Ульяс Карлович Викстрем

Суоми в огне

Перед бурей. Книга первая

АУКУСТИ КАРПАККО

Началась эта весна, весна 1917 года, как обычно. Подули теплые ветры, начали возвращаться перелетные птицы, и на валах старой крепости зазеленела первая трава. И все-таки эта весна была какой-то особенно светлой и радостной, непохожей на другие.

Ранним апрельским утром Аукусти Карпакко вышел из дощатой хибарки, в которой он жил с семьей. Он стойл во дворе, наслаждаясь свежестью утреннего воздуха и прислушиваясь к веселому щебетанию воробьев, радовался весеннему солнцу, успевшему уже высоко подняться над лесом. Шумно вдыхая полной грудью воздух, чувствовал, как им наполняются легкие, как в груди рождаются новые силы.

В такие минуты совсем не хотелось думать о том, что где-то идет война, что жизнь с каждым днем становится все труднее. Правда, финнов не берут на войну, но зато работать им приходится так, что домой приходишь чуть живой. И заработки стали совсем никудышные. А цены все растут и растут.

Занятый этими невеселыми размышлениями, Аукусти стал делить обычную утреннюю зарядку. Его большие кулаки взлетали в стороны и снова возвращались к плечам, да так энергично, что суставы похрустывали. Вот кулаки коснулись плеч, и Аукусти почувствовал, как упруго налились бицепсы. Тут он увидел Яли, своего соседа, проходившего мимо с охапкой дров, и настроение окончательно испортилось. Яли поздоровался, но Аукусти сделал вид, что не заметил его.

Поправив рукой жесткие непослушные волосы, Аукусти направился к дому. В лицо ударил прохладный ветерок, опять растрепал волосы и, шмыгнув за воротник, надул парусом толстую фланелевую рубашку.

Эстери встретила мужа в дверях. Она уже успела заметить, что между Аукусти и Яли опять что-то произошло. Избегая пытливого взгляда жены, Аукусти налил воды в таз и начал умываться. Мимоходом глянув в зеркало, он сел к столу. Эстери налила ему горячего ячменного кофе и стала заворачивать в газету хлеб и салаку. Бутылка с молоком стояла уже на столе.

С верфи донесся гудок, протяжный и жалобный.

Аукусти посмотрел на часы и торопливо встал из-за стола. Дожевывая на ходу, натянул серую тужурку, сунул в один карман пакет с завтраком, в другой бутылку, взял кепку.

Когда Аукусти был уже в дверях, Эстери подошла к нему: «Ты на меня не сердишься? Ведь нет?» — спрашивали ее глаза. Аукусти улыбнулся: «Нет, конечно», — и обнял ее за талию. Маленькая теплая рука Эстери задержалась в его сильной ладони.

Эстери посмотрела в окно вслед Аукусти и увидела, что он, не дожидаясь Яли, вышел на дорогу и торопливо зашагал под гору: «Опять поссорились...»

Аукусти Карпакко жил на Торппала-горе, на самой окраине города, где среди кустов можжевельника и низких сосенок разбросаны убогие хибарки рабочих. В одной из них ютилась и семья Карпакко.

Они поселились здесь сразу же после выселения из Лаукко, когда им пришлось оставить свою торппу.

Злые ветры дули тогда над Финляндией. Рабочие потребовали от сената национализировать земли Лаукко, разделить их на участки и отдать в аренду торппарям. В ответ на это требование власти решили показать, что такое право сильного, и послали отряд полицейских под командой ротмистра Калониуса выселить торппарей с земель имения Лаукко.

«Во имя закона и правосудия» совершалось насилие. Полицейские шли от хутора к хутору, врывались в мирные жилища, снимали с петель двери, ломали печи, выбивали окна. За долги и недоимки угоняли скот. Женщин с перепуганными, плачущими детьми выгоняли в январскую стужу под открытое небо, выбрасывали в снег больных, беспомощных стариков.

Сердце Аукусти и сейчас щемит острая боль, когда он вспоминает, как со звоном сыпались стекла и как скрежетали, не поддаваясь, заржавленные гвозди, когда ломали их дом. Земля вздрагивала от падающих бревен. Избушка стояла черная, полуразрушенная, словно после пожара. Отец ходил по двору, заваленному щепками и обломками досок, собирая и складывая в кучу разбросанные вещи. Аукусти, кусая губы, наблюдал за ним. Потом вскочил, схватил старый стул, на котором сидел, и с такой силой ударил им о каменный фундамент, что стул разлетелся в щепки.

— Пропадай и это! Пропадай все... к дьяволу! — кричал он.

Все оглянулись: с ума, что ли, вдруг спятил. Мать подошла к нему, взяла за руку.

— Не стоит, Аукусти. Разве этим поможешь? Надо вытерпеть, — стала она успокаивать сына.

— Вытерпеть, вытерпеть... — Аукусти буквально задыхался от злости, казалось, он вот-вот расплачется.

Этот день на всю жизнь запомнился Аукусти.

— Как же теперь нам быть? — спрашивал отец у Аукусти. Они сидели в избушке Алаторппа, куда их пустили переночевать. Хозяева уже спали, но им, лишенным родного крова, не спалось. Они всё сидели и говорили о своей участи, и спокойное похрапывание хозяев сливалось с их перешептыванием. Часть их пожитков была сложена в сенях у Алаторппа, часть лежала под навесом, а остальное валялось на снегу, во дворе разрушенного дома.

Аукусти, угрюмо уставившись на пламя, время от времени подкладывал хворост в плиту. У чужого огня они грелись, в чужой избе. Не было у них даже своего очага.

— Да, да... — начинал опять старик. — Нет больше у старого Карпакко ни торппы, ни арендованной земли, ни отработок... Ничего. Ни кола, ни двора, и это на старости лет. Как жить-то будем теперь, а?

И снова спрашивал:

— Ну что, Аукусти? Как ты думаешь?

Аукусти ничего не мог сказать. Он думал о хозяине Лаукко, о его обширных поместьях, о жестоких пехтоpax[1], об этих собаках-полицейских. Думал и о своей избушке, о плите, которую они с отцом только осенью переложили и которую сломали сегодня чужие люди.

— Может, сходить к хозяину? Может, согласиться с новыми условиями? — размышлял отец.

— Просить пощады? Ни за что, лучше с голоду подохну, — бросил в ответ Аукусти. — Вы поступайте, как хотите, а я уйду, уйду на завод. Там и то будет лучше. Здесь эти мироеды живьем съедят...

Так он и сделал. Он стал рабочим.

Его старший брат Энокки остался поденщиком в Beсплахти. Отец и мать жили с ним, ютились по чужим углам. Потом умерла мать, не вынесла всех мытарств. После ее смерти брат с отцом перебрался в Турку, где устроился на работу в кооперативе «Валио».

Старик Карпакко часто вспоминает торппу, которой отдал всю молодость, все силы. Каждый раз, когда Аукусти заходит к брату, отец говорит об их избушке. Обычно он сидит перед плитой и греет руки. Старик страдает суставным ревматизмом, и руки у него вечно зябнут. Аукусти больно смотреть на эти руки, посиневшие, негнущиеся, заскорузлые, на сгорбленную, с выпирающими лопатками спину. А смиренный вид старика, испуганное выражение его бесцветных глаз, в которых какая-то усталость и забитость, голос, робкий, глухой, шепчущий, вызывают у Аукусти раздражение.

Когда их выселили, Аукусти не было еще и двадцати. Теперь ему скоро тридцать. Он в самом расцвете сил, крепко сбитый, мускулистый. Ладони широкие, грубые. Чего только не делали эти руки! Копали канавы, косили сено, катали бревна на лесозаводе, толкали тачку с опилками. Имели они дело и с машинами.

За эти годы Аукусти был лесорубом, рамщиком на лесопилке, одно лето работал на строительстве железной дороги и вот наконец перешел сюда, на верфь, стал монтером. Вместе со своим помощником Тенхо Халоненом он отвечает за всю электросеть верфи. Карпакко хотелось бы стать механиком. По для этого надо угождать начальству, а Аукусти на это неспособен.

Хозяева верфи, инженеры и всякое там начальство, недолюбливают его. Впрочем, он тоже не питает к ним особой приязни, как вообще ко всем, кто стоит над рабочими. Зато товарищи по работе любят его, «Хороший парень», — говорят о нем.

ТЕРНИСТЫЕ ТРОПЫ

Чем ближе Аукусти подходил к верфи, тем неприятнее у него становилось на душе. «И какой черт принес вчера на Корппола-гору этих русских? Все это из-за них...»

Вчера после получки они решили подняться на вершину горы, посидеть там среди низкорослых сосенок часок-другой за бутылкой пива. Старик Анстэн опять расфилософствовался:

— Да... вот оно как. Господа кутят в ресторанах. У рабочего человека ресторан куда шикарнее. Места сколько хочешь. И виды вокруг неплохие...

Аукусти слушал Анстэна и лениво возражал: откуда, мол, тебе все известно?

— Да-a. Великие дела сейчас делаются, — рассуждал старик. — Молодцы русские. Они и власть возьмут... Вот увидишь.

— Ты так полагаешь? — Юкка Ялонен с улыбкой повернулся к старику.

— Я не полагаю, я знаю. — И старик поджал губы.

— Откуда тебе все это известно? — не уступал Карпакко. — Самому богу еще ничего не известно, а тут нашелся какой-то ясновидец из рабочих...

— Ясновидец, значит? — Анстэн исподлобья взглянул на Аукусти, обиженно пожевал губами и замолчал.

В это время на горе появились два русских матроса. Они оказались знакомыми Юкки, и он пригласил их в свою компанию. Юкка заговорил с матросами по-русски. Яли и Анстэн улыбались русским. Карпакко не понимал, о чем они говорят. Да и не хотел понимать.

Заметив недружелюбные взгляды Аукусти, один из матросов спросил у Ялонена:

— Что это ваш товарищ такой сердитый?

Юкка ответил что-то. Русский, обратившись к Карпакко, сказал добродушно:

— Э-э, брат! Тебе надо еще над многим поразмыслить.

Тут Аукусти и прорвало. Из слов матроса он понял только одно — «много».

— Да, да... много, много! Столько-то и я понимаю, — заговорил он возбужденно, — что вас много... Он говорит, что много... Ишь, много! Ну и пускай. Плевать я хотел.

И Карпакко выругался.

Апстэн, стараясь предотвратить назревавший скандал, поднял кружку и кивнул матросам — выпьем, мол.

— Ваше здоровье.

Тогда Карпакко вскочил и, побагровев, заявил, что с русскими он не пил и пить не будет. И швырнул кружку.

— Да что ты, Аукусти. Брось... — Яли встал и попытался удержать своего соседа. Но не тут-то было. Разве утихомиришь Карпакко, когда он разойдется?

— Отпусти, черт возьми, не то худо будет, ты, щенок! — рявкнул Аукусти, когда Яли попробовал усадить его на место. — Я сказал, что не буду пить, значит не буду... Ясно?

— Да никто тебя и не заставляет, — заметил Юкка, — Пусти его, пусть уходит, если не нравится наша компания. — И Юкка сердито махнул рукой.

— Пусть, пусть... — добавил и Анстэн, — всяких тут остолопов уламывать...

Карпакко, ругаясь, побрел к своему дому:

— Черт возьми! Каждый сопляк еще указывать будет...

Ушел и пусть себе идет — решили и остальные товарищи и продолжали беседу с русскими.

— А где же Фомин? Его что-то давно не видать?.. — спросил Ялонен.

Инженер-механик Фомин был представителем русского флота на верфи.

Матросы ответили, что Фомин в Петрограде. Уехал делегатом на какое-то важное совещание. Еще они рассказали, что Ленин вернулся в Петроград.

— Да, я читал. Об этом было в газете, — подтвердил Анстэн.

Говорил Демин, коренастый, кудрявый матрос. Другой, высокий и статный, молчал и только изредка кивал головой. Юкка переводил.

— А кто такие меньшевики? — спросил Анстэн.

— Они вроде тоже социал-демократы, — пояснил Демин, — но только на словах... Вот Фомин приедет, он расскажет подробнее.

— Да, вот таких, как Карпакко, у нас еще хватает, — продолжал Анстэн. — Не понимает, что наш брат рабочий, будь то финн или русский, должен держаться друг за друга. — И он попросил Юкку перевести его слова матросам.

Шагая на работу, Аукусти вспоминал вчерашнее и пытался как-то оправдать себя.

Теперь ему хотелось поспорить, доказать свою правоту. Находились и убедительные доводы. А вчера он наговорил много лишнего, даже вспоминать противно. И Яли щенком назвал — это уж чересчур. Но что поделаешь, характер такой! Вот и неделю назад, в Рабочем доме...

В кафе Рабочего дома пришли русские матросы, но официантка не стала обслуживать русских. После ухода матросов в кафе начался ожесточенный спор. Большинство присутствующих осудило поведение официантки. Особенно возмущались старик Висанен, отец Яли, и Юкка Ялонен.

— Ничего... Так им и надо, — Карпакко был доволен.

Услышав это, старик Висанен, всегда такой выдержанный, чуть было не выругался, но все-таки сдержался. А Карпакко он сказал:

— Ведь «Интернационал» ты небось поешь на вечерах, а что такое интернационал — не понимаешь.

Тогда на Аукусти обрушились и другие. Ему оставалось только слушать.

Сегодня его опять, наверно, пропесочат.

СОСЕДИ

На другой половине хибарки жили Висанены — Яли и Айни. Яли работал кузнецом на верфи.

Соседи жили между собой дружно. У Яли и Аукусти, правда, иногда случались споры и даже ссоры. Поссорившись, они шли на работу уже не вместе, как обычно, и вечером тоже приходили домой поодиночке. Видя, что Аукусти дуется, Яли не навязывался в попутчики, а шел себе, посвистывая, как будто все это ему абсолютно безразлично.

Тогда Айни и Эстери недоуменно спрашивали друг У друга:

— Что это опять приключилось с нашими муженьками? Или одной дорогой ходить им стало тесно...

До женитьбы Яли был моряком. Четыре года странствовал по чужим морям. Домой приходили лишь письма из незнакомых портов.

И вдруг Яли появился в родном городе. Он приехал из Швеции и не собирался надолго задерживаться на родине. Хотел погулять немного, а потом опять отправиться в плавание.

— Куда же ты? Ведь сейчас война... — стала отговаривать мать.

Отцу Яли намекнул, что хочет пробраться через Швецию в Норвегию и там устроиться на какое-нибудь судно. Что ему делать здесь, в Финляндии, пока жизнь не будет лучше?

— Да кто же ее сделает лучше, если не мы сами? — недовольно буркнул отец.

Яли, конечно, ушел бы снова в плавание, если бы неожиданно не встретил Айни Ялонен.

Когда-то в детстве Яли и Айни называли женихом и невестой.

— Да, из них получится чудесная пара, — в шутку говорили их матери. Яли тогда это очень сердило.

Айни росла бойкой и красивой девчонкой. И ребятам она нравилась. Зимой они брали ее с собой на лыжные прогулки, потому что она хорошо ходила на лыжах, спускалась даже с самых крутых гор. Если у Айни ломались лыжи или санки, ребята чинили их или делали новые. Они смолили ее лыжи вместе со своими над костром во дворе.

— Увиваются вокруг дочки Ялонена, будто за принцессой ухаживают, — ворчали соседки, наблюдая, как вокруг Айни крутятся ребята.

Потом, когда стали постарше, они вместе с Айни ходили на танцы в Рабочий дом. Яли не танцевал. Он любил, стоя в сторонке, смотреть, как танцуют другие, слушать, как небольшой струнный оркестр играет енкку и вальс скитальца. Особенно ему нравилось, когда один из музыкантов вставал и запевал:

В низкой избенке у милой девчонки

Руки над печкою грел я.

Эту девчонку из низкой избенки,

Сделать женою хотел я…

А Айни танцевала. Но перед последним танцем она как бы случайно оказывалась невдалеке от Яли и уходила вместе с ним. И называли их теперь женихом и невестой уже не в шутку, а всерьез.

Их любовь была как весенний порыв, необычной и захватывающей.

Но потом начались размолвки. Айни не нравилось, что Яли выпивал. И стоило ей заметить, что от Яли хоть сколько-нибудь попахивает спиртным, она незаметно исчезала с танцев. А он оставался стоять у стены, напрасно дожидаясь ее. После одной из таких размолвок Яли решил, что с Айни все кончено, и ушел в плавание, даже не попрощавшись с ней.

...Айни шла по другой стороне улицы, ведя за руку маленького мальчика. Увидев ее, Яли перешел дорогу.

Айни и прежде была красива, но такой Яли ее еще не видел. За эти четыре года она очень похорошела: вместо девичьего изящества — зрелая женственность.

По голосу Айни Яли понял, что она рада их встрече. В то же время он уловил какую-то тревогу, настороженность. Они медленно шли вниз по улице Итяйнен.

— Теперь я живу здесь, — сказала Айни.

Яли взглянул на табличку на воротах дома. Номер шестнадцать. Эта улица была ему хорошо знакома, а теперь, после долгой разлуки, ее невзрачные деревянные домишки казались особенно родными.

Ему хотелось о многом поговорить с Айни. Как она жила эти четыре года? Конечно, она уже замужем. И сын вон какой большой...

— Нам пора идти. Сынишку надо укладывать, — сказала Айни. — Перебьешь сон — потом ни за что не уложишь...

Яли наклонился к малышу, хлопнул в ладоши перед его носом, и тот, оробев, вцепился в юбку матери.

