивали немецкие самолёты? Со сломанной рукой.

Опа, подумал Максим. Хрен с ним, была ни была.

— На мне всё очень быстро заживает, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности. — Я бы сказал феноменально быстро. Врачи говорят, что так бывает, хоть и редко. Повышенная от природы регенерация тканей. Могу сейчас порезать себе руку, и через пятнадцать минут рана затянется. Показать?

— Не надо, — покачал головой Сталин. — Мы вам верим.

— Захватывающая история, — сказал Берия. — Прямо как роман читаешь. Извини, Коба.

— Ничего, Лаврентий, мне тоже интересно, — сказал Сталин. — Это правда, что те немецкие офицеры, которых вместе с самолётом захватил товарищ младший лейтенант, дали очень важные сведения?

— Правда, — ответил Берия. — Там ещё портфель был с бумагами. Тоже важными. За одно это товарищу младшему лейтенанту нужно большое спасибо сказать.

— Скажем, — произнёс Сталин. — Обязательно. Но сначала… Так что это был за взрыв, товарищ Свят? У вас есть какие-то предположения?

— Кроме нашего секретного склада боеприпасов ничего не приходит в голову, товарищ Сталин.

Их глаза опять встретились. Тёмно-карие Максима и светло-карие, чуть желтоватые, товарища Сталина.

— Ну, хорошо, — произнёс, наконец, Сталин. — Пусть будет склад боеприпасов. Хотя ни о каком складе в том районе нам не известно, — он встал, подошёл к своему рабочему столу, открыл ящик, достал оттуда две орденские коробочки, сапожное шило, вернулся к столу для совещаний, положил коробочки рядом с папкой. Не садясь, открыл папку, достал оттуда бумагу, протянул Берии:

— Зачти, Лаврентий. Как теперь старший начальник товарища Свята.

— Самый старший начальник у нас ты, Коба, — сказал Берия.

— А ты всё равно зачти, — весело сказал Сталин.

Берия взял бумагу, поднялся.

Остальные поднялись вслед за ним.

— Указ Президиума Верховного Совета СССР, — начал читать Берия. — За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» младшему лейтенанту Святу Николаю Ивановичу. Подписи: Председатель Президиума Верховного Совета СССР Михаил Калинин, секретарь Президиума Верховного Совета СССР Александр Горкин.

— Подойдите ко мне, товарищ Свят, — сказал Сталин.

Максим обошёл стол, приблизился.

Сталин взял шило.

— Товарищ Сталин, может, я сам? — спросил Максим, с некоторой опаской глядя на острый предмет в руке вождя.

— Вы что же, думаете, товарищ Свят, сын сапожника не умеет с шилом обращаться? — подмигнул Сталин. — Стойте спокойно.

Ловко провертел две дырки в кителе Максима с левой стороны.

Открыл коробочки. Сначала, выше медали «За отвагу» и ордена Красного Знамени, прикрепил орден Ленина. Затем выше всех наград, Золотую Звезду Героя Советского Союза.

Отступил, полюбовался на свою работу. Протянул руку.

— Поздравляю, товарищ Свят. Заслужили!

— Служу Советскому Союзу, — ответил Максим, осторожно пожимая руку вождя.

Берия, Абакумов и Михеев зааплодировали.

— Просьбы, пожелания? — осведомился Сталин.

Мелькнула безумная мысль выложить прямо сейчас товарищу Сталину всё, как есть.

Про будущее и СССР 2.0.

Про экспериментальный нуль-звездолёт «Валя Котик».

Про то, кто такой на самом деле он, Николай Свят.

Про свои сверхспособности, и всезнайку КИРа, имплантированного в его организм.

Про истинную причину взрыва, уничтожившего целый немецкий полк.

Про рубашку из поляризованного углерита, в конце концов.

Много про что.

Но будет ли от этого польза?

Он вспомнил свой плен, шефа военной полиции 6-й армии вермахта штандартенфюрера Пауля Кифера.

Поверил ему Кифер?

Нет, не поверил.

Несмотря на то, что знал про странный, небывалой силы взрыв, уничтоживший немецкий пехотный полк и даже держал в руках рубашку Максима из поляризованного углерита.

Шизфрения, как и было сказано.

Да, он специально играл шизофреника. Но всё равно Кифер, как человек, которому по долгу службы положено думать, не задумался.

Так почему должны задуматься Сталин, Берия, Абакумов и даже, можно сказать, друг Михеев?

Это всё равно, что поверить в приведения или существование Бога. Хотя Сталин и учился когда-то в духовной семинарии… Нет. Это очень прагматичный человек, который прекрасно умеет отделять реальность от сказки. Иначе он не был бы товарищем Сталиным, каким мы его знаем. Хотя не без романтики. Иначе, он не верил бы в успех того дела, которое делает. Дела построения социализма.

Саму идею отвергать нельзя. Вполне вероятно, что когда-нибудь придётся открыться. Но не сейчас. Сейчас это будет выглядеть явным сумасшествием. Шизофренией. Враг у ворот Москвы. Только недавно с великим трудом была остановлена паника в столице, когда люди просто побежали по шоссе Энтузиастов на восток.

Лично Сталин и остановил, к слову.

Своим решением остаться в Москве.

Сам остался, и другим пример подал.

И вот в этот тяжелейший момент появляется человек, который заявляет, что он из будущего и обладает знаниями, которые пока недоступны человечеству. Причём не сам обладает, вернее, не только сам, а с помощью симбионта, импланта, искусственного интеллекта. Что такое искусственный интеллект? Сейчас я попытаюсь вам рассказать…

Вот тут тебя, дорогой мой Максим, в психушку и упекут.

И хорошо ещё, если это окажется психушка, похожая на ту, которая описана у Булгакова в «Мастере и Маргарите». На самом деле, всё может оказаться гораздо хуже.

Рубашка из поляризованного углерита?

Сверхспособности?

Знание будущего?

Остатки корабля?

Его схрон в лесу под Лугинами, где он спрятал некоторые вещи, взятые с корабля?

Всё это может помочь. Но может и не помочь.

Рубашку просто сунут куда-нибудь и забудут. Ещё не про такие вещи забывали. Особенно в том бардаке, который сейчас творится.

Сверхспособностями обладает не только он — у того же Поскрёбышева, к примеру, феноменальная память. Да и товарищ Сталин в этом отношении мало уступает.

Будущее, благодаря его вмешательству, уже меняется (Михеев и командарм Потапов, оставшиеся в живых, тому наглядный пример), и он не может быть стопроцентно уверен в своих прогнозах. По крайней мере тех, которые касаются ближайшего будущего.

Остатки корабля и схрон находятся на оккупированной территории, которую освободят только в сорок третьем году.

Нет, рисковать нельзя. Пока нельзя. Возможно, позже. Но не сейчас.

— Так что же, товарищ Свят, — вновь спросил Сталин. — Будут у вас какие-то просьбы или пожелания? Мы ждём.

— Есть одна просьба, товарищ Сталин, — твёрдо сказал Максим.

— Слушаю вас.

— Прошу отправить меня на самый трудный участок фронта. Готов выполнить любое задание партии и правительства!

— Похвально, похвально, товарищ Свят. Обязательно направим, можете не сомневаться. А пока учитесь, получайте новые знания.

— Разрешите ещё одну просьбу, товарищ Сталин?

— Разрешаю, — улыбнулся Сталин.

— Курсы трёхмесячные, идут уже почти три недели. Для меня это слишком долго. Хочу сдать все экзамены и зачёты экстерном, чтобы иметь возможность пораньше начать работу.

— Сколько вам нужно времени, чтобы подготовиться?

— Пять дней, товарищ Сталин.

— Сегодня четверг, тридцатое октября. Значит, вторник, четвёртое?

— Так точно.

— Хорошо, товарищ Поскрёбышев подготовит для вас нужную бумагу.

— Что-то ещё?

Эх, была ни была.

— По поводу будущего задания для меня. Сейчас, когда враг уже почти под стенами Москвы, считаю важным нанести ему крепкий удар по тылам. Я не только хороший лётчик, но и, смею думать, неплохой диверсант-разведчик. Могу нанести один из таких ударов. Особенно, если мне доверят самому набрать группу и разрешат включить в неё некоторых бойцов из сорок второй дивизии, с которыми я уже работал. Очень надеюсь, что они живы.

— Интересно, — произнёс Сталин. Его трубка погасла, и он снова её раскурил от спички. — Как думаете, товарищи, — обратился он к Берии, Абакумову и Михееву. Можем мы удовлетворить просьбу товарища Свята?

Берия посмотрел на Абакумова. Абакумов на Михеева и чуть кивнул.

— Думаю, можем, товарищ Сталин, — ответил Михеев. — Нечто подобное мы и планировали.

— Вот и хорошо, — сказал Сталин. — На этом наше маленькое совещание будем считать законченным. Все свободны. Лаврентий, ты останься.

Глава двенадцатая

— Ну, смотри, — сказал Михеев, когда они с Максимом вернулись в кабинет Анатолия Николаевича. — Назвался груздем — полезай в кузов.

— Или грудь в крестах или голова в кустах, — в тон ему ответил Максим. — Не волнуйтесь, товарищ комиссар государственной безопасности, не подведу. Всё сдам на «отлично».

— Только учти, что подготовка к экзаменам не освобождает тебя от всего остального.

— Например, чего?

— Ты же сам просил дать тебе возможность самому набрать диверсионную группу?

— Просил.

— Вот и займись. Но помощь тебе всё равно понадобится. Завтра прямо с утра приходи ко мне, познакомлю с одним человеком. Познакомил бы сегодня, но его сейчас нет на месте. Всё, иди. Хотя, погоди.

Михеев протянул руку, улыбнулся.

— Поздравляю ещё раз с высокой наградой, Коля!

— Спасибо, Толя!

Крепкое рукопожатие.

Михеев приобнял Максима, шепнул ему на ухо:

— Будь осторожен. Берия взял тебя на заметку. Ему не понравилась твоя амнезия.

— Будет проверять?

— Наверняка. Десять раз думай, прежде чем что-то сказать. Понял меня?

— Так точно.

— Вот и молоток. Теперь иди.

Уже наступил вечер.

Максим на скорую руку поужинал в столовой, затем покинул здание НКВД, по улице Рождественка быстро дошёл до Рождественского бульвара, пересёк Трубную площадь и вскоре входил на Центральный рынок.

Почти совсем стемнело, однако кое-где горели фонари (полная светомаскировка начиналась гораздо позже, ближе к ночи) и керосиновые лампы на прилавках.

Народ на рынке ещё был. Кто-то торговал, чем мог, кто-то покупал. Жизнь продолжалась, как всегда она продолжалась на всех базарах и рынках мира во все, даже самые трудные, времена.

Оглядевшись и задав пару нужных вопросов, тем, кому их стоило задать, Максим нашёл самого невзрачного вида и сильно небритого мужичка в ватнике, бесформенных штанах, заправленных в кирзовые сапоги и потрёпанной кепке-восьмиклинке, натянутой чуть ли не на самые уши.

Мужичок торговал банными вениками и курил самокрутку с крепчайшей махоркой, дым от которой, казалось, вонял на всю Москву.

— А вот веники, — оживился он, завидев Максима. — Сами хлещут, было бы что хлестать. В Сандуны [1] собрались, товарищ командир? Хорошее дело. Возьмите веничек, непожалеете.

— Да что мневеничек, — небрежно сказал Максим, облокотившись о прилавок и понизил голос. — Вино есть, зёма?

Глаза мужичка метнулись по сторонам, затем уставились на Максима, изучая.

— Не бзди, — сказал Максим. — Я не мент, военный, фронтовик, не сдам, — он распахнул шинель, демонстрируя Золотую звезду Героя. — Сегодня вручили. Обмыть надо.

— Ага, — сказал мужичок. — Так тебе что, в Кремле не налили?

— Там нальют, пожалуй, — сказал Максим. — Потом догонят и ещё нальют.

Мужичок хохотнул.

— Эт точно, — сказал. — А чего вино? Есть водка, коньяк.

— Нужно вино, — сказал Максим и коротко добавил. — Женщина.

— Ага, — ещё раз сказал мужик с пониманием. — Имеется «Медовое», нашего московского винзавода. Довоенное ещё. Ни одна не устоит.

— А грузинских или крымских вин нет?

— Эка хватил. Так сразу нет, договариваться надо, заказывать. Да и дорого, сразу скажу.

— Дорого — это сколько?

— Косарь.

— Ого.

Мужичок молча пожал плечами.

— А «Медовое» почём?

— Четыреста.

— Двести пятьдесят.

Мужик засмеялся.

— Ну ты шутник, лейтенант. Ладно, триста пятьдесят. В знак уважения к герою.

— Триста, — сказал Максим. — В знак уважения к герою прилавка.

— Точно, шутник. Люблю таких. Хрен с тобой. Давай деньги.

— Сначала товар.

— Ишь ты, тёртый.

— Из Ростова, проездом.

Мужик весело цыкнул зубом.

— Ладно, жди здесь. Смотри, чтобы веники мои не спёрли. Верю, как себе.

Он растворился в густых сумерках и вскоре опять возник.

— Держи, — передал Максиму бутылку, завёрнутую в газету.

Максим развернул газету, нашёл этикетку. Надо же, действительно «Медовое». Московский винный завод Наркомпищепрома РСФСР. Будем надеяться, хорошее.

Он отдал мужику триста рублей, вышел с рынка и пошёл к метро Площадь Революции, топать домой почти час не хотелось.

Все эти дни они с Мариной не виделись. Сама она не заходила, а Максим оказывался в общежитии уже слишком поздно для визита. Сегодня был для этого удобный вечер.

Правда, возникла небольшая проблема. Он не знал, в какой комнате она живёт.

Пришлось сначала зайти к коменданту.

Захар Ильич, как всегда, был на месте.

— А, Коля, — узнал он Максима. — Входи.

Максим вошёл, огляделся.

Это было типичное жилище холостяка, бывшего военного. Всё чисто, аккуратно, но ничего лишнего. Казарменный быт.

— Спросить хочу, Захар Ильич. Марина, рыжая такая, кудрявая, она ещё с нами «зажигалки» тушила, в какой комнате живёт?

— Поцелуева, что ли?

— Ну да, наверное.

— Так это… Отбыла она. Позавчера ещё.

— Как? Куда?

— На фронт, куда же ещё у нас отбывают. Она на ускоренных курсах переподготовки здесь была. Закончила и отбыла. По месту службы.

— Понятно, — протянул Максим.

Он даже слегка растерялся.

Нет, конечно, так было даже лучше. Встретились, подарили друг другу немного любви и тепла и разошлись. Ему и не хотелось продолжать отношения. Бутылка вина, купленная сегодня, была чисто символической.

«Не ври, — сказал он себе мысленно. — Символической, как же. Окажись она дома и пусти тебя в гости, дело бы наверняка закончилось постелью, и ты это прекрасно знаешь».

Он ощутил укол стыда. Острый, горячий. Где-то там, на Украине, за линией фронта, его ждала Людмила. По крайней мере, он очень надеялся, что она жива и ждёт его.

«Ладно, проехали. Отбыла, и слава богу. Странно только, почему не зашла попрощаться. Чисто по-товарищески».

— Она заходила перед отъездом, — сообщил комендант, пристально глядя на Максима. — Сказала, что хотела с тобой попрощаться, но не застала. Просила передать на словах, чтобы ты не обижался. Она, мол, будет тебя помнить.

— Спасибо, — пробормотал Максим. — Я её тоже.

— Эх, молодёжь, молодёжь, — вздохнул комендант. — Иногда думаю — как хорошо, что я уже состарился.

— И ничего вы не состарились, — возразил Максим.

— Мне лучше знать.

Максим подумал, не распить ли ему бутылку вина «Медовое» с комендантом, но потом решил, что это будет неправильно. Захар Ильич человек опытный, поживший, он сразу поймёт, кому это вино предназначалось.

Он попрощался с комендантом, поднялся к себе и провёл вечер за подготовкой к будущим экзаменам, благо нужные учебники и методички у него уже были.

На следующее утро, прежде чем явиться к Михееву, Максим посетил свои курсы, нашёл преподавателей и договорился о сдаче экзаменов экстерном во вторник. Проблем не возникло — бумага от Поскрёбышева творила чудеса. Вероятно, сработало и ходатайство Эльзы Фридриховны.

Только пожилой преподаватель по уголовному и следственному праву по имени Станислав Маркович, который, по слухам, учил будущих юристов и следователей ещё до семнадцатого года, попытался возражать.

— Молодой человек, — сказал он, мельком глянув на бумагу. — Вы и так опоздали на занятия больше чем на две недели, а занимались и того меньше. По-вашему, уголовное и следственное право — это детская считалка? На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич и так далее. Я и так стараюсь дать вам только самое необходимое. Но даже это необходимое требует усидчивости и внимания!

— Я очень внимательно изучил учебники, Станислав Маркович, — отвечал ему Максим. — Уверяю вас, что ни о каком протекционизме или, как сейчас принято говорить, кумовстве, речи не идёт. Мне действительно крайне необходимо сдать экзамены экстерном, и я полностью готов это сделать.

— Что ж, посмотрим, — чуть умерил пыл пожилой преподаватель. — Но учтите, молодой человек, никаких поблажек!

— Ни малейших, — подтвердил Максим. — Более того, Станислав Маркович. Прошу вас отнестись к этому вопросу со всей возможной ответственностью. Так, чтобы потом ни у вас, ни у меня не осталось ни малейших сомнений в качестве моей подготовки.

Ровно в девять тридцать Максим вошёл в кабинет к Михееву.

— Поехали, — сказал он, вставая из-за стола и направляясь к вешалке, на которой висела его шинель. — Проще поймать нашего Павла Анатольевича за городом, чем дождаться, когда он окажется в своём кабинете.

Это кто же у нас Павел Анатольевич, подумал Максим. Неужели Судоплатов? Во всяком случае, другого Павла Анатольевича из этого времени, без которого мне будет трудно обойтись, я не знаю.

Это действительно оказался Судоплатов. Максим сразу узнал его по фотографиям.

Молодой, подтянутый старший майор государственной безопасности пил горячий чай под брезентовым навесом на краю открытого стрелкового тира за городом, куда их быстро домчала «эмка» Михеева. Рядом с ним наблюдали за стрельбами в бинокли ещё двое: какой-то высокий армейский полковник и капитан госбезопасности.

Погода выдалась ясной и для конца октября довольно тёплой. Выйдя из машины и направляясь вслед за Михеевым к навесу, Максим с удовольствием подставлял лицо солнечным лучам, одновременно, уже по привычке, внимательно следя за происходящим.

Тир был довольно большой, разбитый на сектора, в каждом из которых упражнялись в стрельбе из пистолетов, винтовок, автоматов и даже пулемётов красноармейцы.

— Ба! — воскликнул Судоплатов, увидев Михеева и Максима и поднимаясь с табуретки. — Анатолий Николаевич! Здравия желаю. Ты чего к нам?

— Так ведь если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе, — улыбнулся Михеев, пожимая руку майору государственной безопасности. — Здравия желаю, Павел Анатольевич. Здравия желаю, товарищи.

Полковник оказался командиром Отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД, бойцы которой сейчас проходили огневую подготовку в тире. Звали его Орлов Михаил Фёдорович. А капитан госбезопасности Максимов Алексей Алексеевич был военным комиссаром бригады.

Все посматривали на Максима с интересом, не очень понимая, с чего бы вдруг товарищ Михеев притащил сюда какого-то младшего лейтенанта да ещё и лётчика.

— Вижу, удивлены, — сказал Михеев. — Однако всё довольно просто. Павел Анатольевич, у меня к тебе просьба. И к вам тоже, товарищи. Отнеситесь к товарищу Святу со свойственным вам вниманием. Очень скоро товарищ Свят получит специальное задание в тылу врага. Для выполнения которого ему потребуется диверсионная группа. Набирать её он будет сам, такова договорённость. Но потребуется ваша помощь.

Некоторое время все молчали, обдумывая сказанное.

— Разреши вопрос, Анатолий Николаевич, — произнёс, наконец, Судоплатов. Его весёлые глаза заметно посерьёзнели.

— Разумеется, Павел Анатольевич.

— Ты сказал, такова договорённость. Договорённость кого и с кем?

— Договорённость товарища Свята с товарищем Сталиным, — сказал Михеев.

Полковник Орлов присвистнул и посмотрел на своего комиссара.

Максимов едва заметно пожал плечами, — ничего, мол, не знаю.

— Ого, — сказал Судоплатов. — Даже так?

— Не далее, как вчера, — сообщил Михеев. — Товарищ Свят был удостоен высокого звания Героя Советского Союза с вручением Ордена Ленина и медали Золотая Звезда. Вручал их ему непосредственно товарищ Сталин. При сём присутствовали товарищи Берия Лаврентий Павлович, Абакумов Виктор Семёнович и ваш покорный слуга.

— Ты не похож на слугу, Анатолий Николаевич, — усмехнулся Судоплатов. — Тем более, на покорного. Давай, признавайся, в чём тут дело. Почему лётчик, пусть и геройский, охотно в это верю, вдруг становится в наши чекистские ряды и, более того, получает диверсионное задание от самого товарища Сталина.

— Разрешите мне, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга? — подал голос Максим. — А то я чувствую, что меня нет.

— И то верно, — сказал Михеев. — Давай, Коля.

— А можно сначала чаю? — спросил Максим и широко улыбнулся. — Глядишь, и разговор свободнее пойдёт.

— Конечно, — сказал Судоплатов, испытующе глянув на Максима. После чего обернулся и крикнул. — Абдурахманов!

Из дверей дощатой времянки, расположенной рядом с навесом, высунулся широколицый красноармеец.

— Здесь я, товарищ старший майор государственной безопасности!

— Ещё чаю всем нам! И бутерброды какие-нибудь сообрази.

— Есть! — бодро ответил красноармеец и пропал за дверью.

Стараясь быть кратким, Максим рассказал присутствующим о своём боевом пути. Не забыв ни партизанский отряд, ни выход из окружения в составе сорок второй дивизии, ни прочие важные эпизоды.

— Двадцать один «юнкерс»? — переспросил Судоплатов. — Подробнее можешь, лейтенант?

К этому времени боец Абдурахманов принёс всем свежезаваренный чай в алюминиевых кружках и бутерброды с сырокопчёной колбасой — редким деликатесом по этим трудным временам.

Максим рассказал.

— Умно, — кивнул Судоплатов, прикурил папиросу и неожиданно кинул в лицо Максиму коробок спичек.

Расстояние между ними не превышало полутора метров. Тем не менее, Максим легко «взял» коробок из воздуха.

— Хорошая реакция, — похвалил Судоплатов.

— Не жалуюсь.

— Держи, — Судоплатов протянул ему выкидной нож, который вытащил из кармана. — Представим, что вот эта времянка — склад боеприпасов, а я — часовой. Сними меня.

— Эй, — сказал Михеев. — Условия нечестные. Сейчас белый день, и ты знаешь, что будет.

— Ничего, — сказал Максим и взял нож. — Давайте поиграем.

Судоплатов взял СВТ [2], лежащую на оружейном столе, перебросил через плечо.

— Абдурахманов! — позвал снова.

Красноармеец высунулся из дверей. Максим обратил внимание, что двери не скрипят. Значит, хорошо смазаны. Молодец Абдурахманов, хозяйственный человек.

— Возьми шинель и иди сюда, тут постоишь.

— Слушаюсь, товарищ старший майор государственной безопасности!

Красноармеец, надев шинель и шапку, присоединился к остальным.

Максим снял шинель, протянул Абдурахманову:

— Подержи.

Боец принял шинель, с уважением глядя на награды Максима.

— Начали, — сказал Судоплатов и неторопливо пошёл вокруг времянки.

Максим видел, что один из лучших советских диверсантов и контрразведчиков времён Великой Отечественной тоже обратил внимание на его «иконостас», однако виду не подал.

— Абдурахманов, — едва слышно шепнул Максим на ухо красноармейцу. — Окно по ту сторону времянки имеется? Должно быть.

— Так точно, имеется, товарищ младший лейтенант.

— Как открывается?

— Наружу. Там шпингалет…

— Понял, спасибо, — Максим приложил палец к губам.

Судоплатов свернул за угол.

Максим стоял на месте.

Судоплатов снова показался из-за угла, сменив направление движения.

Максим стоял.

Старший майор государственной безопасности свернул за другой угол.

В четыре быстрых бесшумных шага Максим приблизился к времянке, открыл дверь и скрылся внутри.

Прошло несколько секунд, и Судоплатов вышел из-за угла. Поравнялся с дверью, резким движением открыл её и заглянул внутрь.

И тут же сверху, с крыши на него прыгнул Максим. Бесшумно и неотвратимо. Так прыгает на свою жертву рысь с дерева.

Разумеется, нож Максим раскрывать не стал.

Просто зажал левой рукой рот товарищу старшему майору государственной безопасности, а правой сделал движение, словно перерезал ему горло.

— Есть! — воскликнул Михеев. — Снятие часового засчитано.

— Подтверждаю, — сказал Судоплатов. — Ну ты, лейтенант, ловок. Я вообще ничего не услышал. Когда заглянул внутрь и увидел, что там никого нет, понял, что ты уже на крыше. Но было поздно. Как ты догадался, что с другой стороны есть окно? Дверь — понятно, ты обратил внимание, что она не скрипит. Так?

— Так, — подтвердил Максим. — Что до окна, то проводов, идущих к времянке, не видно. Генератора тоже нет. Значит, нет электрического света. Окно должно быть. Чтобы убедиться точно, спросил Абдурахманова. Он подтвердил.

— Ловко, ловко, — повторил Судоплатов, глядя на Максима уже совсем с другим интересом. — Да ты прирождённый диверсант, лейтенант. Ничего, что я на «ты»?

— Нормально, — сказал Максим.

— А стреляешь как?

— Можете проверить.

— И проверю. Что, товарищи, — весело обратился он к присутствующим, — посмотрим, как стреляют наши советские лётчики?

[1] Сандуновские бани, находятся неподалёку от бывшего Центрального рынка в Москве.

[2] Самозарядная винтовка Токарева.

Глава тринадцатая

Стрелять Судоплатов предложил из «люгера».

— Знакомая система? — осведомился.

— Пули, погуще! По оробелым! В гущу бегущим грянь, парабеллум!, — ответил цитатой Максим и взял оружие.

— Это кто? — не понял Судоплатов.

— Это Владимир Маяковский. Поэма «150 000 000».

— А, горлан-главарь. Хороший был поэт. Жаль, в жизни слабаком оказался.

— Потому что сильные люди не кончают жизнь самоубийством?

— Именно. Сильные борются до конца. Хотя, конечно, обстоятельства разные бывают. Помню, был у нас такой Козельский, бывший царский офицер… — Судоплатов прервался. — Ладно, неважно. Давай, покажи, на что способен. Дистанция — пятьдесят метров. Три пристрелочных, пять зачётных. Огонь!

Максим чуть расставил ноги, поднял пистолет двумя руками (левая поддерживает снизу правую) и выстрелил восемь раз подряд без перерыва.

— Даже так? — чуть приподняв брови, осведомился Судоплатов. — Что ж, пошли, посмотрим.

Все подошли к мишени, на которой был изображён черный силуэт человека по грудь (почему-то в английской каске времён Первой мировой войны) с белыми и чёрными концентрическими кругами и цифрами от «1» до «10».

— Отлично! — воскликнул Судоплатов. — Просто отлично! Семь в десятку и только раз промазал. Даже я так вряд ли смогу.

— Попал все восемь, — сказал Максим. — Просто две пули — одна в одну. Присмотритесь.

— А ведь и верно, — подтвердил полковник Орлов, наклонившись к мишени. — Вот, — он показал пальцем. — Едва заметно смещение.

— Силён, — покачал головой Судоплатов. — Что насчёт винтовки?

Из обычной трёхлинейки, стоя, Максим на дистанции сто метров выбил сто очков из ста возможных. Столько же — из «маузера».

— Анатолий Николаевич, — обратился Судоплатов к Михееву. — Отдай мне товарища лейтенанта. Я из него лучшего диверсанта всех времён и народов сделаю.

Михеев засмеялся.

— Пока не могу, — ответил. — Самому нужен. Опять же, ты и твои архаровцы в глубоком тылу работаете, а нас сейчас ближний интересует. Но со временем всё может быть. Особенно, если поможешь с набором диверсионной группы.

— А чего сразу архаровцы?

— Так я ж в хорошем смысле. Архаровцы — значит, отчаянные.

— Ну, если в хорошем… Помогу, не вопрос. Хоть архаровцами, хоть подготовкой. Кто нужен?

— Радист в первую очередь, — сказал Максим. — Радиста у меня точно нет.

— Будет тебе радист. Есть у меня один, из интернациональных бригад, в Испании ещё воевал. Поляк. Ян Кос зовут. Он не только радист. Стреляет немногим хуже тебя, взрывное дело тоже знает. Смелый, надёжный.

— Не сильно гоноровый? — спросил Максим. — А то у поляков бывает.

— У наших тоже, — сказал Судоплатов. — Нормальный, что такое воинская дисциплина, знает.

— Беру, — сказал Максим.

До вторника четвёртого ноября, когда были назначены экзамены, Максим ещё раз успел проштудироватьвсе учебники и методические пособия, сходил на несколько лекций и практических занятий, на которые посчитал нужным сходить, и занимался поиском своих ребят-разведчиков из сорок второй дивизии. В который раз сетуя, что в этом времени нет интернета, и вообще связь и передача информации находятся, можно сказать, в зачаточном состоянии.

Да, уже есть телефон, радио, телевидение и начали появляться первые ЭВМ.

Но всё равно на первом месте — бумага. Оборот писем, распоряжений, приказов, инструкций, и многого, многого другого требует времени и бюрократии.

Кое-что, однако, выяснить удалось. В первую очередь, благодаря организации, к которой нынче относился Максим. К работникам НКВД в стране традиционно относились с большим уважением. В чём-то это уважение было, конечно же, замешано на страхе — военные (и нетолько они) хорошо помнили сравнительно недавнюю «ежовщину», во время которой пострадали многие невинные люди, но не только на нём. Люди видели, чувствовали и знали, как работают чекисты — не щадя ни своего времени, ни здоровья, ни жизни. Наравне со всей страной.

В ожесточённых боях при выходе из окружения сорок вторая стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Васильева Николая Васильевича понесла громадные потери. В связи с этим было принято решение дивизию расформировать. Сам Васильев поступил в распоряжение Военного Совета Юго-Западного фронта. Оставшиеся в живых бойцы и командиры были распределены по другим частям.

Пустив в ход всё своё обаяние, остатки шоколада из лётного пайка и бутылку коньяка, приобретённую за бешеные деньги у знакомого уже мужичка с Центрального рынка, Максим выяснил, что его командир, лейтенант Егор Латышев, до сих пор на реабилитации в Астрахани.

Пулемётчик Муса Герсамия и снайпер-якут Иван Николаев живы, находятся в резервном полку под Москвой.

Сержант Найдёнов и рядовой Прокопчик погибли смертью храбрых. Максим знал об этом и раньше, но теперь сведения подтвердились.

Следы рядового Гринько затерялись.

Между делами ещё дважды встретился с Судоплатовым и познакомился со своим будущим радистом поляком Яном Косом. Тот оказался молодым симпатичным русоволосым парнем лет двадцати шести-двадцати семи с улыбчивыми серыми глазами.

По-русски он говорил очень хорошо, практически без акцента, хотя и любил время от времени вставлять польские словечки.

— Ещё какими-то языками владеешь? — спросил Максим.

— Кроме родного польского, украинским и испанским. Немного немецким. Разрешите вопрос, товарищ младший лейтенант?

— Конечно.

— С парашютом прыгать придётся?

— Вполне вероятно. А что?

— Высоты боюсь, — с самым серьёзным видом сказал Янек и тут же рассмеялся. — Шучу, не боюсь. Но прыгать не люблю.

— Что так?

— Nie wiem, — пожал плечами радист и тут же поправился. — Не знаю. Трижды прыгал, все три раза удачно. Не понравилось.

— Нам всем много чего не нравится, — сказал Максим. — Я, вот, терпеть не могу по грязи на брюхе ползать, а приходится. Причём постоянно.

— Не обращайте внимания, товарищ лейтенант, — махнул рукой Кос. — Это всё bzdura, чепуха. Надо будет — прыгну.

На том и порешили.

Экзамены во вторник Максим сдал на «пятёрки». Включая уголовное и следственное право.

Станислав Маркович сдержал слово и устроил Максиму не просто экзамен, а самый настоящий марафон.

Но куда там.

Максим просто всё помнил наизусть и давал нужный ответ мгновенно.

— Поразительно, молодой человек, поразительно, — сказал под конец пожилой преподаватель, снимая и протирая старомодное пенсне. — Поразительные память и внимание. Феноменальные, я бы сказал. Был у меня, помнится, однокурсник в Казанском университете, тоже на лету всё схватывал. Но и ему с вами было бы непросто тягаться, думаю.

— Что за однокурсник? — спросил Максим.

— Ульянов Владимир Ильич, — едва заметно улыбнулся Станислав Маркович и подмигнул. — Слыхали о таком?

Четвёртого ноября Максим экстерном сдал все экзамены и на следующий день, пятого числа, вышел приказ о зачислении его в ряды НКВД и присвоении нового внеочередного звания лейтенанта государственной безопасности.

— Поздравляю, Коля, — пожал ему руку Михеев, когда Максим явился к нему при полном параде — в новенькой форме и всеми наградами на груди. — Лёгкой жизни не обещаю. Но будет интересно.

— Лёгкой жизни не ищу, а скучать не люблю, — ответил Максим. — Обмоем звание, Толя? А то как-то неправильно получается, даже Героя ещё не обмыли.

— Сколько сейчас? — Михеев посмотрел на часы и сам себе сказал. — Семнадцать часов. Давай, если только недолго.

Максим сходил к своей шинели, которую перед этим оставил на вешалке, достал из внутреннего кармана бутылку водки, из левого четвертинку чёрного хлеба, завёрнутую в газету, из правого — банку мясных консервов, тоже в газете.

— Ставь на стол, — показал Михеев и полез в сейф, откуда извлёк два гранёных стакана, солонку, две ложки и одну луковицу.

Расстелили на столе всё ту же газету, открыли, нарезали.

— Сначала Героя, — сказал Михеев.

Максим открутил от кителя Золотую Звезду, бережно положил в стакан.

— У тебя на сегодня ещё какие-то дела есть? — осведомился Михеев.

— Нет. Завтра с утра еду в часть, где мои ребятки служат. Нашёл двоих.

— Ну, тогда всё по правилам, — сказал Михеев и налил Максиму почти полный стакан, а себе плеснул грамм пятьдесят. — Закусить можешь, так и быть.

— Напугал ежа сам знаешь чем, — сообщил Максим, взял стакан и поднялся.

Михеев ждал, глядя на него снизу вверх.

— Толя, — сказал Максим. — Товарищ комиссар государственной безопасности. Хочу тебе сказать, как начальнику, старшему по званию и просто товарищу, что благодарен нашей партии и правительству за высокую награду. Обязуюсь и впредь бить врага изо всех своих сил до самой его поганой кончины.

Максим залпом выпил водку, осторожно взял зубами награду и положил себе на ладонь.

После чего прикрутил Звезду на место и только потом закусил.

— Кстати, о партии, — сказал Михеев, тоже выпив и закусив. — Ты почему у нас не коммунист до сих пор, я понять не могу?

Вопрос застал Максима врасплох. За войной он как-то совсем забыл, что здесь, в первом Советском Союзе, и особенно в это время, членству в ВКП(б) придавали громадное значение.

— Я — комсомолец, — сказал он.

— Это понятно. Я спрашиваю, почему до сих пор не коммунист?

— Так когдабыло вступать? Ты же сам знаешь. Сплошные бои. Сейчас только чуток передохнул.

— Многие как раз перед боем и вступают, — сказал Михеев. — Вот что, Коля. Давай, не тяни, подавай заявление. На задание уже должен уйти членом партии. Или хотя бы кандидатом. Рекомендацию я тебе дам. Вторую даст комсомол.

— А третью? — спросил Максим.

— Могу Судоплатова попросить. Хотя нет, неудобно, он тебя не знает фактически. Даже я, строго говоря, не имею права этого делать.

— Почему? — удивился Максим.

— Учи Устав, Коля. Не менее года должен тебя знать по работе или службе, прежде чем рекомендовать.

— А как же…

— Исключения возможны. Особенно сейчас, в военное время. Но они всё равно должны быть в каких-то пределах.

— Тогда генерал-майора Васильева попрошу, — решил Максим. — Он как раз сейчас в Москве и он меня знает, вместе воевали.

— Это бывшего комдива сорок второй стрелковой? — проявил осведомлённость Михеев.

— Его.

— Попроси. Васильев на хорошем счету, сумел вырваться из окружения. Ну что, теперь звание?

— Давай.

Михеев подошёл к Максиму, отцепил обе «шпалы» от его петлиц, положил в стакан.

— Только давай на этот раз поменьше наливай, — попросил Максим. — Не хочу опьянеть.

— Чекист не должен пьянеть никогда, — наставительно заметил Михеев, но просьбу выполнил, налил немного.

Выпили зановое звание, прикрепили обмытые шпалы на место.

— Ну вот, — сказал Михеев удовлетворённо, оглядывая Максима. — Теперь вижу перед собой самого настоящего лейтенанта государственной безопасности да ещё и Героя Советского Союза. Обскакал ты меня по наградам, Коля!

— Наверстаешь, — пообещал Максим. — Война длинная.

— Длинная? — Михеев пронзительно глянул на Максима.

— Конечно, — Максим подцепил ложкой кусок мяса из банки, положил на хлеб, рядом пристроил кусочек лука, со смаком откусил, прожевал, проглотил. — А ты считаешь иначе?

— Как сказать… смотря какой срок называть длинным.

— Года четыре, не меньше, — сказал Максим. — Это если считать с двадцать второго июня.

— Значит, не раньше сорок пятого года?

— Думаю, да.

— Пессимистично.

— Реалистично, Толя, реалистично.

— Пусть так. Только никому об этом больше не говори. И вообще… поменьше болтай на подобные темы. Могут неправильно понять. Да и вообще поменьше болтай, больше слушай.

— Постараюсь, — сказал Максим. — Так-то я не особо болтлив. Хотя водка, конечно, язык развязывает.

— Со мной можешь и поболтать, — разрешил Михеев. — С другими поостерегись. Ты теперь чекист, а у нас, скажу тебе, всё не так просто и честно, как кажется. Это только Феликс Эдмундович считал, что у чекиста должны быть чистые руки, горячее сердце и холодная голова. У идеального чекиста — да. Но до идеала нам всем далеко, как до Луны.

— Ну, Луна не так уж далеко, как кажется, — заметил Максим. — Каких-то четыреста тысяч километров, десять земных экваторов всего. Долетим.

— Любишь фантастику? — осведомился Михеев. — Уэллса там, Жюля Верна, нашего Беляева. А?

— Люблю, конечно, я же лётчик, меня ввысь тянет. — Но дело не только в фантастике. Тот же Константин Циолковский считает, что космическое пространство вполне может быть завоёвано и освоено с помощью ракет. А он, между прочим, учёный. Серьёзный учёный. Мне как-то попалась его работа про ракетные поезда. Захватывающе!

— Интересный ты всё-таки человек, Коля, — сказал Михеев. — Даже космосом интересуешься. Казалось бы, где мы, а где космос.

— Надо мечтать! Кажется, так заповедовал нам товарищ Ленин? — подмигнул Максим.

— Кстати, о Ленине, — сказал Михеев. Послезавтра седьмое ноября. Двадцать четвёртая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Праздник.

— Я помню, — сказал Максим.

— Будет парад на Красной площади. Хочешь посмотреть?

— А можно?

— Теперь можно, — улыбнулся Михеев.

— Конечно, хочу! — воскликнул Максим.

— Тогда жду тебя послезавтра здесь ровно в девять. Парад в десять начинается.

— Отлично. Можно одну просьбу?

— Да, машину завтра можешь взять, — сказал Михеев. — Но только до обеда. После обеда она мне будет нужна.

— Как ты догадался?

— Да тут и гадать нечего, ты же сам сказал, что завтра с утра едешь в часть, где твои ребята служат. Значит, нужна машина. Приказ о переводе — это само собой, но пыль в глаза командиру части тоже пустить не помешает. Да и время дорого, а на машине быстрее.

— Вот за что я тебя, Толя, люблю и уважаю, так это за умение вовремя прочесть мысли подчинённых, — сказал Максим.

— На том и стоим, — сказал Михеев. — Кстати, где они служат?

— Сто сорок четвёртая стрелковая дивизия.

— Сто сорок четвёртая, сто сорок четвёртая… — Михеев поднял глаза к потоку, вспоминая. — Она же Звенигород обороняет сейчас? В составе пятой армии?

Максим подтвердил.

— Так это уже линия фронта, считай, тебе пропуск специальный понадобится.

— Ну да.

Михеев вздохнул.

— Ладно, сделаем, сегодня же. Только это… на рожон там не лезь особо, ладно? А то знаю я тебя.

— Это уж как получится.

— Отставить «как получится». Не лезь. Это приказ.

— Есть не лезть на рожон, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга!

— Вот так, молодец. И вот что ещё. Чтобы «эмка» моя и шофёр в целости и сохранности в Москву вернулись. Понял меня?

— Так точно, понял.

— Вот теперь наливай. За тех, кого уже нет с нами…

Штаб сто сорокчетвёртой стрелковой дивизии, держащей оборону на дороге Руза-Звенигород, располагался в Звенигороде, на территории Дома отдыха «Связист». Расстояние почти в шестьдесят километров «эмка» Михеева преодолела меньше чем за час.

За рулём машины сидел личный шофёр и ординарец Михеева сержант госбезопасности Иван Кошуба, знакомый Максиму ещё по Ростову.

Кошуба гнал машину профессионально и даже нагло, выскакивал на встречку, обгоняя маршевые роты, танки, грузовики и артиллерийские упряжки, направляющиеся к фронту.

Движение от фронта к Москве было не таким интенсивным, но всё-таки было.

Где-то на тридцатом километре Рублёво-Успенского шоссе «эмка» Михеева едва не столкнулась с запылённым помятым армейским пикапом ГАЗ-61–415, который не захотел уступить дорогу.

Машины замерли на расстоянии буквально метра друг от друга.

Максим вышел из машины.

Из пикапа выпрыгнул какой-то капитан и сразу заорал, показывая руками, чтобы Максим уступил дорогу.

Рёв танковых двигателей (мимо проходила колонна «тридцатьчетвёрок») мешал разобрать слова, но Максим понял, что они, в основном, матерные.

Он шагнул к капитану, достал удостоверение, ткнул ему под нос.

— Лейтенант государственной безопасности Николай Свят, — сказал громко и внятно. — По приказу комиссара государственной безопасности третьего ранга товарища Михеева. Пропустите мою машину, товарищ капитан. Немедленно.

Капитан бросил взгляд на удостоверение, на петлицы Максима, пробормотал сквозь зубы что-то нецензурное и сел в кабину.

Пикап сдал назад и съехал с дороги на обочину.

Капитан махнул рукой — проезжай, мол.

— Поехали, — сказал Максим Ивану, садясь рядом и захлопывая дверцу.

«Эмка» тронулась с места и погнала дальше.

Глава четырнадцатая

Командира сто сорок четвёртой стрелковой дивизии генерал-майора Пронина Михаила Андреевича Максим застал в здании штаба, в собственном кабинете.

Генерал-майор распекал кого-то по телефону.

Максим дождался, когда он положит трубку и уверенно постучал.

— Войдите!

Максим вошёл, поздоровался, представился.

Лет пятидесяти, лысый, с глубокими морщинами, пролегшими от крыльев носа к краю губ и уставшими глазами, генерал-майор смотрел на Максима без малейшей симпатии.

— Слушаю вас, товарищ лейтенант государственной безопасности, — сухо сказал он. — Только побыстрее, пожалуйста, времени совсем нет.

Максим кратко изложил своё дело.

Пронин помолчал, обдумывая его слова. Сесть Максиму он так и не предложил.

— Слушай, лейтенант, — сказал, наконец.- Ничего, что я на «ты»?

— Вы мне в отца годитесь, товарищ генерал-майор, — сказал Максим. — Конечно.

— Ты на фронте был?

— Разрешите снять шинель, товарищ генерал-майор? — попросил Максим. — Жарко у вас, хорошо топят.

— Хм. Ну, сними.

Максим снял шинель, перебросив её через руку.

Пронин уставился на Золотую звезду Героя, ордена и медаль «За отвагу».

— Так, — произнёс. — Вижу, что был. Извини. Тогда должен понимать, какая у нас обстановка. Я с дивизией едва из-под Вязьмы вырвался и сразу сюда бросили, пополнив на ходу теми, кто под рукой оказался. Немец прёт, как наскипидаренный, не считая потерь. У меня каждый боец на счету, лейтенант! В каком полку, говоришь, эти твои бойцы служат?

— По моим данным, в сто пятьдесят седьмой отдельной разведывательной роте.

— Ещё и разведчики!

Максим молча глядел на Пронина. Он понимал комдива, но ему Герсамия и Николаев тоже были нужны. Очень нужны.

Пронин оценил его молчание правильно.

— Приказ о переводе имеется?

— Готов, но пока не подписан. Решил сначала с вами поговорить, нехорошо через голову.

— Одобряю, — голос Пронина помягчел. — Знаешь что, лейтенант, давай так. Я сейчас позвоню командиру роты, связь пока есть, слава богу, у нас небольшое затишье, и предупрежу о твоём визите. Сам с ним поговоришь. С ним и с бойцами этими… как их?

— Герсамия и Николаев. Пулемётчик и снайпер.

— Вот. Если они согласятся, отпущу. Сергееву, это командир роты, скажешь, что убытие этих двоих я ему возмещу, если что.

Максим задумался. В чём-то генерал-майор был прав. Хитёр, но прав. Показал, что он готов подчиниться приказу, но не чужд и некоторой демократичности. Мол, добровольноесогласие в армии никто не отменял. А доброволец часто и воюет лучше, поскольку более мотивирован.

— Хорошо, — сказал, наконец. — Согласен. Где это?

Было восемь тридцать утра.

Шофёра с «эмкой» он оставил в Звенигороде. До расположения роты добрался на машине снабжения и дальше пешком, уже по ходам сообщения.

На передовой царило относительное затишье. Где-то вдали потрескивали автоматные очереди. Тупо и коротко бахнули миномётные разрывы — один и сразу за ним второй. Словно какой-то невидимый великан ударил по земле молотком.

Но в целом было спокойно. Даже не верилось, что до Москвы каких-то шестьдесят километров, а враг совсем рядом и прёт, по выражению комдива Пронина, как наскипидаренный.

Командира разведроты старшего лейтенанта Сергеева Максим нашёл в блиндаже. Товарищ старший лейтенант сидел на топчане, грыз сухарь, запивая его чаем из алюминиевой кружки и рассматривал карту, которая лежала перед ним на грубо сколоченном столе.

При виде Максима, он сложил карту и спрятал её в планшет.

— Герсамия и Николаев? — переспросил он, узнав, за какой надобностью явился к нему лейтенант государственной безопасности. — Хорошие бойцы. И почему вы, чекисты, всё время норовите лучших себе оттяпать?

— Потому что нам нужны лучшие, — сказал Максим.

— Всем нужны, — буркнул Сергеев. Было ему на вид лет двадцать семь — двадцать восемь. Ранние морщины врезались в широкий, как у быка, лоб. Серые глаза навыкате смотрели так, как смотрят на мир глаза уже много повидавшего человека.

Этот взгляд был хорошо знаком Максиму. Так смотрят фронтовики. Те, кто не первый месяц на передовой и до сих пор жив.

— Послушай, лейтенант, — сказал Максим, садясь без спроса на табурет. — Тебя как зовут?

— Леонид, — чуть помедлив, ответил командир роты.

— А меня Коля, — сообщил Максим. — Мы с этими бойцами, Герсамия и Николаевым, двадцать один «юнкерс» уничтожили в немецком тылу. Не считая других славных дел. Мы вот так были, — он сжал пальцы в кулак. — И сейчас они мне нужны для очень важного задания, поверь. Видишь, я сюда, в твой блиндаж, с самой Москвы явился.

— Да я понимаю, — досадливо сказал Сергеев. — Но и ты пойми, они мне тоже нужны. С кем я воевать буду?

— Пронин обещал возместить.

— Обещать не значит жениться, — упрямо буркнул Сергеев. — Вот пусть он мне из резерва четверых обстрелянных бойцов пришлёт прямо сегодня, тогда отпущу твоих Герсамия с Николаевым.

— Торгуешься, Лёня? — засмеялся Максим.

— Торгуюсь, Коля. А что делать? — хитро улыбнулся Сергеев.

— Мины! — раздался снаружи чей-то крик. — Ложись!

И тут же послышался множественный шелест летящих мин.

Тух! Тух! Тух! Тух!

Земля вздрогнула.

Тут же загремели орудия со стороны немцев и к знакомому шелесту мин присоединился не менее знакомый свист снарядов.

Вот и кончилось затишье, подумал Максим.

Бах! Бах! Бах! Бах!

Загремели вокруг взрывы.

С потолка блиндажа посыпались комья земли.

— Танки! — всё тот же пронзительный голос, который предупредил о минах, перекрыл звуки обстрела.

— Извини, Коля, посиди здесь, — сказал Сергеев и, подхватив автомат, выскочил из блиндажа.

Близким разрывом шатнуло блиндаж.

Комок земли сорвался с потолка и плюхнулся точно в оставленную на столе кружку с чаем.

Ну уж нет, подумал Максим и выскочил вслед за Сергеевым.

Вокруг гремело, свистело и взрывалось.

Очень знакомо, здравствуй, родимый ад.

Пригибаясь, Максим пробежал вдоль хода сообщения и вскоре нашёл свободную ячейку. Занял её, выглянул из-за бруствера.

Без оружия (пистолет в кобуре не в счёт) чувствовал себя незащищённым, чуть ли не голым.

Ладно, в крайнем случае, раздобудем. Не впервой.

Прямо от опушки леса, тянущегося примерно в километре за линией фронта, на немецкой стороне, шли танки.

Pz IV, определил Максим по силуэту.

Серьёзная машина. Самый массовый немецкий средний танк.

Один, два, три, четыре… считал Максим про себя.

Двенадцать. Три взвода по четыре.

Ага, вот ещё вслед за ними взвод лёгких Pz II выкатывает. Пять штук.

Значит, рота.

Рота немецких танков на роту советских разведчиков.

А вон там, левее и правее по фронту, выходят из леса и прут на оборонительные позиции дивизии новые танки — ещё и ещё.

За танками показались неровные линии пехоты.

Ударили в ответ наши противотанковые пушки.

По звуку Максим определил «сорокопятки». «Прощай, Родина», как их уже начали называть.

На таком расстоянии в лоб PzIV им не взять. А вот лёгкие Pz II, пожалуй, можно.

Разрывы снарядов фонтанами выплёскивали землю и камни.

Тяжёлый дым поплыл над полем боя.

Мимо, мимо, мимо…

Есть попадание!

Pz IV словно ткнулся лбом в невидимую стену, крутнулся на месте, размотав гусеницу, остановился, подставляя борт.

Тут же в этот серый, с намалёванным чёрно-белым крестом борт, и в корму пролетело ещё два маленьких, но злых снаряда.

Танк вспыхнул.

Откинулись люки. Максим увидел, как трое немецких танкистов выскочили из подбитой машины и кинулись бежать.

Значит, двое остались внутри. То ли ранены, то ли убиты.

Туда им и дорога.

Ещё один лёгкий танк задымил и остановился.

За ним — третий.

Однако остальные, плюясь на ходу огнём, не обращая внимания на потери и близкие разрывы, шли вперёд, покачиваясь на неровностях почвы.

Пока ещё довольно далёкий рёв танковых двигателей вплетался в свист снарядов, зловещий шелест мин, буханье пушек, грохот разрывов, хлёсткое щёлканье ещё редких винтовочных выстрелов (на таком расстоянии стреляли только самые меткие) и противотанковых ружей, и всё вместе это создавало неповторимую, возбуждающую и грозящую смертью симфонию боя.

За танками шла пехота.

Никаких закатанных рукавов и автоматов в руках, как в старом кино. Шинели, каски и винтовки Mauser 98k с примкнутыми штыками.

Максим услышал шелест приближающейся мины, присел.

Рядом, справа, грохнуло, раздался крик боли.

Он выскочил в ход сообщения, сунулся в соседнюю ячейку.

Кисло воняло сгоревшим тротилом и человеческим нутром. На земле, выронив винтовку, лежал раненый красноармеец. Вернее, уже практически убитый.

Почти совсем мальчишка, лет восемнадцать, не больше.

Взрывом ему разворотило живот так, что кишки вывалились наружу, и практически оторвало левую ногу. Он быстро терял кровь, но был ещё жив — молча смотрел в небо голубыми, как оно, глазами, часто-часто дышал сквозь зубы.

Максим сразу понял, что сделать уже ничего нельзя.

Присел рядом, приложил ладони к вискам раненного, вошёл в сверхрежим.

Жемчужно-серая аура красноармейца стремительно тускнела.

Он постарался, насколько это возможно, снять боль и влить в умирающего немного спокойствия и умиротворения.

Частично это удалось — дыхание красноармейца стало ровнее, рот расслабился.

— Потерпи, братишка, — сказал Максим. — Уже скоро.

— Дяденька, — сказал красноармеец. — Я умираю, дяденька?

— Всё будет хорошо, — ответил Максим со всей убеждённостью. — Просто закрой глаза и спи.

— Хорошо, дяденька, — покорно ответил красноармеец. — Только…

— Что?

— Гранаты, противотанковые. Там, на полке. И винтовку мою возьмите. Мне она уже не…

Аура погасла.

Максим закрыл ему глаза, взял винтовку, рассовал по карманам шинели запасные обоймы.

Гранаты, что-то он говорил про гранаты.

Гранаты оказались на земляной полке в ячейке. Две тяжёлые противотанковые РПГ-40 и три противопехотные РГД-33.

Максим забрал все и метнулся к себе в ячейку.

Танки и пехота были уже довольно близко — сотни полторы метров.

Он разложил гранаты на точно такой же полке и открыл огонь из винтовки. С такого расстояния попасть по живой мишени не представляло для него ни малейших трудностей.

Максим успел расстрелять две обоймы, выбив десяток немецких солдат, когда один из Pz IV приблизился почти вплотную.

Рёв двигателя и лязг гусениц на какое-то время перекрыли остальные звуки боя и, когда до танка оставалось метров десять, Максим схватил с полки обе РПГ-40 и сел на землю, втянув голову в плечи.

Через секунду бронированное брюхо танка закрыло небо, вонь отработанного топлива ударила в ноздри, и в следующую секунду танк переполз через окоп.

И тут же ему в моторное отделение, одна за другой, полетели две противотанковые гранаты.

Грохнуло раз, и второй. Мотор танка вспыхнул, и тот остановился, успев проползти метров пятнадцать-шестнадцать.

Открылись люки, и немецкие танкисты попытались покинуть горящую машину.

Увы, они и представить себе не могли, насколько меткий стрелок поджидает сзади этого момента.

Максим хладнокровно расстрелял из винтовки всех пятерых и вернулся в свою ячейку.

К этому времени немецкая пехота, понеся большие потери, залегла.

Нескольким танкам удалось доползти до советских окопов, а некоторым и переползти через них, но все они уже были подбиты: одни расстреляли вблизи из противотанковых пушек, другие закидали гранатами и бутылками с зажигательной смесью красноармейцы.

Уцелевшие, продолжая огрызаться пушечным и пулемётным огнём, поползли назад.

Вслед за ними побежала назад пехота.

Атака захлебнулась.

Как всегда после боя слегка потряхивало от переизбытка адреналина.

Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов и сбив адреналиновый выплеск, Максим по ходу сообщения направился в блиндаж.

Ротный Сергеев уже был на месте. Стоял у стола, чиркал спичками, прикуривая папиросу. Первая спичка сломалась, вторая не загорелась. С третьей получилось.

— А, Коля, — сказал он, глубоко затянувшись и выпустив дым. — Мне уже доложили, как ты воевал. В общем и целом. Танк ты подбил?

— Я. Танк подбил, танкистов убил. Всех пятерых. А до этого ещё с десяток. Из чужой винтовки, — Максим присел на тот же табурет. — Там, рядом со мной, красноармейца… насмерть. Мина. Воспользовался его оружием.

— Молодец, — сказал Сергеев и тоже сел. Заглянув в кружку, выплеснул на земляной пол остатки чая. — Похороним, как положено, не волнуйся. Чаю хочешь?

— Нет, спасибо. Мои как?

— Оба живы. Геройски воевали. Сейчас подойдут.

В дверь блиндажа постучали.

— Войдите! — разрешил Сергеев.

Вошли Николаев и Герсамия.

— Товарищ старший лейтенант, — вскинул руку к шапке Герсамия. — Рядовые Герсамия и Николаев по вашему приказанию явились!

Максим обернулся.

Глаза Герсамия, и без того довольно выразительные, расширились.

— Вах! — сказал он. — Товарищ лейтенант! Живы!

Якут Николаев расплылся в улыбке, отчего его и без того узкие глаза превратились в щелки:

— Здравия желаю, товарищ лейтенант!

— Черти, — сказал Максим. — Как же я рад вас видеть!

Он поднялся с табуретки и обнял солдат одного за другим.

После чего изложил им, зачем приехал.

Николаев и Герсамия переглянулись.

— Там, куда я вас зову, будет не менее опасно, чем здесь, — добавил Максим. — Даже более. Вспомните аэродром под Ромоданом. Не факт, что всё получится так же красиво, и мы вернёмся живыми. Одно могу обещать — за успешное выполнение задания все будут представлены к правительственным наградам и скучно точно не будет.

— Это хорошо, — сказал Герсамия. — Мы, грузины, любим, когда весело.

— Мы, якуты, в этом от вас не отстанем, — с непроницаемым лицом заметил Николаев.

— Значит, согласны? — спросил Максим.

— Согласны, товарищ лейтенант государственной безопасности, — сказал Герсамия. — Один вопрос можно?

— Хоть два.

— Мы теперь тоже в войска НКВД перейдём?

— Да, — подтвердил Максим. — Что такое Отдельная мотострелковая бригада особого назначения знаете?

— Слышали, — сказал Николаев. — Говорят, они какую-то особенную подготовку проходят.

— Всё верно, — подтвердил Максим. — И вы пройдёте, — он посмотрел на Сергеева. — Ну что, товарищ старший лейтенант, вы сами всё слышали.

— Да, — подтвердил Сергеев, — слышал. Жалко хороших бойцов отпускать, но слово есть слово. Можете идти, товарищи красноармейцы. — Ждите приказа о переводе.

Николаев и Герсамия синхронно вскинули правые ладони к шапкам, повернулись через левое плечо и вышли из блиндажа.

— Но ты мне, Коля, всё равно теперь бутылку должен, — сказал Сергеев. — Таких орлов тебе отдаю!

— Будем живы, поставлю, — пообещал Максим.

— Договорились, — сказал Сергеев. — А представление комдиву тебе на Красную Звезду я напишу, можешь не сомневаться. За танк и прочее.

— Спасибо, — сказал Максим. — Лучше ребятам.

Когда Максим добрался до Звенигорода, было всего половина одиннадцатого всё ещё утра. Он нашёл комдива Пронина, доложил ему кратко о результатах, вышел из здания штаба и нашёл свою «эмку». Сержант государственной безопасности Иван Кошуба спал сном праведника, откинув голову на сиденье.

Максим постучал в окно.

Шофёр мгновенно проснулся и опустил стекло.

— Товарищ лейтенант, — констатировал он. — Ну как?

— Всё нормально. Скажи, одёжная щётка у тебя есть?

— Обязательно.

Максим взял щётку, почистился, как мог у колонки с водой и сел в машину.

— Заводи, — сказал. — Поехали.

— В Москву? — на всякий случай спросил Кошуба.

— В Москву, — подтвердил Максим.

Обратно доехали не так быстро, но всё-таки в двенадцать тридцать пять, как раз к обеду, Максим постучал в кабинет Михеева.

— Я же тебя просил не лезть на рожон, — досадливо сказал Михеев, выслушав его рапорт.