— Узнаешь? — вдруг спросила Айни. — Твой сын.

Яли оторопел:

— Как?

Он осторожно взял ребенка на руки.

— Разве ты не знал, что я осталась в положении?

Яли смутился: он действительно ничего не знал.

— И тебе из дома ничего не написали? — удивилась Айни.

— Ни слова!

— Просто не захотели. Удивительно, что и Хилма тоже...

Яли овладело смятение. Значит, уже несколько лет он отец... А все, конечно, думали, что он умышленно скрывается. Только теперь Яли понял, что имел в виду отец, говоря, что, мол, прежде в роду Висаненов не случалось такого.

— И ты не сказала мне, — проговорил он с упреком.

— Зачем?..

Да, это было похоже на Айни. Она даже из дому ушла, когда ее стали попрекать ребенком.

— Нелегко пришлось, но что же мне было делать, — сказала Анни. Голос ее дрогнул.

— Как тебя зовут? — спросил Яли, пощекотав малыша под подбородком.

— Ну, скажи. Дядя спрашивает.

— Из самом деле — дядя, — усмехнулся Яли, взглянув на Айни.

Мальчик молчал, настороженно глядя на незнакомого человека, потом запросился к матери.

— Ялмари Вернер зовут. Как и отца. Мамин маленький Яли.

Они прошли через двор и поднялись в комнатку Айни.

Айни уложила малыша и стала готовить кофе.

Потом они пили кофе и говорили, говорили.

Айни сидела в углу у окна и теребила пальцами бахрому скатерти. То и дело она поднимала глаза на Яли. Значит, он не обманывал, не скрывался. Нет, Яли хороший. А как он возмужал! Стройный, как и раньше, только плечи стали широкими, крепкими, да ходить стал вразвалку, как все моряки.

Яли смотрел на руки Айни и любовался ими. Хотелось взять их в свои, приласкать, но он долго не решался. Потом привлек Айни к себе, посадил на колени, и они сидели так, позабыв обо всем на свете.

В этот вечер Яли пришлось решить важный вопрос. Но раз уж жизнь потребовала от него быстрого решения, Яли принял его сразу, не колеблясь ни минуты.

— Послушай, Айни, — сказал он, — раз мальчонка наш, то, верно, и растить его нам надо вместе?

Айни. ничего не ответила. О, как она ждала этой встречи! Ждала, верила и боялась — вдруг все получится не так, как она мечтала. Но вот, наконец, этот час настал. На душе было радостно и в то же время не верилось. Да, она, Айни, гордая, ей так хотелось доказать тем, кто радовался ее несчастью, что у ребенка есть отец, что Яли не откажется от сына, и что ее, Айни Ялонен, не так-то легко забыть.

В порыве радости она прильнула к Яли, стала целовать его. В эти поцелуи она вложила всю страсть и теплоту, накопленные за долгие четыре года тоскливого ожидания. Такие минуты стоят многих лет горькой разлуки.

— Знаешь, Айни... Я хочу у тебя кое-что спросить, — сказал вдруг Яли. — Может быть, ты скажешь...

— А что такое? Может, и скажу...

— Кто тебя провожал тогда с танцев?

— Когда?

— Ну тогда, до того, как я ушел в море?

— Ах, тогда! Догадайся, кто? — засмеялась Анни.

— Где мне догадаться.

— Да никто. Одна бежала домой и ревела.

— Не обманываешь?

— Честное слово.

Напрасно в этот вечер соседки то и дело выглядывали из окон: на дворе было безлюдно, весь дом уже спал, когда Яли уходил от Айни, и никто не видел, как Айни проводила его до самых ворот.

Так в жизни Яли внезапно произошла большая перемена. Он перебрался жить к Айни и стал искать работу.

Скоро и работа нашлась: брат Айни Юкка Ялонен взял его в свою бригаду на верфи. Они переехали на Торппала-гору и стали соседями Карпакко.

В БРИГАДЕ ЯЛОНЕНА

Аукусти хотелось объясниться с Ялоненом, сказать, что ничего плохого он вчера не имел в виду.

В кузнечном стоял страшный грохот. На Карпакко никто даже не обратил внимания. Юкка тоже сделал вид, что не видит его, и продолжал заниматься своим целом. Аукусти залюбовался: Юкка выхватывал из горна раскаленный добела, пышущий жаром кусок железа и ловко поворачивал его клещами; железо плясало на наковальне, рассыпая вокруг искры, а кузнец бил по нему молотом, и железо послушно гнулось, принимая нужную форму; и вот Ялонен снова сует заготовку в горн, где пылают ярко-красные угли.

Юкка высокий и худощавый. У него широкое открытое лицо. Серые глаза смотрят внимательно и пытливо.

К нему то и дело подходили люди, и не только из его бригады. Он всегда даст дельный совет. Бригаде Ялонена на верфи поручали самые ответственные работы, и они обязательно выполнялись в срок. Юкка не любил, чтобы во время работы прохлаждались, занимались болтовней. Ялонену еще ни разу не приходилось выслушивать нареканий от инженера за неправильно выполненное задание.

— У всех нас дома жены и дети. Нам надо работать по-настоящему, а не шаляй-валяй, — говорил часто Юкка в шутку.

Обычно Юкка с сосредоточенным видом слушал объяснения инженера, потом развертывал чертежи и, попыхивая папироской и щуря левый глаз, молча рассматривал их. Иногда что-нибудь переспрашивал, брал линейку и делал расчеты. II только потом бросал короткое «ясно» и распределял работы.

Аукусти несколько раз порывался подойти к Ялонену, начать разговор, но никак не мог улучить момент. Ему казалось, что Юкка посматривает на него с усмешкой.

Наконец, Аукусти подошел и попросил прикурить.

— Ты, наверно, сердишься на меня за вчерашнее... — начал он.

А мне-то что, если какой-то буян вздумал покуражиться, — бросил Юкка с таким презрением, что у Аукусти пропало желание продолжать разговор. Он только растерянно взглянул на Ялонена и отошел.

Потом Аукусти нарочно задержался у станка Анстэна, стал проверять электропроводку. Старик, словно не замечая его, продолжал, посвистывая, заниматься своим делом.

Аукусти принес стремянку и полез осматривать проводку. Как можно приветливее он обратился к старику:

— Слушай-ка, Анстэн, не подашь ли молоток?

Старик молча протянул молоток. Подал он его подчеркнуто нехотя, словно хотел сказать: такому, как ты, не стоило бы подавать...

И с кем бы ни пробовал заговорить Карпакко, получалось то же самое.

Только спустя неделю, когда они возвращались из Рабочего дома, Юкка сказал:

— И чего ты, собственно говоря, ерепениться вздумал тогда на Корппола-горе?

— Знаешь, я был так пьян, что толком ничего не помню, — смутился Аукусти.

— Брось, пьян-то ты не был. От двух кружек пива головы не теряют... Тем более ты...

И Ялонен стал объяснять, почему они, финские рабочие, не должны так относиться к русским товарищам.

«К русским товарищам», — скривил губы Аукусти. Но Юкке он ничего не сказал.

Карпакко слушал и не возражал. Юкка мужик с головой и в этих делах разбирается лучше, чем он, Аукусти. Он бывал на партийных конференциях в Хельсинки, где выступали такие умные люди, как Эту Салин, Юрье Сирола, Валпас и другие. Конечно, он все понимает.

Утром на верфь нагрянуло начальство. Финны и русские. Впереди вышагивал член правления компании коммерции советник Арениус. Рядом с ним какой-то русский в военной форме. Следом, сутулясь, шел инженер Вуориола с двумя штатскими, а позади остальные. Из них Ялонен знал лишь инженера Фомина.

Фомин уезжал на две недели в Петроград. Интересно, что за новости он привез оттуда.

Остановившись в дверях кузнечного цеха, Юкка смотрел, как господа важно прошли мимо него на берег к канонерке, стоявшей в сухом доке на ремонте. «Наверно, пришли поторопить с ремонтом». Канонерская лодка была торпедирована где-то на Балтийском море, и бригада Юкки заделывала пробоину. На лесах, сооруженных вокруг носа лодки, работал Яли со своим помощником.

Не обращая внимания на начальство, Яли ловко подхватил заклепку, и она с шипением вошла в смазанное отверстие. Помощник взмахнул кувалдой, гулко зазвенела сталь. Удар, другой — и заклепка намертво стала на место. Так заклепку за заклепкой они словно стежку строчили, подгоняя лист к листу.

Коммерции советник Арениус, в широком черном пальто с поднятым воротником и в серой шляпе, что-то сердито объяснял русским, размахивая тростью, и тыкал ею в сторону финнов, работавших у лодки.

Юкка не спеша подошел к канонерке, но у него ничего не спросили. Только Фомин приветливо кивнул ему.

Инженер Фомин второй год был старшим офицером контроля на верфи. В его обязанности входило следить за качеством работ, принимать из ремонта военные суда. Пока шел ремонт корпуса судна, в механической мастерской чинили корабельное оружие, механизмы и приборы. Хлопот с ними было немало: то недоставало каких-то деталей и надо было срочно добыть их, то приходилось объяснять, как починить тот или иной сложный прибор.

Фомин был родом из Токсова и немного говорил по-фински. Поэтому он быстро сблизился с рабочими верфи.

Наступил полдень. Прервав работу, все устроились на кучах щепок, лежавших на берегу, и стали завтракать. Кое-кто мечтательно поглядывал на залив, где на волнах золотились блики солнца. Там, на островах, неплохие места для рыбалки. Если в субботу не будет дождя, можно съездить порыбачить.

— И если не оставят на сверхурочные, — подумал вслух кто-то.

Комиссия, наверно, уже ушла, потому что Фомин опять появился на берегу и направился к рабочим.

— Ну, Юкка, как дела? — спросил он, протянув Ялонену руку.

— Плохо, — Юкка кивком головы показал на лежавший перед ним скудный завтрак. Синяя салака, несколько холодных картофелин, хлеб без масла, кофе без молока. — Туговато со жратвой.

Фомин снял фуражку и, подставив светло-русую голову лучам весеннего солнца, стал раскуривать трубку. Свою табакерку он оставил открытой: он знал, что финны охотно курят этот табак. Табак-то капитанский, с приятным ароматом, и стоит дорою.

Ялонен откусил хлеба, запил его кофе. Потом спросил:

— Ну, а в Питере что нового?

— Вот только что здесь были господа из адмиралтейства, — ответил Фомин. — Готовится новое наступление. Хотят воевать до победного конца...

— Значит, до победного? — усмехнулся Юкка.

Рабочие собрались вокруг Фомина и Ялонена. Анстэн уже давно поглядывал на табакерку Фомина.

— Угощайтесь, — засмеялся тот, заметав взгляды Анстэна. Руки одна за другой потянулись к табакерке.

Фомин рассказал много интересного. Оказывается, он приехал в Петроград тем же самым поездом, которым возвращался из эмиграции Ленин. Правда, Фомин не знал этого и был удивлен, когда увидел, что вся площадь перед Финляндским вокзалом запружена народом.

— Темно уже было. Площадь — точно море колышется. Все с красными знаменами, с факелами... А посередине — броневик. С него Ленин и выступал. Близко пробиться и думать было нечего. Но я его видел и слышал. Ленин говорил, что теперь мы идем к новой революции, к пролетарской социалистической революции...

Карпакко сидел в сторонке, прислушиваясь к беседе. Ему, правда, то и дело хотелось вставить словечко, но он заставлял себя молчать. Он-то понимает их политику, политику этих русских. Говорят, что они, мол, за самостоятельность Финляндии, а чего же не уходят из страны?

А этот Юкка? Аукусти не понимал его: сидел в Сибири, столько несправедливостей испытал, на собственной шкуре познал, как Россия угнетает финнов, — а вон как балакает с русским, что с лучшим приятелем!

Аукусти знал, что Ялонен раньше работал в Хельсинки и во время Свеаборгского восстания [2] был в числе финнов, пришедших на Кунинкансаари на помощь русским матросам. За это он был на пять лет сослан в Сибирь.

В Сибири Юкка научился говорить по-русски, пусть неважно, но во всяком случае может объясниться.

Карпакко хмурился: эти русские себе на уме! Тот же Фомин, например, охмуряет Хельми, сестру Юкки. Он, Аукусти, своими глазами видел, как Фомин провожал ее. Он даже пробовал было поговорить об этом с Юккой, но тот невозмутимо ответил: «Чего ты мне говоришь? Скажи Хельми».

Аукусти слышал, что матросы пристают к заводским девчатам, нахально навязываются в провожатые. Попробовали бы при нем!..

Узнав от Эстери, что опять какая-то из девчонок вышла замуж за русского, он начинал ворчать.

— Да чего же тут предосудительного? — сказала ему как-то Эстери. — И я бы вышла, если бы не ты...

— И ты?

Аукусти растерялся и замолчал.

СТАРИНА ИЗ СЁРККИ

Возвращаясь с работы, Юкка и Тенхо Халонен встретили старого знакомого, с которым не виделись уже несколько лет. По дороге торопливо шел Старина из Сёркки[3] в сером полупальто, синем костюме, в пьексах, какие обычно носят сплавщики, с рюкзаком за спиной.

— Ну, здорово! Опять появился? — обрадованно приветствовал его Юкка.

— Знать, суждено было появиться, — улыбнулся Старина.

Высокий, краснощекий, он выглядел довольно бодро.

У Халоненов все были дома. Тойво сидел на полу и массировал матери ноги. Младший, Сеппо, навалившись грудью на подоконник, смотрел во двор.

— Еще немножко, тут сбоку, вот здесь, — говорила мать Тойво. — Нет, не так сильно...

Увидев Старину, появившегося вместе с Тенхо в воротах, Сеппо буркнул:

— Опять идет...

Халоска[4] сразу поняла, о ком идет речь, и поспешно натянула чулки.

Она стояла перед зеркалом, когда Старина вошел в комнату. Гость сразу заметил, как растерялась хозяйка. Нарочито медля, он опустил рюкзак на пол у дверей, снял шляпу и поискал глазами, куда бы ее положить. Наконец, протянул хозяйке руку.

Их рукопожатие было крепким и долгим. На лице Халоски мелькнула робкая улыбка.

Старина сел на скамью у окна, сильной рукой притянул Сеппо к себе: он скучал по этому мальчонке, как по своему сыну. Тенхо куда-то вышел, а Тойво исподлобья смотрел на гостя. Тенхо как-то сказал ему, что у матери и этого дяденьки «когда-то давно, еще до папы, что-то было»... Тойво тринадцать лет, и от того, что он услышал от брата, на душе стало неприятно, как-то обидно за отца.

— Пошел бы и ты погулял, — шепнула мать.

Тойво нехотя поднялся.

Халоска стала растапливать плиту, чтобы сварить кофе.

— Ну, как ты поживаешь? — спросил Старина. Поглаживая Сеппо по голове, он следил, как суетится Халоска. «Осталось в ней что-то и от прежней Сийри, — думал он. — Хотя бы походка...»

— Да так, потихоньку... Правда, трудно приходится теперь с такой оравой, — ответила Халоска, вздохнув.

— А дед где? — удивился гость, не увидев старика Халонена на кровати, где слепой обычно сидел.

— Там, во дворе...

— Значит, жив еще?

— Жив.

На улице Тойво вспомнил, что Старина никогда не приходит к ним без гостинцев, поэтому он вскоре вернулся домой.

Гость все еще сидел у окна, закинув ногу на ногу, и держал спичечный коробок, который Сеппо силился отнять у него. Заметив, что Сийри собирается переодеться, Старина взял Сеппо за руку и предложил:

— А ну, ребята, пойдемте-ка попьем лимонаду, пока мама все приготовит.

Предложение соблазнительное, и мальчики, конечно, согласились. Не часто им приходится пробовать этот шипучий, пенистый напиток.

Пока они ходили, Халоска успела накрыть на стол. Гость стал разбирать содержимое своего рюкзака.

— У тебя новый рюкзак, — заметила хозяйка.

— Да, купил в Хельсинки.

— Так ты ехал через Хельсинки?

— На этот раз через Хельсинки.

После смерти отца Старина приезжал к ним каждое лето. Ночевать он никогда не оставался — не хотел, чтобы о Сийри пошли сплетни.

Тенхо и Тойво не правилось, что Старина бывает у них. Это было им не по душе, но они видели, что всякий раз, когда заходит Старина, лицо матери светится радостью. Она даже ходит легче, словно забывает про свои больные ноги. «Да, конечно, отца уже нет, а этот человек был его другом...»

Попили кофе. Но Старина не торопился уходить. Ждал Юкку Ялонена. Они договорились вместе пойти в Рабочий дом. Юкка обещал зайти.

— Ну, пошли? — раздался в дверях голос Ялонена.

— Сейчас, сейчас. «Можно я оставлю рюкзак у вас?» —спросил Старина Халоску.

— Конечно. Спасибо, что зашел, — сказала она на прощание.

Когда вышли на улицу, Юкка обратил внимание, что Старина все-таки сильно изменился. Это был уже не тот здоровяк, кровь с молоком, что раньше, да и степеннее как-то стал.

— Из каких же краев ты теперь явился? — спросил Юкка.

Обычно Старина, лесоруб, приезжал позднее, когда заканчивался сплав. А сейчас сплав в самом разгаре.

Немного помедлив, Старина пояснил:

— Из Питера на сей раз.

— Каким ветром тебя занесло в Питер?

— Да вот так... в гостях побывал. За решеткой.

Оказалось, что оп провел четыре месяца в Петрограде под следствием. Сидел в Шпалерной и в Крестах.