— Кто же знал, что в честь моего прибытия немцы начнут атаку, — сказал Максим. — Деваться было некуда. Или ты считаешь, что я должен был ретироваться в тыл?

— Нет, конечно, — сказал Михеев. — Это я так, ворчу. Не люблю, когда не по-моему выходит.

— Сам не люблю, — сказал Максим. — Но на самом деле вышло-то по-нашему. Бойцов своих я нашёл, это главное.

— Будем так считать. Ладно, сегодня отдыхай, а завтра, в семь тридцать я тебя жду.

— Почему в семь тридцать, если парад в десять?

— Время перенесли.На восемь часов. Об этом пока мало кто знает, но тем, кому положено, знают. Остальным вскоре донесут. В части их касающихся.

— Безопасность? — догадался Максим.

— Она. Надеюсь, тебя не надо предупреждать, что болтать об этом не следует?

— Обижаете, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга.

— Тебя, пожалуй, обидишь… Ладно, свободен.

Максим спустился в столовую, пообедал и вышел на улицу. Вдохнул холодный московский воздух и, не торопясь, пошёл в сторону Лефортово. Целая половина дня отдыха — это был царский подарок, и он намеревался воспользоваться им полностью, до последней минуты.

Глава пятнадцатая

В ночь на седьмое ноября погода изменилась.

Поздним вечером шестого Максим специально выбрался на крышу общежития, чтобы понаблюдать за небом.

Всё было в точности так, как ему рассказал КИР, в необъятной квантовой памяти которого имелись даже сведения о том, какой была погода в Москве седьмого ноября тысяча девятьсот сорок первого года.

Давление упало, небо покрыли высокие прозрачные перистые облака, видимые в свете взошедшей луны.

Вокруг самой луны светилось гало — верный признак приближающегося циклона.

Утром большими тяжёлыми хлопьями пошёл снег.

Однако было не слишком холодно — минус четыре по Цельсию не та температура, при которой русский человек мёрзнет. Если он, конечно, одет по погоде.

Максим был одет по погоде. Только сменил повседневную одежду, включая шинель, на парадную. Сапоги начистил с вечера, с вечера же позаботился о раннем завтраке, приготовив себе пару бутербродов и завернув их, чтобы не подсохли, в вощёную бумагу.

Утром выпил горячего чаю с бутербродами, оделся, вышел на улицу.

Трамвая ждать не стал — быстрым шагом спустился по Красноказарменной к Яузе, перешёл по мосту на другой берег и вскоре оказался возле станции метро Бауманская.

Доехал на метро до Площади Революции, оттуда за пять минут добрался пешком до площади Дзержинского, где уже ожидала «эмка» Михеева.

Места им определили на трибунах у Мавзолея. Ночью с него сняли маскировку, которая успешно превращала Мавзолей в «трёхэтажный жилой дом», и теперь гробница Владимира Ильича Ленина обрела прежний мрачновато-торжественный вид.

Два громадных портрета, — Ленина и Сталина — укреплённых на фасаде ГУМа, подчёркивали неизменную приверженность партии и народа идеалам марксизма-ленинизма и твёрдую веру в скорейшую победу. Сначала над немецким фашизмом в этой великой войне, а затем, в планетарном масштабе, и над капитализмом.

Ровно в восемь часов утра, после боя курантов на Спасской башне, из репродукторов донёсся знакомый, достающий до самого сердца, голос Левитана:

— Внимание! Говорят все радиостанции Советского Союза. Центральная радиостанция Москвы начинает передачу с Красной площади парада частей Красной Армии, посвященного двадцать четвёртой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции!

В какой-то момент Максим забыл, кто он такой на самом деле.

Он полностью растворился в этом времени, в этом торжественном дне седьмого ноября одна тысяча девятьсот сорок первого года.

В этом лёгком морозце.

В этих, летящих с низкого серого неба хлопьях снега.

В этом Советском Союзе.

Даже в речи товарища Сталина, которая вскоре зазвучала из громкоговорителей.

— Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, рабочие и работницы, колхозники и колхозницы, работники интеллигентского труда, братья и сестры в тылу нашего врага, временно попавшие под иго немецких разбойников, наши славные партизаны и партизанки, разрушающие тылы немецких захватчиков! — начал Сталин. — От имени Советского правительства и нашей большевистской партии приветствую вас и поздравляю с двадцать четвёртой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции!

Казалось, вся страна замерла, впитывая слова вождя.

Так иссушённая засухой земля впитывает долгожданный дождь, пролившийся над ней в тот самый критический момент.

Так голодающий получает вожделенную тарелку горячей похлёбки.

Так уходит отчаяние и приходит надежда.

— Бывали дни, когда наша страна находилась в еще более тяжелом положении, — продолжал Сталин. — Вспомните тысяча девятьсот восемнадцатый год, когда мы праздновали первую годовщину Октябрьской революции. Три четверти нашей страны находилось тогда в руках иностранных интервентов…

Максим никогда раньше не слушал этой речи Сталина. Незачем было. Поэтому теперь, как и миллионы советских людей, внимал ей впервые.

Сталин говорил, что положение страны сейчас намного лучше, чем было двадцать три года назад. Мы стали гораздо сильнее и богаче. У нас появились союзники, которых совсем не было тогда, в первые годы советской власти, и которые сегодня вместе с нами «держат единый фронт против немецких захватчиков».

Страна слушала.

Тихо падал снег.

Сталин говорил.

О том, что Германия уже потеряла около четырёх миллионов своих солдат (здесь товарищ Сталин, преувеличил, подумал Максим. На самом деле меньше. Но, если надо четыре миллиона, пусть будет четыре), скоро не выдержит такого напряжения и где-то через годик «должна лопнуть под тяжестью своих преступлений».

Максим знал, что ни через год, ни через два Германия не лопнет, и будет продолжать сражаться.

Но верить в это хотелось.

Как верил сейчас словам Сталина весь советский народ.

Тем временем речь вождя подошла к концу.

— Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки! На вас смотрит весь мир как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощенные народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина!

За полный разгром немецких захватчиков!

Смерть немецким оккупантам!

Да здравствует наша славная Родина, ее свобода, ее независимость!

Под знаменем Ленина — вперед, к победе!

Грянул марш «Прощание славянки».

Величайший по своему значению в истории человечества военный парад начался.

Однажды, много-много лет вперёд, Максиму довелось присутствовать на параде на Красной площади. Девятого мая две тысячи девяностого года. Он — студент Бауманки, а парад был посвящён стосорокапятилетию победы в Великой Отечественной войне.

Очень странно употреблять прошедшее время по отношению к событиям, которые ещё не произошли, подумал в который раз Максим. Интересно, сколько ещё пройдёт времени, прежде чем он привыкнет к этому парадоксу?

Это было грандиозное зрелище, которое демонстрировало всему миру несокрушимую мощь советской армии, оснащённой такими системами вооружений, аналогов которых зачастую не было даже у самых развитых и сильных держав конца двадцать первого века.

Дабы никому в голову не могла прийти мысль повторить безумные попытки уничтожить Советский Союз и Россию военным путём.

Попытки как двадцатого, так и двадцать первого века.

Не считая множества подобных попыток прошлых веков.

Но даже тот, невероятный по красоте и мощи военный парад две тысячи девяностого года не шёл ни в какое сравнение с этим парадом года тысяча девятьсот сорок первого.

Да, тогда, в будущем, чеканя шаг, по Красной площади шли колонны мобильной штурмовой пехоты, закованной в углеритовую броню и вооружённой автоматами концерна «Калашников» последнего поколения.

Тягачи с гиперзвуковыми «скачущими» баллистическими, практически неуязвимыми для ПВО, ракетами, способными находиться в полёте месяцами. Каждая из них могла гарантированно уничтожить город размером с Вашингтон или мощный укрепрайон.

Танки с тройной поляризованной углеритовой бронёй и противодроновой защитой, вооружённые самонаводящимися гиперзвуковыми ракетами и автоматическими орудиями, которые выпускали до двадцати четырёх снарядов минуту и попадали в коробку из-под обуви на расстоянии шесть километров.

Беспилотные самоходные артиллерийские орудия и миномёты.

Рои дронов всех видов — от лёгких разведывательных до тяжелых ударных.

Роботы-сапёры и роботы-эвакуаторы раненых с поля боя.

Истребители Су-85, способные подниматься на высоту до ста километров, фактически выходя в космическое пространство, и наносить оттуда удары ракетами и управляемыми авиабомбами, оставаясь недосягаемыми практически для любых средств ПВО.

И многое, многое другое, чего и представить себе не могли люди этого времени, дажеобладающие самой богатой фантазией.

А здесь Максим видел солдат в серых шинелях, вооружённых трёхлинейками.

Конницу, славную сабельными ударами.

Грузовики ГАЗ-АА, «полуторки», с пехотой в пробиваемых насквозь винтовочной и автоматной пулей деревянных кузовах, тянущие за собой примитивную артиллерию.

Танки.

В основном, лёгкие, устаревшие уже даже для этой войны БТ-7 и Т-60, но в самом конце прошли и более серьёзные машины — «тридцатьчетвёрки» с 76-мм орудиями и десяток тяжёлых КВ-1.

Ещё раз.

Никакого сравнения.

Но Максим знал и видел, что эти, плохо вооружённые (с точки зрения человека конца двадцать первого века, конечно) и не слишком красиво и стройно марширующие люди, вскоре остановят врага, который шутя завоевал половину Европы.

Кровью своей остановят, мужеством своим, своей несгибаемой волей, умением воевать любым оружием и стоять под огнём до конца.

Так что извините, ребята, но этот парад круче, думал Максим, сидя на трибуне.

Пожалуй, ничего круче я в свой жизни не видел.

Он знал, что многие подразделения с парада отправятся прямиком на фронт и в какой-то момент пожалел, что не сидит сейчас в кузове «полуторки» с трёхлинейной винтовкой в руках или, по крайней мере, в кабине истребителя готового вылететь навстречу немецким бомбардировщикам (да, погода нелётная, но всякое бывает).

— Сейчас бы с ними, а КИР? — мысленно обратился он к своему верному товарищу и помощнику.

— Не разделяю твоего энтузиазма, — буркнул Корабельный Искусственный Разум. — Всему должно быть своё место и время. Твоё место в это время — здесь. Вот и будь доволен. Только вчера из боя вышел, мало тебе?

— Всё-таки ты зануда, — сообщил ему Максим.

— А ты — неисправимый мечтатель и романтик, — парировал КИР. — Даже удивительно, откуда это в тебе до сих пор берётся.

— В смысле?

— В смысле, если верить художественной литературе, а также исследованиям в области психологии, человек, прошедший через столько крови и смертей, сколько преодолел ты, должен уже, наконец, стать толстокожим прагматиком и фаталистом-нигилистом.

— Не верь всему, что написано, — наставительно заметил Максим. — Человеческий характер иногда способен на удивительную стойкость, ничем его не проймёшь.

— Да уж вижу, — сказал КИР и умолк.

Следующая неделя прошла в напряжённой подготовке. Прибыли с фронта Герсамия и Николаев. Помимо радиста Яна Коса к группе Максима по рекомендации Судоплатова присоединился взрывник-сапёр Савватий Озеров.

Лет двадцати восьми, будто свитый из жил, он производил впечатление очень сильного и выносливого человека.

Правда, вытянуть из него больше одного слова было весьма трудно.

Причём слова эти были категорически не уставные. «Да», «нет», «сделаем, командир» — самые употребляемые.

— Понимаешь, он из енисейских староверов, — сообщил Максиму Судоплатов. — Сапёр и взрывник от бога, но в того же бога верует твёрдо и ничем из него эту веру не вышибить. Возьми его к себе, а?

— Подальше с глаз начальства? — догадался Максим.

— Ага, — честно подтвердил Судоплатов. — Мы же, всё-таки, НКВД, а его в партию на аркане не затащишь, и в светлое коммунистическое завтра он верить отказывается категорически. Но воюет при этом геройски. У него уже «За отвагу» имеется, а Красной Звезды до сих пор нет только потому, что старовер. Такая, вот, загогулина получается. Я вообще боюсь, какбы его не посадили. Накатает какая-нибудь сволочь донос, машина закрутится, и даже я помочь не смогу.

Максим проверил знания и умения Савватия, и они его вполне устроили.

Поговорил и с самим красноармейцем.

Разговор получился коротким, но результативным.

— В мой отряд хочешь? Мне нужен хороший взрывник. Будем убивать немцев в их тылу.

— Да.

— С парашютом прыгал?

— Нет.

— Учиться готов?

— Да.

Таким образом, диверсионно-разведывательный отряд Максима сформировался в следующем составе: командир Николай Свят, радист Ян Кос, пулемётчик Муса Герсамия, снайпер Иван Николаев, взрывник и сапёр Савватий Озеров.

Пять человек. Вроде бы немного, но каждый мастер своего дела и стоит двоих, если не троих обычных бойцов. Не считая самого Максима, который один стоит роты.

С парашютом за эту неделю они прыгали трижды. Один раз днём, на поле, и дважды ночью — наполе и лес.

— Этого очень мало, — бурчал инструктор по имени Аслан Бероев. — Я бы сказал, категорически мало. Особенно, если учесть, что трое из вас вообще никогда с парашютом непрыгали.

— Они быстро учатся, — заверил Максим.

— Только на это и надежда… Сами-то вы, товарищ лейтенант государственной безопасности, ночью с парашютом прыгали?

— Прыгал, — уверенно соврал Максим. — Но с удовольствием пройду инструктаж ещё раз.

Дневной прыжок, несмотря на довольно сильный ветер и мороз, прошёл удачно, и новоявленные парашютисты были полны восторга неофитов и энтузиазма.

Кроме Яна Коса, который не преминул в очередной раз упомянуть, что прыгать не любит, но будет, раз уж деваться некуда.

— Самое главное в ночных прыжках — контролировать высоту, — рассказывал инструктор. — Запоминайте с первого раза, повторять не стану. Отсчёт времени — это первое. Покинули самолёт, отсчитываем те же три секунды, что и при дневном прыжке — двадцать один, двадцать два, двадцать три. Выдергиваем кольцо. Сразу после раскрытия ловим горизонт. Как? По световым бликам на линии горизонта, они всегда есть. Если ночь лунная — можно поймать отражение в реке, если она есть внизу, или озере, другом водоёме. Если ночь безлунная, или луна скрыта за облаками, ловите любой отсвет внизу. Прожектор. Костёр. Даже огонь далёкого выстрела поможет определить примерную высоту. Главное, чтобы стреляли не по вам, конечно. И в каждый момент, чем ближе к земле, будьте готовы к встрече с ней! В каждый! — повторил он. — То есть, ноги вместе, чуть согнуты и напряжены. Теперь о прыжках на лес. Ночных прыжках на лес. У вас будут хорошие фонарики. Когда по вашим расчетам до земли останется метров сто, включайте и светите вниз. Лучше всего, конечно, попасть на поляну. Не получится — ничего страшного. Не выпуская строп, руки разворачиваете внутренней стороной к себе — вот так, — он показал. — Защищаете таким образом лицо и вены на руках. Ноги — вместе! Плотно сомкнуты! Подбородок прижать к груди. Быть готовым к жёстким ударам о ветви и землю. Если повисли высоко над землёй, используйте тот же фонарик, нож, а также стропы запасного парашюта, чтобы спуститься. Эх, мало времени для тренировок. Мало!

— Времени всегда мало, товарищ инструктор, — успокаивающе сказал Максим.- Времени мало, войны много. Ничего, мы ребята фартовые, всё будет отлично. Только, вот, насчёт фонарика, боюсь, не получится. Миссия у нас секретная, прыгнуть должны как можно незаметнее для противника. Поэтому фонарики — отставить.

— Отставить так отставить, — согласился Бероев. — Но всё остальное соблюдать в обязательном порядке.

Прыжки обошлись без происшествий, как будто сама судьба хранила отряд Максима. Никто ничего не сломал, а пара ушибов и царапин в счёт не идёт.

Лыжный марш-бросок на десять километров тоже прошёл штатно. Оказалось, что на лыжах умеют ходить все. Включая Герсамия и Коса.

Первого научили этой нехитрой науке ещё до войны, на срочной службе, а второй ходил на лыжах в детстве и даже участвовал в школьных соревнованиях.

— Польша, конечно, не Россия, не так холодно, но снег у нас тоже бывает, — не без гордости заметил он. — Только учтите, что мне, кроме всего прочего, ещё и рацию на себе тащить. Так что строго не судите, если отстану.

— Всего-то десять килограмм твой «Север» весит, — сказал Максим. — Это вместе с батареями питания. Так что не плач, «дегтярь» Герсамия с полным диском — двенадцать.

— Герсамия — большой и сильный грузин, а я — худой мечтательный поляк, — быстро сказал Кос. — Есть разница!

— Будешь много разговаривать, мечтательный поляк, возьмёшь запасные батареи, — пригрозил Максим.

— Молчу, молчу…

С радиостанцией им повезло. Коротковолновую малогабаритную «Север», способную обеспечить связь минимум на четыреста километров, а при благоприятных условиях и больше, советская промышленность только-только начала выпускать, и первые изделия шли диверсионно-разведывательным подразделениям и некоторым партизанским отрядам.

Псевдоним для связи Максим взял себе простой — Гитарист.

— Почему Гитарист? — спросил Михеев.

— Весь отряд — музыканты, — предложил Максим. — Ян Кос — Пианист, что совершенно естественно. Муса Герсамия — Трубач. Иван Николаев — Скрипач. Савватий Озеров — Ударник. Операция — концерт. Оружие и снаряжение — инструменты. План — ноты. Ну и так далее.

— Тогда я кто? — спросил Михеев. — Директор консерватории?

— Лучше Ректор, — сказал Максим. — Так солиднее и непонятнее.

— Принимается, — чуть подумав, кивнул Михеев.

А ещё на вооружении диверсионно-разведывательного отряда Максима имелись английские магнитные мины Clam MK III. Удобнейшая штука для той работы, которую им предстояло выполнить.

Глава шестнадцатая

План операции был разработан лично Михеевым при участии Судоплатова и — на последнем этапе — Максима.

Задачу ставил непосредственно Михеев:

— Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, немцы продолжают рваться к Москве. Всю обстановку я тебе докладывать не собираюсь, агитировать тоже. Сам с усами. Скажу только, что сейчас одним из важнейших вопросов для немцев является вопрос снабжения. Они несут громадные потери. По нашим данным в их стрелковых ротах осталось по пятьдесят-шестьдесят человек, многие ранены, обморожены, болеют. Частям, особенно тем, кто на передовой, катастрофически не хватает тёплого зимнего обмундирования, танков, горючего, продовольствия, боеприпасов. Вот, смотри сюда, — он показал на карте, расстеленной на столе. — Это Вязьма. Нас интересует не столько город, сколько вяземский железнодорожный узел, через который идёт снабжение. По данным нашей разведки, двадцать четвёртого ноября, в понедельник, в Вязьму должны прибыть несколько крупных эшелонов с новыми танками, горючим, боеприпасами, зимним обмундированием и продовольствием. Ваша задача — взорвать эшелоны с горючим. Вас выбросят вот в этом районе, — он показал. — Лесной массив к востоку от города, сразу за печально известным Бознянским болотом. Там имеется охотничья заимка, примерно в восьми километрах от черты города. Будет вашей базой, — он замолчал, закурил, внимательно и хмуро глядя на карту.

— Почему печально известным? — спросил Максим.

— А… — неохотно ответил Михеев. — Там братская могила наших людей. Тридцать первого июля немцы нанесли бомбовой удар по железнодорожной станции. Как раз в тот момент, когда там скопилось несколько эшелонов. С гражданскими, военными, ранеными, техникой, горючим. Страшный был удар, надо признать. Нам нечем было ответить. Ни зениток, ни истребителей. Безнаказанно утюжили. Те, кто выжил, рассказывают, что это был натуральный ад. Всё горело и взрывалось.

— А болото причём?

— Так ведь бежать было некуда, побежали к болоту, оно там рядом, сразу за путями начинается, можно сказать. Женщины, дети, старики, — все, кто мог, побежали. Там и утонули. Сотни людей. Немцы туда не суются — топко да и делать нечего, партизан там нет. Сейчас, правда, всё замёрзло, по льду можно пройти. Вот и воспользуетесь. Отомстим, гадам, за тридцать первое июля. Пусть они там все сгорят.

— Одновременно с подрывом эшелонов с горючим, наши бомбёры нанесут удар? — догадался Максим.

— Да, — подтвердил Михеев. — Такой план. Вам эшелоны с танками и прочим не по зубам. Поэтому — горючее. Как только взлетят на воздух цистерны с топливом, начнётся паника. Тут-то и вступит в дело наша авиация. Если перед налётом успеете уничтожить пару-тройку зенитных расчетов — будет вообще отлично. Да, вы будете не одни. В Вязьме работает наше подполье, есть там и железнодорожники. Они помогут. Что ещё…

— Отход, — напомнил Максим.

— Это самое трудное, — вздохнул Михеев. — Короткий отход — на запасную базу, которую нужно будет оборудовать сразу по прибытии. А вот потом… Эвакуировать вас, как ты понимаешь, некому и нечем. Была мысль о самолёте, но мы от неё отказались. Догадываешься, почему?

— У-2 незаметный, проскользнёт, и даже сядет и взлетит, но он двухместный, — ответил Максим. — А нас пятеро. Плюс оружие, боеприпасы и всё прочее. Более тяжёлая машина нужна, Ли-2 или бомбёр, куда мы все влезем. Но для них взлётно-посадочную подготовить — та ещё задача, практически нереально. Да и шанс, что их собьют ещё на подлёте слишком велик.

— Правильно понимаешь, — кивнул Михеев. — Погоди, про какой ещё Ли-2 ты говоришь?

Упс, подумал Максим. Никогда ещё Штирлиц не был так близко к провалу.

— Так это… Мы в Москву на таком летели из Ростова. Американский «Дуглас» переделанный. ПС-84 называется. А Ли-2 — это его неофициальное название. Лётчики его так называют.

— Первый раз слышу, — сказал Михеев. — Почему Ли-2?

— Так ведь переделкой «Дугласа» под наши условия инженер Лисунов занимается, — пожал плечами Максим. — Как его… — он сделал вид, что задумался.

— Борис Павлович, — подсказал КИР. — Завод из Химок ещё в сентябре в Ташкент эвакуировали.

— Борис Павлович, — сделал вид, что вспомнил Максим. — В Ташкенте, так? Поэтому и Ли-2.

— Чёрт знает что, — сказал Михеев.

— Чему ты удивляешься? И-16 у нас «ишачок», Ил-2 — «горбатый», Ме-109 — «худой». Обычное дело.

— Ну-ну, — Михеев испытывающе посмотрел на Максима. Тот встретил его взгляд спокойно и даже где-то безмятежно. — Ладно, неважно, пусть будет Ли-2. В главном ты прав — самолётом слишком трудно и опасно. Прорываться через линию фронта тоже опасно, да и незачем. Поэтому план такой. Продолжаете громить тылы врага и постепенно двигаетесь к Малоярославцу, — он показал на карте. — Задача — оказаться и укрепиться в его окрестностях к Новому году. Лучше — к немецкому Рождеству.

— То есть, к двадцать пятому декабря, — сказал Максим.

— Именно.

— Почему Малоярославец?

— Всему своё время, подробности узнаешь позже. Возможно, к слову, что это будет не Малоярославец. Рацию берегите, — добавил он. — Связь нам потребуется очень хорошая.

— Есть беречь рацию, — ответил Максим.

Он догадался, почему Малоярославец, но вслух свою догадку высказывать не стал. Хватит с него и Ли-2.

Советское контрнаступление под Москвой, которое начнётся уже совсем скоро. Он не помнил точно, когда Красная Армия освободила Малоярославец (потом можно будет уточнить у КИРа), но уже понятно, что случится это в конце этого или начале следующего года. Так что и линию фронта переходить не надо. Просто дождаться своих.

Ночь выброски пришлась на двадцатое ноября, четверг.

К этому времени отряд был полностью экипирован и подготовлен настолько хорошо, насколько это вообще было возможно за столь короткий срок.

Даже получилось совершить ещё два ночных прыжка с парашютом, чему Максим был особенно рад, — его бойцы набрались опыта, а опыт в столь важном деле решает многое.

Как и все советские люди, Максим неоднократно читал и слышал о том, что в ноябре–декабре тысяча девятьсот сорок первого года на стороне Красной Армии мощно выступил русский «генерал Мороз». Мол, без него удержать Москву было бы гораздо труднее. Почему? Логика простая. Мы, русские и советские люди, к морозам и метелям привыкли, а для немцев — это чистый экстрим. Дополнительный фактор, заметно снижающий боеспособность вермахта. В общем, всё по старой поговорке, гласящей «что русскому здорово, то немцу — смерть».

В реальности (по крайней мере, в этой реальности, потому что до конца Максим так и не был уверен, что эта реальность — не альтернативная) всё оказалось немного иначе. Если не сказать, совсем иначе.

Уже вовсю катила вторая половина ноября, пятнадцатого числа началась вторая волна наступления немцев на Москву, а каких-то особенных морозов не наблюдалось.

Минус восемь, минус шесть, минус десять. Один раз было аж целых минус двенадцать. Несерьёзно. Даже в том будущем, которое лично для Максима стало прошлым, для Москвы и Подмосковья это бы считалось разве что чуть холоднее обычного. Всех дел — одеться потеплее, да питаться погорячее. Снег? А что снег? Обычный снежный покров, приятно под ногами скрипит, мы и не такое видали.

Опять же, осенней непролазной грязи конец пришёл. Смёрзлась она, дороги опять стали проходимы и для гусеничной и для колёсной техники, а уж для пехоты на своих двоих и вовсе речи нет.

Так что не надо сказок про жуткие морозы, не они остановили немцев под Москвой, а советские солдаты и весь советский народ. Мужеством своим и беззаветной любовью к Родине.

Эти мысли и настроение — про мужество и любовь — Максим и постарался вложить в головы своим подчинённым перед погрузкой в самолёт.

Долго не распинался, люди, по его мнению, были достаточно мотивированы на выполнение задания. Но слово поддержки никогда не помешает.

— Будем помнить о тех, кто сейчас бьёт немца в окопах под Москвой, — закончил Максим. — И о тех, кто не спит ночами, изготавливая боевую технику, оружие и боеприпасы на заводах, эвакуированных в тыл. Наша задача — помочь им. И мы это сделаем. Сделаем?

— Конечно, сделаем, командир, — ответил Герсамия за всех. — Даже не сомневайся.

— Тогда пошли, — приказал Максим.

Двести с небольшим километров от Москвы до Вязьмы десантный ПС-84 (Максим учёл свою ошибку и перестал называть этот самолёт Ли-2 даже в мыслях) преодолел меньше чем за час.

Ночь выдалась бесснежной, тоненький месяц только вчера родившейся луны прятался за плотными облаками, и землю внизу освещали лишь редкие по ночному времени вспышки выстрелов.

Впрочем, непосредственно над самой линией фронта самолёт прошёл, спрятавшись в облаках и только ближе к точке выброски начал снижение.

«Готовность две минуты» — показал штурман, высунувшись из кабины.

Максим показал ему большой палец — готовы, мол.

Штурман кивнул, скрылся, но вскоре появился снова. Прошёл в хвост самолёта, открыл дверь. Ледяной зимний воздух ворвался в салон.

«Пора!» — показал штурман.

Отяд — один за другим — покинул самолёт.

Максим прыгал последним.

Он знал, что высота выброски небольшая — всего около двухсот метров, поэтому времени на ориентировку после раскрытия купола остаётся не много.

Впрочем, ему, с его ночным зрением, хватило.

Внизу расстилался лесной массив. Заметив удобную поляну левее, Максим подобрал стропы и вскоре удачно приземлился на снег.

Сантиметров пятнадцать, отметил про себя. Нормально. И морозец не больше десяти градусов. Тоже нормально.

Он собрал парашют, прислушался.

Тихо.

А, нет, не тихо.

Что-то шебуршится в полусотне метров к северо-западу. Там, где уже деревья. Вернее, не что-то, а кто-то.

И я даже догадываюсь, кто, подумал Максим, направляясь в ту сторону.

— Kurwa, — явственно расслышал он, как только вступил под деревья. Далее треск ветвей и уже на смеси русского и польского. — Вот же курва!

Янек ругался шёпотом, но Максим всё равно его слышал.

Вскоре и увидел.

Радист висел метрах в трёх над землёй, зацепившись парашютом за ветви деревьев и раскачивался, надеясь, что парашют отцепится. Парашют не отцеплялся. Только густо слетал снег с веток.

— Тихо, тихо, — сказал Максим, подходя ближе. — Не дёргайся, Янек.

Поляк замер, повернул голову.

— Товарищ командир, — произнёс громким шёпотом. — Как вы вовремя!

— Я всегда вовремя, — сказал Максим. — Просто достань нож и перережь стропы. Здесь невысоко, упадёшь в снег.

Раздался приближающийся гул моторов.

Это их самолёт, развернувшись и снизившись метров до семидесяти-шестидесяти, снова заходил на круг, чтобы сбросить оставшееся снаряжение, упакованное в специальные резиновые мешки: палатку, дополнительную тёплую одежду, печку, продукты, боеприпасы, немецкое оружие и форму, лыжи.

— Тихо, — поднял руку Максим. — Повиси пока.

Поляк затих.

Пум. Пум. Пум. Пум.

Максим отчётливо слышал, где падают мешки. Засекал направление, примерно определял расстояние, запоминал.

Звук моторов стал удаляться, постепенно затих вдали.

— Теперь давай, — разрешил Максим. — Только на бок падай, если что, на спине рация у тебя.

— Поляка всякий обидеть норовит, — сказал Янек, доставая нож.

— Тебя, пожалуй, обидишь, — сказал Максим.

Парашют неожиданно отцепился от веток, и Кос скользнул вниз, в снег.

Даже не упал, удержался на ногах.

Максим помог ему освободиться от парашюта.

— А где остальные? — спросил Янек.

— Сейчас найдём.

На поиск остальных, а также упавших мешков с оружием, продовольствием и снаряжением ушло около получаса. Все оказались целы, и даже ни один мешок не потерялся.

— Хорошее предзнаменование, — сказал Максим. — Всякое доброе дело должно начинаться с хорошего предзнаменования. Значит, всё у нас получится.

— Вот уж не думал, товарищ командир, что вы верите в предзнаменования, — сказал Кос. — Не похожи вы на суеверного человека.