О том, что Старина связан с активистами[5], Юкка слышал, но вот об аресте ничего не знал.

— Понимаешь, они пронюхали, что я вербовал людей в Германию и был вроде проводника у егерей. Ну, меня цап-царап — ив клетку, — рассказывал он, посмеиваясь.

Властям удалось установить причастность Старины к движению егерей. Его и продержали под следствием до весны. А когда свергли царя, ворота петроградских тюрем распахнулись и политических заключенных выпустили на волю. На свободу вышло и немало финнов.

— Да-а... Кажется, я здорово промахнулся... Это я о том, что ребят не туда, куда надо, отправлял... на неправильный путь их толкал... И брата своего тоже...

— Я же говорил тебе.

— Говорил. Но если уж Мякелин, и тот... А он ведь в политике разбирается.

В тюрьме Старина встретился с некоторыми руководителями движения егерей. От них он узнал об этом движении немало такого, чего он, будучи рабочим, никак не мог одобрить.

— Видишь ли... Сдается мне, тут не все чисто. Очень уж похоже на шпионаж в пользу немцев.

— А не против ли нашего брата направлена вся эта затея? Вот чего я побаиваюсь.

— Вполне возможно.

— Да, там, где заправляют господа, рабочие должны держать ухо востро.

— Больше они меня не проведут...

Старина показал Юкке адрес, который ему дал один студент из Турку. С этим студентом, Армасом Арениусом, его брат Вилле ушел в Швецию. Студент сказал, что, если Старина в чем-то будет нуждаться, пусть обратится по этому адресу в Турку к его отцу.

— Черт побери, а может, в самом деле пойти и сказать: «Гони-ка, брат, несколько сот марок вышедшему из тюрьмы?!»

— Пустое дело! От этого старика Арениуса ничего не отколется.

— А ты что, его знаешь?

— Знаю и неплохо. Он один из совладельцев нашей верфи. Сволочь порядочная.

— Вот с него-то неплохо бы и содрать...

Они подошли к Рабочему дому. Раздеваясь, Юкка отметил, что Старина верен себе: все так же мало заботится о своей одежде. Добротный костюм из дорогого сукна, почти новый, а весь в пятнах, рукава на локтях лоснятся.

Они задержались перед зеркалом.

— Бal Да ты, кажется, скоро совсем лысым станешь, — засмеялся Старина.

— А я уже и так лысый, — ответил Юкка. Он приблизил лицо к зеркалу и провел рукой по щеке. — Черт побери, побриться-то забыл.

Старина и Юкка были примерно одного возраста, обоим под сорок, но Старина выглядел моложе Юкки.

Весь вечер они просидели в кафе. Сначала вдвоем. Потом к ним присоединился редактор местной рабочей газеты Комула, который всегда ужинал в Рабочем доме. А потом появился Анстэн.

По внешнему виду Анстэна трудно было заметить, когда он под «мухой». Но язык сразу его выдавал: старик становился не в меру разговорчивым, и ему обязательно надо было с кем-то поспорить.

Вот и теперь он подсел к ним. Сначала молчал, но вскоре ввязался в разговор:

— Вы послушайте. Вот что я скажу... Правильно Юкка здесь говорил... Все это так. А кто из вас прав — чертовски трудно сказать. Не знаю даже, кого и поддержать.

Он оглядел сидевших за столиком. Комула улыбнулся ему.

— Да-a, сразу видно, что господин магистр очень умный человек. — Анстэн с уважением посмотрел на Комулу. — И по глазам заметно, что у него большие научные знания. А вот этот парень — настоящий работяга, и манеры, и осанка у него такие... — Старик хлопнул Старину по плечу. — И все-таки Юкка лучше всех. Человек он хороший, товарищ что надо. Он не подведет. Мы его знаем, нашего Юкку. Спросите кого угодно, каждый скажет, что он — сама ч-честность...

Юкка попытался прервать Анстэна, но того уже трудно было остановить.

— Да-a, честность, какой никогда не бывает у образованных. Потому что образованные — подлецы... Вы не обижайтесь, у нас, рабочих, свое мнение о них...

Комула с любопытством слушал Анстэна. Но Ялонену все эти рассуждения старика показались глупыми. Он взял Анстэна за руку. Старик сконфуженно поднялся, и Юкка повел его к выходу. Обернувшись, Анстэн махнул рукой: дескать, не сердитесь, если не так сказал.

— Ничего... — кивнул Комула. И тоже встал. Попрощавшись со Стариной, он поспешил в редакцию: его ждала срочная работа.

— Мужик-то он неплохой, этот Анстэн, — сказал Юкка. — Только языком почесать любит.

— А как у вас на верфи дела? — спросил Старина, когда они опять остались одни.

— Драка предстоит. Бастовать будем. А то хозяева ни в какую.

— Из-за расценок, что ли, опять?

— Нет, за восьмичасовой рабочий день. За это теперь воюем. Народ сейчас злой. Сколько же можно терпеть из года в год одно и то же? Надоело уже... Забастовку начнем сразу, как только из Хельсинки придет разрешение.

— Черт знает что делается там, в центре! Всегда они тянут.

— С одной стороны, это и неплохо, — заметил Юкка. — Понимаешь, мы здесь на месте не всегда видим, как это дело выглядит в масштабах всей страны.

— Нет. Ты только подумай Мы у себя, на севере, тоже собирались бастовать. Дать настоящий бой, вовсю развернуться. А они все одну песню тянут: мол, подумайте, попытайтесь договориться. Черта с два с ними договоришься, с этими лесопромышленниками.

ПЕРВАЯ ПОБЕДА

В субботу рабочий день кончался раньше обычного. Гудок на верфи прогудел давным-давно, но Аукусти все не было.

Эстери несколько раз подходила к окну, высматривала, не идет ли, затем прикрыла кастрюли на плите, чтобы обед не остыл.

Наконец в прихожей послышались знакомые грузные шаги, и Эстери услышала, как Аукусти предупредил кого-то:

— Не ударься головой, дверь низкая.

Вошел Аукусти, а вслед за ним незнакомый мужчина в темном пальто. Он остановился у порога, снял шляпу и стал протирать очки в золотой оправе.

— Проходи, проходи, — сказал Аукусти гостю, вешая свою тужурку на гвоздь.

— Не узнаете? — сказал гость, протянув руку Эстери, Эстери пристально посмотрела на него.

— Нет, никак не могу вспомнить...

— Да, времени уже прошло немало. Не удивительно, если забыли, — улыбнулся гость.

Аукусти поспешил на помощь жене:

— Неужели не узнала? Помнишь, к нам в Лаукко приезжал магистр из газеты. Помнишь? Он тогда еще о выселенных в газету написал...

— Ну, теперь-то я начинаю припоминать, — обрадовалась Эстери и засуетилась между столом и плитой.

Аукусти усадил гостя в кресло-качалку.

— Вот видишь, как я теперь живу. В каком гнездышке, — Карпакко с довольным видом осматривал комнату, словно и сам видел ее впервые.

— Очень уж малюсенькая наша избушка, что клетка воробья, — заметила Эстери, стоя у плиты.

— Ничего, жить можно, — сказал Аукусти.

Гость с любопытством оглядел жилье Карпакко. Кровать с. белым покрывалом и высокой горкой аккуратно сложенных подушек, небольшой комод, белый шкафчик для посуды, потертые половички на полу, вышивки на стенах. Затем его взгляд задержался на самодельной книжной полке. «Тогда, в Лаукко, в избушке Карпакко не было ни одной книги, — подумал Комула. — А теперь вон сколько».

— Вот купил их... Правда, еще не читал... — признался Аукусти.

Умывшись, Аукусти полез было, в буфет. Такая уж у пего привычка: придет с работы и первым делом отрезает кусок хлеба — заморить червяка в ожидании обеда. Но сегодня Эстери толкнула его в бок: дескать, потерпи малость и дай гостю помыть руки.

Эстери быстренько подала обед.

Аукусти сидел в одной рубашке, облокотившись сильными руками о край стола, и, уплетая жареный, картофель, рассказывал о своем житье-бытье. Он нисколько не сожалеет о том, что судьба сделала его рабочим.

— Эстери, правда, скучает по своей торппе, ей хотелось иметь хотя бы огородик, — и Аукусти взглянул на жену.

Эстери принесла кофе. Аукусти откинулся на спинку стула и неторопливо придвинул к себе чашку. Комула с удовольствием выпил чашку, не отказался и от второй — кофе был очень вкусный.

— Да, Эстери умеет его варить, — с гордостью сказал Карпакко. Потом опять перешли к делам на верфи. Аукусти хотелось показать Комуле, что он не такой уж простак, как о нем, возможно, кое-кто подумывает. В политике он тоже кое-что смыслит, и, если ему что поручают, справляется не хуже других.

На верфи сегодня опять было бурное собрание. Забастовку, правда, пока решили не объявлять, но тут же, на собрании, начали сбор денег в забастовочную кассу. В числе тех, кому доверили сбор средств, был и Карпакко.

Комула обратил внимание на то, как деловито Карпакко выполнял свое поручение.

— Эй, Хейнонен, не уходи, пока не подписался! — крикнул Аукусти, заметив, что мастер котельного цеха пробирается к выходу с явным намерением улизнуть.

Тот вернулся, долго рассматривал подписной лист. Наконец достал из кармана марку и, протянув ее Карпакко, собрался было вывести свою фамилию на листке.

— Ну нет, черт побери, ты дурака не валяй, — рявкнул Аукусти и выхватил лист у Хейнонена из-под носа. Карпакко весь побагровел от гнева. Он вынул из кармана бумажку в пять марок и сунул мастеру.

— На! Вот тебе еще пятерка! А теперь катись отсюда... Проваливай к чертовой матери, пока не поздно, несчастный крохобор! Уж коли не хочешь внести, сколько другие, лучше ничего не вноси...

Аукусти проводил Комулу до трамвайной остановки.

В ожидании они поговорили об инциденте в кафе Рабочего дома, когда официантка не стала обслуживать русских. Сразу после этого случая Комула поместил в «Сосиалисти» большую статью. Он писал, что финские и русские рабочие должны бороться плечом к плечу против общего врага. «Рабочие России взяли свою судьбу в свои руки и теперь победоносно несут знамя свободы. Только в братском союзе с русскими товарищами мы, финны, добьемся свободы и, опираясь на русскую революцию, отстоим ее. Все народы сплотятся вокруг новой России, как сходятся у живительного родника изнывающие от жажды дети пустыни. Финны и поляки, чехи и киргизы, народы Кавказа и Балкан добровольно придут к этому роднику свободы, ясные воды которого откроет Россия будущего».

Карпакко читал эту статью. Он прочитал ее даже дважды и, поразмыслив, решил, что так оно и есть, как пишет «Сосиалисти».

Первый бой за восьмичасовой рабочий день рабочие дали весной 1917 года. Забастовку начали металлисты, их поддержали рабочие других отраслей промышленности. Центральное руководство профсоюзов в Хельсинки стремилось приостановить ход событий. Пытаясь достичь компромисса с предпринимателями, оно запретила местным организациям какие бы то ни было действия. Ио подготовка к забастовке шла полным ходом. Металлисты решили добиться удовлетворения своих требований, чего бы это ни стоило.

Они настаивали провести восемнадцатого апреля по всей стране демонстрацию металлистов. Под их давлением руководству пришлось согласиться. Семнадцатого апреля из Хельсинки пришло сообщение о том, что сражение начинается. На следующее утро работы на всех металлообрабатывающих заводах прекратились, рабочие собрались в Рабочем доме, где проводились собрания. Решили не приступать к работе до тех пор, пока не будет установлен восьмичасовой рабочий день.

Юкка целый день крутился как белка в колесе. Он обошел все цеха, с каждым поговорил в отдельности — все должны принять участие в демонстрации. За кузнецов он не боялся, токари и слесари тоже пойдут. Но вот фрезеровщики, электромонтеры, разметчики... Надо, чтобы они тоже не остались в стороне.

— Итак, ребята, завтра в десять, — напоминал он в каждом цехе. — Ровно в десять остановим все станки. Сбор во дворе. Ясно?

— Ясно! Ясно! — отвечали ему.

Утро выдалось ветреное, но солнечное. В этом году в апреле было немало погожих дней, но такого солнечного еще не бывало.

У верфи стали собираться рабочие вечерней смены. Юкка назначал ответственных за порядок, распределял поручения.

Кто-то успел позвонить главному инженеру Вуориоле, что рабочие вечерней смены зачем-то собираются на верфи.

Встревоженный главный инженер поспешил на верфь. «В чем дело? Это все Ялонен мутит. И куда только власти смотрят?»

Когда он подошел к верфи, из ворот навстречу ему сплошной лавиной шли рабочие. Голова колонны была уже где-то далеко на набережной, а из ворот все валил и валил народ. Рабочие верфи заполнили всю набережную. Они пришли прямо от станков, в рабочей одежде, многие захватили свой инструмент.

Рабочие демонстрации прошли по всей Финляндия. И хозяевам пришлось уступить: время военное, и станки должны работать. Требования рабочих были удовлетворены. В тот же день пришло сообщение, что предприниматели согласились ввести в металлообрабатывающей промышленности восьмичасовой рабочий день. Это была самая крупная победа весной 1917 года.

После забастовки авторитет Юкки Ялонена на верфи еще больше возрос. К нему приходили, пожимали руку: «Молодец, Юкка, не зря старался». Все видели, сколько сил приложил Юкка, чтобы добиться этого. Конечно, не один он организовал демонстрацию, но душой ее был именно Юкка.

Все это случилось накануне Первого мая. Окрыленные своей победой, рабочие города встречали этот день, как настоящий праздник весны и победы.

В то праздничное утро Аукусти Карпакко поднялся спозаранку. Сходил за дровами, принес воды из колодца.

Когда Эстери проснулась и принялась варить кофе, в плите уже весело потрескивал огонь.

Наскоро позавтракали и всей семьей отправились в город. Сиркку тоже взяли с собой. Нарядили ее по-праздничному: клетчатое платьице, белый передник; в косичках — красные банты.

Турку по-весеннему зелен и наряден. Все торопятся к Рабочему дому. Там место сбора. Оттуда колонны направятся на площадь Купитта.

Аукусти шагает широким быстрым шагом. Эстери запыхалась, но старается держаться рядом с мужем. Успевает она и оглядываться по сторонам: надо же посмотреть, кто как одет.

— Гляди-ка, девчонки совсем уж по-летнему, — шепчет она мужу.

— Ну и пускай, — бурчит Аукусти в ответ. Но Сиркку, которую отец несет на руках, обернулась:

— Где, мама, где?

— Вон там... позади.

По другой стороне моста шумной стайкой идут молодые работницы с Корппола-горы. Все в высоких модных ботинках, в черных юбках и белых блузках.

К Рабочему дому успели вовремя. Музыканты уже выстроились у стены, трубы ярко сверкают на солнце.

У ворот стоит группа русских матросов. Аукусти быстро проходит мимо них. Он все же успевает заметить, как кокетливо Эстери посмотрела на русских.

Старый Анстэн держит бархатное знамя, которое он вот уже почти двадцать лет носит на всех демонстрациях.

— Видишь, какой красивый флаг, — говорит Аукусти Сиркку. Девочка с удивлением рассматривает огромное полотнище. на знамени вышито солнце и какие-то слова.

Наконец тронулись, загремел оркестр, грянула песня. Никогда еще Турку не видел такой многолюдной первомайской демонстрации. Аукусти тоже подхватил песню.

Впервые в первомайской демонстрации рабочих Турку участвует так много русских моряков. Поблескивают штыки винтовок, придавая колоннам грозный вид.

Льются слова боевой песни трудового народа:

Кто в скупую северную землю

Силу плодородия вдохнет...

Тысячи голосов поют:

Кто создает заводы,

Кто строит города,

А сам не знает счастья

Нигде и никогда?

Их строят про-ле-та-рии,

И труд у них тяжел,

Их строим мы, ра-бо-чи-е,

И труд у нас тяжел.

Песня уносится вдаль. Аукусти еще крепче прижал к себе Сиркку. Эстери идет рядом, держась за руку мужа. Она в красном шерстяном платье, платок спущен на плечи. В волосах красная роза. Опять она что-то зашептала на ухо Аукусти. «Что, что?» — встрепенулся тот. «Посмотри, Хельми Ялонен идет с русским матросом. Да не как-нибудь, а под руку», — шепчет Эстери.

Теперь Аукусти не удержался и оглянулся. В самом деле, Хельми шла под руку с Фоминым, и ей, видно, было с ним очень весело.

— Ну и бог с ней! — Аукусти отвернулся и снова подхватил песню. Не беда, что голос у него неровный. Уловив конец мелодии, он громко запел:

Их строят про-ле-та-рии,

И труд у них тяжел,

Их строим мы, ра-бо-чи-е,

И труд у нас тяжел.

БРАТЬЯ

После выселения Аукусти долго вынашивал план мести. Оп представлял себе, как однажды придет к хозяевам Лаукко. «Ну, кровопийцы, — скажет он, — а помните ли вы, как зимой выгоняли людей на мороз, оставляли стариков да детей без крова? Пришла пора рассчитаться!»

Но когда он начинал говорить отцу, что придет еще время и те, кто угнетает народ, будут держать ответ за все, старик только качал головой, и в глазах его появлялось испуганное выражение.

— Ты это выбрось из головы, — говорил он предостерегающе. — А то несдобровать тебе...

— Ну и плевать... Когда-нибудь им тоже несдобровать.

О своей земле, о своей торппе Аукусти уже не думал. Теперь он человек рабочий, он и в городе не пропадет. Здесь жить даже интереснее: все-таки на людях. Но в душе его затаилась обида: с ним поступили несправедливо. Как это можно так жестоко обращаться с честными тружениками и вообще так относиться к людям?

А отца все тянуло к земле, он еще мечтал обзавестись своей» торппой. Теперь-то дело у них пошло бы, теперь они быстро построили бы торппу. Было бы только где. Была бы земля. Своя земля. Хоть бы клочок землицы под окном — под огород. Разве это жизнь — вечно ютиться в чужом углу, за который тоже дерут втридорога?

Отец следил за тем, что газеты писали о торппарях, но требований, которые выдвигались теперь, он не одобрял.

— Ничего такого не надо, что взято силой... Не надо никакого насилия, — говорил он. — Это приведет лишь к новым раздорам. Землю надо выкупить. Пусть ее будет поменьше, но зато она будет добыта своим трудом, своим потом. Дайте мне клочок земли, но только чтобы в собственность, в вечную собственность, чтоб это была действительно моя земля, на которой я бы мог жить, и с которой никто не имел бы права согнать меня...

— Ну да, дождешься ты этого, — оборвал Аукусти отца.

Эстери тоже хотелось обратно в деревню. Будь у них небольшой участок земли, с какой радостью она копалась бы на нем. Много им и не нужно, только чтобы обзавестись хозяйством. А здесь и повернуться негде. Подумать только, поросенка и того приходится держать на привязи. Аукусти сколотил для пего клетушку под навесом. Ничего не поделаешь: выпустишь во двор и привязываешь, чтобы не лез куда не надо. Господи, поросенок — на привязи! Смех просто...

Здесь, в городе, для Эстери нет работы по душе. На фабрику или на завод не хочется идти, в прислуги, где тобой будут командовать, — тоже. Нет, работы Эстери не боится, она с самого детства в труде. Вот была б своя земля, она бы посадила огород, ягоды и даже кур развела бы. Потом купила бы теленка.

Эстери часто вспоминала родную Весилахти, ее окрестности, луга и покосы, обнесенные почерневшей от дождя косой городьбой. И тогда на душе становилось невыразимо грустно и тяжело. Если бы она могла вернуться в родную деревню, в свою избушку! Нет, здесь она никогда не привыкнет.

Правда, маленький огородик она все-таки засадила картофелем. Всего несколько грядок. Да и то землю почти всю натаскать пришлось снизу: на всем дворе — куда ни ткнешь — под лопатой звенит камень. Эстери они доставляли радость, эти маленькие грядки под двумя развесистыми корявыми соснами. Проходя мимо Эстери, трудившейся на своем огородике, Айни часто останавливалась поболтать и смотрела, как старательно Эстери пропалывает и разрыхляет картофельные грядки.

Летним вечером, придя с работы, Аукусти любит отдохнуть во дворе. Поросенок возится у его ног, стараясь отодрать кусок дерна от скалы. Пыжится, хрюкает, потом вдруг, прервав свое занятие, уставится маленькими глазенками на Аукусти. Аукусти хватает его за передние ноги и высоко поднимает в воздух. Поросенок брыкается, истошно визжит, а Сиркку прыгает вокруг отца и просит: «Папа, еще, ну еще разик!» Ей очень нравится эта забава.

Иногда Аукусти ложится на траву и, подложив руку под голову, глядит на облака. И весь мир тогда кажется далеким-далеким. Где-то там, за лесами и озерами, за многими дорогами и селениями, находится волость Весилахти и имение Лаукко с его землями и угодьями. Где-то там и хутор Вяхяторппа, где живет брат отца со своими сыновьями.

Аукусти много, слышал о хозяине Вяхяторппы. Говорят, это крепкий и настойчивый мужик. На своего брата, отца Аукусти, он совсем не похож.

К Иванову дню становится совсем тепло. В этом году лето выдалось особенно светлое, полное аромата и очарования.

Аукусти украсил двор ветками березы, так принято встречать Иванов день. Березки были и во всех других домах.

Наступил канун Иванова дня. Яли и Аукусти сидели на дворе, покуривая в ожидании ужина. Вечер они сегодня решили провести вместе. Поужинают, а потом пойдут на вершину горы, чтобы оттуда полюбоваться праздничными кострами.

Стол вынесли во двор, и скатерть парадно белела среди молодой зелени березок.

— Видишь ли, у бедняка хватает терпения сварить, а вот остудить ему уже некогда, — сказал Аукусти, заглядывая в миску.

Вдруг с дороги послышалось какое-то тарахтенье; казалось, вверх по каменистой дороге едет автомобиль. Яли и Аукусти вышли посмотреть, что там такое. Действительно, к ним на гору, объезжая камни и пни, поднимался грузовик.

— Кто же это катит с таким шиком? — удивился Аукусти.

Машина остановилась у дома. Из нее вылез Энокки. Судя по походке, он был навеселе.

— Привет! — выпалил Энокки и сразу же обратился к брату: — Дай-ка двадцать марок!

— Зачем?

— Заплатить за машину.

— Уж больно ты барином стал — на машинах разъезжаешь, — усмехнулся Аукусти и посмотрел на шофера.

— Только за горючее. Много ушло бензина, — крикнул ему шофер.

— Какие тебе деньги? — Эстери расставляла на столе посуду и, услышав, о чем идет речь, вмешалась в разговор.

— A-а, Эстери... — пролепетал Энокки, протягивая ей руку. — Ты не сердись... — И, повернувшись к брату, потребовал:

— Ну, гони две десятки... Человек ждет.

— Мы его не держим. Пусть уезжает.

— Понимаешь, этот парень — шофер из «Валио», и машина тоже... А Маркканен — мужик строгий, — заныл Энокки.

— У меня нет лишних денег, — отрезал Аукусти.

Энокки непонимающе уставился на брата.

— Вот как... — В его глазах вспыхнули злые огоньки, и он шагнул к столу. Прежде чем его успели остановить, он вцепился обеими руками в край скатерти и с силой рванул ее. Все, что было на столе, весь праздничный ужин — и хлеб, и масло, и чашки, и сахар, — все полетело на землю.

— Вот вам...

Аукусти кинулся на брата, подмял его под себя. Он рассердился не на шутку:

— Ах ты... сволочь!

Яли и Эстери бросились разнимать братьев.

Энокки весь обмяк. Сидя на земле и прислонившись к углу дома, он бессмысленно таращил глаза, потом бессильно уронил голову и махнул рукой: дескать, уходите... уходите все.

Шофер, следивший за развитием событий, решил, видимо, что ему лучше всего уехать. И машина понеслась вниз к шоссе.

Энокки так и остался сидеть на земле. Кепка валялась у его ног. Яли поднял ее и положил на перила крыльца.

Яли и Айни ушли на свою половину, оставив братьев Карпакко выяснять отношения.

Но дома не сиделось — вечер был такой красивый. Уложив сына, они тихо прикрыли дверь и поднялись на гору полюбоваться белой ночью.

Во многих местах виднелись белые столбы дыма. Это горели праздничные костры в честь Иванова дня: целый день вереницы лодок тянулись к островам Руйссало и большому Хирвисаари, что виднеется вон там, вдали.

Отсюда, с горы, вся городская окраина как на ладони.

Лачуги тянутся до самой Корппола-горы, там они карабкаются вверх по скалам, заросшим можжевельником. Там, на склоне, стоит домик, в котором Яли родился и вырос, в котором и сейчас живут его родители. Только макушка горы осталась незастроенной.

Яли всегда притягивал вид, открывавшийся с этой горы. В детстве он залезал на сосны и подолгу смотрел на город, на реку Ауру, катившую откуда-то издалека свои воды.

Перед ним лежит весь город, старый Турку. Когда-то его завоевали шведы. В знак своего могущества они воздвигали церкви и крепости и отсюда распространяли свою власть дальше, в глубь страны. Очевидцем скольких кровавых событий довелось быть Турку!

В детстве Торппала-гора представлялась Яли седым великаном. Великан прилег отдохнуть. В каменной груди своей он хранит немало печальных воспоминаний — ведь много веков он следит отсюда за жизнью города. Сколько бурь он повидал, сколько гроз!

На вершине скалы есть углубление, и в нем образовалось небольшое озерко. Оно — словно око каменного великана. Этим глазом он уставился в небо, глядит на плывущие облака, видит, как птицы улетают стаями на юг. И грустно становится тогда молчаливому великану, и просит он сосны спеть ему песню. Шумят на ветру сосны, поют. Когда наступает весна и журавли летят на север, сосны поют что-то радостное. Осенью они, вздыхая, рассказывают ему какую-нибудь печальную легенду. Им тоже невесело — студеный ветер треплет их ветви, и журавли клином улетают на юг, в дальние страны...

...Долго они в тот вечер сидели на вершине горы, на мшистом камне. Вдруг Айни замолчала, прислушиваясь:

— Подожди...

Ей почудился детский плач.

— Пойдем. Кажется, наш проснулся.

Они начали торопливо спускаться к дому. Войдя во двор, они увидели сына. Малыш сидел на пороге в одной рубашонке и хныкал.

— Ой, боже ты мой...

Айни взяла сына и стала укачивать!

— Оставили маленького одного... золотого нашего... Мальчик вздохнул, затих, прижался головкой к мягкому плечу матери и снова заснул.

Когда Айни и Яли вошли в дом, на половине Карпакко была полная тишина.

На другое утро беседа у братьев не клеилась. Они вроде уже и помирились, но Аукусти никак не мог начать разговор.

Эстери позвала их пить кофе, и за столом Аукусти заговорил:

— Ну, Энокки, представь себе, что было бы, если бы я у вас так набезобразничал. Какой тар-тарарам устроила бы твоя Рэта. Да она бы глаза нам обоим выцарапала. И еще облаяла бы: все, мол, вы, Карпакко, такие. Вот ты вчера перебил у нас всю посуду, а Эссу нашла чашку и для тебя, замяла у Айни — пей, мол, — Аукусти подвинул чашку поближе к брату. — Эссу, видишь ли, понимает, что ты это сделал без злого умысла...

— С самым добрым, наверно, — вставила Эстери. Она все еще сердилась на Энокки, но, когда смотрела на него, взлохмаченного, такого жалкого, ей хотелось смеяться.

Энокки исподлобья взглянул на Эстери.

Бедный Энокки очень боялся своей Рэты. Вчера, по случаю праздника, он хотел немного гульнуть, но опять все кончилось печально. Такой уж он невезучий.

Энокки не дотронулся до кофе, сливки уже всплыли наверх. Ему было стыдно, он никак не мог взяться за чашку. Да, что-то ему скажет Рэта, когда узнает обо всем.

Жена у Энокки маленькая, худая и ужасно злая. Однажды Аукусти пошутил, что Рэта оттого, верно, сохнет, что вечно бранится и хулит других. После этого Рэта, которая вообще не понимала шуток, просто возненавидела его. Тогда она только ответила ему — присматривай, мол, за своей бабой, а других нечего трогать.

Деверя Рэта недолюбливала еще и по той причине, что опасалась, как бы из-за него Энокки тоже не начал ходить в Рабочий дом. Она даже однажды прямо заявила Аукусти, что, если тот не перестанет агитировать Энокки, пусть пеняет на себя.

Это было прошлой осенью. Аукусти сидел у них и рассуждал, как, по его мнению, должен быть устроен мир. Аукусти считал себя социалистом, и у него имелись свои соображения относительно переустройства общества.

Рэта прислушивалась к разговору братьев, время от времени бросая косые взгляды на Аукусти. «И чего ему надо от Энокки, проклятому? Тоже агитатор нашелся. Пил бы себе кофе и не смущал старшего брата. Энокки не нужны забастовки, мы и без них обойдемся...»

Аукусти укорял Энокки: живешь, как крот в своей норе, копишь барахло на старость лет, а об остальном и думать не хочешь.

Тут Рэту и прорвало.

— Крот? Это Энокки-то крот? Нет, столько, сколько ты, и Энокки видит, может быть, даже больше, — вступилась она за мужа. — И чего ты над ним насмехаешься? За кого ты нас принимаешь? Нас за ручку водить не надо. И никому нет дела до того, как мы живем. Кто же о нас позаботится, если не мы сами.,.

Словом, Рэта за словом в карман не лезла. Так разошлась, что, казалось, ее ругани конца не будет.

Тогда Аукусти встал и сказал, что он может и уйти.

— Ступай, ступай к своей Эстери, а нас оставь в покое, — закричала Рэта.

С тех пор Аукусти не бывал у брата. Рэта торжествовала:

— Небось сразу убрался, как только я ему правду в глаза сказала, трепач этакий, — хвалилась она соседкам.

Как-то Энокки встретил Аукусти на улице и спросил, почему тот не заходит к ним.

А зачем ходить? Выслушивать брань твоей сварливой бабы?

И вот опять как некрасиво получилось! Ведь Энокки, собственно говоря, приехал к ним улаживать отношения. Он и машину взял, чтобы увезти Аукусти и Эстери к себе в гости. Так он объяснил. Но в пути шофер вдруг стал требовать с пего деньги: вспомнил, что когда-то возил Энокки, а тот не заплатил. Вот и получилась такая история.

Аукусти стало жаль брата: до чего слабовольный, всегда пляшет под чужую дудку.

— За вчерашнее я рассчитаюсь... Не беспокойся, — начал было Энокки, но Аукусти прервал его:

— Чего тут рассчитываться... — И жестом руки остановил Эстери, которая уже рот открыла, тоже собираясь что-то сказать по этому поводу.

ЗАБАСТОВКА

Во время обеденного перерыва стало известно, что владельцы верфи не согласны ни на какое повышение расценок. Рабочим заявили, что русские власти отказались от своих заказов и что, если они, рабочие, будут настаивать на своих требованиях, администрация вынуждена будет сократить объем работ и уволить часть рабочих. Впрочем, это была обычная угроза, так отвечали на требования рабочих не первый раз.

Профсоюзные активисты собрались вокруг Ялонена, советуясь, что делать. Но так как ни к какому решению не пришли, Юкка предложил пойти всем в Рабочий дом и провести собрание.

И вот посреди рабочего дня рабочие верфи прервали работу и, шагая по знакомым улицам и на ходу возбужденно обсуждая дела, направились к Рабочему дому.

Вскоре Рабочий дом был переполнен. Распахнули настежь двери, скамьи в зале сдвинули к стенкам, чтобы больше было места. Все волновались, возмущались, требовали. Царила та же атмосфера, что и во время апрельских митингов.

Яли поручили организовать на верфи пикеты на случай, если объявят забастовку, и он ходил в толпе рабочих, подбирая людей. В коридоре он увидел знакомых матросов. Некоторые из них были с оружием.

Первым слово взял Ялонен. Говорил Юкка не спеша, выглядел он очень озабоченным.

— Я ожидал, что хозяева наши так поступят. Они пекутся только о своих прибылях, а что делать рабочим, когда хлеба не хватает, до этого им дела нет. К тому же они хотят вообще приостановить работы...

Да, дело серьезное. Как быть, если верфь закроют? Куда податься? В городе и так полно безработных, хлынувших сюда в поисках работы из Тампере и других городов. Там уже прошли увольнения.

— Сейчас мы должны хорошенько продумать, что нам предпринять, — говорил Ялонен. — Надо все взвесить. И, если объявим забастовку, нужно держаться дружно. Если мы не будем едины, у нас ничего не получится.

— Верно! Правильно Ялонен говорит!

— Поддержим! — раздались возгласы.

На сцену поднялся Анстэн. Он строгим взглядом окинул зал: почти всех, кто стоял там, внизу, он знал в лицо.

— Сейчас речь идет об общих интересах. И выступать надо всем вместе, как считает союз металлистов.

По залу пробежал одобрительный гул, и старик продолжал:

— А то нашего брата, пролетария, совсем уж зажали. Нет, мы должны постоять за себя, да так, чтобы капиталисты поняли, что и у нас в Финляндии должна быть демократия и что мы, рабочие, тоже имеем право высказывать свое мнение...

Старик говорил негромко, но решительно. Его душил кашель, и ему то и дело приходилось прерывать свою речь, чтобы откашляться.

Выступил и отец Яли. Обычно на собраниях Висанен-старший говорил коротко: «Я поддерживаю предыдущего оратора. Прошу записать в протокол».

Так он сказал и теперь. Затем продолжил:

— Во-первых, надо получить из Хельсинки разрешение на забастовку. Вот именно. И еще я считаю, что мы должны согласовать вопрос с партийным руководством. Надо обратиться в Хельсинки. Свои права мы должны отстаивать... но, чтобы все было по закону. Пусть партийное руководство и решит, как лучше...

Старик так старательно подчеркивал слова «законным путем», что Яли тоже решил кое-что сказать. Увидев, что сын пробирается к сцене, старый Висанен нахмурился: «Опять что-нибудь ляпнет. Всегда говорит необдуманно».

— Отец тут говорил о «законных путях», — начал Яли. — Это, по-видимому, было сказано, чтобы предостеречь нас. А я считаю, что в данном положении законны все пути. Все, какими только рабочий человек может отстаивать свои права. Или, может, справедливы и законны те средства, к которым прибегают буржуи?

— Ты считаешь! — иронически протянул отец. — Тоже мне оратор нашелся.

— Правильно. Парень дело говорит! — крикнул кто-то.

— Яли прав! Нельзя сидеть сложа руки! Дать отпор!

— Старик правильно говорил! Бузы не должно быть!