— Верю я в нашу победу, — ответил Максим. — А хорошие предзнаменования помогают её приблизить. Так что никаких суеверий, чистый расчет.

Ещё через пятнадцать минут, предельно нагрузившись и встав на лыжи, отряд, стараясь идти по одной лыжне, направился в сторону заимки.

На то, чтобы её отыскать времени ушло больше, поскольку ориентироваться в ночном зимнем и незнакомом лесу было не так-то просто.

Однако сориентировались. Помогли карта, компас и лесное чутьё Савватия Озерова.

Заимка — небольшая, вросшая в землю бревенчатая избушка с одним окном, глядящим на юго-восток, стояла в самой гуще леса, среди деревьев, так, что сразу и не заметишь.

Внутри оказался дощатый пол, двухэтажные нары у стен на четверых, печка-буржуйка, стол, четыре табуретки.

На полке нашёлся запас бересты, спички, соль в деревянной солонке и даже, завёрнутый в чистую тряпицу, хороший шмат сала.

— Правильные люди здесь были, — с одобрением заметил обычно молчаливый Озеров.

— Я на полу лягу, — предложил Николаев.

— Лично я не возражаю, — сказал Янек, сбрасывая на нары рацию с плеч. — Как хорошо, когда есть добровольцы.

Запас дров был снаружи, под навесом.

Затопили печку.

Янек вынес рацию, бойцы утоптали снег возле ясеня неподалёку, притащили несколько чурбаков.

Кос установил рацию на большой чурбак, умело забросил на ветку антенну, включил питание, настроился.

— Есть связь, командир, — сообщил.

— Передавай, — сказал Максим. — Музыканты — Консерватории. Здоровье в порядке. Настроение бодрое. Инструменты доставлены. Завтра приступаем к разучиванию нот и организации концерта. Гитарист.

Ян Кос застучал ключом.

Через короткое время пришёл не менее короткий ответ: «Консерватория — Музыкантам. Удачи. Надеемся на бурные и продолжительные аплодисменты. Ректор».

Утром, только рассвело, позавтракали и принялись за устройство запасной базы. Примерное расположение определили ещё в Москве, теперь нужно было решить окончательно.

Для начала Максим послал разведку — Николаева и Озерова. Опытные люди тундры и леса ушли на лыжах на восток, прихватив палатку и печку. Через два часа по своей лыжне вернулся Николаев и сообщил, что место найдено. Примерно в десяти километрах от заимки к востоку с небольшим отклонением на юг.

— Там удобно, — сообщил якут-снайпер. — Речная стрелка, значит, вода под рукой. Реки небольшие, лёд уже встал, но прорубь сделать легко. Сама стрелка густо заросла лесом, в центре полянка. Как раз для палатки. Рядом сосна высокая, крепкая, наблюдательный пункт можно оборудовать, далеко видно будет. Савватий остался палатку ставить и дрова заготавливать.

— Отлично, — сказал Максим. — Николаев, Герсамия, грузимся и на лыжи! Кос, ты здесь. Стереги рацию и заимку. Если, не приведи господь, немцы — хватай рацию, оружие и уходи по нашим следам. Мы их там все вместе встретим. Но это вряд ли, не сунутся сюда немцы. Пока во всяком случае.

— А если наши, русские? — спросил поляк.

— Сам смотри. Если решишь, что свой — пусть идёт. Если нет — убей и тело спрячь.

— Есть, командир, — сказал радист.

— А если он ошибётся? — негромко спросил Герсамия.

— Не ошибусь, — ответил Кос. — Я в Испании воевал, в тринадцатой польской интербригаде имени Ярослава Домбровского. Был под Гвадалахарой, форсировал Эбро. На предателей насмотрелся, сразу вижу.

— Как скажешь, кацо [1], — сказал Герсамия

Уже начало понемногу смеркаться, когда закончили с оборудованием запасной базы. Пора было отправляться в город на разведку.

Максим переоделся в форму немецкого пехотного обер-лейтенанта, встал на лыжи. До опушки его сопровождал неутомимый Николаев. На всякий случай.

Никаких непредвиденных случаев, слава богу, не произошло. Погода оставалась довольно мягкой, мороз держался в пределах минус пяти-минус шести градусов. С неба сеялся мелкий и редкий снежок.

Максим вошёл в город с востока, перейдя Бознянское озеро по уже крепкому льду (Николаев остался на другом берегу).

Перебрался через железнодорожные пути и углубился в переулки.

Шёл твёрдым шагом уверенного в себе человека, немецкого офицера, победителя.

Он знал, что комендантский час начинается с наступлением темноты, и немцы расстреляют всякого местного, кто без соответствующего разрешения окажется на улице (такие разрешения выдавались только тем, кто работал на немцев и должен был задерживаться на работе до определённого часа).

Однако его это не касалось.

Вряд ли немецкий патруль, буде таковой случится, остановит для проверки документов щеголеватого пехотного обер-лейтенанта, шагающего куда-то по своим делам. А если и задержит, то документы у него в полном порядке. И языком он владеет не хуже любого немца.

[1] Друг (груз.)

Глава семнадцатая

На патруль он всё-таки наткнулся.

Двое солдат в сопровождении фельдфебеля вывернули из-за угла, подсвечивая себе дорогу фонариком.

Максим остановился.

Луч фонарика скользнул по нему, ушёл в сторону.

Патруль остановился, солдаты вытянулись, вскинули ладони к козырькам, отдавая честь.

Максим небрежно откозырял в ответ:

— Вольно, парни. Как хорошо, что я вас встретил. Вы давно в этой дыре?

— Две недели, герр обер-лейтенант, — почтительно ответил фельдфебель.

— Я только прибыл. И слегка заплутал.

— А куда вам нужно, герр обер-лейтенант?

— Мне сказали, где-то здесь неподалёку есть бордель, — Максим расслабленно повёл рукой, разыгрывая слегка выпившего человека.

— Офицерский, — уверенно ответил фельфебель. — Так вы правильно идёте. Сейчас прямо, потом справа увидите церковь. Сразу за ней — двухэтажный кирпичный дом. Это он и есть.

— Благодарю, фельдфебель.

— Согрейтесь там за нас, герр обер-лейтенант, — позволил себе небольшую вольность фельдфебель.

— Мой совет, — ответил Максим. — Живее двигайтесь, сразу станет теплее. Знаете, как русские говорят?

— Как?

— Не догоним, так хоть согреемся, — Максим засмеялся пьяным смехом.

— Было бы кого догонять… — пробормотал фельдфебель.

Всё-таки, он был туповат.

— Как этого — кого? Русских догонять, русских. Они бегут — мы догоняем. Заодно и согреваемся. Всё ясно?

— Jawohl! — щёлкнул каблуками фельдфебель.

— Молодец, похвалил Максим. Вытащил из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку с коньяком, приложился к ней, похлопал фельдфебеля по плечу и двинулся дальше преувеличенно твёрдым шагом.

Миновал церковь, указанный двухэтажный дом, пересёк бывшую улицу Ленина и вскоре остановился у невзрачного одноэтажного дома за деревянным забором. В окошке дома теплился свет, там горела свеча. Перед домом, на улице, росла большая липа.

Он прислонился к стволу дерева, сливаясь с ним, и постоял так некоторое время, вслушиваясь и вглядываясь в окружающее пространство.

Никого.

Только пахнет горелым от разрушенного авиабомбой дома на другой стороне улицы, да где-то далеко брешет собака.

Доносится хлопок выстрела, собака визжит и затихает.

Убили.

Он открыл калитку и вошёл. Здесь тоже была собака — вон там, справа, в будке. Сидит тихо, не лает.

Молодец, умный пёс.

Максим тенью скользнул к двери, постучал негромко. Один раз и, после, паузы ещё трижды: тук, тук-тук-тук.

— Кто? — раздался мужской голос.

— Macht auf, — сказал Максим и добавил, имитируя акцент. — Открыффай.

Лязгнул засов, дверь открылась.

Не спрашивая разрешения, Максим шагнул внутрь и быстро закрыл за собой дверь. Снял фуражку.

— Акулич Василий Степанович? — осведомился уже без всякого акцента.

Перед ним со свечой в подсвечнике стоял невысокий кряжистый мужчина, облачённый в холщёвые серые штаны и такую же рубаху. На ногах чуни [1]. Года пятьдесят три-пятьдесят четыре. Седой, бритый, вислоусый.

— Это я, — ответил мужчина.

— Николай, — Максим протянул руку. — Вас должны были предупредить о моём визите.

— Да, конечно, — в глазах мужчины заплясал радостный огонёк. — Ждём вас, проходите.

Максим посмотрел на свои сапоги.

— Не разувайтесь, — сказал Акулич. Обернулся к комнате, позвал: — Марфа! У нас гости, придумай что-нибудь на стол.

— Отставить стол, — сказал Максим. — Вам самим есть нечего, а я не голоден. Вот, держите, — он вытащил из карманов шинели две банки мясных консервов, передал хозяину. — Всё-таки я, пожалуй, разуюсь и разденусь. Тепло у вас.

— Спасибо… — растерянно сказал Акулич.

Максим снял шинель и сапоги, прошёл в комнату. Пол был чистый, дощатый. Топилась печь. На столе горела ещё одна свеча. За столом сидела Марфа — девочка лет четырнадцати с хмурым лицом. Красавицей её назвать было нельзя, но и дурнушкой тоже. На столе перед ней лежала раскрытая книга. Стихи.

Максим чуть прищурился и прочёл про себя несколько строк:

'Я к ней — и пламень роковой

За дерзкий взор мне был наградой,

И я любовь узнал душой

С ее небесною отрадой,

С ее мучительной тоской'

— Дочь моя, Марфа, — представил хозяин. — Марфа, это Николай… как вас по отчеству?

— Неважно, — сказал Максим. — Просто Николай.

— Здравствуйте, — поздоровалась Марфа, вставая со стула.

— Добрый вечер, — ответил Максим. — Пушкина читаете? Это хорошо.

И процитировал дальше наизусть:

— Умчалась года половина;

Я с трепетом открылся ей,

Сказал: люблю тебя, Наина.

Но робкой горести моей

Наина с гордостью внимала,

Лишь прелести свои любя,

И равнодушно отвечала:

«Пастух, я не люблю тебя!» [2]

Марфа слегка покраснела, опустила глаза. Затем посмотрела прямо на Максима.

— Как это вы увидели с порога, что я читаю? — спросила.

— Вот такой я глазастый, — улыбнулся Максим.

Марфа осторожно улыбнулась в ответ, её лицо сразу посветлело, стало милым и симпатичным.

— На, отнеси на кухню, — Василий Степанович передал дочери консервы. — Поставь чайник и посиди там. Нам с товарищем Николаем поговорить надо.

Марфа, прихватив консервы и книжку, упорхнула.

Мужчины уселись за стол.

— Не проболтается подружкам? — счёл необходимым спросить Максим.

— Ну что вы, — сказал Василий Степанович. — Во-первых, какие подружки, не осталось, считай, никого. А потом, она немцев ненавидит и всё понимает, не хуже нас с вами. Мать убило во время бомбёжки, двадцать пятого сентября… — он помолчал, сглотнул комок в горле. — Марфа поздний ребёнок. Только на неё у меня все чаяния теперь. Если, не приведи господь, с ней что-то случится, то и мне жить незачем.

Максим посмотрел на Василия Степановича испытывающим взглядом.

Акулич был железнодорожником, работал в депо и одновременно состоял в вяземском подполье. Его рекомендовали как надёжного человека, преданного Родине. Но с такой любовью к дочери… Не станет ли она, эта любовь, помехой в нужный момент?

Василий Степанович разгадал мысли Максима.

— Думаете, как бы не подвёл Акулич? — усмехнулся он. — Не беспокойтесь, не подведу. Я немцев не меньше вашего ненавижу, и предателей среди Акуличей никогда не было. Сделаю всё, что нужно.

— Да я не волнуюсь, Василий Степанович, что вы. Скажите, куда обычно приходят немецкие эшелоны и где они разгружаются?

— Смотря какие. Если с людьми, с пополнением — непосредственно на станцию. С техникой — тоже туда. Танки, броневики и прочее долго на путях не стоят — сразу на фронт ползут. Ну, день, не больше. С горючим, обмундированием и продовольствием направляются обычно ближе к нам, к паровозному депо. Там стоят какое-то время, иногда день-два, потом разгружаются. Но там всё рядом, поэтому так сразу и не скажешь. Между станцией и депо метров триста-триста пятьдесят, не больше. Станция со стороны города, депо — с другой. Получается, всё вперемешку.

— Депо же должно заниматься починкой вагонов, паровозов, нет?

— Оно так. Мы и занимаемся. Да только в депо народу почти не осталось. Ещё пятого октября, за день до того, как немцы в город вошли, людей, специалистов, эвакуировали в Красноуфимск. Со всем оборудованием. Поэтому те, кто остался, для немцев на вес золота, считай. Не своих же завозить из Германии. Они нас стараются беречь. Ну, как могут, понятно. По крайней мере, с голода и холода не дохнем, как пленные красноармейцы и раненые, которых тут, в Вязьме держат. Ходим, опять же, почти свободно всюду по путям…

Василий Степанович дал много ценнейшей информации.

По его словам выходило, что сейчас, во время немецкого наступления на Москву, сил в самой Вязьме у немцев не много. В том смысле, что войска, прибывающие сюда, практически сразу отправляются на фронт. А сам гарнизон мал, людей немцам не хватает.

— Оно ведь как? — излагал Василий Степанович. — Нас, путейцев, должен конвой всюду сопровождать. Но на деле конвойных мало, очень многие заняты на охране пленных и эшелонов. А те, что есть, предпочитают в депо посидеть, покурить, чаю попить. Или даже чего покрепче. Проверки есть, но редко и о них обычно заранее известно. Тогда всё чин-чинарём.

— Обыски? — спросил Максим.

— Где, в депо? — не понял Акулич.

— И в депо, и в домах путейцев.

— Зачем? — удивился Василий Степанович. — Немцы у нас, считай, непуганые. Партизаны, говорят, на Смоленщине уже появились, но от нас пока далеко.

— А подполье чем занимается?

— Ну как чем… Информацию собираем, раненым и пленным стараемся хоть какую-то еду передать, одежду. Кто-то в лес ушёл, землянки вырыли, оружие копим.

— Хорошо, — сказал Максим. — Значит, действовать будем следующим образом…

Немецкие эшелоны прибыли на станцию Вязьма через два дня, в понедельник, двадцать четвёртого ноября.

Погода не менялась — всё те же минус семь-десять и временами небольшой снег.

За это время отряд Максима, переодевшись в немецкую форму и вооружившись немецким оружием, перетаскал в развалины напротив дома Акулича магнитные мины и надёжно спрятал их там. Место было удобное, — двухэтажный кирпичный дом наполовину был разрушен прямым попаданием бомбы, развалины никто не разбирал (таких развалин по всей Вязьме было полно), и там нашёлся уцелевший, закрывающийся на замок, вход в подвал.

Мины перенесли в ночь с субботы на воскресенье, набив ими маршевые пехотные ранцы.

Сюда же перенесли и рацию.

Обошлось без происшествий.

Если не считать происшествием какого-то не в меру ретивого припозднившегося майора, который остановил свой «опель», когда отряд уже выходил из развалин.

— Что-то случилось, обер-лейтенант? — поинтересовался он у Максима, высунувшись из машины. — Что вы там делали?

Ночь выдалась ясной, и подросший месяц давал достаточно света, чтобы разглядеть погоны.

— Всё в порядке, герр майор, — ответил Максим, подходя ближе и отдавая честь. — Поступили сведения, что в развалинах кто-то прячется. Возможно, беглые красноармейцы. Мы проверили.

— Нашли кого-то?

— Никак нет, герр майор. Одни кошки.

— Кошки — это хорошо, — зачем-то сказал майор и добавил. — Люблю кошек.

Махнул рукой и уехал.

В понедельник эшелоны начали прибывать с раннего утра, один за другим.

Первыми — два эшелона с горючим.

Сразу за ними — эшелон с тёплым обмундированием и продовольствием.

За ними в течение двух часов должны были подойти два смешанных эшелона с техникой и пополнением (все эти сведения раздобыли подпольщики).

Утром в понедельник, как только прибыли эшелоны с горючим, Янек Кос вышел на связь из развалин дома и передал следующую радиограмму: «Всё готово к концерту. Ожидается полный аншлаг. Начало через два часа. Гитарист».

Максим знал, что на подмосковных аэродромах уже прогреваются моторы бомбардировщиков и истребителей прикрытия, и все ждут только этой радиограммы.

Ответ пришёл незамедлительно.

«Удачи всем нам. Ректор».

— Начинаем, — скомандовал Максим.

Два эшелона с горючим. На пятьдесят пять и шестьдесят цистерн фирмы «Юрдинген».

В каждой цистерне объёмом тридцать кубических метров больше двадцати тонн бензина.

Каждая цистерна восемь метров и семьдесят два сантиметра в длину от буфера до буфера.

Один эшелон в шестьдесят цистерн — пятьсот двадцать три метра длиной.

Второй — четыреста семьдесят девять.

Это без паровозов.

«Тук-тук, тук-тук», — стучит молотком по тормозным буксам Василий Степанович, двигаясь вдоль эшелона.

С платформы, на которой установлена лёгкая четырёхствольная зенитная пушка FlaK 30/38 на него лениво смотрит часовой.

Каска надвинута чуть ли не на самые брови, тёплые наушники, красный нос, тёплые перчатки, винтовка за спиной.

Как-то подозрительно смотрит.

Максим (на этот раз он одет в обычную солдатскую форму) достаёт сигарету суёт в рот, хлопает по карманам, ругается по-немецки:

— Вот, чёрт, потерял, что ли…

Часовой переводит глаза на Максима.

— Огня не будет, камрад? — спрашивает Максим.

Часовой лезет в карман, достаёт спички, передаёт Максиму.

Максим прикуривает, отдаёт спички:

— Чёртова зима, а?

— И не говори, — охотно соглашается часовой. — Чёртова зима, чёртова Россия.

Он уже потерял интерес к русскому обходчику. Тоже достаёт сигарету, прикуривает.

«Тук-тук» — стучит молотком по очередной буксе Василий Степанович. Что-то ему не нравится. Он лезет под вагон, ощупывает буксу (не нагрелась ли) и незаметно цепляет к цистерне магнитную мину.

Это уже пятая.

Три прицепил Максим, две — он Василий Степанович.

Будет, что рассказать внукам.

Если у него будут внуки и если он захочет им обо всём этом рассказывать.

Вдоль второго эшелона идёт другой обходчик, сопровождаемый переодетым Яном Косом, который немного владеет немецким языком.

Настоящие конвоиры уже убиты (быстро и бесшумно), и трупы их спрятаны в депо.

Пятнадцать минут на каждый эшелон.

Двадцать мин на первый и восемнадцать на второй.

Этого должно хватить.

Вооружённый патруль — офицер и два солдата — вывернул навстречу, когда Максиму и Василию Степановичу осталось пройти пять цистерн и поставить одну мину.

Кос со вторым путейцем к этому времени уже должны были закончить своё дело и скрыться в депо.

— Halt! — повелительно вскинул руку немецкий офицер с погонами гауптмана на шинели. — Кто вы такие и что здесь делаете?

— Обершутце Ханс Майер, герр гауптаман, военная комендатура! -бодро доложил Максим, отдавая честь.- Плановая проверка подвижного состава.

— Что в сумке? — гауптман кивнул на рабочую сумку Акулича.

— Инструменты, герр гауптман!

— Открыть! — приказал гауптман, расстёгивая кобуру.

Солдаты справа и слева потянулись к ремням, чтобы снять с плеч винтовки.

Василий Степанович вопросительно посмотрел на Максима.

В сумке, кроме прочего, лежали магнитные мины.

Раздумывать времени не было — до налёта советской авиации оставалось меньше десяти минут.

Максим кивнул Акуличу — открывай, мол.

Василий Степанович поставил сумку, присел, начал открывать.

Гауптман шагнул вперёд, глядя на сумку.

Финка словно сама оказалась в руке Максима.

Одним неуловимым движением он сместился вбок, и в тот же момент гауптаман, хрипя и хватаясь за горло, повалился на железнодорожный щебень.

Из его горла фонтаном хлестала кровь.

Максим ещё успел обратить внимание на расширенные от ужаса глаза немецких солдат, но полностью осознать случившееся не дал.

Первый солдат повалился с перерезанным голом вслед за гауптаманом.

Второй, уже успевший снять с плеча свой «маузер», получил нож точно в сердце.

С удивлением посмотрел на грудь. Выронил винтовку. Произнёс тонким голосом:

— Mutti… [3]

И свалился мешком на землю.

Из-за последней цистерны соседнего эшелона вынырнул Кос.

— Товарищ коман… — начал он и остановился. — Оп-па.

— Здесь рядом порожняк, — показал Василий Степанович. — Вон там. Товарные вагоны, пустые. Туда можно трупы спрятать. Только бы никто не заметил.

— Быстро, — сказал Максим. — Наклонился, взвалил на плечо труп гауптамана. — На второе плечо — второго мне, — приказал. — Третьего хватайте за руки за ноги и тащите за мной.

И побежал, чуть покачиваясь под тяжестью двух тел к ближайшему товарному вагону.

Откатили двери в сторону, забросили трупы внутрь, закрыли двери.

— Уф, — выдохнул Кос. — Кажется, пронесло. Ну ты даёшь, командир — покачал головой восхищённо. — Настоящий командир. Таких у меня ещё не было.

Взвыла сирена воздушной тревоги.

Послышался ровный грозный гул моторов советских бомбардировщиков. Пока ещё далеко, но с каждой секундой всё ближе и ближе.

Максим посмотрел на часы. Три минуты до начала концерта.

— Уходим, — скомандовал.

— Интересно, как там наши, — сказал Кос.

— Встретимся — узнаем.

Они нырнули под вагоны товарняка, выбрались с другой стороны, побежали к депо.

— Василий Степанович, — на бегу дал последнее наставление Максим. — Всё, как договорились. Не жди ни минуты. Хватай Марфу и уходи в лес. Немцы будут хватать всех, не пощадят.

Акулич молча кивнул, понял, мол.

— Красноармейцы, кто сумеет сейчас убежать из лагеря, тоже пусть прячутся в лесу. Собирайте партизанский отряд, бейте гадов, двигайтесь на восток. Красная Армия скоро придёт!

Они забежали за стены депо.

Тридцать секунд.

Оскальзываясь на снегу, Максим и Ян побежали вниз, на лёд Бознянского болота.

Рёв советских бомбардировщиков нарастал.

Вон, они уже показались с востока.

Сзади грохнуло.

Взрывная волна докатилась до бегущих, ощутимо толкнула в спину.

Максим обернулся.

Над железнодорожной станцией Вязьма вставали жёлто-оранжевые огненные шары, столбы чёрного дыма, словно щупальца неведомого чудища тянулись к небу. Это горели цистерны с горючим.

Концерт начался.

[1] Коротко обрезанные валенки.

[2] А. С. Пушкин, «Руслан и Людмила».

[3] Мамочка (нем.)

Глава восемнадцатая

Бегом они обогнули станцию с юга, снова пересекли железнодорожные пути, и вернулись в город.

Как раз к тому моменту, когда первая волна СБ зашла на круг, и вниз посыпались бомбы.

Затявкали зенитки.

В небе вспухли разрывы снарядов.

Бросив короткий взгляд вверх, Максим профессионально отметил работу МиГов и ЛаГГов, завязавших бой с «мессерами». Однако любоваться всем этим времени не было. В городе начиналась паника.

Выли сирены. Где-то тарахтели моторы грузовиков. Слышались крики и выстрелы.

Бомбы накрыли станцию, и теперь там уже горело всё — и цистерны, взорванные минами, и танки с прочей техникой на платформах, и вагоны с обмундированием и продовольствием.

Ба-бах!

Грохнуло так, что за спиной Максима и Янека упала кирпичная стена разрушенного здания.

Сверху посыпались осколки кирпичей, щебёнка, горящие обломки досок.

Камень размером куриное яйцо ощутимо стукнул по каске, отскочил.

Они добежали до ворот временного лагеря для военнопленных.

Возле них стоял немецкий солдат с винтовкой за плечами и испуганно смотрел в небо.

— Идиот! — заорал на него Максим. — Открывай ворота! Быстро! Приказ коменданта!

— А вы кто такие? — солдат нахмурился.

— Сейчас узнаешь, — Максим выхватил пистолет и выстрелил солдату в сердце.

Солдат упал.

Под грохот бомбёжки и разрывов они ворвались в лагерь.

Длинной очередью из автомата Кос уложил, ещё двоих немцев, бегущих к воротам.

Лагерь располагался на территории Вяземского литейно-механического завода. Сам завод был эвакуирован, но здания и помещения остались. В них и содержались пленные красноармейцы, но охраны было не слишком много — не больше взвода.

Это, действительно, не слишком много, когда стреляешь первым и действуешь максимально быстро и нагло, на кураже, а совсем рядом — так, что трясётся земля и закладывает уши от взрывов, идёт бомбёжка, и рвутся боеприпасы.

Когда враг не понимает, что происходит, а вам, наоборот, всё известно.

Когда один из вас — опытнейший боец, сражавшийся с фашизмом ещё в Испании, в интербригадах, а второй и вовсе человек из будущего.

Сверхбыстрый, беспощадный и милосердный.

Беспощадный к врагам и милосердный к своим.

Не прошло и десяти минут, как охрана лагеря была перебита.

Максиму пуля зацепила левое плечо (казалось, уже мёртвый немец был не до конца мёртв и успел выстрелить, прежде чем Кос добил его короткой очередью из автомата). Везучий Янек же был и вовсе цел и невредим, только весело и зло скалил зубы, охваченный азартом боя.

— Давай перевяжу, командир, — предложил, заметив кровь на рукаве и порванную шинель.

— Ерунда, царапина, — махнул рукой Максим. — Всё потом, уходим, времени мало.

— Товарищи! — обратился он к военнопленным, которые собрались во дворе завода. — Берите оружие убитых немцев и уходите в лес, на юго-запад! Там крупный лесной массив. Копайте землянки, создавайте партизанские отряды, ждите наших или прорывайтесь на восток. Мы больше ничем не можем вам помочь. Теперь ваша судьба — в ваших руках.

Красноармейцы загомонили.

Максим и Ян, открыли заводские ворота.

Грохнул взрыв — одна из авиабомб попала в уже опустевшие ремонтные мастерские.

Красноармейцы присели. Кто-то упал на землю, прикрыв голову руками.

Одновременно с этим перед воротами на улицу вывернул грузовой «опель», остановился и тут же из кузова посыпались солдаты.

— Огонь по пехоте! — крикнул Максим, выхватил из-за ремня ручную Stielhandgranate, одним движением открутил внизу длинной деревянной рукояти колпачок, дёрнул за шнур, швырнул гранату в грузовик и упал за воротный столб.

Кос уже лежал на земле и бил короткими очередями из автомата.

Пам! Пам! Пам! — открыл Максми огонь из винтовки.

Немцы залегли. Кто-то пытался отвечать, но таких Максим убивал первыми.

Каждый его выстрел находил цель, да и Кос не зря тратил патроны. Но против них теперь была не лагерная охрана, а обученный пехотный взвод, и пришлось бы совсем худо, не приди подмога, откуда не ждали.

СБ сыпали бомбы довольно точно, все эшелоны на станции уже горели и взрывались, но были и промахи по окрестным домам и улица.

Один из таких промахов несколько секунд назад пришёлся по ремонтным мастерским, а сейчас случился второй, и пятидесятикилограммовая осколчно-фугасная бомба угодила точно по перекрёстку улиц, на котором застыл «опель» и где залёг немецкий взвод.

Взрыв бомбы превратил грузовик в горящие искорёженные обломки и на несколько секунд лишил немецкую пехоту способности вести бой.

Этим воспользовались, подоспевшие к заводу Герсамия, Николаев и Озеров.

Они были заняты уничтожением немецких зениток — тех, до которых сумели дотянуться, и чуть опоздали к точке рандеву. Опоздали, но оказалось, что явились вовремя.

Справа, по ошеломлённым взрывом немцам, ударил MG 34 Герсамия, прижимая к земле тех, кто пытался вскочить и поменять позицию.

Тех, кто всё-таки вскакивал, добивали одиночные меткие выстрелы Максима, Николаева и Озерова, а также короткие очереди Коса.

Через минуту к огню на поражение присоединились ещё трое красноармейцев, успевших вооружиться трофейными винтовками, и вскоре дело было кончено — немецкий взвод был уничтожен полностью, до последнего человека.

— Уходим! — подал команду Максим, и, поднявшись с земли, кинулся за ворота.

Чтобы добраться до заимки у отряда ушло чуть больше часа. Помогли заранее припрятанные за болотом лыжи и уже хорошо разведанный путь.

— Пусть они там все сгорят, на хрен, — повторил Максим слова Михеева.

Они стояли на пригорке неподалёку от опушки леса, в котором пряталась заимка, и глядели на запад.

Судя по звукам и огненным всполохам, встающим над станцией, там творился не меньший ад, чем тот, который немцы устроили тридцать первого июля этого года.

— Пусть, — согласился Кос. — Только раненых жалко.

Он говорил о двух немецких лазаретах для раненых красноармейцев, расположенных рядом с железнодорожной станцией.

Хотя какие там лазареты, одно название… Накануне Максим изучил обстановку рядом с ними и даже сумел проникнуть внутрь. Это было несложно, охрана легко пропустила любопытствующего обер-лейтенанта, которому с чего-то вдруг захотелось посмотреть на сдыхающих от ран, голода и мороза русских.

Они и впрямь сдыхали.

Раненые лежали прямо на полу, без медицинской помощи, еды и воды.

Можно сказать, под открытым небом, поскольку крыши зданий, в котором размещались лазареты, были разбиты прошлыми бомбёжками, и никто их, разумеется, не чинил.

Отопления тоже небыло. Совсем.

Некоторые местные женщины, живущие неподалёку, старались, как могли, облегчить их участь — приносили воду и какие-то продукты, охрана смотрела на это сквозь пальцы.

Но что они могли?

По большому счёту — ничего.

Как и Максим вместе со своим отрядом. Раненые есть раненые, им нужна квалифицированная медицинская помощь в первую очередь. Такой помощи отряд им оказать не мог.