— Тише! Говорите по очереди...

После каждого выступления в зале поднимался шум, страсти разгорались. Нашлись сторонники и у старика Висанена.

На собрании выбрали новый забастовочный комитет и дали ему такой наказ: если требования о повышении заработной платы не будут удовлетворены, комитет должен принять необходимые меры, чтобы началась забастовка.

Несколько дней шли переговоры. Из Хельсинки срочно приехал представитель профсоюза металлистов добиться примирения между предпринимателями и рабочими.

В один из вечеров Яли, Карпакко и Ялонен вместе вышли из Рабочего дома. Целый день члены забастовочного комитета ожидали, чем же закончатся переговоры с хозяевами.

— Что за фокусы этот хельсинкский выкидывает? — возмущался Карпакко.

— Да-а, товарищ крепко обмарался, — сказал Ялонен.

— Какой он к черту «товарищ»... Холуй буржуйский, а не товарищ. Уж нам-то он не товарищ, — ругался Карпакко.

— Вот ведь как, черт, сделал, — продолжал сокрушаться Юкка, — прямо с вокзала покатил к буржуям. Сначала с пеной у рта уверял нас, что дирекция не может повысить расценки, а потом перед господами юлил, точно шлюха какая. А когда нужно было перед народом отчитаться, небось не пошел. Боялся. Знал, верно, что рабочие освистывают таких представителей, которые только и умеют, что пятиться. Тут он возьми и пошли меня. А я-то дурак, не сообразил сразу, ну и пошел...

— Ничего. Впредь наука.

— Да наука эта недешево обходится.

— Кого же, собственно, он приехал «спасать» — нас или буржуев?

Хельсинкскому представителю удалось повернуть дело так, что рабочие согласились снова выйти на работу. И он довольный уехал в Хельсинки. «В другой раз прямо с вокзала отправим обратно, если еще появится», — ругались рабочие верфи. Очень уж было обидно: так здорово начали, и все пошло насмарку.

Через неделю рабочие выступили снова. Теперь борьба приняла несколько иную форму.

Так как владельцы компании упорно отмалчивались и на требования повысить заработную плату, и на предложения организовать дополнительные работы для безработных, решено было «припереть господ к стенке». И вот рабочие внушительными колоннами снова направились от заводов к центру города. На этот раз они собрались перед зданием муниципалитета.

Представители рабочих вошли в здание, чтобы передать свои требования, но отцы города не захотели выслушать их. Тогда рабочие окружили здание и решили не выпускать никого из муниципалитета до тех пор, пока вопрос об организации работ для безработных не будет решен.

Густая толпа заполнила площадь и все прилегающие к ней улицы. Люди стояли, ждали и волновались. На площади беспрерывно митинговали. Время от времени делегаты шли в муниципалитет посмотреть, что там делается.

Возвращаясь, они рассказывали, что господа там, в муниципалитете, обсуждают какие-то свои дела. Правда, кое-кто из господ советников уже начинает нервничать: как быть? — их не выпускают. Уже и жены начали беспокоиться и названивать, что за оказия там приключилась, почему господа советники обедать не идут.

Господа-то советники пошли бы. Но что поделаешь? Они то и дело выглядывали из-за штор и видели вокруг дома все то же беспокойное море людей. Это же анархия! А там, позади рабочих, русские солдаты и матросы. Да еще с оружием! Где это слыхано?!

Настал вечер, ночь. Новый день занялся и подходил к концу, а люди все стояли и стояли. Господа советники все тянули, и терпение у людей начало иссякать. Послышались крики: «Давайте вышвырнем оттуда этих советников, раз они не хотят прислушиваться к голосу народа!»

В конце концов господам советникам пришлось удовлетворить требования рабочих.

В эти дни началась забастовка на верфи. Яли и Аукусти поручили организовать пикеты, чтобы ни один штрейкбрехер не проник на верфь.

Аукусти не хотелось уходить от осажденного муниципалитета, но надо было спешить на верфь. Еще издали Карпакко услышал, что на лесопилке работает одна рама. Он вбежал в цех и увидел двух незнакомых парией, возившихся у пилы.

Парии уложили толстое бревно на вальцы, подающие бревна на пилораму, и пилы бешено запрыгали вверх и вниз. Раздался пронзительный, режущий ухо звук.

— Ах, сволочи, штрейкбрехеры!

Карпакко метнулся к рубильнику, выключил ток. Потом рывком швырнул к двери одного из парней. Второй, помоложе, выскочил из-за рамы.

— Дай-ка пукко[6], — крикнул он приятелю. — Я проучу этого наглеца... — Парень хотел просто попугать Аукусти.

Скрипнув зубами, Карпакко молча двинулся на него. Но парень сумел увернуться. Он проворно перемахнул через лежавшее на вальцах бревно и был уже почти у двери, когда Карпакко схватил его за полу пиджака.

— Постой, не уходи...

Аукусти взял парня за горло. Крепкие пальцы его сжались, как клещи.

— Запомни, молокосос, что пукко ты не покажешь... Не то худо будет, — прошипел Аукусти. — И благодари бога, что легко отделался. Еще немного — и ты бы дух испустил. Попадешься в другой раз — я тебя прямо под пилу суну...

Аукусти отпустил парня и, подняв с земли кепку, стал осматривать пилы. Эти негодяи могут испортить любую машину, любой инструмент...

Плащ одного из штрейкбрехеров остался висеть на гвозде. Вскоре у дверей послышался заикающийся голос:

— Можно плащ взять?

— Бери... И катись отсюда.

Парень хотел прошмыгнуть мимо, но Карпакко остановил его.

— Ты откуда будешь?

— Здешний я, из Турку.

— Значит, здешний!

— Я — Гроза Турку...

Парень думал, что его имя произведет впечатление. Но Карпакко ничего не слыхал про «Грозу Турку», да и слышать не хотел. Мало ли у них, в Турку, всякой шпаны и хулиганов...

Штрейкбрехеры на верфи больше не появлялись: видно, урок, полученный ими, пошел впрок.

В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ

Старина и Юкка Ялонен договорились поехать на ночь на острова — порыбачить. Комула решил присоединиться к ним.

Они провели ночь на одном из дальних островков за Руйссало. С вечера погода была чудесная. Но рыбалка не удалась: клева не было, перемет тоже подняли почти пустым.

Под утро пошел дождь, и им пришлось вернуться. Старина греб. Комула и Ялонен сидели, съежившись, на корме. Старшин сын Ялонена Лассэ лежал на носу и сквозь сетку мелкого дождя всматривался в очертания Турку, к которому их лодка медленно приближалась. Длинные с пенистыми гребнями волны обрушивались на лодку, обдавая брызгами спину гребца. Но Старине было жарко — грести приходилось против ветра, и он нажимал изо всех сил.

«Как меняется погода. Вечер был просто на диво, а утро такое холодное», — думал Комула, наблюдая, как под ударами весел пузырится вода.

Небо начало проясняться, дождь прекратился. Лес на дальних островах, только что казавшийся серым, уже подернулся синеватой дымкой. Тучи, недавно еще водянисто-серые, стали синими, и сквозь их синеву процеживался ясный свет.

Издалека донесся нарастающий рокот мотора, из-за острова Руйссало, откуда они только что выехали, выскочила белая моторная лодка и поравнялась с ними. В моторке было два человека, один сидел у руля, другой стоял и смотрел в их сторону.

— Перкеле, да это же он!.. — воскликнул вдруг Старина и перестал грести.

— Кто он?

— Да тот студент, что дал мне в тюрьме адрес своего папаши...

Моторка взяла влево. Старина долго следил за студентом, но тот так больше и не посмотрел в их сторону.

— Интересно, какого черта он тут разъезжает? — подумал вслух Старина.

— Тебе лучше знать, ведь ты когда-то был в их компании, — ответил Юкка.

— Если это егеря, то, наверное, оружие везут, — сказал Комула.

— Они самые. Один-то точно егерь...

— Что-то они затевают. Сначала привозят оружие, вслед за оружием приходит война, — размышлял Комула.

Юкка с Лассэ остались на берегу приводить в порядок лодку. Комула и Старина медленно поднимались по тропке по крутому каменистому берегу.

Старина пес в одной руке плащ, в другой — корзину. В ней было с килограмм мелкой рыбешки. За спиной у него висел берестяной кошель, из которого выглядывал конец топорища.

Комула нес корзину из-под провизии. Там лежал медный кофейник с черным, закопченным дном.

— Пожалуй, и этих можно было бы выкинуть в море, — сказал Старина, показывая на рыбу. Вечером, когда они пробовали удить, им удалось поймать лишь несколько маленьких окушков.

— Что из них приготовишь... из этой мелкоты! — рассердился Старина и, широко размахнувшись, швырнул окушков обратно в море.

Комула запыхался, и они остановились передохнуть. Юкка и Лассэ догнали их.

— Ну вот, съездили впустую, — сказал Юкка.

— Для меня не впустую, — ответил Комула. — Я очень даже доволен...

Ночью, когда море стало черным и товарищи ушли ставить перемет, Комула остался у костра варить кофе. Весело потрескивал сухой тростник, хворост, озорной ночной ветерок бросал в лицо терпкий дым. А Комула вдыхал его своими больными легкими и, зачарованный красотой летней ночи, думал:

«Приходилось ли тебе проводить белую ночь где-нибудь на берегу озера?

В такую ночь ты познаешь прекрасное. Ты не спишь, а все равно отдыхаешь, словно молодеешь на лоне чудесной природы.

В такую ночь видишь, как природа засыпает и пробуждается. Видишь, как угасает день и почти в тот же миг рождается новый. И не знаешь — день сейчас или ночь. Свет струится словно сквозь прозрачную пелену. И хотя это не яркий дневной свет, светло как днем.

Воздух становится свежее, откуда-то из глубины леса и от самой земли веет густым теплом ушедшего дня.

Легкий туман крадется по озеру. В прибрежных камышах слышны всплески играющей рыбы. А вода теплая-претеплая.

Звуки доносятся удивительно отчетливо. Вдруг слышишь человеческую речь и так ясно, словно разговаривают совсем рядом. А говорят на другом берегу, почти за километр отсюда. Там тоже у костра люди.

Все вокруг кажется уснувшим. Но природа не спит. Вглядись и вслушайся — облака неслышно плывут над тобой, тихо колышется камыш, и слабая зыбь покачивает прибившуюся к берегу щепку. Какая-то птица то жалобно и протяжно застонет, то взлетит испуганно, хлопая крыльями. Комары кружатся вокруг тебя в нескончаемом танце. И с дальней сопки доносится тоскливое кукование. II где-то совсем рядом, отвечая кукушке, звонко стрекочут неутомимые кузнечики...

И вот ты уже видишь, как горизонт на востоке начинает розоветь, проходит еще немного времени — и он занимается огнем. Сначала заря окрашивает в пурпур края облаков и горит багрянцем на вершинах деревьев, на сопках. Но вскоре весь восток алеет в радостном пламени утреннего солнца. Природа пробуждается и празднует рождение нового дня. Ночи словно и не было.

Если ты на рыбалке, то, конечно, давно уже поспешил на облюбованный тобою камень: лучше всего рыба клюет на рассвете, когда поднимается солнце.

Если ты на покосе, то давно уже машешь косою, потому что именно в это время лучше всего ложится трава, мокрая от ночной росы.

Если ты в пути и остановился на отдых, ты встаешь и продолжаешь свой путь. Потому что родившийся день как рукой снял усталость, и в радостном свете восходящего солнца шагается легко, хотя утро, может быть, и прохладно...»

Сколько таких лирических раздумий, родившихся во время рыбалок, записал Комула в свои блокноты! Когда-то он мечтал стать поэтом, но время потребовало от него другого.

Вернувшись с рыбалки, Комула проспал несколько часов. Проснулся освеженный, забежал в кафетерий и, выпив чашку кофе, поспешил к старинному деревянному особняку, где помещалась редакция «Сосиалисти» и где по ночам монотонно и ритмично, как огромные невиданные часы, стучали печатные машины.

Комула пробыл в редакции до поздней ночи. Секретарь Юнтунен приносил один материал за другим и уносил от редактора листы готового текста: злободневный фельетон, передовицу, переводы...

Настал вечер> и опять внизу, в типографии, послышалось равномерное грохотание, непрерывное и бесконечное, как шум воды на старой мельнице.

Комула настолько привык к работе ротационных машин, что если грохот снизу вдруг переставал доноситься, он сразу настораживался — там что-то случилось.

НЕСЧАСТЬЕ

Карпакко подвернулась небольшая работенка на стороне. В порту нужно было привести в порядок линию осветительной сети.

Чтобы как-то помочь семье Халоненов, Аукусти взял Тенхо в напарники. Впоследствии он горько жалел об этом. Осматривая один из столбов, Аукусти выразил опасение: вдруг не выдержит? «Выдержит, — заверил его Тенхо. — Вот увидишь. Давай я полезу... я легче».

Залезая на столб, Тенхо видел, как по черной воде залива неслись белые барашки. Дул порывистый ветер. Начинался дождь. Казалось, над головой с шумом проносились огромные черные птицы, роняя с мокрых крыльев тяжелые капли. Было видно, как сосны на Корппола-горе, на другом берегу реки, раскачивались под ударами ветра.

Тенхо проворно добрался до верха и уже было потянулся к проводам, чтобы снять их. Но тут он почувствовал, как столб качнулся, стал наклоняться в сторону. Потом что-то тяжелое навалилось на грудь, ударило по голове... Очнулся он в больнице.

— Г-где я?

Собственный голос показался Тенхо далеким и слабым. Мягкий женский голос ответил что-то, но что именно, он не расслышал. Тенхо попытался повернуть голову, чтобы увидеть говорившую, но не смог. Медленно протянул он одеревеневшую руку к уху и нащупал толстые повязки на голове.

— Лежите спокойно. Вы упали со столба... — сказал тихо тот же голос.

Тенхо уставился в белый потолок палаты и попытался ответить. Теперь он вспомнил, что они чинили в порту проводку.

— Я-а... с-порт-с-смен... — проговорил он с трудом, выдавливая слова.

— Упал столб. И вы вместе с ним.

Тенхо снова впал в забытье...

Халоска до поздней ночи сидела у постели сына, но он больше не приходил в себя. Тенхо лежал без движения, дыхание его становилось все тяжелее...

— Тенхо, сынок... Тенхо... — всхлипывала мать.

Дежурной сестрой в хирургическом отделении в ту ночь была Алма-София, дочь коммерции советника Арениуса. Она то и дело заходила в палату, но ей было тяжело смотреть на Халоску.

Зашел посмотреть пострадавшего и главный врач.

— Травма очень серьезная, — сказал он, — У вашего сына сотрясение мозга и повреждение черепа.

— А жить он будет?

— Увидим. Вероятно.

Так ничего определенного он и не сказал: то ли не хотел, то ли не мог.

Была уже поздняя ночь, Халоска ушла из больницы. В дверях палаты она еще раз оглянулась, лицо ее дрогнуло, но невероятными усилиями она сдержалась, чтобы не разрыдаться, потом тихо закрыла дверь и побрела по полутемному, пропахшему лекарствами коридору.

Горький комок подкатил к горлу Алмы-Софии, когда она смотрела, как уходила из больницы эта убитая неожиданным горем женщина. Вот она вышла из ворот. Идет короткими спотыкающимися шагами. Вот она обернулась, посмотрела назад, на здание коммунальной больницы.

На тумбочке, у кровати Тенхо, белели два кусочка сахара — их принесла сыну Халоска.

Утром она снова пришла в больницу. Тенхо только что отправили в операционную. Посторонних туда не пускали. Она села в коридоре и стала ждать.

Алма-София как раз сдала дежурство и собиралась домой. Перед уходом она зашла в операционную.

Тенхо лежал на операционном столе, и пожилая сестра снимала бинты с его головы. Хирург, высокий бледный мужчина с непроницаемым лицом, стоял в стороне: предстояла трудная операция. У другого стола ассистент готовил инструменты и перевязочные материалы.

Сестра чуть-чуть приподняла голову юноши. Тело больного вздрогнуло, голова бессильно откинулась и несколько раз конвульсивно дернулась. Изо рта хлынула кровь…

Алма-София выбежала из операционной в другую дверь, чтобы не столкнуться с Халоской. Говорить неправду этой несчастной женщине она не могла, а слов утешения у нее не было.

Такие случаи смерти были настолько нелепы, кошмарны, что хотелось кричать на крик, обвинять бога в бессердечии. Это уже второй за неделю. Алма-София никак не могла привыкнуть к этому.

Главный врач стоял в коридоре перед Халоской. Официально-сочувственным тоном он говорил ей:

— Да, весьма прискорбно. Не успели даже начать операцию, как открылось кровотечение...

Тело Тенхо лежало на носилках, покрытое простыней. Халоска схватилась руками за голову и рухнула, как подкошенная. Ее подняли, усадили на стул, но она снова сползла на пол, причитая:

— О боже милостивый!.. Бедный мой Тенхо!.. Ой, головушка моя горемычная, за что же меня так жестоко наказывают!..

Войдя к Халоненам, Старина сразу заметил: что-то произошло.

Халоска стояла спиной к двери и даже не обернулась. Тойво испуганно смотрел на мать. Сеппо сидел на скамейке у окна. В доме случилось какое-то большое горе — это Старина почувствовал по тишине, царившей в доме, по взглядам, которыми его встретили. А где же Тенхо? Может, с ним что-нибудь случилось на стадионе? — мелькнуло у Старины. Он знал, что Тенхо усиленно тренируется.