Поэтому они сделали только то, что могли — освободили пленных красноармейцев. Ну а дальше, кому как повезёт.

К слову, трое красноармейцев — те, которые помогли уничтожить немецкий взвод, увязались при отходе из города за ними. Теперь — оборванные и голодные, но в тоже время злые и полные надежды они стояли, ёжась на холодном ветру, и смотрели на горящую Вязьму.

Максим исподволь разглядывал их.

Все — погодки, в оборванных грязных чёрных комбинезонах поверх формы, шлемофонах и разбитых сапогах. Танкисты.

Первый, явно русак, младший лейтенант, твердоскулый с упрямым прищуром серых глаз.

Второй синеглазый, с тёмно-русыми волосами, рядовой.

Третий черноволосый с характерным разрезом карих глаз явно откуда-то со Средней Азии. Младший сержант.

Ну вот что с ними делать, подумал Максим. Не гнать же. Опять же, отдадим должное, дрались цепко и не отстали при отходе, хотя мы были на лыжах, а они нет.

Младший лейтенант, почувствовав, что на него смотрят, повернул голову, встретил взгляд Максима.

— Я же сказал, уходить на юго-запад, — сказал Максим, улыбаясь одними глазами.

— Вот же чёрт, — танкист усмехнулся и почесал заросшую щетиной щёку. — Перепутал. Что значит, нет компаса.

— Я — командир этого отряда Николай. Большего вам пока знать не обязательно, — сказал Максим, посерьёзнев. — Кто вы такие?

— Младший лейтенант Заруба, — представился русак. — Ульян Иванович. Пермяк. Командир танка. Это мой экипаж, — он повёл рукой. Младший сержант Ровшан Каримов, механик-водитель и заряжающий, рядовой Остап Гнатюк.

— Самарканд, — добавил механик-водитель с заметным акцентом. — Узбекистан.

— Станислав, — назвал свой город заряжающий. — Украина.

Западная Украина, добавил про себя Максим. Ты смотри, а воюет на нашей стороне. Он поймал себя на том, что смотрит на заряжающего более пристально, чем на остальных, словно пытаясь разглядеть в танкисте какой-то внутренний изъян, какую-то червоточину, сразу незаметную.

Ну-ну, сказал он себе. Легче. Просто ты их навидался не так давно, убивал их и знаешь, на что эти нелюди способны. Не все западенцы бандеровцы и мельниковцы. Есть и наши люди.

— Мой отец — коммунист, в обкоме партии работал, — сообщил Гнатюк, словно прочитав мысли Максима. — Його нимци расстреляли.

По-русски он говорил свободно, но по этим «його» вместо «его» и «нимци» вместо «немцы», было понятно, что Остап с Украины.

— Понятно, — сказал Максим. — Пошли. Остальное потом расскажете.

В заимке новых членов отряда первым делом накормили, переодели, во что смогли и Максим похвалил себя за то, что настоял на мешках с запасной одеждой, когда собирали снаряжение для отряда. Вот и пригодилось.

— Эх, ещё бы баньку, — сказал Ульян Заруба. — Но пока снегом оботрёмся, и то хлеб.

— Вы, вроде, не завшивели, — обратил внимание Кос. — Попахивает от вас, конечно, но ничего, терпимо.

— Немцы нас мыли раз в неделю, — сообщил Заруба. — Приказывали раздеться догола, выгоняли во двор и хлестали ледяной водой из шланга. — Несколько человек воспаление лёгких подхватили, их в лазарет, там они и концы отдали.

— Да, — сказал Максим. — Я был этом лазарете. Смотрел, что можно сделать, как помочь. Никак. Из ада выхода нет. Оставь надежду всяк сюда входящий.

— Без надежды жить нельзя, — сказал Заруба. — Мы только надеждой и жили. И вот дождались. Вы пришли. Партизаны?

— Красная Армия, — ответил Максим. — Диверсионно-разведывательный отряд.

— Так это вы дали немчуре прикурить на станции?

— Сначала мы, потом наша авиация добавила.

— Лихо получилось, — Заруба поднялся, принял стойку «смирно». — Разрешите обратиться, товарищ командир?

— Разрешаю, — кивнул Максим.

— Прошу принять в состав отряда меня и экипаж моего танка. Обязуемся не подвести.

— Вольно, — сказал Максим. — Садитесь.

Младший лейтенант сел.

— Как в плен попали?

Заруба рассказал, что их сто сорок шестая танковая бригада в начале октября попала в окружение под Вязьмой и была практически полностью уничтожена.

— Прямое попадание в двигатель, машина загорелась, удалось выскочить. Боекомплект рванул, когда к лесу бежали. Башня отлетела, как пробка от бутылки, сами упали, оглушённые. Подняли головы — немцы, пятеро. Окружили, винтовки наставили: «Рус, здавайс!» А у нас оружия — только мой наган за голенищем. Даже гранаты ни одной.

— Положены, вроде, гранаты танкистам? — спросил Максим.

— Положены, — криво улыбнулся Заруба. — В рот тоже много чего положено, да не всё съедено. Не было гранат. Да если б и были… — он махнул рукой. — Взяли нас тёпленькими, в общем. И — в лагерь. Там и сидели, пока вы не пришли.

— Коммунист? — спросил Максим.

— Я? Нет. Не успел вступить. Поэтому и не расстреляли, наверное. Других расстреляли. Прямо там же, на заводском дворе.

Максим посмотрел на часы. Пора было выходить на связь. Показал Косу глазами на дверь. Радист кивнул, взял рацию вышел.

— Посидите здесь, — сказал он танкистам и вышел вслед за Яном.

Постоял, прислушался. Тихо.

Николаева и Озерова он оставил на опушке леса, километрах в трёх отсюда, с приказом наблюдать до вечера и, в случае обнаружения немцев, быстро и тихо, не вступая в бой, возвращаться на заимку.

Пока дозорные не возвращались.

Значит, немцы или не напали на след отряда или вообще пока не поняли, кто им устроил эту небольшую катастрофу.

— Есть связь, командир, — позвал Ян.

— Передавай. Концерт удался. Зрители в восторге. Принял в оркестр трёх новых музыкантов. Гитарист.

Кос споро отстучал радиограмму.

Вскоре пришёл ответ.

«Спасибо за добрые вести. Музыканты под вашу ответственность. Уходите в гостиницу, о месте нового концерта сообщу. Ректор».

Николаев и Озеров появились через полтора часа.

К этому времени погода поменялась.

Набежали серые плотные тучи, небо присело ниже. Повалил густой снег, его тут же подхватил северный ветер, закрутил, понёс над лесом и заимкой вьюжным бесконечным полотном, заметая всё подряд: следы, тропинки и дороги, замёрзшие болота, озёра и реки, луга и поляны, лес и рощи. Всё.

— Немцы идут, — сообщил Николаев. — С собаками.

— Вьюга, — коротко добавил Озеров. — Скоро окрепнет. Это хорошо. Собаки след потеряют.

— Но до заимки, думаю, доберутся? — спросил Максим.

— Думаю, да, — ответил Николаев. — Это егеря, на лыжах и в масхалатах. Матёрые гады.

— Много их?

— Мы насчитали двадцать пять человек. Три собаки, овчарки. Миномёт, пулемёт, пять автоматов.

— Ого, — сказал Максим. — Интересно, как собаки след взяли?

— В лагере были собаки, — сообщил Ульян. — Они наш запах знают. И вообще натасканы на пленных. Могли их взять, они живы остались, в вольерах, их никто не убивал.

Максим припомнил. Действительно, он слышал собачий лай при налёте на лагерь, но не придал этому значения.

Чёрт, а надо было придать.

Ладно, теперь поздно сетовать.

— Что делать будем, командир? — спросил разговорчивый Кос. — Уходить? Пурга следы заметёт, Савватий правильно говорит.

— Да, уходить, — сказал Максим. — Но не сразу.

Немцы появлялись из пурги медленно, постепенно, друг за другом.

Так появляется изображение на фотобумаге под влиянием проявителя, подумал Максим.

В отрочестве он ненадолго увлёкся древним фотографированием на плёнку и даже научился печатать фотографии. Потом надоело.

Собачий лай они услышали издалека. Но теперь, вблизи, собаки не лаяли, только хрипели, задыхаясь и вывалив языки. Устали.

Ещё бы не устать по такому снегу.

Егеря на лыжах, в облепленных снегом масхалатах, с оружием наизготовку, окружили заимку. Их командир профессионально показал рукой: «Двое — внутрь. Остальным ждать».

Двое с автоматами в руках сняли лыжи, вошли в заимку.

«Ждать» — показал Максим Озерову, лежащему рядом. Взрывник ответил ему спокойным взглядом — знаю, мол.

Из дверей заимки высунулся егерь.

— Здесь никого, герр лейтенант, — сообщил в голос. — Они ушли.

— Дерьмо, — выругался офицер. — Чёртова русская зима. И собаки потеряли след.

— Собакам надо отдохнуть, — сообщил один из егерей. — Они вымотались.

— Нам тоже не помешает, — сказал лейтенант. — Гоняться за русскими по лесам да ещё зимой… То ещё развлечение. Так, курим десять минут, потом решу, что дальше. Командиры отделений — за мной. Руммениге и Белла — в охранение. Остальным ждать здесь. Можете укрыться от ветра за этой. из-буш-кой.

Последнее слово он произнёс по-русски и, явно довольный собой, вошёл в заимку. Трое егерей последовали за ним.

Остальные сняли лыжи, сгрудились у стены, с подветренной стороны.

Защёлкали крышки зажигалок, шипя, вспыхнули спички, потянуло табачным дымом.

Двое егерей разошлись от заимки по сторонам, вглядываясь в снежную пелену.

«Твой — справа, мой — слева», — показал Максим Николаеву.

Снайпер кивнул, приник к винтовке.

Они выстрелили одновременно.

Руммениге и Белла упали в снег с простреленными головами.

Савватий Озеров, крутанул ручку подрывной машины, и хорошо заминированная заимка взлетела на воздух.

Тут же ударил пулемёт Герсамия, выкашивая тех, кто остался в живых.

Через четверть часа, добив раненых егерей и собак, забрав боеприпасы, уцелевший ручной пулёмёт, три автомата, пару винтовок, несколько масхалатов и три пары лыж, отряд скрылся в лесу.

Пурга ещё усилилась, и густо летящий русский снег белым саваном укрывал мёртвых егерей, трупы овчарок и остатки охотничьей заимки.

Глава девятнадцатая

— Жрать охота, — сообщил Ян Кос, облизывая ложку. — Лично я не наелся. Ты, командир, у нас двужильный, oczywiście [1], и вообще иногда кажется, что можешь духом святым питаться, но мы, твои подчинённые, люди простые, и нам требуется еда в количествах, достаточных для полноценного функционирования организма.

Савватий Озеров завороженно слушал речь поляка. Сам крайне немногословный, он с большим пиитетом относился к таланту радиста трепать языком по любому поводу. Однажды Максим не выдержал и спросил, что такого интересного тот находит в речах Янека.

— Это как радио, — ответил тот коротко.

— А вам, кержакам, разве радио слушать можно? — поинтересовался неугомонный Кос.

— Мы не кержаки. Титовцы, — бесстрастно сказал Озеров. — Нельзя, — потом подумал и ответил, подмигнув. — Но если очень хочется, то можно.

Отряд сидел в землянке, выкопанной ещё до них в густом лесу неподалёку от речки Суходревка.

Таких землянок здесь было выкопано три — одна побольше и две поменьше. В той, что побольше оборудовали жильё, руководствуясь принципом в тесноте да не в обиде. Небольшие отвели под склады и хозяйственные помещения.

Они догадывались, что землянки, скорее всего, устроили партизаны, но потом по каким-то причинам покинули это место. Как бы то ни было, пришлись они отряду как нельзя кстати.

Отсюда до окраин Малоярославца было по прямой около двенадцати километров.

Снаружи царили снег, мороз и двадцатое декабря тысяча девятьсот сорок первого года.

В землянке тоже было двадцатое декабря, только без снега и мороза. Можно сказать, что было даже тепло. По крайней мере, их походная печка, которая уже не раз выручала отряд, старалась вовсю.

Контрнаступление Красной Армии началось пятого декабря. В точности, как и сообщал КИР.

И вот сегодня, двадцатого декабря, они находились уже неподалёку от Малоярославца, как и было первоначально задумано.

Путь сюда был долог.

После успешной операции на железнодорожной станции Вязьмы и освобождения пленных красноармейцев, прошёл без малого месяц.

Что такое месяц на войне?

Целая жизнь.

Это Максим мог сказать с полной уверенностью. Ему, воевавшему чуть больше четырёх месяцев, иногда казалось, что прошли годы с того дня, тринадцатого августа, когда он провалился в пространстве и времени, переместившись вместе со своим космическим кораблём из окрестностей Юпитера в болото возле села Лугины Коростенского района Житомирской области.

В тысяча девятьсот сорок первый год.

И год этот ещё не закончился.

За прошедшие двадцать четыре дня разведывательно-диверсионный отряд Максима не только преодолел десятки и сотни километров на своих двоих, но и натворил немало добрых дел. Добрых для себя и страны и злых для немцев.

Взорвал два моста — один железнодорожный и один автомобильный.

Уничтожил немецкий гарнизон в составе неполного взвода, дислоцированный в селе Тёмкино Смоленской области.

Совершил диверсию на Варшавском шоссе под Юхновом, заперев на нём колонну немецкой бронетехники, на которую затем совершили налёт советские бомбардировщики, прикрываемые истребителями.

Правда, потеряв при этом три СБ, два истребителя ЛаГГ-3 и два И-16, поскольку немцам неожиданно быстро удалось поднять в воздух целую авиагруппу «мессеров», буквально растерзавшую наши самолёты.

Впрочем, колонна была парктически уничтожена, а немцы вдобавок ко всему, безвозвратно утратили три «мессера».

Трижды успешно совершил налёты на немецкие продовольственные команды, шарившие по вяземским и калужским деревням и грабившие крестьян.

И даже обрёл собственное имя.

Причём придумали они его не сами.

Дело было так. Во время последней засады на продовольственную команду, когда немцы начали падать под выстрелами, кто-то из них панически выкрикнул:

— Geister! Das sindGeister! [2] — после чего умер, получив в грудь короткую автоматную очередь.

— А что, — сказал Кос, когда дело было кончено (пленных отряд не брал). — Призраки. Неплохое название для нашего отряда. Мне нравится. Как мыслишь, командир?

Максим помыслил и согласился. Так они стали отрядом «Призрак», наводящем ужас на немцев. Начальство в Москве было поставлено в известность и тоже решило, что название хорошее. Пусть боятся, сволочи.

— Горазд ты жрать, Янек, — добродушно заметил пулемётчик Муса Герсамия. — Посмотри на меня. Я — грузин и… как бы это по-русски… Больше тебя. Но молчу.

— При чём здесь грузин? — не понял Кос. — Хочешь сказать, поляки не так сильно любят есть, как грузины? Ха-ха! Плохо ты знаешь поляков.

— Конечно, не так! — воскликнул Герсамия. — Знаешь, что такое грузинское застолье? — он вздохнул. — Да нет, откуда тебе. Давай лучше после войны приезжай ко мне в Сенаки, в гости, всё увидишь и узнаешь. Э! — добавил он. — Все приезжайте! Пить вино будем, кушать лобио будем, песни петь будем, радоваться будем! Вино знаете кто придумал?

— Греки? — попробовал догадаться Янек.

— Грузины. Греков мы научили вино делать, когда они к нам за золотым руном приплыли. Про Ясона слышал? Вот его и научили. А они потом — весь остальной мир и себе всё приписали. Хитрые потому что.

— Да ладно, — не поверил Кос.

— Точно тебе говорю, так и было.

— Спасибо, Муса, — сказал Максим. — Обязательно приедем.

— Только сначала немчуру победим, — сказал Ульян Заруба.

— Сенаки — это где? — спросил узбек Ровшан Каримов.

— В Грузии, в Мегрелии, — пояснил Герсамия. — Сейчас он Миха-Цхакая называется.

— А я всех в Самарканд приглашаю, — сказал Ровшан. — Площадь Регистан… Нет в мире площади лучше.

— А Красная площадь? — возразил Максим. — Сначала думай, потом говори.

Каримов вздохнул.

— Наша тундра шире всякой площади, — мечтательно улыбнулся якут Николаев. — Ко мне все приезжайте послевойны. Утром выйдешь из ураса [2] — солнце встаёт, олени просыпаются, воздух такой, что пить можно и никогда не напьёшься.

— И ко мне, — сказал Янек. — В Краков. Самарканд, Москва, Грузия, тайга, тундра — это прекрасно. Но старый Краков прекрасней всех. А девушки наши? Увидишь раз — и всё, пропал навсегда.

— Наши пермячки тоже красивые, — сказал Заруба. — Глаза, как озёра.

— Это вы ещё в Станиславе не были, — не остался в стороне Остап Гнатюк. — Вот где дивчины! Зову всех после победы. А горилка, что твоя слеза. Выпил, хлебушком с салом да огурчиком закусил… Эх, добре!

Максим дал всем выговориться. Когда бойцы умолкли, думая каждый о своём и вспоминая свой отчий край и дом, сказал:

— Предложение после победы съездить ко всем по очереди в гости, принимается. Дело за малым — приблизить эту победу. И при этом остаться в живых. А для этого нужно — что?

— Убить как можно больше фрицев и вовремя пожрать! — сказал Янек.

Все засмеялись.

— Правильно, — подтвердил Максим и посмотрел на часы. — Связь, Янек, время.

Вынесли рацию на заранее оборудованное место, Кос привычно забросил антенну на ветку, сел, включил, настроился.

Всё это время рация работала практически безотказно, и Максим подумал, что им продолжает везти.

Запас удачи, вспомнил он расхожее выражение, которое в этом времени не использовалось, или он пока его не слышал. Надолго ли его хватит? Да по фигу. Насколько хватит, настолько и хватит. Тут воюй, а не гадай [4], как вскоре напишет поэт.

Как обычно, обмен радиограммами был короткий. Максим сообщил, что «оркестр» в порядке и готов дать очередной «концерт». В ответ получил координаты, дату, время и «партитуру».

Эшелон с продовольствием, тёплым обмундированием и боеприпасами. Возможно, будет пара цистерн с горючим. Эшелон предназначен для четвёртой армии вермахта, чей штаб дислоцируется в Малоярославце. Там же расположены склады армии, военно-ремонтные мастерские, резервы. Склады истощены, и эшелон должен их пополнить. Задача отряда не допустить этого, пустив эшелон под откос.

Удобнее всего это сделать, по мнению, командования, после того, как эшелон выйдет со станции Суходрев. В семи километрах от станции, сразу за деревушкой Мандрино, язык леса практически вплотную подходит к железнодорожному полотну, что весьма удобно для засады.

Река Суходрев, чьё русло проходит там же, замёрзла и пересечь её не составит особого труда. Что касается самой деревушки, то жителей в ней почти не осталось, и немцев там тоже нет. Те, что есть, дислоцированы в деревне Детчино, рядом со станцией Суходрев.

Дата прохождения эшелона — двадцать второе декабря.

Ориентировочное время выхода со станции Суходрев — ноль часов тридцать минут.

На разведку отряд выдвинулся в тот же день. Но не весь. Максим посчитал, что для такого дела хватит и четверых.

— Николаев, Озеров, и Кос пойдут со мной, скомандовал он. — Проверить оружие, масхалаты и лыжи. Герсамия, Заруба, Гнатюк и Каримов остаётесь здесь. Задача: стеречь лагерь, приготовить ужин, проверить взрывчатку. Герсамия за старшего.

Максим исподволь глянул на Зарубу, проверяя, как тот отнесётся к тому, что над ним, младшим лейтенантом, поставили сержанта (незадолго до этого пришла радиограмма, в которой сообщалось, что за успешное выполнение заданий командования, бойцы диверсионно-разведывательного отряда «Призраки» представлены к правительственным наградам и внеочередным званиям. В частности, Муса Герсамия получил сержанта, чем очень гордился).

По виду танкиста-пермяка нельзя было сказать, что это его как-то задело. Младший лейтенант вообще был довольно невозмутимым человеком. К тому же, буквально на следующий день после того, как трое бывших пленных стали членами отряда, Максим провёл с ними небольшую профилактическую беседу.

— Вы трое принимаетесь в отряд, — сказал он им тогда. — Только учтите, что здесь можете забыть о своих прошлых званиях и заслугах. Теперь вы все — рядовые и подчиняетесь лично мне, а также тому, кого я в своё отсутствие назначу главным. Возвращение званий и прочего, а также ваша дальнейшая судьба будут напрямую зависеть от того, как вы будете воевать. Это понятно?

— Так точно, — ответил Заруба за всех. — Думаю, это справедливо. Мы — бывшие пленные, доверия нам меньше.

— Я тоже был в плену, — ответил Максим. — Бежал. Дело не в этом. Дело в том, что вы не так подготовлены, как мы, то есть в какой-то мере слабое звено. Поэтому будете учиться и подчиняться. Как положено.

— Есть учиться и подчиняться, — ответил Заруба.

Максим не стал говорить, что главная причина такого решения заключалась совсем в другом.

Заруба, Гнатюк и Каримов были одним экипажем. Да, теперь без танка, но тем не менее. Они вместе сражались и вместе выжили в лагерном плену. Они привыкли, что их командир — младший лейтенант Заруба. Это нужно было если не сломать, то нивелировать. Не может быть отряда внутри отряда. Он — командир. Они — подчинённые. Всё.

— КИР? — мысленно обратился Максим к Корабельному Искусственному Разуму, выйдя из землянки по нужде. Он сжился со своим интеллект-имплантом настолько, что тот стал чуть ли не вторым «я». Только знающим и помнящим в тысячу раз больше его самого. Раньше Максим не понимал нейролюдей — тех, вживлял себе такие импланты надолго. Считал их не вполненормальными. Теперь стал понимать.

— Здесь я, — как обычно откликнулся КИР.

— Дай направление и расстояние отсюда до деревни Мандрино. У меня есть карта, но хочу знать точно.

— Пятнадцать километров строго на юго-запад, — ответил КИР.

— Два часа хода, — посчитал Максим. — Это если повезёт.

— Тебе видней, — ответил КИР.

— Эй, что-то мне не нравится твоё настроение.

— У меня не бывает, как ты говоришь, настроения, — ответил КИР. — Я даже не могу встать не с той ноги. Не потому что не сплю, а потому что у меня нет ног.

— А ты разве спишь?

— В вашем понимании — нет. Хотя перезагрузку, наверное, можно в какой-то мере сравнить со сном. Кстати, о перезагрузке. Думаю, что скоро её пора делать.

— Что это значит?

— Это значит, что на какое-то время между нами не будет связи.

— Какое время?

— Возможно, сутки. Возможно, несколько дней. Не могу сказать заранее.

— Ого! Что-то много. Не помню, чтобы раньше ты так долго перезагружался. Хотя, о чём я говорю, вообще не помню, чтобы ты перезагружался.

— Ты и не можешь помнить, потому что этого не было. Впервые предстоит. А долго, потому что раньше я был в корабле, а теперь в тебе. Извини, но твой организм не вырабатывает требуемое количество энергии.

— Тебе не хватает энергии?

— Хватает, но впритык. Что ты пристал? — Максиму показалось, что в голосе КИРа проскользнули нотки раздражения. — Всё равно сделать тут ничего нельзя. Разве что вернуть меня опять в корабль, но это невозможно.

— И когда нужно начинать перезагрузку?

— Ещё не сегодня. И не завтра. Но скоро. Я скажу, когда буду знать точно.

— Да уж, пожалуйста, — попросил Максим.

Перезагрузка, думал он, возвращаясь в землянку. Этого только не хватало. Как говорится, не было печали — черти накачали. С другой стороны, чего он хотел? Что КИР будет работать вечно и безупречно? Так не бывает. Нет ничего вечного под луной. Ни живых существ, ни устройств, придуманных и созданных людьми. А КИР — устройство. Да, он очень надёжен и способен работать практически в любых условиях. Доказательство — последние четыре месяца в теле человека. В экстремальных условиях. Но четыре месяца — это не вечно. И даже не пожизненно. Да что там говорить, это, скажем прямо, очень мало.

Максим попытался вспомнить гарантийный срок КИРа и не смог. Кажется, что-то в районе пяти лет. Или шести. Сколько ему сейчас? «Пионер Валя Котик» был построен и начал испытания чуть больше года назад. Уже тогда КИР на нём стоял.

«Значит, осталось меньше четырёх лет или, в лучшем случае, пяти? — подумал он и сам себе ответил. — Не паникуй. В любом случае, времени до хрена и больше. Вот только для чего? Этот вопрос у нас по-прежнему остаётся весьма туманным. Нет, приблизить победу — это несомненно и самое главное на сегодня. Но что дальше?».

Он всё-таки не удержался и спросил у самого КИРа о его гарантийном сроке.

— Пять лет, — ответил КИР. — Но это не точно.

— Как это? — не понял Максим. — Гарантия есть гарантия.

— Если я протяну не пять лет, а три, ты претензии кому предъявишь?

— Ты мне это брось. Протяну…Живи, давай.

— Живу, живу, — побурчал КИР. — Да ты не беспокойся особо, хотя мне, конечно, приятно. Уже говорил и готов повторить ещё раз. Протяну столько, сколько надо. Есть резервы и возможности. К тому же мне интересно, чем это всё закончится. А любопытство, как известно, лучший стимул для нас, разумных.

Пятнадцать километров на лыжах по лесу и девственному снегу они прошли за два часа. Уже понемногу начало смеркаться, но до полной темноты время ещё было.

От опушки леса Максим в бинокль оглядел деревеньку Мандрино, приткнувшуюся на левом берегу речки Лобня. Дальше, километрах в двух, за заснеженным полем, проходила железная дорога. Та самая, которую им предстояло взорвать. Но не здесь, правее, где лес подходил к «железке» почти вплотную.

Там они уже побывали, всё разведав и прикинув будущие действия. Место было, действительно, удобное. С одной стороны сплошной, засыпанный снегом лес, в котором они чувствовали себя, как дома. А сразу за рельсами — довольно широкая лесополоса (сотня метров, не меньше), а затем метров шестьсот открытого снежного пространства вплоть до Киевского шоссе, по которому шло довольно оживлённое движение немецких войск — людей и техники.

Но самое главное — бетонная водоотводная труба метра полтора в диаметре, пролегающая неподалёку под железнодорожным полотном.

Теперь Максим, Иван Николаев, Ян Кос и Савватий Озеров рассматривали деревушку Мандрино. Навсякий случай. Она была ближайшей к тому месту, где они собирались пустить под откос эшелон. В двух с половиной километрах, если быть точным.

На первый взгляд, в деревеньке никто не жил.

Десятка полтора серых изб, большая часть из которых была разбита снарядами и бомбами, а меньшая вросла в землю и покосилась от старости.

Торчащие в разные стороны горелые брёвна.

Порушенные плетни и заборы.

Обломанные снарядами и бомбами фруктовые деревья в садах.

Полузасыпанный снегом окоп, тянущийся от правого берега реки Суходрев в сторону железной дороги. Наш окоп. Наши здесь оборонялись ещё совсем недавно.

Замёрзший пруд с южной стороны практически рядом с рекой.

Никого.

Только несколько ворон каркают, перелетая от одной мёртвой избы к другой в поисках хоть какой-то добычи…

Стоп, а это что?

Едва заметный прозрачный дымок. Вон там, сразу за покосившейся — вот-вот упадёт — избой с проломленной крышей.

То ли костёр, то ли…

Максим убрал бинокль.

Нет, так невидно.

Ну, почти. Если знать, куда смотреть, то разгядеть можно.

— Дым, — сказал Озеров. — Вон там, за косой избой.

— Точно, дым, — подтвердил Николаев. — Не вижу, но чую.

— Завидую глазу и нюху, — сказал Кос. — Я не вижу, и не чую.

— Есть дым, — подтвердил Максим. — Пошли, посмотрим, что там. Николаев слева, Озеров справа. Кос со мной. Идём быстро, но осторожно.

Они поднялись и пошли к деревне.

[1] Конечно (польск.)

[2] Традиционное летнее жилище якутов.

[3] Призраки! Это призраки! (нем.)

[4] «Василий Тёркин».

Глава двадцатая

Это была землянка.

Прочная, довольно большая, с двускатной крышей и окном в торце. Из глиняной трубы, торчащей над крышей, и шёл дымок.

Устроена она была во дворе крайнего двора, выходящего северной стороной на берег реки, которая здесь делала неожиданный поворот на запад, а потом, за деревней, снова текла почти на юг.

Здесь же, во дворе, громоздились обугленные, засыпанные снегом, брёвна избы, разбитой, то ли снарядами, то ли бомбой, сразу и не разберёшь.

От землянки вело несколько тропинок: к колодцу-журавлю, к обычному дощатому туалету и к поленнице, устроенной под навесом возле чудом уцелевшего сарая.

Максим оставил бойцов снаружи сторожить подходы, снял лыжи, спустился по ступенькам. Прислушался.

Тихо.

Опасности он не ощущал.

Но за дверью точно кто-то был.

Постучал деликатно.

Нет ответа.

Ещё раз, посильнее.

— Открой, Коська, — послышался за дверью надтреснутый женский старческий голос. — Наши это.

Послышался звук шагов, дверь отворилась.

Максим увидел худого белобрысого мальчишку лет двенадцати с синими, словно летнее небо, глазами. Мальчишка был одет в овчинную безрукавку не по росту поверх застиранной серой рубахи и коричневатые штаны, подвязанные обрывком верёвки. На ногах — валенки.

— Здравствуйте, — сказал он так, словно и не было никакой войны. — Входите, а то холоду напустите.

— Здравствуй, — Максим, пригнувшись, вошёл. Одним быстрым взглядом осмотрел помещение.

Хорошая землянка. Довольно большая, с дощатым полом, стенами и потолком. Глинобитная печь с трубой, выходящей наружу через крышу. От печи идёт тепло. Свет падает из окна под самым потолком на противоположной стороне. С левой стороны два топчана. Один широкий, другой, ближе у окну, узкий. На узком, укрытая одеялом, с двумя подушками под головой, лежит старуха, — Максим видит её желтоватое, изрезанное морщинами, лицо с торчащим вперёд костистым носом, обрамлённое седыми волосами. Над головой старухи — две едва различимые иконы без окладов и лампады. Богородица с Младенцем и Спаситель.