— Где Тенхо? Опять бегает?

Старина спросил у Сеппо. Мальчик отрицательно мотнул головой.

Халоска хотела ответить, но прошло несколько долгих минут, прежде чем она смогла выдавить из себя:

— Тенхо уже не бегать...

И она тихо заплакала, уставясь помутневшими глазами на край передника, который теребила пальцами.

Старый Халонен сидел на краю кровати, опираясь на палку.

— Да, был парень... — проговорил он.

Тойво куда-то собирался идти. Он посмотрел на мать.

— Я пойду?

— Иди, да попроси дядю Висанена, чтобы он сделал... Скажи, мама потом расплатится. И Сеппо возьми с собой...

Тойво взял брата за руку, и они отправились на Корппола-гору.

В комнате снова стало тихо. Старина подошел к Сийри, ласково взял за плечи и посадил на скамейку.

— Что с Тенхо? Расскажи.

Сийри начала рассказывать. Говорила она чуть слышно, замолкала, борясь со слезами. Потом умылась и долго вытирала глаза, по, повесив полотенце, она снова всхлипнула:

— Ох, бедный Тенхо...

Старина опять подошел к ней, обнял. Руки у него были крепкие и ласковые. Когда-то давным-давно он столько раз ласкал Сийри!

— Крепись, — прошептал оп.

В целом свете не было человека дороже ее. Он все еще любил Сийри. И, наверно, никогда не перестанет любить. Сийри для него была и остается единственной...

Только вчера вечером на острове шел разговор о Сийри. Юкка лежал у костра, опираясь на локоть. Старина сидел, обхватив руками колени. Комула пропадал где-то на каменистой отмели. Была такая минута, когда вдруг становится грустно и хочется поделиться с кем-нибудь сокровенными думами, раскрыть душу перед человеком, который поймет тебя.

— Да... мы любили друг друга, — рассказывал Старина Юкке. — Но так уж получилось, что она вышла за Венну. Ну, Венну побойчее был и танцевал хорошо. А я тогда был нерешительный...

— На Венну-то ты обиды не таишь?

— Нет, конечно. Даже когда он жив был, а тем более теперь, когда Венну лежит в могиле... Да и сыновья почти взрослые. Мы с Венну были друзьями.

Они замолчали и задумчиво смотрели на огонь. Старина поворошил палкой в костре, столбом взметнулись искры, и яркое пламя осветило лица.

— Все же Сийри счастливая, — продолжал Старина. — У нее три таких сына...

— Да. Ей и раньше приходилось нелегко, а тем более сейчас, в такое время, — промолвил Юкка.

Так говорили они только вчера. А теперь Тенхо уже нет. Вот она, жизнь!

Они все еще сидели рядом. Он не отпускал ее, боясь, что Сийри расплачется снова.

Старый Халонен слышал, как гость ходил по комнате, и вдруг стало тихо. Потом он услышал, как Старина сказал:

— Надо крепиться.

— Да, конечно. Но как это тяжело! — вздохнула Сийри.

Старина остался у них, чтобы помочь Сийри в похоронах.

КОММЕРЦИИ СОВЕТНИК АРЕНИУС

Арениус-отец вернулся из Хельсинки в дурном настроении. А когда он был не в духе, все в доме замирало, все ходили на цыпочках. А он изливал зло, ругал всех.

Арениус ездил на заседание Военного комитета отчитываться за проделанную работу. По его мнению, дела шли неплохо, но поддержал его только сенатор Окерман. Остальные члены комитета упрекали всех в беспомощности. Один даже сказал, что придется, пожалуй, обратиться за помощью к Конни Зиллиакусу — уж тот-то добудет оружие!

— Деньги есть, надо действовать, — настаивали члены комитета. — Оружие может понадобиться в любую минуту. И его надо добыть.

У сенатора Окермана дела шли лучше. Хлеб из России прибывал, запасы его накапливались в Ваазе и Кокколе. Эшелоны с хлебом направляли на север. Но ведь это совсем другое дело. А оружие! Мало того, что его приходится тайно доставлять из-за границы, его еще надо надежно припрятать.

Все же Арениус пообещал ускорить доставку оружия. Он сказал, что сам съездит в Швецию, если Окерману такая поездка не совсем удобна.

Поэтому радостным сюрпризом для коммерции советника явилось внезапное появление сына. Уже два года Армас не был дома. И отец, конечно, понимал, что привело Армаса в Финляндию именно теперь.

После завтрака отец и сын прошли в кабинет и долго беседовали. Армас за эти годы возмужал, огрубел. Военная выправка видна была во всем, даже в том, как он сидел сейчас на диване у окна.

— O-о. Вот как, — приговаривал отец, роясь в ящиках стола.

Армас рассказал, что они высадились с немецкой подводной лодки на островах, неподалеку от Ваазы. Сейчас там идет выгрузка оружия.

— Да, это было, наверно, опасно?

— Разумеется. Рискованное путешествие. Того и гляди попадешься в лапы к русским.

Но вазовцы хорошо организовали встречу. Ящики с оружием перевезли в лодках на берег. А им, егерям, разрешили съездить на день домой.

— Какого дьявола вы раньше не явились? У нас только что было заседание по этим вопросам, — проворчал отец.

— Это зависело не от нас, а от немцев. Наверно, раньше не могли устроить. Дело нешуточное — доставить такое количество оружия на побережье воюющей страны.

— Да, конечно, — согласился отец.

Рассказал Армас и о жизни в Локштедском лагере, пожаловался, что они очень скучают по родине. Да и немецкая муштра уже начинает надоедать.

— Героем непросто стать, — улыбнулся коммерции советник.

— Героем... — повторил сын иронически.

Отец взглянул на Армаса, но так и не понял, что сын хотел сказать своей иронией.

— И много оружия привезли?

— Порядочно. Винтовок больше десяти тысяч, патронов свыше миллиона. Да еще всякого прочего добра. Так что груз был немалый.

— Ну, ну...

Настроение у коммерции советника улучшилось. Скоро в Хельсинки увидят, что они тоже не сидят сложа руки.

— Ну, а Бруно что поделывает? — спросил Армас.

— Бруно в Петрограде. Вчера звонил в Хельсинки, сказал, что все в порядке, выезжает ночным поездом.

— Да, так и не успеем встретиться.

— Разве тебе так быстро надо уезжать?

— Да, сегодня ночью.

— Жаль, — проговорил отец.

— Так Бруно, значит, стал настоящим коммерсантом? — спросил Армас.

— Не знаю, настоящим ли... Но с делами уже справляется. Так что мне теперь не нужно постоянно ездить в Петроград.

Дома все как прежде — чисто, уютно. После долгой жизни в казарме было как-то странно и непривычно ходить по мягким коврам в мягких домашних туфлях: ноги уже привыкли к тяжелым немецким сапогам.

Вечером мать долго сидела в комнате Армаса.

— Что за времена пошли, — сетовала она. — Люди не могут жить дома, вся семья врозь. Армас — на чужбине, отец и Бруно — постоянно в разъездах. Отец стал такой нервный...

После ужина Алма-София проводила Армаса на берег, где его ждала моторка. Он крепко пожал сестре руку.

— До свидания, Алма. Пиши мне. Напишешь?

Он вскочил в лодку, моторка покачнулась. Застучал мотор, лодка отошла от берега и помчалась вниз по Аурайоки, по направлению к Руйссало.

Приезд Армаса и разговор с ним, несчастный случай и трагическая смерть молодого рабочего, забастовка на верфи, которая продолжается уже вторую неделю, — от всего этого на душе у Алмы-Софии было тяжело. К тому же и дома нет прежнего согласия.

Однажды утром, вернувшись с дежурства, Алма-София услышала в кабинете отца разговор.

Инженер Вуориола рассказывал Арениусу, что профсоюзная организация требует пенсии для матери покойного. Алма-София сразу поняла, о ком идет речь. Поэтому она остановилась у двери кабинета и стала слушать.

— Мальчишка едва-едва выучился специальности, — сердито говорил отец. Голос у него был неприятный, грубый. — А компания обязана содержать их семьи. Какая нелепица! Тем более, что несчастный случай произошел даже не на предприятии, где он работал.

— Да. Это так. Но они доказывают, что все случилось из-за забастовки. Не будь ее, ему не пришлось бы подрабатывать на стороне...

— Выдумывают тоже: что ни неделя, то забастовка. А потом еще требуют возмещения.

Алма-София открыла дверь и остановилась на пороге. Коммерции советник вопросительно посмотрел на дочь.

Алма-София решила высказать прямо то, что думала:

— Папа, а нельзя ли все-таки устроить пенсию?

Арениус и Вуориола изумленно смотрели на девушку: такого они от нее не ожидали.

— Поймите, — возбужденно продолжала Алма-София. — У нее трое детей, муж умер. А теперь она потеряла и старшего сына...

Но отец раздраженно оборвал ее:

— Тебя это не касается. И собственно говоря, какое тебе дело до какой-то прачки? С этими людьми у тебя не должно быть ничего общего.

— Я тоже кое-что понимаю. Я видела своими глазами, как умер тот парень. Я видела, в каком отчаянии была его мать. Сама больная, в страшной нужде эта женщина растит будущих рабочих.

— Кто знает, какие негодяи из них вырастут.

— Это от вас зависит, кем они будут.

— Уходи и не мешай нам.

Эти слова стеганули, как бич. Дрожа от оскорбления, Алма-София закрыла дверь и прошла в свою комнату. Она долго ходила по комнате, пытаясь собраться с мыслями, но от обиды не находила себе места.

«Как жестоко у нас относятся к бедным! И это отец! Отец, который всегда говорит красивые слова о родине, о народе...»

На другой день за утренним кофе Арениус то и дело поглядывал на дочь, но Алма-София, словно не замечая, смотрела в свою чашку. Наконец отец сказал:

— Пожалуй, будет лучше, если ты уйдешь из больницы.

— Почему?

— В больнице ты окончательно испортишься.

— Ах, вот что, — с иронией ответила дочь. — Теперь уже поздно. А что касается меня, то я ничуть не сожалею...

— О чем?

— Что пошла в больницу. Только сейчас я начинаю понимать жизнь и людей.

С этими словами Алма-София встала из-за стола.

ДЕЛА СЕРДЕЧНЫЕ

Чувство любви все переживают по-своему: одни — бурно и страстно, другие — сдержанно и глубоко. Но для каждого любовь — счастье и радость, и пусть даже она сопряжена с тяжелыми страданиями и разочарованиями, сомнениями и испытаниями — все равно нести это бремя отрадно. Любовь окрыляет человека, и в счастье, и в несчастье возвышает его, зовет вперед.

Три года назад Алма-София познакомилась с молодым русским офицером, служившим на линкоре «Слава».

Узнав об этом, Арениус категорически запретил дочери встречаться с ним.

— Ну почему? — не уступала Алма-София. — Будь он побогаче, вы бы не были против, да?

— Нет, дорогая, дело не в этом, — ответил отец, хотя в душе и вынужден был признать, что дочь права.

— Скажите прямо, вы хотите подыскать мне жениха побогаче? Не так ли? — настаивала Алма-София.

Они стояли перед зеркалом. Алма-София посмотрела на свое отражение: серьезные глаза, глубокие и красивые, на лбу и на висках тонкие завитки волос.

У отца лицо плоское, редкие волосы чуть прикрывают лысую макушку, морщинистая кожа складками отвисает на щеках и под подбородком. «Как у старого индюка», — пошутила однажды мать.

— Нет, ты можешь выходить за кого хочешь, по своей доброй воле... — сказал коммерции советник.

— Но почему же тогда я не могу выйти за Сергея?

— Видишь ли, нам он не подходит. Он — русский.

— Почему нам не подходит, а другим подходит? Вышла же за русского Амалия Бекман. А потом все восхищались: «Ах, какая прекрасная пара!» Правда, Амалия вышла за богатого и знатного... — Голос Алмы-Софии становился резким.

— Бекманы лишены национального чувства. Отчизна и Суоми для них ничего не значат.

— А для вас значат?

— Конечно. Мы никогда не забываем, что мы финны, — Что не мешает вам торговать с русскими...

— Это разные вещи. Торговля есть торговля. Война закрыла рынки. И не все ли равно, с кем торговать — с русскими, шведами или немцами.

Несмотря на возражения отца, Алма-София тайком продолжала встречаться с Сергеем. И кто знает, чем бы все это кончилось, если бы им неожиданно не пришлось расстаться. Сергея перевели на Черноморский флот.

Уезжая, он обещал вскоре вернуться за Алмой-Софией. Но через несколько недель пришло известие, что Сергей Булацель арестован.

Отец торжествовал.

— Вот видишь, — говорил он. — Подумай только, какого позора мы избежали. Просто-таки чудом. Представь себе, жениха — и вдруг в тюрьму, в Сибирь!

— Почему в Сибирь?

— Разумеется, в Сибирь. Бог весть какой это мерзавец и бунтовщик. В этом отношении в России, слава богу, строго, настоящий порядок.

Казалось, все рухнуло. Алма-София все еще на что-то надеялась, хотя от Сергея не приходило писем. Она не звала, жив ли он. Ведь в России революционеров расстреливали. А Сергей — революционер.

— Но и по-вашему не бывать, — решила Алма-София, она поступила в больницу сестрой милосердия: нужна была какая-то перемена в жизни, иначе, ей казалось, она умерла бы от тоски или сошла с ума.

Так она стала «сестрой Алмой».

Со стороны казалось, что Алма-София примирилась со своей участью. А на самом деле она не забыла Сергея, верила, что они будут опять вместе, постоянно вспоминала те чудесные дни, ту зиму и весну, когда они встречались с Сергеем. Долгими бессонными ночами, когда Алма-София дежурила в больнице, она думала о Сергее, обо всем, что было.

В больнице ее уважали. А то, что она из богатой семьи, еще больше поднимало ее в глазах других.

Работа в больнице отнимала много времени. Дом с его торгашеским духом становился для Алмы-Софии все более чужим. Он оставался где-то в стороне, словно. остров, от которого ты отплыл и который постепенно скрывается в туманной дали.

В больнице был только один человек, с которым Алма-София иногда делилась своими печалями и заботами, — Миркку Оваскайнен, санитарка хирургического отделения. Им часто приходилось дежурить вместе. Миркку — маленькая, бойкая. Несмотря на слишком острый язык, Миркку ценили — она хорошо работала.

Девушки подружились. Так уж устроено сердце человеческое, что порой хочется поговорить по душам. После этого легче становится. Однажды во время ночного дежурства Алма-София рассказала Миркку о Сергее. Миркку была поражена:

— Что, у тебя был русский хахаль? Фу, как ты могла?

Алма-София изумленно посмотрела на свою подружку. Ее покоробило не только это жаргонное «хахаль»...

— Тебе не следует употреблять такие слова, — сказала она Миркку. — Это нехорошо.

— Какие слова?

— Вот такие, как ты сейчас сказала...

— А что в них нехорошего?

— Это уличный жаргон, язык всякой шпаны, люди культурные не употребляют таких слов.

Миркку очень хотелось стать культурным человеком, таким, как сестра Алма. В Алме-Софии ее привлекало то, что эта девушка из благородных со всеми приветлива и мила, разговаривает по-дружески. Всегда придет на помощь, посоветует. Было в сестре Алме что-то такое, о чем Миркку читала только в книгах Алма-София стала ей ближе, чем мать. Миркку старалась во всем походить на нее. Ей хотелось быть такой же сдержанной, сердечной, мягкой и отзывчивой.

После этого разговора Миркку стала избегать чересчур хлестких выражений.

БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Забастовка на верфи продолжалась. Рабочие держались стойко. Даже старик Висанен и тот говорил: «Да, теперь надо драться, раз уж начали». Однако многие рабочие семьи уже сидели без денег, и ясно было, что долго не продержаться. Чтобы добиться какого-то компромисса с руководством верфи, представители забастовочного комитета снова пришли к главному инженеру. Карпакко тоже был с ними. Аукусти впервые оказался в кабинете инженера и несколько растерянно разглядывал яркий линолеум пола.

— А вы зачем здесь? — сердито спросил Вуориола, — Речь-то идет не о вашей зарплате?

Карпакко получал оклад, а в требовании говорилось о сдельной оплате.

— Пока нет, но скоро пойдет и о нашей, — ответил Карпакко, переступив с ноги на ногу.

Вуориола выслушал рабочих, развалившись в глубоком кожаном кресле.

— К сожалению, компания не может удовлетворить ваших требований, — ответил он сухо.

— В таком случае забастовка будет продолжаться. — Ваше дело.

— А почему все-таки не может? — поинтересовался Ялонен.

— Компания не имеет права. Всякое повышение заработной платы запрещено. Такое распоряжение получено свыше, из Петрограда. Даже сенат не может ничего поделать. Он не вправе отменить распоряжение российского правительства. Сами понимаете: время военное.

Вуориола развел руками. Для большей убедительности главный инженер достал из ящика стола какую-то бумагу.

— Вот, пожалуйста, прочтите сами!

Он знал, что никто из рабочих не умеет читать по-русски. Даже Ялонен.

— Да как же это они там, в правительстве-то, могут давать такие распоряжения? — недоумевал Анстэн.

— Видите ли, в Петрограде полагают, что финнам слишком хорошо живется. Поэтому хотят потуже затянуть нам пояс. А если мы будем роптать, сошлют в Сибирь. Вы, наверное, слыхали про Сибирь?

Слыхали! Карпакко взглянул на Ялонена: Юкка ведь тоже побывал там.