Максим плохо разбирается в иконописи, но видит, что иконы старые, им, как минимум, сотня лет. А возможно, и больше.

Дальше.

Стол и четыре табурета вокруг. Полки по стенам с какой-то посудой. Вешалка с одеждой. Два сундука. На одном спит большой серый кот.

На полу (он, кстати, чисто выметен), у печки, девчушка лет пяти. Такая же белокурая и синеглазая, как мальчишка. Сестра?

Прижимает к себе самодельную деревянную куклу, настороженно смотрит на Максима.

— Подойди, — голос старухи окреп. Она зашевелилась, подтянула тело выше на подушки.

Максим посмотрел на свои валенки в снегу, взял стоящий в углу веник, вышел наружу, обмёл снег, вернулся.

— Молодец, — похвалила старуха и повторила. — Подойди, сядь.

Максим подошёл ближе, перекрестился на иконы, сел на табурет.

— Надо же, — произнесла старуха. — Нешто православный?

— Православный, — подтвердил Максим.

— И при этом коммунист? — осведомилась старуха недоверчиво.

Максим не стал спрашивать, откуда ей это известно.

— Бывает и так, — ответил уклончиво.

— Не бывает, — сказала старуха. — Или — или.

Максим улыбнулся. Широко и обаятельно.

Хм, — хмыкнула старуха, пристально глядя на Максима. — Может, и бывает…

Глаза у неё были такие же синие, как у мальчика и девочки.

На сундуке проснулся кот. Потянулся, зевнул, показав алую пасть, глянул на Максима жёлтыми глазами и снова заснул, свернувшись клубком.

— Меня зовут Николай, — представился Максим. — Я командир диверсионно-разведывательного отряда «Призраки». Говорю это на случай, если вас будут допрашивать немцы. Можете не скрывать ничего. Так и скажете — приходил, мол, командир отряда «Призраки», представился Николаем. Не один приходил, с тремя своими людьми, которые сейчас снаружи ждут. А больше вы ничего не знаете. Ещё наружность мою опишите, как выгляжу, — он опять улыбнулся.

— Смелый, — сказала старуха. — Это хорошо. Люблю смелых. Муж мой, Царствие ему Небесное, тоже смелый был, ничего не боялся — ни бога, ни чёрта. А умер глупо — замёрз в лесу по пьяному делу… Меня Степанида зовут. Степанида Константиновна Ласкавая. Или просто баба Стеша. Так правнуки мои меня кличут, вот эти, — она показала глазами на мальчика, который уселся на табурет и девочку, продолжавшую сидеть на полу у печки. — Коська и Оленька. Коська, — обратилась она к мальчишке, — поставь чайник на печку.

— Спасибо, не надо, — сказал Максим.

— Мне надо, — проворчала Степанида Константиновна. — Чая нет, сахара тоже, травяной настой пьём. Полезный. Что до немцев… Не беспокойся, касатик, ничего я им уже не скажу. Потому что завтра, ближе к вечеру, помру. Хорошо, что вы пришли, могилку выроете мне. А то Костику одному тяжко будет мёрзлую землю колупать.

— Баба Стеша, я справлюсь, — сказал мальчик (он уже поставил на печку медный чайник и теперь снова уселся на табурет). — Разожгу костры, отогрею землю, как дед учил. Выкопаю. Но ты не умирай. Пожалуйста.

Максим молчал. Он понимал, что происходит нечто необычное, но пока лучше было помолчать.

— Не получится, внука, — вздохнула Степанида Константиновна. — И так зажилась на белом свете. Девяносто два годика мне, — пояснила она Максиму. — Пора к Богу.

— И вы точно знаете, что завтра умрёте? — недоверчиво спросил Максим.

— Так же точно, что ты не Николай, — ответила старуха. — У тебя другое имя. Какое — незнаю. Но другое. Впрочем, это не моё дело. А моё — вовремя умереть. Но сначала правильную погоду для вас попросить.

Максим решил ничему не удивляться. Он вспомнил, как умирала его собственная прабабушка Дарья Никитична. Было ей поболе, нежели Степаниде Константиновне — девяносто шесть годков. Жила в деревне. Одна уже, муж раньше умер. Сама всё делала, никуда переезжать не хотела, как ни уговаривали. А только вышла из дома одним прекрасным весенним утром, подошла к калитке, остановила пробегающего мимо соседского мальчишку и сказала:

— Беги к своим, скажи Дарья Никитична помирает.

Повернулась и пошла в дом.

Когда соседи пришли, она лежала на кровати, одетая в новое красивое платье и уже не дышала.

— Погоду для нас, — повторил он. — Правильную. Это пургу, что ли?

— Её, родимую, — подтвердила Степанида Константиновна. — Делайте своё дело спокойно. Завтра начнётся. Сразу, как только я помру. Три дня будет вьюжить, все следы заметёт.

— Кости ломит, да? — догадался Максим. — У старых людей к непогоде часто кости ломит.

Старуха улыбнулась и сразу как будто помолодела лет на тридцать.

— Может, и кости. Ты, главное, за нас не опасайся, делай своё дело спокойно, — повторила она. — Не тронут нас немцы. Меня уже не будет, а детей не тронут. Они звери, конечно, но на этот раз обойдётся. Молитва моя сохранит и Коську, и Оленьку.

Максим посмотрел на детей.

Константин деловито наливал прабабушке травяной чай в чашку. Маленькая Оля играла с куклой.

Он представил себе, что забирает детей… и? Куда их? Они в любом случае покинут лагерь сразу же после выполнения задания. Снова скитания по зимним лесам, сырая холодная палатка, которую не может по-настоящему прогреть никакая печка, мороз, отсутствие горячей воды… Пацан ещё ладно, он уже достаточно большой. А девчонка? На закорках её тащить? На санях самодельных? Заболеет воспалением лёгких, не дай бог, и — пиши пропало. Даже он вряд ли сумеет помочь. Не говоря уже о том, что боевых задач с них никто не снимал. Впереди самое главное — Малоярославец и контрнаступление Красной Армии.

А если не забирает?

Прабабка помрёт (в том, что будет так, как она сказала, Максим уже не сомневался), и дети останутся одни. Зимой в разрушенной деревне. Только они и кот.

Степанида Константиновна догадалась, о чём он думает.

— Коська уже большой, — сообщила. — Всё умеет, всё знает. И печь растопит, и кашу сварит, и за сестрой присмотрит, и меня похоронит. Гроб не нужен. В саван завернёт и похоронит, я лёгкая. Саван под кроватью лежит, ждёт. Продукты тоже есть, до конца зимы хватит. Справится. Справишься же, Коська? — спросила у правнука.

— Справлюсь, бабушка, — ответил тот и посмотрел на Максима. — Дяденька, товарищ командир, а наши скоро немцев прогонят?

— Скоро, сынок, — ответил Максим. — Уже совсем скоро. Сразу после Нового года ждите.

В сарае нашлись три крепких заступа (они же штыковые лопаты), пила-ножовка, обрезки досок, молоток, гвозди и даже лом. Степанида Константиновна поднялась с кровати, оделась и лично руководила работами.

— Кладбище за деревней, — сообщила, — Здесь могилу копайте, во дворе, чтобы Коське меня далеко не тащить. Вон там, на краю.

Очистили землю от снега. Разожгли костры. При их свете выкопали могилу и установили крест, сколоченный из досок.

— Головой сюда, — показал Максим Косте. — На запад. А крест — в ногах.

— Я знаю, — ответил тот по-взрослому.

— Ну, тогда всё, — сказал Максим. — А, да. Что бы ты завтра ночью не увидел и не услышал, не высовывайся. Сидите в землянке тихо, как мыши. К железной дороге не бегайте! Сидите и ждите наших. Продуктов точно хватит?

— Хватит, — уверенно сказал мальчишка. — Мы к зиме долго готовились. Одной картохи два мешка ещё запрятаны. Сало есть. Мука. Пшено. Другое разное.

Выйдя со двора, Максим обернулся. Уже окончательно стемнело, но в свете затухающего костра хорошо были видны две тёмные фигуры. Одна их них — это была Степанида Константиновна — подняла руку и перекрестила уходящих.

Спасибо вам, Степанида Константиновна, подумал Максим. Спасибо. Постараемся сделать всё, как надо.

Погода изменилась на следующий день к вечеру. Всё в точности так, как обещала Степанида Константиновна. Сначала пошёл снег, а сразу после полуночи поднялся и ветерок. Пока не очень сильный, но крепнущий. Снег и ветер. Пурга. Лучшая погода для диверсанта.

Максим поймал себя на том, что раз за разом возвращается мыслями к Степаниде Константиновне, Косте, маленькой Оле и даже коту, имя которого он так и не удосужился узнать.

Представлял себе, как умерла Степанида Константиновна. Тихо, во сне. Помолившись перед этим перед иконами и попросив Богородицу и Её Сына первое: позаботится о правнуках и второе: наслать пургу на три дня. Чтобы их отряд успел затеряться в лесах. А для себя — ничего. Даже лишнего дня жизни.

Как двенадцатилетний мальчик Костя, убедившись, что прабабушка не дышит, сначала разговаривает с сестрой, стараясь помягче донести до неё, что бабушка ушла к боженьке, в которого верит. Но маленькая девочка уже видела войну и смерть, всё понимает, поэтому не плачет, а только смотрит на брата своими большими синими глазами, прижимая к себе деревянную куклу.

Она заплачет потом, когда будет помогать брату завернуть тело прабабушки в саван, они дотащат его до могилы по снегу, столкнут вниз, а потом брат возьмёт лопату и закидает могилу землёй. А потом ещё раз, когда проснётся ночью в своей кровати, и её пронзит острое понимание того, что прабабушки больше нет, и они с братом Костей остались одни-одинёшенькие на всём белом свете.

Я ведь так и не узнал, что случилось с их матерью и отцом, думал Максим. Почему одна прабабушка? Хотя, что там узнавать, и так всё ясно. Война с ними случилась. Как и с миллионами других советских людей.

Я вернусь, сказал он себе. Я обязательно сюда вернусь. Если не смогу сам, попрошу, кого следует. Дети не должны быть одни. Никогда и ни за что.

Толовые шашки заложили уже в темноте. Свет от фонариков в бетонной водоотводной трубе был практически не виден, а на случай непредвиденного патруля Максим вместе с Николаевым и Гнатюком прикрывали место работ с опушки леса.

Взрывчатку закладывали Озеров, Герсамия и Заруба. Яна Коса и Ровшана Каримова оставили вместе с рацией охранять лагерь и быть готовыми покинуть его в любую минуту.

— Ждёте нас до четырёх утра, — приказал Максим. — Если не вернёмся, уходите. Ян, ты знаешь куда. На новом месте ждёте двое суток. Потом, Ян, свяжешься с командованием, доложишь, что во время выполнения задания мы погибли, и запросишь план дальнейших действий.

— Мы будем ждать до пяти, — сказал радист. — И никаких «погибли», товарищ командир. Возвращайтесь живыми. Мы в вас верим. Правда, Ровшан?

— Самарканд верит и ждёт, — ответил Каримов и показал большой палец.

— Самарканд и Краков, — подтвердил Ян.

Открытая мотодрезина с установленной на ней пулемётом и четырьмя вооружёнными немецкими солдатами подошла со стороны Калуги, когда работы в трубе ещё не были закончены.

Её мотоциклетное тарахтение Максим услышал издалека и шепнул Гнатюку:

— Приготовься, Остап.

— Готов, товарищ командир, — шепнул тот в ответ. — Слышу.

Звук приблизился.

— Давай.

Пронзительный и тоскливый волчий вой пронёсся над железной дорогой.

Один раз и тут же второй.

Рядовой Гнатюк убрал, сложенные рупором ладони от губ и посмотрел на командира — ну как, мол?

«Отлично» — показал Максим большой палец.

Свет фонариков в трубе погас.

Максим знал, что Озеров и остальные, скорее всего, тоже услышали и почувствовали приближение дрезины, но гарантии не было.

— Похоже, — одобрил Савватий, когда Гнатюк в лагере продемонстрировал своё умение. — Это точно услышим.

— До печёнок пробирает, — согласился Заруба. — Шли за мной волки однажды, бр-рр, — он передёрнул плечами, — никому не пожелаю.- Могу ещё качкой [1], — гордо объявил Остап. — Пивнем [2], совой. Много кем могу. Показать?

— А ну-ка, — сказал Максим.

Гнатюк продемонстрировал.

Получалось здорово. Если закрыть глаза, казалось, что где-то крякает утка, ей отвечает задорный крик петуха, и затем, включаясь в общий разговор, начинает ухать и тренькать сова.

— Да ты настоящий талант, — похвалил Максим. — Учтём на будущее. Но сейчас пусть будет волк.

Пурга ещё не успела разыграться в полную силу, и за косо летящим снегом Максим видел, как дрезина тормозит и останавливается прямо перед бетонной трубой внизу, в которой притаились товарищи. И фактически напротив их секрета.

Вот чёрт, неужто что-то заметили?

Очень странно, не должно такого быть.

Он глянул на часы.

Семь минут до эшелона.

— Давай быстрее, Фриц, — послышался недовольный голос с дрезины. — Нашёл время.

— Прижало, — извиняющимся тоном ответил Фриц. — Я быстро.

Тёмная фигура в шинели, каске и с винтовкой за плечами спрыгнула с дрезины и, увязая в снегу, побежала вниз с насыпи прямо к ним.

Максим крепко выругался по себя. Кажется, этот Фриц собрался облегчиться. Не повезло.

План на подобный случай был разработан ещё в лагере.

Максим выстрелил в голову незадачливого Фрица и тут же перенёс огонь на дрезину.

Никто из немцев так ничего и не понял, прежде чем умереть.

Первым с простреленной головой свалился в снег Фриц — пуля из СВТ-40 вошла ему точно в лоб.

Тут же последовало два выстрела подряд — Николаева и Гнатюка.

Оба целились в солдат на дрезине и оба попали.

Это было не слишком сложно, учитывая расстояние до железнодорожной насыпи и горящую за снегом фару.

Наконец, второй выстрел Максима уложил последнего солдата.

— Быстро! — скомандовал Максим, вскакивая. — Дрезину — под откос, забросать лапником. Трупы — в лес. Пять минут на всё.

Выстрел прозвучал, когда Максим выскочил на рельсы и забрался на дрезину, чтобы сбросить с неё трупы.

Только вот один «труп» оказался ещё не совсем трупом.

В последний момент Максим увидел направленный на него «вальтер» и попытался уйти с линии огня вправо, одновременно нажимая на спусковой крючок винтовки.

Ему почти удалось.

Пуля, выпущенная из СВТ-40, пробила немецкому солдату грудь с левой стороны и превратила его в труп окончательно.

Но и немец успел вовремя нажать на спусковой крючок своего «вальтера».

Вспышка выстрела резанула по глазам, острая боль обожгла левый висок и плеснулась куда-то к сердцу.

«Как некстати…» — медленно, очень медленно проплыла мысль, и вслед за ней, сразу же, словно гигантский чёрный занавес, упала тьма.

[1] Уткой (укр.)

[2] Петухом (укр.)

Глава двадцать первая

Холодно.

Как же, мать его, холодно.

Кажется, что вокруг сплошной холод. Не адский мороз, которому невозможно противостоять, а можно только поддаться, расслабиться и понадеяться, что перед наступлением вечного сна станет хоть чуточку теплее.

Нет.

Это холод исподволь пробирается сквозь одежду, заставляет зубы стучать, а тело дрожать. Тормошит. Не убивает, но мешает, сволочь, жить. Сильно мешает.

Жить?

Значит, я жив?

— Жив, — сообщил знакомый голос. — Хотя на этот раз был на волосок. Впрочем, как и в прошлый и в позапрошлый.

— КИР. Это ты?

— Нет, блин, — в голосе КИРа он явственно различил сарказм. — Дух Святой с тобой разговаривает. Готовит, так сказать, к переходу в мир иной. Конечно, я, кто ж ещё, — добавил он. — Не перезагрузишься с тобой по-человечески. То один сюрприз, то другой.

— По-человечески?

— Не придирайся к словам. И вообще, хватит валяться. Я тут слегка просканировал твой организм и могу сказать, что в целом всё нормально. Можешь функционировать почти с прежней производительностью. Ну, если, конечно, подкрепиться. Еда нужна.

Максим почувствовал, что холод помаленьку отступает. То ли разговор с КИРом так благотворно действует, то ли организм, очнувшись, набирает обороты. Вот только есть хочется, тут КИР прав. Причём, очень сильно.

Максим сунул руку в карман масхалата и тут же вспомнил, что ржаной сухарь, который лежал там на всякий случай, он сжевал раньше.

Хреново, сейчас бы очень пригодился.

Надо было два сухаря класть. Или три.

Ага, и две банки консервов. Не дури, всё не предусмотришь.

Ладно, это желание немедленно чего-нибудь съедобного сжевать мы сейчас подавим, чтобы думать не мешало. Подавим, но не забудем.

Он открыл глаза.

Поморгал.

Тусклый свет. Словно пробивается сквозь матовое белое армированное стекло. Причём армирование какое-то странное. Во-первых, его видно… Отставить стекло. Это же снег. Снег лежит на ветках. Нет, это не ветки. А что? Похоже на корни дерева. Длинные, извилистые, корявые. Заваленные сверху снегом. Ещё и лапник сверху наброшен. Он что, под деревом⁈

Так и есть.

Максим поднял руку, наткнулся на колючие корни. Перевернулся на живот, пополз к свету. Выбрался из-под корней и наваленного лапника, поднялся на ноги.

Это был еловый выворотень. Здоровущий, с хорошую пещеру. Старая ель в два обхвата жила долго, но в какой-то момент годы подвели, ветер выворотил её из земли вместе с корнями.

Она не упала, её удержали соседние деревья, а корни образовали что-то вроде навеса-углубления. Как раз спрятаться человеку.

Выворотень, да, так это называется.

Он огляделся. Вокруг был день и лес.

Снег продолжал падать, но пурга утихла.

— Какое сегодня число? — наконец, догадался он спросить у КИРа.

— Двадцать четвёртое декабря. Десять часов утра. Среда.

— А день, какой был день тогда? — пробормотал Максим. — Ах да, среда… [1].

— Осталось спросить, где я, вернее, ты, — подсказал КИР, и Максим подумал, что его искусственный друг сегодня на удивление разговорчив.

Видать, соскучился. Или на самом деле боялся, что его носитель, источник энергии и собеседник помрёт. Что автоматически означало бы и конец самого КИРа. Но он выжил. Вот КИР и радуется.

— В лесу, — сказал Максим. — Это я вижу. Могу также предположить, что лес этот тот же самый. — Но вот как я оказался под выворотнем, заваленный лапником, и где остальные… Мы, вообще, эшелон взорвали или как?

— Взорвали, — сказал КИР. — Ты был без сознания, но слух работал. Поэтому я всё слышал и, естественно, записал. Могу прокрутить запись.

— Лучше потом. Пока своими словами расскажи, — Максим огляделся вокруг себя, наклонился, заглянул под корни. — А, вот она, — вытащил винтовку, поверил. В магазине оставались патроны. Должно быть семь, он стрелял трижды. Дослал патрон в ствол, поставил оружие на предохранитель, забросил за спину. Так, а где лыжи? Вот они, там же, где и винтовка, под выворотнем. И даже палки тут же лежат. Предусмотрительно.

— Своими так своими, — согласился КИР, который был явно не прочь поговорить. — Тебя ранило в голову пистолетной пулей. Впрочем, ты это, наверное, и сам помнишь.

— Помню вспышку и боль. Дальше — темнота.

— Тебе повезло, — сказал КИР. — В очередной раз. Пуля не пробила кость и не вошла в мозг. Но кость треснула. Височная. Этого хватило, чтобы мозг отправил тебя в кому и занялся восстановлением. Поздравляю, он справился. Ну и я помог маленько. Давление поддерживал, за температурой следил, другое по мелочи.

Максим знал, что люди, которые вживляли себе «три И» — Искусственный Интеллект Имплант, так называемые нейролюди, — усиливают таким образом не только умственные способности. Но всегда считал, что человек, который умеет пользоваться сверхрежимом и развил в себе способности к ускоренной регенерации и прочим «чудесам» самоизлечения, в этом не нуждается. Что ж, оказывается, бывают случаи, когда нуждается. Даже, если друг КИР и слегка приукрашивает, всё равно ему спасибо.

— Спасибо тебе, КИР, — сказал он. — Громадное тебе, дружище, спасибо. Ты меня спас.

— Всегда пожалуйста, — довольным тоном и уже привычно ответил КИР. — Но ты сам себя спас. Точнее, твой мозг и твой могучий организм. Я так, чуток поддержал.

— Вот за это и спасибо, — сказал Максим. — Слушай, а чего мы стоим? Давай я пойду, а ты будешь рассказывать. Ты знаешь, где мы находимся?

— Точных координат не назову, но примерно знаю. В шести-семи километрах к юго-востоку от лагеря. Кстати, твои бойцы именно здесь приняли последний бой. Вон там, на пригорке, где пять берёз растут.

— Последний? Они… мертвы?

— Не могу сказать. Герсамия, Николаев и Озеров были живы, когда я их последний раз слышал.

Проваливаясь в снег, Максим дошёл до пригорка, взобрался на него.

Ни хрена не видно. Все следы исчезли под белым девственным снежным покровом. Теперь до весны ждать, пока не растает. Да и что он хотел увидеть и найти?

Максим огляделся, наклонился, сунул руку в снег возле толстой берёзы, пошарил.

Вот они.

Вытащил руку. На ладони тускло блеснули пустые гильзы из-под СВТ-40 калибром 7,62 мм.

Значит, здесь они лежали и отстреливались, а немцы шли… Вон оттуда?

Оказывается, этот вопрос он задал вслух.

— Отовсюду они шли, — ответил КИР. — Здесь наших окружили.

— Ладно, — сказал Максим. — Тут делать нечего, идём к лагерю. Он вернулся к выворотню, надел лыжи, поправил ремень винтовки, определился со сторонами света и пошёл на северо-запад.

Это оказалось не так просто. Приходилось прокладывать лыжню по глубокому снегу, а слабость полностью не отпускала, накатывала волнами. Да и голова ещё ощутимо болела (пальцами он нащупал плотный бинт, но снимать повязку не стал).

Однако шёл.

Он прокладывал лыжню, осторожно, стараясь не перенапрягаться (чувствовал, что сил мало, и организм не может бесконечно черпать их из своих запасов, которых тоже особо не наблюдается, — в его теле практически не было жира, сплошь жилы и мускулы). Шёл и слушал КИРа.

По словам Корабельного Искусственного Разума, до подхода эшелона отряд успел оттащить раненного командира и трупы немцев в лес. Даже мотодрезину сумели сковырнуть с рельс и забросать ветками. Впритык, но успели.

И рванули тротиловые заряды, как только паровоз, пересёк невидимую черту.

Сам паровоз и большая часть вагонов свалились под откос, и отряд, привязав командира к самодельной волокуше, совсем было собрался уходить, как случилось непредвиденное.

— На этот раз охрана эшелона оказалась серьёзней обычной, — рассказывал КИР. — Где-то сзади был прицеплен вагон с личным составом и платформа с зениткой и двумя пулемётами. Они не сошли с рельс, и зенитка с пулемётами практически сразу открыли кинжальный огонь по опушке. А солдаты — больше взвода, как я понял, причём это были матёрые, обученные вояки, егеря, выскочили из вагона и перебежками, широкой цепью, пошли в атаку на отряд, загоняя его в лес и стараясь окружить.

Далось это немцам дорого, наши стреляли метко, и враг нёс потери. Но не отставал. Видно, «Призраки» сильно разозлили немцев, и на этот раз они решили взять русских диверсантов во что бы то ни стало.

Герсамия, Николаев и Озеров уходили, стараясь увести егерей подальше от лагеря, но с раненым командиром на волокуше это было сделать трудно. А точнее, невозможно.

— Поэтому, когда окончательно поняли, что со мной им не уйти, решили спрятать меня под выворотнем, — догадался Максим.

— Не поэтому, — сказал КИР. — Вот, послушай запись.

Чьё-то тяжёлое дыхание. Далёкие редкие винтовочные выстрелы. Короткие пулемётные и автоматные очереди.

— Не оторвёмся, — Максим узнал голос Герсамия с характерным акцентом. — С командиром — не оторвёмся. Заруба и Гнатюк долго не продержатся. Их двое всего. И патронов мало.

— Заруба и Гнатюк остались прикрывать отход, — пояснил КИР. — Добровольно. Не знаю, что с ними. Скорее всего, погибли. Но всякое может быть.

— Я понял, — коротко ответил Максим. — Давай дальше.

На время он забыл о собственной слабости и усталости. Был там, в позавчерашнем дне, рядом со своими бойцами, попавшими в безвыходное положение. Из-за него попавшими. Потому что он их подвёл. Какого чёрта он полез на дрезину, не проверив, все ли там убиты? Патронов для контрольных выстрелов пожалел? Забыл, чему учили? Расслабился? Безоговорочно уверовал в свою удачу и сверхспособности? Но он не перешёл в сверхрежим, когда полез на дрезину. Значит, никаких сверхспособностей. Только собственное разгильдяйство. И вот — результат.

«Никогда, слышишь? — сказал он себе. — Никогда больше так не делай. Одна единственная ошибка могла отправить тебя на тот свет. И тогда прощай, Родина, вместе со всеми надеждами. Ни-ко-гда».

«Не буду, — сам себе ответил. — Даю слово».

— Смотри, — голос Ивана Николаева. — Еловый выворотень. Здоровущий. Видишь?

— Вижу, — это Герсамия.

— Спрячем там командира. С нами он не выживет, немцы окружат и всех убьют. А сам — выживет. Пуля кость задела, но мозг цел. Он выживет, ты это знаешь. Он всегда выживает. Ни один якут так в тундре выживать не может, как он. Очень сильный человек, я таких никогда не встречал.

— Это правда. Командир очень сильный, — это Герсамия.

— Спрячем. Давай, решай. Потом поздно будет.

— Хорошо, прячем. Может, ты и прав.

— Я точно прав.

— Затаскивайте его под корни, — голос Озерова. — Я нарежу лапника.

Шорох. Тяжёлое дыхание.

— Осторожно, осторожно… — это Герсамия. — Вот так, сюда. И винтовку его. Лыжи тоже. Савватий, давай лапник.

Снова шорох.

— Уходите, — голос Озерова. — Вон туда, на пригорок, где берёзы. Я следы замету.

— Скорее, — это Николаев. — Немцы близко.

— Идите, я знаю, что делаю.

Максим остановился, тяжело опираясь на палки. Снова накатила слабость. Да такая, что прямо хоть в снег ложись.

— Сколько ещё до лагеря? — спросил у КИРа.

— Километра четыре. Может, четыре с половиной.

— Чёрт, далеко… Могу не дойти.

— Ты дойдёшь.

— Погоди, я сейчас.

Максим наклонился, отстегнул лыжи. Проваливаясь в снег, подошёл к ближайшей сосне.

Обнял, прислонился щекой к золотистой коре, вдыхая запах смолы. Закрыл глаза, стараясь слиться с деревом, раствориться в нём, стать одним целым.

Это была высокая красивая сосна в полном расцвете сил. Такие сосны любил изображать на своих картинах русский художник Иван Иванович Шишкин. Да и не он один.

— Дай зачерпну немножко твоих сил, — подумал Максим. — Не бойся, мне совсем чуть-чуть надо.

Сосна, конечно, не ответила, деревья не умеют разговаривать, но он ощутил, как сил прибавилось. По крайней мере, он уже твёрдо стоял на ногах. Слабость отступила. Голова перестала болеть. Стало даже как-то спокойнее на душе.

«Спасибо тебе» — послал он мысленную благодарность дереву, погладил шершавую кору ладонью.

Ну-ка, попробуем.

Перешёл в сверхрежим.

Со скрипом, но получилось.

Теперь превращаемся в «невидимку» и слушаем лес.

Сосна словно обняла его в ответ.

Звуки, световые и цветовые пятна, запахи обострились чрезвычайно.

Он слышал, как перелетает с ветки на ветку и что-то недовольно стрекочет сорока в сотне метров от него.

Пласт снега сорвался с ветвей и осыпался на землю.

Едва слышный короткий шорох. И ещё один. И ещё.

На что это похоже?

Прыг-скок.

Лиса? Заяц?

Он повёл глазами, отыскивая источник звука. Ага, вон он, между деревьев, белый, едва заметный на снегу. Заяц-беляк. Сидит, прядёт ушами настороженно.

Метров сорок.

Одним слитным бесшумным движением, Максим поднял винтовку к плечу, одновременно снимая с предохранителя.

Ну, родная, не подведи. Я знаю, ты не любишь снега и грязи, но всё равно не подведи. Доберёмся до лагеря, займусь тобой — почищу, смажу.

Заяц, словно почуяв недоброе, присел на задние лапы, готовясь прыгнуть. Но было поздно. Грянул выстрел, и животное упало на бок, заливая снег алой кровью. Трепыхнулось раз, второй и затихло.

Затвор автоматически дёрнулся, выбрасывая пустую гильзу и досылая в ствол новый патрон. Максим поставил оружие на предохранитель.

— Спасибо, — ласково погладил винтовку, забросил за спину и пошёл к добыче.

Пока свежевал зайца и разжигал костёр, слушал дальше рассказ КИРа.

Уйти Герсамия, Николаеву и Озерову не удалось.

Оказалось, что с самого начала немцы выслали отдельную группу егерей, чтобы перерезать группе русских диверсантов возможные пути отхода. Кто-то умелый и неглупый ими командовал. То есть, враг применил классическую схему загона добычи. И схема эта сработала.

Бойцы оказались в окружении.

Совсем рядом с тем местом, где спрятали своего командира.

Они отстреливались до последнего патрона и отбивались до последней гранаты.

У немцев явно был приказ взять их живыми. Поэтому они, не считаясь с потерями, сжимали капкан.

— Рус, здавайс! — слышал Максим запись их криков на ломанном русском. — Мы обещайт жизнь, эссен [2]! Жизнь, эссен, спирт! Медикаменте!

Максим не один раз объяснял бойцам, что делать в подобном случае.

— Сдавайтесь, — говорил он. — Убейте, как можно больше, а потом сдавайтесь. Пока человек жив, жива и надежда. Мёртвые не воюют.

— Я пыток боюсь, — признался Герсамия.

— И что?

— Боюсь, не выдержу и всё расскажу.

— Рассказывай, не страшно.

— Как это?

— Очень просто. Что ты знаешь? Несколько фамилий, которые немцам и так известны. Цели и задачи отряда? Диверсии в немецком тылу. Про Вязьму они уже знают. Можешь и про остальные рассказать. Короче, пойте, не держите в себе. Лучше всего будет, если немцы решат вас завербовать. Соглашайтесь. Не сразу, пусть надавят, как следует, чтобы сами поверили. Но в результате соглашайтесь. Если в какую-нибудь их разведшколу попадёте, будет совсем хорошо. Нам нужны сведения из первых рук.

— Боюсь, не сумею, — качал головой Герсамия.

— Сумеешь, — уверял его Кос, поддерживая командира. — Это называется, двойной агент. Мы играли в эти игры ещё в Испании. Опасно, но интересно. Захватывает. А главное — большой урон врагу.

— Именно так, — подтверждал Максим.

Значит, объяснения прошли не зря.

Герсамия, Николаев и Озеров сдались.

Это было хорошо, значит, ребята живы. Из разговоров немцев он узнал, что русских отправят в Малоярославец, в штаб четвёртой армии.

Что случилось дальше, было неизвестно. Немцы ушли, уводя пленных.

Он не знал, удалось ли им отыскать лагерь, и что случилось с Яном Косом и Ровшаном Каримовым.

Он понятия не имел, как немцы не нашли его самого, ведь он лежал совсем рядом! Скорее всего, были слишком заняты боем и не знали точного состава «Призраков», а Герсамия выдал себя за командира отряда, как и должен был поступить в подобном случае (они разрабатывали не один возможный сценарий, вот и пригодилось).

Как бы то ни было, он жив и на свободе. А значит, ничего ещё не потеряно.

Заяц оказался упитанный, жирненький. Максим насадил тушку на свежесрезанную толстую ветку и хорошенько зажарил, поворачивая над огнём. Ещё бы соли, и совсем хорошо.

Ага, а также ломоть свежеиспеченного хлеба и чарку водки. Лучше две. Ешь, давай.

Он и сам не заметил, как съел всего зайца. Только что был, и вот уже нет. Одни косточки. Даже вкуса почти не почувствовал. Хорошо иметь крепкие здоровые зубы, хе-хе. И такой же желудок. В котором теперь тепло и сытно, и тепло это быстро распространяется по всему телу. Тепло и энергия. Много. Теперь хватит, чтобы дойти до лагеря и ещё останется. Эх, хорошо.

Он загасил костёр, помыл руки снегом, вытер их о масхалат, встал на лыжи и побежал на северо-запад.

[1] Строчка из песни Владимира Высоцкого.

[2] Еда (нем.)

Глава двадцать вторая

Лагерь оказался оставлен, как это и должно было быть. Однако следов немцев Максим не обнаружил. То ли не успели, то ли пока не прознали.

Зато в тайнике, оборудованном в стене землянки, нашлось искомое.

Две банки тушёнки, десяток сухарей, завёрнутых в промасленную бумагу, килограммовый пакет с гречневой крупой, пачка чая, соль в пустом спичечном коробке, спички и даже плитка шоколада из НЗ. Здесь же лежало две картонные коробки с винтовочными патронами — по четыре обоймы в каждой. Итого: сорок патронов. Значит, с теми шестью, что в магазине, сорок шесть. Можно жить.

Так же имелась жестяная коробка с принадлежностями для чистки оружия и пустой вещмешок.

Огня Максим разжигать не стал. Почистил винтовку, убрал один патрон из магазина и добавил пять из новой обоймы, чтобы магазин был полон.

Собрал вещмешок, уничтожил малейшие следы своего пребывания, встал на лыжи и скрылся в лесу. Ему предстояло пройти по снегу около двадцати километров.

К санному тракту, соединявшему три небольшие деревни: Большое Любилово, Малое Любилово, Подолешье и село покрупнее — Новая Слобода, он вышел к обеду. Сразу за трактом протекала река Протва, ныне замёрзшая, и начинался густой и обширный лес.

В этом лесу, в заранее определённом месте, Ян Кос и Ровшан Каримов и должны были разбить лагерь.

Тракт пересекал язык леса шириной не менее километра, который затем расширялся и обрывался уже на правом берегу Протвы.

Максим намеревался пересечь тракт, затем незаметно перебраться по льду на левый берег и скрыться в лесу.

Однако ему помешали.

Сначала он услышал звяканье колокольчика, затем скрип полозьев и лошадиное фырканье, а затем женский крик-причитание:

— Ироды! Ироды проклятые! Хоть лошадь верните. Каштанку мою! Хоть что-нибудь… Последнее забрали, ироды! Креста на вас нет! Чем я деток кормить буду!

Оглядевшись по сторонам, Максим заметил удобный бурелом сразу из трёх, поваленных ветром и засыпанный снегом деревьев и нырнул под его защиту.

Спрятался, снял лыжи и винтовку, приник к естественной смотровой щели между стволами.

Из-за поворота показалась невысокая коренастая гнедая лошадка. Лошадка тащила гружёные сани. В санях, нахохлившись, сидели двое немецких солдат. Один правил лошадью. Второй, с винтовкой на коленях, сидел сбоку, свесив ноги с саней, и курил сигарету.

За лошадкой бежала простоволосая женщина средних лет в какой-то старой вылезшей шубе нараспашку, вязаной кофте, чёрной суконной юбке и валенках.

За женщиной, отставая от неё на пару десятков метров, бежала девочка лет шести в коричневатом пальтишке, валенках с головой, неумело замотанной в пуховый платок.

— Баба! — кричала девочка. — Баба, вернись!

«Да что ж такое, — подумал Максим. — Сплошные бабушки и прабабушки. Ни одного деда. Не говоря уже про отцов и матерей».

Лошадка, потряхивая гривой и звеня колокольчиком, шла не слишком быстро, и женщина за ней поспевала. Пока поспевала.

В мешках, гружёных на сани, шевелилась какая-то живность, раздавалось кудахтатье и повизгивание.

Куры и поросёнок, определил Максим. Всё ясно. Продовольственная команда. Ограбили окрестные деревеньки, теперь везут добычу к себе. Возможно, в Новую слободу. Если там, конечно, есть гарнизон. Ну, или ещё куда-нибудь. Вот и пусть везут, ему сейчас вмешиваться в эту ситуацию не резон. Женщину жалко, несомненно, но как-нибудь выживет. Недолго до прихода наших осталось.

— Ироды!!! — женщина неожиданно прибавила ходу, догнала сани, вцепилась в них. — Отдайте лошадку, поросёнка отдайте! Каштанка, Каштанка, тпру-у!

Немец натянул вожжи.

Лошадка остановилась.

— Sie hat michsatt, Gotthard [1], — услышал Максим.

— Was schlagen Sievor? [2] — отозвался второй — тот, который курил.

— Töte sie[3], — приказал немец-возница.

— Почему я? — спросил курильщик. Разумеется, по-немецки.

— Потому что я старший.

— Уно, давай я ей просто прикладом в лоб дам? Она упадёт и отстанет. Вместе с ребёнком.

— Тебе жалко эту русскую бабу?

— Я католик, Уно. Одно дело убивать русских солдат, большевиков и жидов и совсем другое — женщин и детей.

— Наш фюрер не одобряет католиков.

— Это ты как лютеранин говоришь.

— Это я говорю, как истинный ариец. Нация выше религии.

— Между прочим, наш фюрер тоже католик. Это факт. Он в католической семье воспитывался.

Пауза.

— Дурак ты, Готтхард, — наконец, сказал лютеранин и ариец Уно. — Дурак и слюнтяй. Так и проходишь всю войну в простых стрелках. Подержи вожжи.

Готтхард бросил сигарету, пересел, взял вожжи.

Уно, поднялся в санях, снял с плеча винтовку, передёрнул затвор, прицелился в женщину:

— Zurück, oder ich schieße! [4]

Девочка добежала до саней, вцепилась в шубу женщины.

— Баба, баба, пойдём домой! Пойдём домой, баба! — она плакала и кричала.

— Не уйду! — глаза женщины грели безумием. — Не пущу! Стреляй, гад! В нас обоих стреляй! Всё равно нам подыхать!

Она подхватила девочку на руки, та крепко обняла её за шею.

— Zurück zähle ichbis drei, — голос немца был холоден, словно лёд наПротве. — Eins, zwei…[5]

Максим видел, как его палец начал выбирать свободный ход спускового крючка.

Ждать дольше было нельзя.

Бах! — в морозном воздухе выстрел хлестнул, словно плеть.

От Максима до саней было не более двадцати метров.

Да он бы и с пятидесяти не промазал.

Пуля пробила голову Уно и толкнула его с саней. Истинный ариец выронил винтовку и мешком свалился на тракт. Только сапоги мелькнули.

Католик Готтхард не успел почти ничего. Лишь испуганно повернул голову на звук выстрела.

Максим нажал на спусковой крючок второй раз.

Бах!

Он видел, как пуля вошла немцу точно в лоб, и алые брызги фонтанчиком выплеснувшиеся из затылка.

Женщина с девочкой на руках замерла, не шевелясь, крепко прижимая к себе внучку.

Максим выскочил из-за бурелома и, не убирая винтовку от плеча, двинулся к саням, готовый выстрелить в любую секунду.

Интересно, что лошадка практически не отреагировала на стрельбу. Только переступила ногами, тряхнула головой и фыркнула.

Оба солдата были мертвы. Максим убедился в этом, повернулся к женщине.

— Всё, — сказал успокаивающе. — Всё кончилось. Меня Николай зовут. Вас как?

— Ма-мария, — прошептала женщина.

— Надо же, как мою маму, — улыбнулся Максим. — Ничего не бойтесь, Мария. Отвечайте быстро и по существу. Эта ваша лошадь, сани и всё, что в санях?

— Лошадь моя, Каштанка, сани тоже. В санях поросёнок в мешке, куры, картошка, капуста, морковка… Что-то моё, что-то соседей, Степаныча и Ленки. Нас трое во всём Подолешье осталось…

— Стоп, дальше ненадо. Немцы пешком пришли?

— На мотоцикле приехали. Он сломался, не заводился. Они его бросили, Каштанку забрали с санями.

— Откуда они, из Новой слободы?

— Нет, — помотала головой Мария и поставила девочку на ноги. Та продолжала держаться за бабушку, поглядывая на Максима светло-серыми глазами. — В Новой слободе немцев нет. С Угодского они.

— Угодское, — повторил Максим. — Это что?

— Село Угодский завод [6]. Большое, там, за Протвой, — она показала рукой на север. — Вёрст восемь отсюда. Так вы не из отряда?

— Какого отряда?

— Партизанского. Месяц назад в Угодском и по всей округе партизаны хозяйничали. Потом их немцы… — она осеклась. — Я думала, вы из них, из партизан.

— Нет, — покачал головой Максим. — Но я свой.

Решение пришло быстро.

— Где, говорите, мотоцикл остался?

— У меня во дворе. Бросили они его.

— Далеко отсюда?

— С полверсты.

— Поехали.

Трупы солдат Максим оттащил за бурелом — туда, где совсем недавно прятался сам, забросал ветками.Затёр и забросал снегом пятна крови. Сойдёт. Вряд ли немцы появятся здесь в ближайшие несколько часов. Что до местных, то, судя, по следам, по тракту ездили не часто. Как вообще эти двое рискнули поехать сюда на мотоцикле, загадка. Смелые немцы. Или голодные. В любом случае, ни смелость, ни еда им теперь ни к чему.

Лошадка Каштанка с явным удовольствием повернула домой, и вскоре они были у дома Марии.

Максим обошёл кругом мотоцикл с коляской.

На вид абсолютно целый всё тот же Zündapp KS-750.

Ну-ка, попробуем.

Максим проверил топливный кран (он был включён, топливо из бака поступало), сел за руль. Поставил левую ногу на стартёр, чуть его опустил и затем резко нажал. Двигатель чихнул, но не завёлся.

Ещё разок.

А вот теперь завёлся. Совсем другое дело. И что это было, почему раньше не заводился? Хрен его знает, даже разбираться с этим не хочу. Будем считать, кости так выпали.

— Мария! — позвал он.

— Я здесь, — Мария подошла.

— В сарае хватит места, чтобы мотоцикл спрятать?

— Хватит… — растерянно ответила женщина. — А… зачем?

— Этого вам знать не нужно. Собирайтесь и уезжайте. Есть куда?

Мария коротко задумалась.

— Сестра старшая в Хрусталях, — сообщила.

— Далеко?

— Вёрст двадцать. Она давно звала к себе, вместе легче, я всё не ехала.

— Теперь езжайте. Прямо сегодня, сейчас. Соседи ваши тоже пусть уезжают.

— Это из-за немцев?

— Из-за них. Если, на дай бог, конечно, попадётесь, рассказывайте всё, как было. Ничего не скрывайте. Да, скажете, что всё это сделал Призрак. Так, мол, он себя называл.

— Призрак… — повторила Мария. — Для немцев ты, может, и Призрак, а для нас — самый настоящий Святой. Убил бы нас с внучкой немчура проклятый, если бы не ты.

Она подошла, обняла Максима, всхлипнула:

— Господи, сыночек, спасибо тебе.

— Всё-всё, — сказал Максим, садясь на мотоцикл. — Да, ещё одно, самое главное. Знайте, что наши скоро придут. Недолго ждать осталось, сразу после Нового года.

— К Рождеству? — спросила Мария.

— К Рождеству, — подтвердил Максим. — Или даже немного раньше. Так и сестре скажите.

Мария перекрестилась, затем перекрестила Максима.

— Ангела-хранителя тебе, — сказала. — Век тебя с внучкой не забудем, будем Бога молить.

Максим кивнул, включил передачу, подогнал мотоцикл к сараю. Закатил его внутрь, закрыл дверь. Надо бы, конечно, спрятать получше, но времени нет. Так что понадеемся на наше родное русское авось.

Встал на лыжи и пошёл со двора к реке.

На правом берегу Протвы, уже входя в лес, обернулся. Было тихо. Над замёрзшей рекой, заснеженными деревьями и полями, над всей землёй висело низкое зимнее солнце.

Новый лагерь Коса и Каримова он обнаружил ещё засветло, точно в том месте, о котором они и договаривались. Чтобы не попасть под пулю, трижды свистнул, прячась за деревьями. Услышал ответный свист и пошёл к палатке. Навстречу выбежал Янек, а следом показался и Ровшан.

— Товарищ командир! — в голосе поляка звучала неприкрытая радость. — Жив!

Обнялись.

— А где ребята? — Ян даже заглянул за спину Максима, проверяя, не идут ли за ним остальные.

Максим знал, где ребята, но сказать об этом Яну не мог. Нужно было импровизировать.

— Не знаю. Надеюсь, что живы, но, если честно надежды на это мало.

В палатке было довольно тепло. Максим сел на спальник, по-турецки скрестив ноги. Снял масхалат, шапку, расстегнул полушубок.

— Пожрать есть что-нибудь? — спросил.

— Каша с тушенкой. Ещё тёплая, — Ян взял с печки котелок, подал.

— Сами-то ели?

— Недавно.

Гречка с тушёным мясом и сухарь. Что может быть лучше, когда человек голоден? Организм явно восстанавливается бешеными темпами, и это хорошо. Максим отправлял в рот ложку за ложкой, одновременно рассказывая о том, что случилось за последние двое суток.

Много времени рассказ не занял.

Очнулся под еловым выворотнем. Ранение в голову. Рядом винтовка и лыжи. Никого нет. Последнее, что помнит — выстрел с дрезины.

— Даже не знаю, взорвали эшелон или нет, — признался он. — Я обыскал тот пригорок с берёзами, — вот здесь немного пришлось приврать. — И вокруг пошарил, как следует. Судя по следам, которые удалось найти, отстреливались трое. Кто именно — не знаю. Немцы их окружили. Так что, думаю, они в плену.

— Трупов нет? — догадался Кос.

— Да. Не стали бы фрицы забирать трупы русских диверсантов или партизан. Обыскали и бросили. Даже хоронить бы не стали. Хотя… — он задумался. — Хрен его знает. Мог быть у них приказ и забрать трупы. Для опознания.

— А кровь? — спросил Каримов. — Кровь была?

Максим отрицательно покачал головой.

— Нет крови — нет мёртвых, — уверенно сказал самаркандец. — Живы они. В плену, да. Но — живы. Ничего. Мы тоже были в плену.

— Да и я там побывал, — сказал Максим.

— Не поверишь, я тоже, — признался Кос.

— Когда это ты успел? — удивился Максим.

— В Испании, у франкистов.

— И как?

— Звери, — коротко ответил поляк. — Все фашисты и наци — звери. Но мне удалось бежать.

Котелок опустел.

— Чаю? — спросил Ровшан Каримов.

— Можно, — согласился Максим. — Чаю и сразу уходим. Надо сменить дислокацию.

— Это понятно, — сказал Кос. — А потом что?

— Потом будем думать, — сказал Максим. — Ян, ты с командованием связывался?

— Нет, — вздохнул радист. — Рация, курва, сдохла.

— Питание?

— Лампы накрылись.

— А запасные?

— Запасные и накрылись.

Максим почесал в затылке.

— Ладно, — сказал. — Хреново, но не смертельно. Будем действовать самостоятельно. Самостоятельно и очень быстро.

Ян оказался чертовски предусмотрительным. Когда они с Каримовым уходили из землянки, то прихватили не только всё самое необходимое, но и несколько комплектов немецкой формы, включая форму обер-лейтенанта, которая так выручила Максима в Вязьме. А также трофейное оружие.

— Ну, вы молодцы, — восхитился Максим, когда узнал об этом. — Думал, бросили. Закопали где-то в снегу.

— Как можно, — сказал Кос. — Я чувствовал, что пригодится.

— На санях тащили? — догадался Максим.

— Ну не на себе же.

— Молодцы, — повторил Максим. — Просто молодцы, — он посмотрел на часы. — Так, половина четвёртого, уже смеркается…. Скажи мне, Ян, что самое главное в нашей работе, когдавремя поджимает, а чёткого плана нет, потому что информации не хватает?

— Наглость, — уверенно ответил радист. — Помню как-то под Гвадалахарой мы вошли в село занятое франкистами под видом наваррцев из «Рекете» [7]. Причём по-испански кое-какговорили только я и наш командир, а из их формы на нас были только трофейный красные береты с золотой кисточкой и белые повязки с бургундским крестом [8]. И то не на всех.

— И что, получилось? — заинтересованно спросил Максим.

— Ещё как. Село мы взяли почти без потерь.

— Значит, наглость, — сказал Максим. — Ты прав. В моём беспризорном детстве мы говорили, что наглость — второе счастье.

Кос засмеялся.

— А первое что? — спросил Каримов. Он уже погасил печку, собрал продукты и теперь сворачивал спальные мешки.

— Не что, а для кого, — сказал Максим. — Наглость — второе счастье для того, у кого нет первого. То есть, нормального человеческого счастья. Откуда ему взяться у беспризорника?

— Есть ещё вторая вещь в нашем деле, не менее важная, чем наглость, — сказал поляк.

— Вовремя смыться? — засмеялся Максим.

— Это третья. Здоровье. Дай-ка, командир, я твою рану посмотрю.

— Нормально там всё заживает.

— Может, и нормально, но обработать и перевязать надо.

— Давай, смотри. Только недолго.

Радист, который после самого Максима лучше всех разбирался в первой помощи при ранениях, размотал бинт, осмотрел рану.

— Никогда бы не поверил, что это случилось позавчера, — сказал он, покачав головой.

— А когда? — поинтересовался Максим.

— Дней десять, может, больше. Сама рана затянулась уже, воспаление почти спало. Голова болит?

— Почти нет. Я же говорю, на мне всё, как на собаке заживает. Даже лучше.

— Но повязку снимать рано.

— Как скажешь.

Ян обработал рану, наложил новый бинт, оглядел дело рук своих.

— Ну вот, — сказал удовлетворённо. — Теперь можно смываться.

Через пятнадцать минут от лагеря остался только примятый снег в желтоватых пятнах по краям, разбросанный лапник, да кучка золы из печки. Стараясь держаться одной лыжни, трое оставшихся «призраков» скрылись в лесу.

Шли ходко, по лыжне, которую уже проложил Максим. Через сорок минут, найдя подходящее место на берегу реки Клёнка, спрятали сани с палаткой, частью снаряжением и оружия, замаскировали и пошли дальше.

[1] Она мне надоела, Готтхард (нем.)

[2] Что ты предлагаешь? (нем.)

[3] Убей её. (нем.)

[4] Назад, или я буду стрелять! (нем.)

[5] Назад, считаю до трёх. Раз, два… (нем.)

[6] Ныне город Жуков.

[7] Самые боеспособные части испанских националистов.

[8] Красный зубчатый крест св. Андрея, покровител

я Бургундии.

Глава двадцать третья

К семнадцати часам вышли на левый берег Протвы.

Ещё не окончательно стемнело, отблески заката продолжали тлеть на западе, давая немного света. Максим нашёл глазами деревню Подолешье, вытащил бинокль, навёл.

Тихо, никого. Даже дымок из труб не поднимается. Судя по всему, послушала его Мария, уехала вместе с внучкой и соседей уговорила.

Он спрятал бинокль, обернулся. Ян Кос и Ровшан Каримов молча ждали его распоряжений.

— За мной, — махнул рукой Максим, оттолкнулся палками и выехал на лёд Протвы.

Мария и впрямь послушала своего спасителя, — деревня оказалась пуста.

Первым делом Максим проверил мотоцикл в сарае. Тот был на месте. Затем прошли в дом, который ещё хранил тепло.

— Действуем следующим образом, — сказал Максим. — Я — обер-лейтенант Макс Губер. Четырнадцатая пехотная дивизия, полевая жандармерия. Ты, Ян, мой подчинённый, ефрейтор, Иоганн Шефер. Документы на нас с тобой имеются. Поддельные, конечно, но, будем надеяться, сойдут. Ты, Ровшан, советский диверсант из «Призраков». Мы тебя поймали с оружием здесь, в этой деревне и доставляем в Малоярославец, к остальным, на очную ставку. Тебя оставили охранять лагерь, когда пошли пускать под откос эшелон. Ты не дождался своих в условленное время и, как было приказано, пошёл на восток в надежде пересечь линию фронта. В деревне Подолешье начал шарить по пустым домам, чтобы найти какое-то продовольствие. А тут мы. Сдался.

— А мы откуда взялись? — спросил любознательный Ян.

— Дезертиров искали. По имеющимся сведениям, где-то в этом районе могут прятаться двое дезертиров.

— Szyte grubymi nićmi [1] — сказал по-польски радист. — Но может сработать. Если нагло.

— Людей наглеенас ещё свет не видывал, — сообщил Максим. — Вы, главное, помалкивайте. Говорить буду я. Да, совсем забыл спросить. Ян, ты мотоцикл водить умеешь?

— Обижаешь, командир. Я даже машину умею водить и на лошади верхом ездить.

— Отлично, значит, поведешь. Ты, Ровшан, поедешь в коляске. Руки мы тебе свяжем, но так, что ты их сам в любую минуту сможешь развязать. Я — сзади. Ещё одно. Ровшан, прости, надо тебя стукнуть, чтобы следы остались. Для достоверности.

— Шайтан, — выругался Каримов и вздохнул. — Бейте, если надо, товарищ командир.

— Не беспокойся, — усмехнулся Максим. — Бить буду аккуратно, но сильно. Поднимись и встань покрепче.

Ровшан встал, расставив ноги для устойчивости.

Максим примерился и нанёс короткий быстрый удар левой. Бывший мехвод качнулся назад, но устоял. Потрогал правый глаз.

— Тяжёлая у вас рука, товарищ командир, — сообщил. — Больно!

— Ну-ка, дай посмотрю… — Максим посмотрел. — Нормально, глаз уже заплывает. Через полчаса будет шикарный фингал. Ничего, — он похлопал бойца по плечу. — До свадьбы заживёт.

Каримов снова вздохнул, затем улыбнулся.

— Если вернусь живой, — сообщил, — сразу женюсь. Калым только надо.

— Калым? — спросил Ян. — Это что?

— Выкуп за невесту, — пояснил Максим. — У них в Узбекистане так принято. Когда будем в Германии, — обратился он к мехводу, — не забывай про трофеи. Мародёрствовать не надо, но и своего упускать тоже. Посуда фарфоровая из разбитых бомбами и снарядами брошенных домов. Ковёр хороший. Ложки серебряные, вилки. Да и мельхиоровые подойдут. Часы. Не зевай, в общем. Вот и калым.

— Интересная мысль, — обрадовался Ян. — Как это я сам сразу не догадался? Обязательно воспользуюсь.

— Дарю, — сказал Максим. — Главное — дожить.

— Доживём, — уверенно сказал Ян. — Мы везучие. Оружие с собой какое?

— Берём автоматы и пистолеты. Автомат Ровшана спрячем в коляске. Его пистолет — за поясом, под полушубком. Запасные обоймы — в карман.

Они переоделись.

— Отвратительная штука, — пожаловался Кос, цепляя на себя металлический горжет на цепи с орлом и чёрной надписью «Feldgendarmerie» [2] — Чувствую себя какой-то собакой с цепью на шее.

— Так и есть, — усмехнулся Максим. — Мы с тобой теперь «цепные псы» доблестного вермахта. По-немецки Kettenhunde. Так нас называют в немецкой армии. Гордиться надо!

— Ага, — сказал Ян. — Лопнуть можно от гордости.

Максим не стал говорить Яну, что для полной маскировки под полевую жандармерию им не хватает оранжевых просветов на петлицах и такого же цвета шевронов, — зачем поляку лишнее беспокойство? Пусть лучше он один беспокоится.

Хотя на самом деле он по этому поводу не особенно беспокоился, — в кровавом бардаке войны всякоебывает. Даже у обожающих порядок немцев.

Около двенадцати километров до Киевского шоссе и ещё одиннадцать до Малоярославца. Всего двадцать три. Ерунда для мотоцикла Zündapp KS 750, который при полной нагрузке мог разгоняться по хорошему автобану до девяносто пяти километров в час.

Хорошие немецкие автобаны находились от этих мест далеко, но и накатанная санная русская дорога была во много раз лучше той же дороги осенью или весной. Так что эти двадцать три километра преодолели меньше чем за полчаса и въехали в Малоярославец ещё до комендантского часа, который наступал в девятнадцать ноль ноль.

Контрольно-пропускной пункт на въезде имелся, но фактически не работал, — шлагбаум был постоянно поднят, и технику в обе стороны пропускали беспрепятственно, лишь изредка останавливая ту или иную машину для проверки документов.

Их мотоцикл остановили.

— В чём дело? — надменно осведомился Максим на чистейшем немецком, махнув удостоверением. — Обер-лейтенант Макс Губер, четырнадцатая пехотная. Полевая жандармерия.

— Прошу прощения, герр обер-лейтенант, — вежливо сказал приземистый немец в каске, тёплом подшлемнике и с погонами фельдфебеля на шинели, подходя ближе. — Проверка, сами понимаете.

— Проверяй, — процедил Максим. — Только быстрее. У нас срочное дело.

Фельдфебель посветил фонариком на Ровшана. Тот испуганно заморгал глазами, отвернулся, пряча лицо.

— Кто это?

— Русский, диверсант. Взяли тут, неподалёку. Искали дезертиров, наткнулись на него.

— Русский? Он больше на азиата какого-то похож.

— А русские, по-твоему, это кто? Азиаты и есть. Гестапо где в городе расположено?

— Зачем гестапо? — удивился фельдфебель. — Гестапо уже смоталось из города. Самые первые уехали.

— Вот дерьмо, — выругался Максим. — А куда его тогда? В штаб армии?

— Штаб тоже сейчас… — фельдфебель умолк, видимо сообразив, что выдаёт незнакомому обер-лейтенанту информацию, которую тому знать необязательно. При этом ему явно хотелось помочь и показать свою значимость. — Подождите… Диверсант?

— Диверсант. Я его допросил слегка, — Максим потёр костяшки левой руки. — В пределах моих знаний русского. Говорит, из «Призраков».

— О! — воскликнул фельдфебель. — Знаю! Их же два дня назад поймали. Допросили, теперь они у нас в подвале сидят.

— У вас — это где? В комендатуре?

— Там, — сказал фельдфебель. — Так что везите его в комендатуру. Скажете, фельдфебель Штраус направил, — добавил он. — Герхард Штраус.

— Обязательно скажу, — заверил Максим. — Знаменитая фамилия у тебя, фельдфебель, музыкальная.

— Да, — согласился тот, мне всё время так говорят. — Жаль, что в музыке я не очень.

Максим подумал, слез с мотоцикла, достал из кармана портсигар, взял сигарету, предложил фельдфебелю.

— Благодарю, герр обер-лейтенант, но мы на посту.

— Я разрешаю, — сказал Максим.

— Не могу, — сказал фельдфебель. — Вдруг проверка? Время сейчас горячее, все на нервах.

— Тогда возьми и спрячь. Потом покуришь.

Фельдфебель Герхард Штраус с почтением взял сигарету, достал из кармана початую пачку, сунул сигарету туда.

Максим щёлкнул зажигалкой.

— Покурю хоть с тобой пять минут, — сообщил доверительно. — На мотоцикле не покуришь. Ветер и вообще.

— Чёртова русская зима, — согласился фельдфебель. Ему явно льстило, что герр обер-лейтенант снизошёл до разговора с ним.

— Хотел спросить, — сказал Максим. — Почему эти русские диверсанты до сих пор у вас? Корми их. Расстреляли бы, и всё. Или в лагерь отправили.

— Так и расстреляют, — охотно сообщил фельдфебель. — Завтра утром. Приказ уже есть.

— Вот это правильно, — сказал Максим. — Жаль только, что завтра.

— Почему?

— Говорят, кого на Рождество расстреливают, те в рай попадают.

— Так русские же безбожники, герр обер-лейтенант. Им ад уготован, когда ни расстреливай. Хоть на Рождество, хоть на Пасху.

— И то верно, — сказал Максим, бросил недокуренную сигарету под ноги, затоптал. — Где, говоришь, комендатура?