— Я этому не верю, — сказал Ялонен.

— Напрасно. В том-то и беда, что мы находимся под русским гнетом.

Карпакко взял лист, повертел его и протянул Анстэну. Старик вскинул на него удивленные глаза: «Что я пойму, коли ты не разобрался». И осторожно положил бумагу обратно на стол.

— Значит, тут действительно нельзя ничего сделать? Или как? — проговорил старик, недоверчиво поглядывая на главного инженера.

— По крайней мере, на этот раз. Возможно, потом, когда-нибудь позднее.

— Жаль, жаль. Хотелось бы и на работу уже.

«И пойдете... Вот как начнем передавать заказы в Швецию», — усмехнулся про себя Вуориола.

Тем временем Ялонен снова взял со стола бумагу, аккуратно сложил вдвое и положил в карман.

— Что вы делаете? — визгливо вскрикнул Вуориола.

— Сами мы не можем прочитать ее, так отнесем тем, кто может, — невозмутимо ответил Юкка.

Аукусти это понравилось. Молодец Юкка, всегда сообразит, что делать. И он поддержал Юкку: да, конечно, бумажку они заберут.

Главный инженер почему-то очень перепугался, но рабочие заверили его, что бумага не пропадет, они принесут ее обратно.

Выйдя во двор, они остановились посоветоваться, как быть дальше.

— Значит, из Петрограда распоряжение такое, — недоумевал Анстэн.

— А может быть, он нам просто очки втирает, — высказал предположение Ялонен.

— Очень может быть, — вставил Кярияйнен и захихикал: у него была такая привычка — хихикать в самую неподходящую минуту.

— Ничего тут смешного нет, — буркнул Карпакко.

— Плакать нам, что ли?

— Да, но что все-таки делать? — спросил Анстэн у Ялонена.

— Я схожу к Комуле. Покажу ему бумагу, — рассудил Юкка.

Осторожно приоткрыв дверь, уборщица редакции заглянула в кабинет Комулы. Увидев, что редактор один, она вошла и положила на окно пакет с бельем.

— Добрый вечер, — сказала она тихим голосом.

— Добрый вечер, Мийна. Как поживаете?

С Мийной, этой удивительно кроткой женщиной, Комула всегда говорил с дружеской теплотой. Мийна вела его хозяйственные дела, стирала ему, варила кофе в редакции.

— Так сколько я вам должен?

Комула достал кошелек.

— Там восемь штук, ну и еще кое-какая мелочь. Всего, значит, восемь марок.

Комула, улыбаясь, протянул три пятерки.

— Нет, это много. Я ни за что не возьму столько...

— Верите, берите, времена теперь трудные и денег надо много. Да, наверное, и на деньги много не купишь?

— Да, и с деньгами нелегко достать. Уж больно они дерут...

— Кто, торговцы?

— И торговцы... Да и деревенские тоже...

Мийна колебалась, брать ей третью пятерку или нет. По правде говоря, сейчас у них с деньгами очень туго: идет забастовка, Анстэн тоже вот уже вторую педелю сидит дома, а за это денег не платят...

В конце концов Комуле все же пришлось почти силой сунуть Мийне в руку третью пятерку. Она смущенно спрягала деньги под фартук и пошла готовить кофе. Комула стал дописывать статью.

В редакции была самая горячая пора. Внутренние полосы были уже сверстаны. А на первую еще поступали материалы о положении в России, о подготовке Временным правительством нового наступления на фронте.

Мийна принесла кофейник, поставила его на столик у дверей, достала чашку и сахарницу.

— Кофе готов.

— Ну что ж, попьем, раз готов...

— Сегодня черный, — посетовала Мийна, разливая кофе.

— Черный, значит. Отчего же это молока не стало? — Комула положил сахар в чашку и стал медленно размешивать.

— Говорят, маслозаводы скупают молоко, мол, все идет на масло. А масла тоже нет, куда же оно девается? — удивилась Мийна.

— Разве его тоже не стало?

— Не стало. То-то и удивительно. Говорят, хозяева маслозаводов держат масло на складах, запасы делают. Но не знаю, правда это или нет...

Мийна подсыпала в чашку щепотку соли — как обычно делают некоторые пожилые женщины. Она знала, что Комула, вот так, за чашкой кофе, или во время перекура, любит поговорить о делах житейских, и стала рассказывать, как позавчера женщины чуть не силой взяли масло из магазина «Валио». Целый дань простояли, ожидая. «Нет и не будет», — сказали им. Но женщины не поверили, они знали, что масло в лавку привезли. Просто не хотели продавать по твердой цене. Так и раньше случалось. Днем магазин открыт, но полки пустые, а закроют — и продают вечером с черного хода, конечно, знакомым да всяким спекулянтам! Женщин не пустили в кладовые, тогда они сходили в штаб гвардии и оттуда пришли рабочие с оружием. Сделали обыск — и масло нашлось. Целых две бочки.

— Ну и как, пустили в продажу? — спросил Комула. Он уже слышал об этом происшествии, но не знал подробностей. Буржуазные газеты вчера назвали этот обыск в магазине «разбоем» и требовали, чтобы власти вмешались и покончили с подобными «беспорядками».

— Потом-то они, конечно, начали продавать. Но всем не хватило. И тогда те, кому не досталось, стали требовать нового, более тщательного обыска. Думали, что где-нибудь в подвале еще есть масло.

— Нашли?

— Нет, не нашли. Гвардейцы обыскали весь магазин. Но больше не нашли. Наверно, успели переправить куда-нибудь или, может, хорошо спрятали...

И Мийна продолжала сокрушаться:

— Так они нынче грабят народ. Дерут безбожно. Просто диву даешься — власти установили предельные цены, а следить не следят, чтобы их придерживались. И торговцы дерут, сколько им совесть позволит. А совесть они давно потеряли...

Когда Комула снова сел за работу, в дверь постучали, и вошел Ялонен.

— Вы, кажется, очень заняты? Но я ненадолго. У меня к вам небольшое дело, — сказал Юкка. — Рабочие послали узнать, что здесь написано.

И он подал Комуле какую-то бумагу.

Пока Комула читал, Ялонен рассказал, как этот документ попал к ним.

— Это из сената, и печати сенатские... Здесь сказано, что акционерному обществу на второе полугодие на железо и прочие металлы утверждены те же лицензии, что и в первом полугодии!.., Речь идет о сырье, получаемом из России.

— Вот пройдоха. Я так и думал, что те бумаги не стали бы показывать. Да и не у инженеров в столах они валяются, — говорил Юкка. — Ну, хорошо, что и это выяснили. Спасибо.

Прощаясь с Ялоненом, Комула попросил его написать в «Сосиалисти» о забастовке на верфи.

— Попробуем, — пообещал кузнец.

НА ОКОПНЫХ РАБОТАХ

После похорон Тенхо Старина решил остаться в Турку. Он хотел поддержать семью Халоненов. В городе работы не нашлось, и пришлось ему пойти рыть окопы.

В годы войны русские власти развернули в Финляндии большие фортификационные работы, особенно по южному побережью. Теперь эти так называемые «окопные работы» значительно сократились, а кое-где их вообще прекратили. Но в окрестностях Турку они пока еще велись.

Карпакко тоже вынужден был уйти с верфи. Вуориола вызвал его и объявил, что он может искать себе новое место.

Обычно к главному инженеру по таким делам не вызывали: мастер скажет, что уволен, — и все. Поэтому Аукусти был несколько удивлен, оказавшись опять перед большим столом инженера. Вуориола хотелось сказать что-то, но он, видимо, ожидал, что Карпакко сам напомнит о той бумаге, скажет, что там, мол, ничего такого не было, о чем говорил господин главный инженер.

А Карпакко сказал только:

— Ну что ж. Где-нибудь и в другом месте на хлеб заработать можно.

Нахлобучил кепку и вышел.

Это произошло вскоре после окончания забастовки.

Рассчитали многих. Яли Висанена тоже уволили. Ялонена пока оставили — наверно потому, что он был хорошим специалистом.

Новую работу не так-то просто было найти. В город понаехало людей отовсюду. Даже из Тампере. Они ходят от завода к заводу, целыми днями простаивают у ворот. Их полно по всему городу, и на станции, и в порту, этих безработных, которых сразу узнаешь по угрюмому виду.

— Что же будем делать? — спросил Яли у Карпакко.

— Подадимся куда-нибудь.

— Куда?

— Хотя бы на рытье окопов.

— Конечно, давайте к нам, — посоветовал Старина.

— Видишь ли, он только что хвалился, как там у них здорово зарабатывают, — усмехнулся Аукусти.

— Здорово не здорово, но довольно сносно. Прожить можно. На хлеб хватит.

И вот они уже вторую неделю роют окопы. Уже и первую получку получили.

Работали они у самого полотна Приморской железной дороги. Берег сильно изрезан заливами, а железнодорожная линия следует всем изгибам береговой линии. По левую сторону от дороги раскинулись луга, лесистые мыски. Между ними виднеются Финский залив и острова.

«А для чего их роют? С какой целью?» Этот вопрос не давал Аукусти покоя.

— Чтобы оборонять Финляндию от германцев, — пояснил как-то десятник.

Но Аукусти не поверил. Нет, здесь что-то другое. Все эти укрепления и заграждения из колючей проволоки, опутывавшие страну, представлялись ему оковами, цепями, в которые русские хотят заковать их Суоми, чтобы еще сильнее закабалить ее. Ради этого русские и возводят укрепления и других заставляют строить.

— Тьфу, дьявол! — Аукусти поплевал на руки и всадил длинную лопату в вязкую грязь. Его брало зло при мысли, что он, Аукусти Карпакко, сам, своими руками, копает эти окопы. Но что поделаешь, не подыхать же с голоду...

Яли работал позади, в нескольких шагах от Аукусти. Оба они были с ног до головы в глине, лица их стали черными от загара, с них градом катил пот.

Яли постоял немного, чтобы онемевшая спина отошла, потом вытер кепкой потный лоб, сел на камень и закурил.

— Черт побери, мы совсем кротами стали, — выругался он, глядя на Карпакко, сердито швырявшего глину со дна ямы. — Да и хребет того и гляди переломится.

— Хребет-то выдержит. У рабочего человека хребет от такого пустяка не переломится, — ответил Карпакко.

— Кончилось бы все это скорей, чтобы можно было вернуться в Турку к Айни, — ворчал Яли.

— Так в чем же дело? Ступай себе.

— Ступай. Не так-то просто взять и уйти, когда дома жена и ребенок. Да будет скоро и второй...

Ио Карпакко. уже не слушал Яли. Он смотрел, как на другой стороне лощины, где работали русские солдаты и матросы, все стали собираться у большого камня. Оттуда доносились громкие голоса.

— Какого черта они разгалделись? — бурчал Карпакко.

— Бунтуют опять, — сказал подошедший к ним десятник.

— Почему бунтуют?

— Домой хотят, в Россию.

Карпакко недоверчиво взглянул на десятника: откуда ты-то знаешь, но не сказал ничего.

— Утром приехал из Турку какой-то делегат, — продолжал десятник. — Из офицеров. Он там сейчас и речь держит...

За лощиной грянуло «ура» и раскатилось над кустами и заболоченной низиной. Толпа на противоположном склоне все росла. Среди серых шинелей мелькали черные матросские блузы. И вот эта людская масса пришла в движение, поползла вверх по склону... Русские бросали на землю лопаты и ломы. Послышалась песня.

Вскоре склон опустел. Лишь несколько солдат ходили по холму, собирая инструмент.

Аукусти продолжал выгребать лопатой гравий и жидкую грязь со дна ямы. После каждого броска в яму обратно скатывались комья земли и камни, шлепаясь в глинистую воду. Ноги у Карпакко уже были насквозь мокрые, штаны и рукава рубашки покрылись толстым слоем грязи.

«Значит, они уходят в Россию?» Он выпрямился и хотел спросить десятника еще о чем-то, но тот уже ушел.

«Значит, уходят». От этой мысли на душе стало легче. Ему вдруг тоже захотелось уйти отсюда. Все равно куда.

Карпакко вылез из ямы и швырнул лопату.

— А ну, пошли! — крикнул он Яли.

Куда?

— Домой! В Турку!

Хельсинкский Совет солдатских и матросских депутатов поручил Фомину рассказать солдатам об июльских событиях в Петрограде. Утром он приехал на окопные работы, попросил Василия Демина собрать людей, и вскоре солдаты и матросы окружили большой замшелый камень. Одни стояли, опираясь на лопаты, другие сели прямо на землю.

Фомин вскочил на камень и стал говорить. Он рассказывал о событиях в Петрограде, о том, что там стреляли в рабочих, что на Невском опять пролита кровь. Временное правительство продолжает политику царского правительства и не предпринимает ничего, чтобы добиться мира.

Солдаты и матросы слушали, насупленные и хмурые.

— А что же делать? Как быть? — раздались возгласы.

— Слушайте! Дайте выступить товарищу Фомину! — крикнул Демин.

Фомин окинул взглядом слушателей. Коренастый и плотный, он стоял, поставив одну ногу на выступ камня, словно собирался подняться куда-то выше.

— Мы — часть красного Балтийского флота, — продолжал он. — А Балтийский флот — это опора революции, ее верный авангард. Так?

— Так всегда было и будет!

— Вот именно. Как Кронштадт.

— Верно. Как Кронштадт, — продолжал Фомин, — так и мы встанем за рабочий класс, за власть Советов. Мы должны поддержать питерских рабочих. Там наши братья и сестры, отцы и матери! Вчера звонили Сладков и Жемчужин, они просят нас поддержать питерцев.

Надо послать отряды в Петроград, собрать средства для газеты «Волна» и помочь финским рабочим в их борьбе.

— Верно! Все вместе двинем на Питер.

Демин встал рядом с Фоминым и поднял руку в знак того, что он хочет говорить.

Распахнув затвердевшую от ветра и дождя парусиновую робу, так что видна была полосатая тельняшка, и грозно размахивая бескозыркой, Демин начал свою речь:

— Братцы! Товарищ Фомин уже сказал, что надо делать. Надо свергнуть власть буржуев, как сказал товарищ Ленин...

Говорил Демин горячо, от души.

— А теперь — в Питер! Домой, товарищи!

Он спрыгнул с камня и зашагал в гору: он знал, что за ним пойдут.

В Турку прибыли в боевом настроении. Люди разошлись по экипажам и казармам. Демин и Рябцев вернулись на стоявшую у берега Аура-йоки канонерку, с которой были отправлены на штрафные работы.

Командир канонерской лодки капитан Юшкевич решил воспользоваться моментом и арестовать Демина. Повод был: Демин нарушил приказ, самовольно вернувшись на лодку, и, кроме того, подстрекал к бунту экипаж. Капитан вызвал Демина к себе и в тот же вечер отправил его под конвоем в Хельсинки.

Узнав об аресте Демина, Фомин сразу же пошел к Юшкевичу. Капитан принял его холодно, сказал, что он запрещает Фомину вмешиваться в дела канонерки и прикажет не пускать его на лодку, если Фомин будет продолжать агитацию против законного правительства. Юшкевичу давно уже были не по душе эти визиты Фомина на лодку. Особенно он возненавидел Фомина после того, как по его наущению матросы приняли участие в первомайской демонстрации трудящихся города.

— Правительство поступает правильно, продолжая войну, — говорил капитан. — Россия должна довести войну до победного конца. Только после этого в стране можно добиться свободы и установления нового строя. А для этого необходимо соблюдать дисциплину, и флот должен беспрекословно подчиняться Временному правительству.

Фомин немедленно позвонил в Хельсинки Жемчужину и попросил срочно принять меры для освобождения Демина.

Через несколько дней Демин вернулся.

Пока Демин сидел под арестом, Рябцев ходил мрачный, что туча. Когда Демин был рядом, он чувствовал себя уверенно и спокойно. Демин немало повидал в жизни. Был на японской, потом работал шахтером в Донбассе, с самого начала этой войны служил на флоте. И главное, он всегда все знает. Сперва Сергей недоумевал, каким образом Василий оказывается в курсе всех дел, но потом, заметив, что Демин и Фомин часто расхаживают по набережной, что-то деловито обсуждая, он понял, что Василий узнает все от Фомина.

Когда Демин опять появился на лодке, веселый и жизнерадостный как обычно, Сергей обрадовался и тоже повеселел. Проходя мимо, Василий озорно подмигнул ему: мол, нас, браток, не просто посадить в каталажку. Мальчишеское лицо Сергея расплылось в широкой улыбке.

Вернувшись, Демин собрал экипаж канонерской лодки. Юшкевич попытался запретить собрание, но оно состоялось. Избрали матросский комитет, председателем его стал Василий Демин. Комитет начал контролировать действия офицеров и поддерживать связь с рабочими города.

ХИЩНИКИ

О миллионах Арениуса рассказывали разное. Алма-София слышала, будто бы их дед совершил в свое время какое-то грязное дело.

Случилось это в ту пору, когда лесопромышленники ездили в глубь страны на большие лесные торги скупать у крестьян лес. Однажды зимой Арениус-дед отправился со своим Компаньоном закупать лес. У обоих с собой были толстые пачки денег.

В пути они пробыли больше недели. Говорят, дед все возил компаньона по городам центральной Финляндии и нарочно спаивал его.

Торги почему-то не состоялись, и компаньоны уже возвращались домой. В один морозный вечер они выехали с постоялого двора. Впереди верст на двадцать не было никакого жилья.

Компаньон был мертвецки пьян и ничего не соображал. Он невольно съежился от холода, когда Арениус расстегнул на нем шубу и стал шарить в потайных карманах.