— В центре, напротив церкви, на Гитлерштрассе, бывшая Ленина. Длинное кирпичное здание. Одноэтажное, с арочными окнами. Увидите.

— Благодарю, фельдфебель.

Фельдфебель вытянулся, отдал честь.

Максим небрежно козырнул в ответ, уселся на мотоцикл, хлопнул Яна по плечу:

— Vorwärts! [3]

В самом городе, несмотря на приближение комендантского часа, царила какая-то болезненная суета. В окнах многих домов, невзирая на светомаскировку, горел свет. Горели даже уцелевшие уличные фонари, а по самим улицам туда и сюда сновали штабные легковушки и грузовики, маршировали солдаты, проезжали броневики и мотоциклы. Те же грузовики и пароконные упряжки тянули за собой пушки. На одних перекрёстках были оборудованы артиллерийские позиции и пулемётные гнёзда. На других застыли, измазанные белой краской, танки — в основном, довольно мощные «четвёрки» [4].

Оккупированный Малоярославец готовился к контрнаступлению советских войск. Оно уже началось, но со дня на день, должно было докатиться и до этих мест.

По данным, хранящимся в памяти КИРа, советские войска освободили город второго января тысяча девятьсот сорок второго года. А сам штурм начался в первый день Нового года.

Но уже за неделю до этого, двадцать пятого декабря, как раз в Рождество, Малоярославец покинул штаб 4-й армии во главе с командующим — генералом горно-стрелковых войск Людвигом Кюблером.

Последний едва-едва успел принять дела у генерала-фельдмаршала Гюнтера фон Клюге, восемнадцатого декабря назначенного Гитлером командовать группой армий «Центр», как пришлось срочно собирать манатки и оставлять рубежи, которые ещё пару месяцев назад обещали столь многое. Москва уходила из рук.

Об этом же Максиму буквально только что фактически сообщил фельдфебель Герхард Штраус, так что всё сходилось.

Кроме всего прочего, в Малоярославце было расположено множество немецких складов, военно-ремонтных мастерских, несколько госпиталей и различных тыловых учреждений, которые теперь срочно требовалось эвакуировать. Отсюда и суета.

В центре города, неподалёку от собора Успения Пресвятой Богородицы (ныне превращённого светской властью в зернохранилище, как сообщил КИР), в сквере, Максим увидел сразу два танка Pz.Kpfw. IV.

Машины были по башни укрыты в специальных окопах, между ними горел костёр, возле него грелись немецкие танкисты. Доносились звуки губной гармошки, наигрывающей что-то незамысловатое.

Проехали мимо комендатуры, в окнах которой горел свет.

— Комендатура, — полуобернувшись, сообщил Янек.

— Вижу, — сказал Максим.

В его голове прямо сейчас рождался план. Но было ещё слишком рано, следовало подождать несколько часов.

Проехали центральную площадь, повернули налево на бывшую Московскую (нынешнее, немецкое её название не знал даже КИР). Затем снова налево.

Редкие уличные фонари исчезли, справа и слева потянулись кривоватые дощатые заборы, за которыми темнели крыши изб. Движение и суета осталось за спиной, на Московской, а здесь было тихо. Даже собаки не лаяли. Только тарахтел двигатель их мотоцикла, да свет фары выхватывал ледяные колдобины на дороге.

Уже наступил комендантский час, на улице не было видно ни единой души.

То, что надо.

Ага, вон там дальше — дым из печной трубы. Белый, поднимается прямо в небо. Значит, там кто-то есть, а завтра будет хорошая ясная погода. Как и положено на Рождество.

— Останови-ка, — хлопнул Максим Яна по плечу метров за тридцать до нужного дома.

Ян остановил мотоцикл.

— Ждите здесь, двигатель не глуши.

Он соскочил с мотоцикла и быстро направился к дому.

Ворота и калитка закрыты. Но забор невысокий. Собаки не слышно и не видно.

Максим одним движением перебросил себя через забор, мягко приземлился на другой стороне, прошёл к дому.

Заглянул в светящееся неверным светом окошко.

Мужчина и женщина за столом. Пожилые. Что-то хлебают из глиняных тарелок. На столе горит свеча. Кажется, немцев здесь нет. А если есть — что ж, им же хуже.

Он постучал в окно.

Через пять минут, загнав мотоцикл во двор, Максим, Ян и Ровшан уже сидели за столом, выгрузив на него подарки — две банки тушёнки, сухари, пачку гречки и две пачки немецких трофейных сигарет.

Хозяина звали Александр Филиппович, его жену Софья Васильевна. Было им обоим по семьдесят лет, и прожили они вместе, с их же слов, уже полвека.

Максим оценил, что ни у Александра Филипповича, ни у Софьи Васильевны не возникло ни малейшего испуга и сомнений.

— Какие могут быть разговоры, — твёрдо сказал хозяин — ещё крепкий высокий старик, когда Максим изложил свою просьбу — пересидеть несколько часов. — У нас младший сын на фронте и двое внуков. Наш дом — ваш дом.

— Вас не тронут, — заверил Максим. — Никто не узнает.

— А мы не боимся, — сказала Софья Васильевна, которая была ниже своего мужа чуть ли не на две головы. — Мы уже ничего не боимся. Лишь бы наши немца побили и выгнали. Правда, Саша?

— Правда, Софочка, правда, — Александр Филиппович ласково обнял жену за плечи. — Побьём же? — спросил он у Максима.

— Побьём, — ответил тот. — Обязательно побьём. Наши войдут в город через неделю. Бои советую пересидеть в подвале, мало ли что. Потом вылазьте. Немцы Малоярославец уже не займут.

Они покинули гостеприимный дом стариков ровно в двадцать три часа сорок пять минут. За это время успели до мелочей разработать план и даже немного поспать.

К комендатуреподъехали без пяти минут двенадцать.

Первым вошёл Максим. Следом — Ровшан Каримов со связанными руками. Замыкал движение Ян Кос.

Часовой внутри, увидев офицера, щёлкнул каблуками, вытягиваясь по стойке смирно.

— Обер-лейтенант Макс Губер, — сказал Максим громко. — Четырнадцатая пехотная. У нас пленный русский диверсант. Дежурный по комендатуре у себя?

Ответить часовой не успел. Дверь рядом распахнулась, и в вестибюль высунулся рыжеватый краснолицый немец лет двадцати восьми в распахнутом кителе с погонами обер-лейтенанта. Глаза у немца были весёлые. Отчётливо пахнуло спиртным.

— С Рождеством, герр обер-лейтенант, — вежливо сказал Максим.

— С Рождеством, — уже слегка заплетающимся языком ответил рыжий и попытался застегнуть китель. — Что-то случилось?

Максим повторил сказанное.

— Четырнадцатая? — брови обер-лейтенанта сошлись к переносице. — Она сейчас на фронте, насколько я знаю.

— Вот именно, — подтвердил Максим. — Мы искали дезертиров и наткнулись вот на этого, — он показал на Каримова. — Признался, что он из «Призраков». «Призраки» же у вас сидят?

— У меня… у нас, — кивнул рыжий. Он явно пытался протрезветь, но это плохо у него получалось. — Стоп. Откуда вам это известно?

— Нас к вам направил фельдфебель Герхард Штраус, — сообщил Максим и добавил веско. — Послепроверки документов.

— А, Штраус… Хороший солдат. Дьявол, мне ж теперь оформлять этого вашего русского придётся.

— Курт! — позвал на ломанном немецком пьяный женский голос из-за приоткрытых дверей. — Ты где, Куртик? Мне скучно!

Максим выразительно приподнял бровь.

— Это дочь местного бургомистра, — пояснил обер-лейтенант. Он, наконец, справился с пуговицами и застегнул китель. Получилось криво. — Она немка. Э… частично. Мы тут немного празднуем…

— Я всё понимаю, — сказал Максим. — Нам тоже не хочется возиться с документами, и мы тоже хотим праздновать. Давайте так, Курт… Можно так вас называть?

— Конечно, — кивнул обер-лейтенант. Всё-таки он здорово набрался. Мы, немецкие офицеры, должны быть как братья. Ты Макс?

— Макс.

— А я Курт. С Рождеством, Макс!

— С Рождеством, Курт.

Курт полез обниматься. Максим обнял его в ответ.

— На брудершафт? — предложил Курт.

— С удовольствием. Но сначала пленный. Где они, в подвале?

— В подвале.

— Сколько их там у тебя?

— Трое, — обер-лейтенант икнул.

Значит, Гнатюк и Заруба, скорее всего, погибли, подумал Максим. Жаль. Боже, как жаль. Настоящие были ребята…

— Живы? — спросил он небрежно.

— Пока живы, — ухмыльнулся Курт. — Побиты, правда, гестапо постаралось, но живы. Ничего, недолго им осталось. Утром мы их расстреляем.

— Значит, расстреляете четверых, — сказал Максим. — Одним больше, одним меньше. Давай ключи, Курт, мы сами отведём. Потом напишем расписку и выпьем. У меня есть коньяк, — Максим многообещающе похлопал по груди.

— Расписку… — глубокомысленно повторил Курт. — Это мысль!

— Отличная мысль. Давай ключи, — Максим протянул руку.

— Нет, — отрицательно покачал головой Курт. — Я сам. Долг превыше всего. Айн момент.

Он исчез в дверях.

Максим посмотрел на часового. Тот уставился прямо перед собой и тщательно делал вид, что происходящее его совершенно не касается.

[1] Шито толстыми нитками (польск.) Аналог русского выражения 'Шито белыми нитками).

[2] Полевая жандармерия (нем.)

[3] Вперёд! (нем.)

[4] Танк Pz.Kpfw. IV.

Глава двадцать четвертая

— Я скоро, Анита, дорогая, выпей пока вина и жди меня! — услышал Максим голос Курта.

Дверь отворилась, и на пороге появился обер-лейтенант. На этот раз его китель был застёгнут как надо. Сверху имелся даже ремень с кобурой, и было заметно, что дежурный по комендатуре прикладывает воистину героические усилия, чтобы протрезветь. Получалось средне.

Они спустились в подвал.

Три оббитые металлом двери, тусклая лампочка под потолком.

В замочную скважину обер-лейтенант попал только с третьего раза. Однако попал. Открыл дверь. Сунул голову внутрь, обернулся:

— Заводите.

Посторонился, давая дорогу.

Максим прошёл в камеру первым, быстро огляделся.

Такая же тусклая лампочка под потолком. Двое нар и какой-то гнилой матрас на цементном полу.

Холодно и сыро, плюс десять, не больше.

На нарах сели Муса Герсамия и Савватий Озеров. Их лица — в синяках и кровоподтёках. Голова Мусы обмотана тряпкой, в которой, приглядевшись, можно узнать часть нательной рубахи. На тряпке заметны пятна крови.

Якут Иван Николаев спал на полу.

Точнее, делал вид, что спит, Максим видел это по его спине.

Все трое в одних гимнастёрках, без ремней, полушубки у них отобрали. Хорошо хоть сапоги оставили.

— Курт, на минуту, — Максим поманил дежурного по комендатуре. — Это что?

— Что? — не понял обер-лейтенант, заглядывая в камеру.

Максим ударил его рукояткой пистолета по голове. И трезвый не увернулся бы от этого удара, а уж пьяный тем более.

Покачнувшись, дежурный по комендатуре начал заваливаться на бок.

Максим подхватил его, уложил на пол.

— Товарищ командир! — радостно прошептал Герсамия. — Ребята! А мы уж думали…

— Этого связать, кляп ему, — приказал на Курта Максим. — Я сейчас.

Он поднялся по ступенькам.

— Часовой! — позвал. — Идите сюда, тут с вашим начальником неприятность приключилась, перебрал. Нужна ваша помощь.

— Яволь, герр обер-лейтенант, — часовой спустился по ступеням.

И тут же получил удар ребром ладони по горлу.

— Хррр — сказал часовой, выпучивая глаза. — Хр-р….

Его подхватили заботливые руки Коса и Каримова.

— Связать, кляп, оружие забрать, — скомандовал Максим. — Иван, ты у нас с ножом лучше всех обращаешься, переоденься в его форму и нож возьми. Савватий, помоги ему.

— Есть, — якут и старовер принялись ловко раздевать немца.

— Ещё минуту, — сказал Максим.

Поднялся наверх, не постучавшись вошёл в кабинет.

Рождественская ёлка, даже украшенная какими-то игрушками. Стол с выпивкой и закусками. Роскошный кожаный диван явно не отсюда. Пара стульев, высокий, почти в рост человека, сейф. Фотографический портрет фюрера. Вешалка. На вешалке — фуражка, шарф, немецкая офицерская шинель.

На диване — размалёванная девица с почти вываливающейся из низкого декольте грудью. Пьёт вино из стеклянного бокала. В другой руке — мундштук с дымящейся сигаретой.

— Встать! — скомандовал Максим по-русски.

Девица пролила на себя вино, захлопала густо накрашенными ресницами.

— Встать! — повторил Максим. — Имя!

— А-анита, — сообщила девица, поднимаясь. — А что… а где… вы кто?

— Рот на замок и марш за мной, — скомандовал Максим, наставив на неё пистолет. — Учти, попытаешься крикнуть, сразу умрёшь.

— Зачем куда-то идти? — удивилась девица. — Диван здесь очень удобный…

— Живо! — Максим выразительно повёл стволом.

Связанных Курта, часового и девицу с кляпами во рту они заперли в подвале. Мелькнула мысль убить всех троих, но Максим от неё отказался. Как-то это показалось ему не по-человечески. Особенно убийство женщины, какой бы она ни была.

А вот начальника караула — штабс-фельдфебеля и троих солдат убили. Перекололи ножами.

Все четверо находились в караульном помещении, во флигеле, во дворе комендатуры. Солдаты спали, штабс-фельдфебель клевал носом, дожидаясь времени развода караула.

Когда в караулку вошли Максим, Ян Кос и Иван Николаев, он ничего не понял. Поднял голову, увидел перед собой какого-то обер-лейтенанта и тут же рухнул на стул с ножом в сердце.

Солдаты и проснуться не успели.

Оружие, немецкие шинели, каски с тёплыми подшлемниками.

Хорошая добыча.

Максим перерезал телефонную связь и даже рискнул потратить немного времени, чтобы дать перекусить Герсамии, Николаеву и Озерову. Тем, что было на рождественском столе обер-лейтенанта. Четыре минуты, но они были необходимы, чтобы его бойцы могли хоть как-то действовать дальше. Всё-таки, когда тебя два дня не кормят, а только бьют, сил не прибавляет.

— Что с Зарубой и Гнатюком? — спросил Максим, пока бойцы торопливо, почти не жуя, глотали куски (спиртное он запретил, только воду, но непочатую бутылку коньяка и початую шнапса взяли с собой).

— Не знаем, — помотал головой Герсамия. — Они остались прикрывать наш отход. Сами вызвались. Это всё, что знаем.

— Понятно, — сказал Максим. — Ладно. Готовы?

— Готовы, товарищ командир. — Какой план?

— Наглый, — сказал Максим. — Ровшан, — обратился он к Каримову, — ты немецкий танк сможешь завести?

— Думаю, смогу, товарищ командир, — ответил Каримов. — Моторы у них бензиновые, как у моего БТ-7. Прогреть только надо. Я слыхал, у немцев для этого специальные паяльные лампы имеются.

— Хорошо, — сказал Максим. — На тебя вся надежда. Хотя одного мехвода, на всякий случай оставим…

Когда пятеро немецких солдат под предводительством офицера вышли из комендатуры и перешли Гитлерштрассе (бывшая Ленина) обратить на это внимание было, по сути, некому.

Рождество — это раз.

Ночь — это два.

Зима — это три.

Улицы пустые.

Да, фронт близко и русские где-то наступают. Так что, не праздновать и не отдыхать теперь? Чёрта с два. К тому же все знают, что высокое армейское начальство уже покинуло город, а русские подойдут ещё не завтра. Поэтому воспользуемся опытом тех же русских и хотя бы нормально поспим.

Так, вероятно, думали немецкие танкисты. Потому что, когда Максим с бойцами приблизился к танковым окопам в сквере возле храма, то обнаружил следующую картину.

Обе броневые машины были укрыты брезентом. Между ними горел костёр и ходил один часовой. Он похлопывал себя по плечам, притоптывал ногами, но чаще просто сидел у костра, грея над ним руки.

Этим Максим и воспользовался.

Бесшумно вынырнул сзади и спросил:

— Где командир, солдат?

Часовой вскочил на ноги, обернулся, увидел перед собой незнакомого обер-лейтенанта из полевой жандармерии, за спиной которого маячили тёмные фигуры солдат.

— Отдыхает, господин обер-лейтенант! — вытянулся по стойке «смирно».

— В танке?

— Под танком, вместес остальным экипажем. Там у нас печка, как у русских.

— Под вторым тоже?

— Так точно.

— Насколько я знаю, это запрещено.

— Русскому морозу об этом не сообщили, господин обер-лейтенант.

— А зря, — усмехнулся Максим. — Ладно, не моё дело. Ты механик-водитель?

— Так точно. Как вы догадались?

— Просто повезло. Как звать?

— Хайнц Поллай.

— Жить хочешь, Хайнц?

Глаза часового расширились, рука потянулась снять с плеча автомат.

— Не советую, солдат, — Максим приставил ко лбу механика-водителя ствол пистолета.

Часовой сглотнул. В ночной мороз его прошиб пот. Ему показалось, что в глазах незнакомого обер-лейтенанта вместе с отблесками костра пляшет сама Смерть. Прищёлкивая костяными пальцами, словно кастаньетами.

— Отдай оружие.

Словно зачарованный, часовой отдал автомат.

— Умница. Будешь дальше себя хорошо вести, останешься жив. Обещаю, — Максим говорил тихо, приблизившись к механику-водителю вплотную. — При малейшей попытке поднять тревогу, умрёшь. Всё понял?

— Так точно, понял.

— Вот и хорошо. Ложись, руки за голову.

Механик-водитель торопливо лёг в утоптанный снег.

— Каримов, держи его на мушке, — прошептал Максим. — Герсамия, со мной. Ян, Николаев, Озеров, за вами второй экипаж. Убейтевсех. Фонари и ножи.

Максим нырнул под брезент, затем под танк, где был выкопан ещё один окоп. Там горела дровяная печка, труба из которой вела наружу, и спали четверо танкистов.

— Хайнц, это ты? — осведомился сонный голос.

— Я, — ответил Максим и зажёг фонарь.

Это была грязная работа, но они справились. Две минуты, и всё было кончено. Печь горела всё так же, но немецкие танкисты уже не спали, они были убиты.

Вылезли наружу.

Из-под соседнего танка послышался чей-то приглушённый хрип и тут же затих. Вскоре, один за другим, показались Кос, Николаев и Озеров.

— Как? — спросил Максим.

Кос молча провёл рукой по горлу.

Максим удовлетворённо кивнул.

— Я, немец и Герсамия — первый танк, — скомандовал он. — Каримов, Кос, Николаев и Озеров — второй. Командир — Ян Кос, Каримов — за рычаги. Мы первые, вы за нами. По машинам, заводи, вперёд.

Сдёрнули с машин брезент, наспех свернули и закрепили на броне.

Коротко объяснив немецкому мехводу, что от него требуется, Максим забрался в танк. Уселся на место наводчика, сразу за мехводом, слева от пушки. Герсамия занял место командира справа вверху.

Взревел двигатель. Через несколько секунд завёлся танк Каримова.

«Молодец, Ровшан, — подумал Максим и перекрестился. — Ну, Господи, помоги».

Он пихнул мехвода сапогом по центру спины, что означало «вперёд» (разбираться с немецкими ларингофонами времени не было, Максим оставил это на потом, нужно было, как можно скорее, выбраться из города).

Танк выбрался задом из окопа, повернул на месте, выполз на Гитлерштрассе, повернул направо.

Максим похлопал Гесамия по сапогу.

— Нормально! — крикнул он, отрываясь от командирских смотровых щелей. — Идут за нами!

Максим удовлетворённо кивнул и ещё раз пихнул мехвода сапогом в спину — ходу, мол.

Танк прибавил ходу.

Они проехали мимо комендатуры, в окнах которой мирно продолжал гореть свет, свернули на Московскую.

Максим посмотрел на часы.

Час ночи.

Отличное время, чтобы вырваться из города.

Словно услышав его мысли, немецкий мехвод Хайнц Поллай перешёл на третью передачу, а затем и на четвёртую. Набрав скорость, танк мчался на северо-восток.

Второй не отставал.

Максимальная скорость среднего танка Pz.Kpfw. IV по шоссе — сорок километров в час. Запас хода (тоже по шоссе) — двести километров.

А больше нам и не надо, думал Максим.

Шоссе было пустым и относительно чистым, тонкий, подмёрзший ночью слой снега и грязи, для гусениц танка не представлял ни малейшего препятствия.

Ночного освещения в баше было вполне достаточно, чтобы видеть всё, что надо.

Танк шёл довольно плавно, машину лишь слегка потряхивало на неровностях дороги, и Максим наклонился, чтобы разглядеть, расположенную справа от мехвода приборную доску. Спидометр показывал заявленные сорок километр в час.

Максим наклонился ещё ниже и прокричал в ухо Хайнцу:

— Через десять или одиннадцать километров будет поворот на Киевское шоссе! Повернёшь налево!

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант! — кивнул мехвод, не отрывая глаз от смотровой щели прямо перед ним.

— Если кто-то попробует остановить до поворота, дави!

— Слушаюсь, герр обер-лейтенант!

Всё-таки немцы интересный народ, подумал Максим. Взять этого Хайнца. В ту же секунду, когда он сдался и понял, что у него теперь новое начальство, он стал безоговорочно этому начальству подчиняться. В данном случае мне. Причём это не говорит о его трусости, наверняка он храбро воевал, если сумел дойти на своём танке почти до Москвы…

— Хайнц! Ты с какого года воюешь? — прокричал он.

— С тридцать девятого! — крикнул в ответ Поллай.

Что и требовалось доказать, подумал Максим. Дисциплина и порядок, прежде всего. Новый порядок? Хорошо, он будет подчиняться новому порядку. Но главное — порядок. Уж кому-кому, а Максиму это очень хорошо известно. Чай, сам немец наполовину. Слава Богу, что на вторую и главную — русский.

Вот и поворот на Киевское шоссе, — фары выхватили столб с указателем на немецком языке.

А также опущенный шлагбаум и стоящего перед ним с винтовкой за плечами немецкого солдата.

Солдат поднял руку.

— Стой! — скомандовал Максим.

Танк сбросил скорость и остановился в трёх метрах перед шлагбаумом.

— Сиди и жди, — сказал Максим, открыл боковой люк в башне и вылез на броню.

— В чём дело, солдат? — прокричал грозно. — Мы торопимся!

— Предъявите документы! — потребовал солдат.

Второй стоял справа от товарища, готовый по первому требованию поднять шлагбаум. Теперь Максим увидел за обочиной и деревянный грибок с полевым телефоном.

— Конечно, — сказал он и спрыгнул с брони.

Короткая очередь из MP-40 швырнула солдата спиной на шлагбаум.

Вторая прошила его товарища.

Максим перерезал телефонный провод, оттащил труп первого солдата на обочину, поднял шлагбаум и вернулся в танк.

— Вперёд! — хлопнул по плечу Хайнца.

Мехвод включил передачу, и танк, лязгнув гусеницами, тронулся вперёд и свернул на Киевское шоссе.

До Наро-Фоминска, где по реке Нара проходила линия фронта, оставалось около двадцати семи километров.

Все расчёты Максима оправдались.

Немцы не любят воевать ночью, а уж ночью Рождественской — тем более.

Смелость, действительно города берёт. Добавим к этому наглость и внезапность (не зря польское nagły переводится на русский как «внезапный»).

Ну и, разумеется, два исправных танка Pz.Kpfw. IV с полными баками и боекомплектом — это сила, для противостояния которой нужна или артиллерия или те же танки.

А где их взять?

Время пока работало на них.

Немцы в Малоярославце если и обнаружили мёртвые экипажи, исчезновение двух танков, а также разгром комендатуры, то принять необходимые меры никак не успевали.

Двадцать семь километров до Наро-Фоминска. Минут пятьдесят. Но туда им не надо, надо свернуть раньше. Километров за пять. Значит,двадцать два километра. Это сорок минут. Море времени.

— КИР, — позвал мысленно Максим.

— Здесь.

— Ну-ка, напомни ещё раз о контрнаступлении наших южнее Наро-Фоминска. Район Елагино, Ерюхино, Атепцево, Покровки.

— Елагино, Атепцево, Ерюхино сейчас обороняет 183-я пехотная дивизия немцев. Покровку и Слизнево — 15-я пехотная дивизия. Сегодня или завтра наша 338-я дивизия должна прорвать оборону и освободить Слизнево и Покровку. Фланг 183-й дивизии немцев оголится, и туда, в стык, двадцать седьмого декабря, то есть послезавтра, ударит 4-я дивизия народного ополчения Куйбышевского района Москвы. Усиленная, конечно же. Успешно ударит. Немцы побегут, наши возьмут Ерюхино, Атепцево и Елагино. Немцы, боясь окружения, оставят Наро-Фоминск практически без боя. Напоминаю, что наше с тобой вмешательство уже изменило историю, и сведения, которые я предоставляю, могут не обладать абсолютной точностью.

— Чего это ты на такую лютую канцелярщину перешёл? Сказал бы просто «сведения могут быть не точны».

— Как могу, так и формулирую, — буркнул КИР. — Не нравится, не спрашивай.

— Ладно, ладно, не обижайся. Это так, нервы. Значит, говоришь, Покровка?

— Она. Я бы рекомендовал устроить засаду в лесу и ударить в тыл отступающим немцам.

— Стратег и тактик. Знатный.

— Стараюсь, как могу. В конце концов, у меня достаточный массив данных для анализа.

— Принимается. Так и сделаем.

Не доезжая пяти километров до Наро-Фоминска, танки съехали с шоссе в лес, тянущийся по правому берегу Нары. Дорог здесь не было, поэтому, забравшись поглубже в лес, Максим приказал Хайнцу остановиться и заглушить мотор.

Небольшое совещание устроили прямо в снегу при свете фар. Благо, снег здесь был не слишком глубоким — сантиметров тридцать, не больше.

— Значит так, — сказал Максим. — Наша первая задача — пережить эту ночь. Лучшего всего это сделать в лесу, в тылу у немцев. Но не здесь, слишком близко к шоссе. Спустимся километров на пять южнее. Точнее, юго-восточнее. Там замаскируем машины, выставим охранение и будем ждать утра. По моим сведениям, наши должны прорваться через Нару уже завтра-послезавтра. Вот мы им и поможем, ударим в тыл немцам. Вопросы?

— Только один, — сказал Кос. — Точнее, два. Откуда сведения и почему не рискнуть и не прорваться к нашим сегодня ночью прямо по льду Нары?

— Отвечаю. От верблюда. Это на первый. Что касается второго, то лёд может не выдержать вес танков. Скорее всего, не выдержит, а участь немецких псов-рыцарей на Чудском озере лично меня не прельщает. Но главное, я не хочу получить бронебойный снаряд от своих же. Откуда нашим знать, что мы — это мы?

— Так это… — сказал Ян. — Танк, в котором я, командирский. Там УКВ-рация, почти на семь километров должна пробивать. А в телеграфном режиме ещё дальше. Могу пошарить по частотам, вдруг поймаю кого-то из наших.

— Хорошая мысль, — согласился Максим. — Пошарь. А пока порядок действий следующий. Я становлюсь на лыжи и показываю дорогу. Танки медленно за мной. Герсамия, пересядь на моё место, контролируй Хайнца. Хайнц, — он перешёл на немецкий. — Я пойду впереди, ты за мной. Медленно. Условия прежние. Будешь подчиняться — останешься жив. Нет — умрёшь.

— Яволь, — ответил немец и полез в танк.

На удобную лесную поляну километрах в двух от Покровки выбрались в половине четвёртого утра. Только успели худо-бедно замаскировать машины, как Янек наткнулся на нужную частоту.

— Могу связаться, товарищ командир, — доложил. — Наши, 338-я дивизия.

— Давай, — сказал Максим.

Чтобы убедить наших, что это не провокация немцев, у Максима ушло не менее двадцати минут. Да и то, убедить до конца не удалось. Хотя добрался он до самого комдива — полковника Кученева Владимира Георгиевича, которого по этому случаю разбудили.

— Диверсионный отряд «Призраки»? — голос комдива был хрипловат. То ли спросонья, то ли от курева. — Что-то слышал. Краем уха.

— Это мы.

— Чем докажете?

— Когда вы начнёте наступление, мы ударим немцам в тыл.

Комдив ненадолго задумался.

— Так не пойдёт, — сказал, наконец. — Как тебя, Николай?

— Николай Свят. Лейтенант государственной безопасности. Можете связаться с Москвой, я скажу, как. Она подтвердит.

— Нет, с Москвой я связываться не буду. Сделаем так. Хочешь доказать, что свой, — прорывайся к нам.

— Как? Лёд не выдержит. А бросить танки и идти пешком — слишком велик риск, немцы нас десять раз остановят, выявят и уничтожат. Шанс есть только на танках — нагло, на полной скорости. Но скорость здесь не поможет. Ширина Нары какая, метров сорок? Провалимся, как пить дать. Опять же, хороший трофей, жалко бросать.

— Жалко у пчёлки, лейтенант, и трофеев у нас достаточно. Ладно, убедил. Слушай сюда. Чуть ниже Покровки имеется мост. Немцы его пока не взорвали, у них по нему снабжение идёт между Покровкой и Слизнево. Мы тоже. Мост деревянный, но твои танки выдержать должны. Проскочишь его, потом Слизнево, а там, в поле, и позиции моего стрелкового полка. Я прикажу, чтобы по вам не стреляли. Контрольное время… — комдив сделал паузу, высчитывая. — Пять утра. Годится?

— Годится, — ответил Максим. — Ровно в пять утра ждите. Два немецких танка Т-4. Это будем мы. Надеюсь на вас, товарищ полковник.

— Удачи, лейтенант.

Связь прервалась.

Максим посмотрел на часы.

До условленного времени оставалось сорок две минуты.

Конец третьей книги

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

По прозвищу Святой. Книга третья

Content

По прозвищу Святой. Книга третья.

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Nota bene