Потом Арениус спрыгнул с саней и изо всей силы хлестнул коня. Тот рванул рысью и испуганно понесся по залитому лунным светом озеру, а Арениус стоял на берегу и думал: «Где-нибудь на повороте сани опрокинутся, и бедняга вывалится».

Он смотрел вслед до тех пор, пока сани не скрылись в темноте и в ясной ночи не стих стук копыт. Потом вернулся на постоялый двор. Правда, спал он тревожно — под подушкой лежала пачка чужих денег.

Так было или нет, никто не видел, но произошло что-то в этом роде. Под утро конь примчался домой, и хозяина в санях не оказалось. Сразу же отправились на розыски. Его нашли у дороги замерзшим: он лежал, уткнувшись лицом в сугроб, на одном из поворотов.

Алме-Софии обо всем этом рассказал Армас. Просматривая старые газетные подшивки, он нашел маленькую, уже забытую заметку, которая извещала о смерти лесоторговца. В ней сообщалось также, что спутник покойного, владелец лесопильного завода И. А. Арениус, на следствии показал, что накануне вечером его товарищ отправился в путь, хотя он его всячески удерживал. Арениус высказал предположение, что его компаньона по дороге, по-видимому, ограбили и сбросили в сугроб. Деда привлекли к суду по этому делу, но он сумел выкрутиться.

В зале, на стене, висит большой портрет Арениуса-деда, и чем внимательнее Алма-София всматривалась в лицо деда, злое и неприятное, тем больше укреплялась в мысли, что этот человек — преступник. Рядом висел портрет бабушки, и казалось, что ее морщинистое, доброе лицо, задумчивые глаза говорят: «Да, таким он был, наш Йоханнес, большой грешник перед богом...»

Говорила Алма-София о деде и с Бруно.

— Плевать на эти басни, — сказал Бруно. — Какое мне дело до того, что кто-то когда-то совершил... И к тому же не все ли равно, где загнулся этот тип, в кровати или в сугробе. Оба они с дедом давно уже стали прахом. Давайте оставим их в покое...

Бруно говорил, не отрываясь от книги. Он лежал на диване, подстелив под ноги газету, и читал какой-то роман Каристо.

— А что, по-твоему, об этом люди думают?

— Пусть думают, что угодно. Мне безразлично. Да и тебе советую не забивать голову подобной ерундой. Мы пользуемся деньгами отца и не отвечаем за то, как они добыты. Пусть этим занимаются полицейские, суть духовные пастыри...

Алма-София все еще помнила, как Бруно, жестикулируя, объяснял, что в коммерции, как в любом деле, есть свои хитрости, и когда речь идет о деньгах, каждый пускается на какие-то махинации.

Алме-Софии даже показалось, что у Бруно дед вызывал уважение именно за эту махинацию. «Неужели и ты, Бруно, так низко пал? Что же из тебя получится?» — подумала она с сожалением.

Бруно не вспоминал больше об этой истории. Он и сам участвовал уже в подобных махинациях. За время войны в Турку десятки предпринимателей стали миллионерами. В числе их называли также имя отца. И Бруно знал: в том, что они, Арениусы, стали миллионерами, есть и его заслуга.

В течение всей войны Арениус поставлял в Россию доски и другие пиломатериалы, а также камень для строительства укреплений. Платили хорошо, и обе стороны не были внакладе — ни Арениус, ни русские интенданты, которые обеспечивали его заказами.

Еще в начале столетия, после крупных торговых операций с лесом, деловые связи Арениуса стали быстро расширяться и распространились до самой России. В годы войны они упрочились. Образовалась как бы обоюдная зависимость: с одной стороны, фирма Арениуса зависела от заказов России, а с другой, строительство укреплений и некоторые другие мероприятия, проводимые русским военным ведомством, без участия Арениуса не шли бы столь успешно. Особенно нужны были сейчас судоверфи. И Арениус сумел вовремя стать влиятельным членом акционерной компании, владевшей верфями.

Конечно, размышляя над судьбами своей страны, Арениус сознавал, что русский царизм угнетает и попирает Финляндию. Но лично для него все-таки важнее были деловые интересы. К тому же коммерческие дела зиждутся на весьма прочной опоре, когда имеешь такого могущественного покупателя, располагающего крепким полицейским аппаратом и жандармскими силами. Фактор немаловажный, на случай возникновения трудовых конфликтов с рабочими.

Правда, порой грубое вмешательство царских властей в дела Финляндии вызывало у Арениуса недовольство. Но он подавлял в себе эти настроения, думая о тех широких возможностях, которые открывались перед ним благодаря легкому доступу к внутренним рынкам России.

Теперь война, судя по всему, близится к концу. Воюющие стороны явно выдыхаются, особенно Россия. Арениус уже начал беспокоиться: что делать потом, когда прекратятся военные заказы?

Еще в начале войны он обратился к русским властям е предложением: не целесообразнее ли вместо того, чтобы возводить оборонительные валы и рыть окопы вдоль всего побережья, построить одну действительно неприступную крепость где-нибудь на Аландских островах. Что-то вроде Свеаборга или Кронштадта, только посовременнее. Это был бы надежный щит, куда надежнее, чем все эти окопы, на которые деньги уходят, как в бездонную бочку. Такая крепость удержит на почтительном расстоянии каждого, кто попытается проникнуть с Балтийского моря в Финский залив.

Первоначально такую идею высказал в разговоре с Арениусом один из знакомых военных, и Арениус сразу ухватился за эту мысль. Ой долго ее вынашивал и предложил под видом собственной идеи. Даже неплохо обосновал ее с точки зрения военной. Сам Арениус брался поставлять камень и другие строительные материалы. О, если бы его идею поддержали и начали строительство, какие бы деньги пошли!..

Но наступают новые времена. И ставку надо делать на другое. Арениус все чаще стал прикидывать, какие возможности откроются перед ним, если войну выиграет Германия.

Сегодня у Арениуса опять хорошее настроение. Газета «Аамулехти» сообщала, что правительство Керенского готовит повое крупное наступление и что сенатор Таннер внес в Финляндский сенат предложение дать Временному правительству заем в триста пятьдесят миллионов марок для продолжения войны. А это означает, что в Финляндию поступят новые заказы...

Коммерции советник довольный расхаживал по своему просторному, кабинету, то и дело останавливаясь у окна. Из окна он видел Торппала-гору, огромной серой глыбой возвышающуюся над городом. Таких гранитных скал по всей Финляндии немало, но редко где они расположены так близко к городу и к водным путям, как здесь.

Засунув руки в карманы брюк, Арениус долго стоял в раздумье. Да, больше сомнений быть не может. Все подсчитано, взвешено. Разработки камня на Торппала-горе могут дать миллионы, если все пойдет, как он предполагает.

Вечером из Петрограда вернулся Бруно. С его появлением в доме всегда становилось шумно, беспрерывно звонил телефон.

Бруно сумел заключить выгодную сделку на поставку дров. Первую партию можно уже отправлять по Ладоге в Петроград. В этом Бруно и отчитывался перед отцом в его кабинете.

Отец сидел на диване и, слушая Бруно, старался угадать, чем же еще, помимо порученных дел, занимался сын во время поездки, на что тратил деньги. Он уже не раз замечал, что Бруно пускается в операции, совсем не предусмотренные планами компании: заключает тайные сделки и благодаря им кладет куш в собственный карман.

— Состав с мукой будет здесь самое позднее дня через четыре, — докладывал сын.

— Муку надо направить из Рийхимяки на север...

— Зачем?

— Ну; это к делу не относится, — сказал отец. — А впрочем, тебе тоже не мешает знать...

И Арениус рассказал, что есть распоряжение весь поступающий из России хлеб направлять в Кокколу или Ваазу.

— Почему туда? Ведь хлеб нужен здесь, в Южной Финляндии? — удивился Бруно.

— Это дело правительства. У властей, вероятно, свои соображения на этот счет.

И, чтобы не вдаваться в подробности, отец спросил:

— Что нового в Петрограде? Может быть, ты заметил какие-то симптомы перемен? Ну, скажем, развертывается большое строительство?

— Да нет. Наоборот, поговаривают о том, что зиму-то наверняка воевать придется. И крепко...

— Ты никогда ничего не замечаешь. А я слышал, что уже готовятся к строительным работам.

Сын удивленно посмотрел на отца. После недолгой паузы Арениус многозначительно добавил:

— Вечером к нам придет Серлациус, и ты скажешь ему, что там готовятся... ну, мол, сам видел... Понятно?

Бруно, разумеется, понял, но притворился наивным.

— Да, но, папа... некрасиво же обманывать компаньона...

Бруно всегда восторгался всеми поступками отца. Умел он в удобный момент напомнить и о том, что ему тоже нужны деньги. Вот и сейчас он собирается купить новую яхту.

— Слушай-ка, Бруно, рановато ты начинаешь заботиться о собственном кармане, — возмутился отец.

— На что же я куплю яхту? Старая течет, чинить ее уже не стоит. Дешевле обойдется купить новую.

Отец сердито покачал головой:

— Эх, вы! Со всех сторон только и рвут. Одни бастуют и требуют, чтобы платили за ничегонеделание, требуют пенсий, повышения заработков. Другие тянут из кармана...

— Папа, но я, кажется, уже зарабатываю.

И отцу пришлось уступить: стоило ли препираться из-за какой-то яхты, если предстояло более важное дело — камнеразработки на Торппала-горе.

Вечером в гостиной Арениуса собрались четверо мужчин.

Банкир Серлациус развалился на диване, выпятив живот и закинув ногу на ногу. Скрестив на животе дряблые руки, он медленно шевелил пальцами и молчал.

Уставившись на люстру, банкир обдумывал предложение, только что изложенное Арениусом.

Инженер Вуориола думал про себя: «Так, значит, деньги — толстяка, а идея, инициатива — Арениуса».

Тут он услышал голос Арениуса:

— Господин Вуориола, каково ваше мнение? Стоит ли браться за это дело?

Арениус постукивал по столу толстыми пальцами. Он не сомневался, что ответ будет положительный.

— Качество камня не вызывает сомнений. А главное, водным путем его легко доставить в Петроград. И не только в Петроград. А это очень важное обстоятельство. Единственно, что вызывает некоторые сомнения, это... то, что...

— Понятно, — поспешил прервать Арениус. — Вы имеете в виду домовладельцев...

— Да, весь склон горы застроен. Выселение может обойтись дорого, и вообще это будет неприглядная история.

Серлациус тоже думал о том же: как выселить рабочих из собственных лачуг.

— Это мы уладим, — деловито проговорил Арениус. Тут он заметил, что в комнату вошла служанка и, остановившись на пороге, вопросительно смотрит на него.

— Господа, выпьем между делом по чашке горяченького, — предложил Арениус.

— Марта, пожалуйста, принесите нам кофе, — обратился он к служанке.

Когда кофе был подан, Арениус продолжил свою мысль:

— Это уладится. Мы начнем наше дело как акционерное общество и возьмем государство в пайщики. Ну, а государство, известно, может в любое время отобрать свою землю. Это рабочим понятно. И они в конце концов уступят, хотя сначала и поропщут немного...

Глаза, у Серлациуса округлились от удивления.

— Только надо быстро построить где-нибудь с полдюжины бараков, — продолжал Арениус. — Ведь даже государство не может выгнать людей под открытое небо. Так что придется заняться и сдачей жилья в аренду. И, насколько мне известно, это тоже прибыльно.

— Не особенно... — возразил Серлациус.

Но его консультант, высокий человек с лысиной, кивнул головой. Он все время молчал, говорили только его глаза. И Серлациус понял его.

— А через несколько лет мы скупим все акции, — развивал свою мысль Арениус, — и предприятие перейдет к настоящим владельцам. Так будет без особых осложнений разрешена и эта неприятная проблема выселения людей и возмещения убытков...

Банкир посмотрел на консультанта и прочитал в его взгляде, что нельзя ни в коем случае допускать, чтобы Арениус взялся за Торппала-гору один. Он может найти и других компаньонов.

Долго сидели господа за столом, пока не пришли к соглашению по этому вопросу. Они решили обратиться в сенат с просьбой разрешить разработки строительного камня на Торппала-горе...

Инженер Вуориола приступил к разъяснению технических сторон плана.

В ВЕЧЕРНИХ СУМЕРКАХ

Приближалась осень. В деревнях уже убрали урожай, но на столе у рабочего мало что прибавилось.

Вечером Карпакко сидел в своем дворе, дышал свежим воздухом и наблюдал за игрой Сиркку и соседского Яли. Айни снимала с веревки белье и складывала в большой белый таз. Эстери стояла рядом, и они о чем-то болтали.

Чив-чив-чиу-у... Чив-чив-чиу-ув...

Вышел Яли. Аукусти стало не по себе, когда сосед подошел к женщинам и, что-то сказав Айни, торопливо направился к калитке.

Маленький Яли подбежал к отцу:

— Пап, ты куда? Я с тобой...

— В другой раз, сынок. Папа скоро придет...

Днем Аукусти слышал разговор Юкки и Яли. «Приходи обязательно, только не опоздай. Куда — знаешь», — сказал Юкка, и Яли в ответ кивнул.

Аукусти они не позвали. Это задело его, и он полюбопытствовал, куда они собираются, но ему не ответили. Потому-то сейчас он тоже подошел к калитке.

— Куда это ты торопишься? — спросил он.

— На свидание, — ответил Яли и озорно подмигнул.

Аукусти остался стоять у калитки и смотрел вслед Яли, который, обходя лужи, шел уже по дороге. «Ах, вот как! Значит, Карпакко стал лишним. Так вот каким ненадежным человеком меня считают!» В том, что эти дела связаны с политикой, Аукусти нисколько не сомневался. Других дел у Юкки быть не может.

Женщины тоже слышали ответ Яли. И Эстери показалось, будто Айни вдруг изменилась в лице.

Они разошлись. Айни пошла к себе, прижимая таз с бельем к округлому животу. Эстери тоже ушла на свою, половину.

Никогда вечер не казался Айни таким долгим и скучным. Она уложила малыша и взяла книгу. Но ей не читалось. Она старалась сосредоточиться, а мысли возвращались к одному и тому же: «Куда пошел Яли? Почему он не сказал ничего определенного? Правда, он всегда так — любит отделываться шуточками». И все же эти «я скоро приду» и «на свидание» почему-то тревожили Лини.

Она уже понемногу готовила распашонки и пеленки. Все ее время уходило на заботы по хозяйству да на эти приготовления к рождению ребенка, и она старалась не думать, как они будут жить дальше. Даже разговаривая с Эстери, которая иногда начинала охать и ахать, Айни спокойно говорила:

— Нам что? У нас мужья есть. А вот каково тем, кто остался без мужа, с кучей детей, как Сийри Халонен?

Но теперь и у нее на душе стало тяжело.

Раньше Айни, может быть, даже внимания не обратила бы на шутку Яли, но теперь она почувствовала себя забытой, покинутой. Целыми вечерами сидит одна. Яли так редко бывает дома. Сначала были забастовки, потом пропадал на окопах, а сейчас опять куда-то стал уходить и даже не говорит, куда. Айни, конечно, уверена в своем Яли, но мало ли что бывает...

Сколько ей довелось пережить, когда Яли был в плавании! Сможет ли она перенести такое еще раз? Она решила дождаться Яли и высказать ему все. Яли задерживался.

Вернулся он поздно, оживленный, веселый, и Айни стало еще обиднее.

Яли взял с плиты кофейник. Тут он заметил, что Айни сидит поникшая, глядит странным, отсутствующим взглядом на пустые чашки.

Яли сел рядом, обнял ее и тихо спросил:

— Ну что? Что с тобой?

— Ничего...

В ее голосе звучала горькая обида. Разговор принял такой характер, когда не столько значат сами слова, сколько тон, каким они сказаны, и когда сразу интуитивно чувствуешь малейшую ложь. Яли гладил волосы Айни и молчал.

— Ты сам знаешь, зачем спрашиваешь, — проговорила она наконец.

— Я чем-нибудь обидел тебя?

Айни не ответила. Но она уже не чувствовала себя такой несчастной. Оттого, что Яли сидел рядом, на душе стало тепло, хорошо. Когда Айни снова посмотрела на Яли, увидела его глаза, ясные, добрые, его мужественное открытое лицо, на глазах у нее навернулись слезы.

— Видишь ли, Айни, мы с Юккой были у матросов. Если не веришь, спроси у него.

В нескольких словах он передал ей рассказ Фомина о событиях в Петрограде.

— Ничего секретного в этом нет, — говорил он, наливая кофе. — Тебе налить? Говорили мы о наших общих делах. Ну, а что касается Аукусти, то пусть сидит дома, раз не умеет вести себя по-человечески с русскими...

— Я понимаю, что у вас дела...

Айни встала, ей нужно было чем-нибудь заняться.

Она взяла со стола ложечки и стала протирать их, хотя они и без того были чистые.

Ей стало стыдно, что она так нехорошо подумала о Яли.

— А я-то боялась... Я подумала... — призналась она несмело.

— Что?

— Что ты и вправду... на свидание.

— И взбредет же тебе такое в голову.

— Да, конечно... в моем положении...

— Надо же понимать шутки.

Яли, разумеется, видел, что Айни подурнела, видел эти пятна на лице. Но они делали ее еще роднее. Она была милая и такой. И Яли нежно привлек ее к себе. Прильнув горячей щекой к груди мужа, Айни услышала ровное биение его сердца и почувствовала себя защищенной от всяких бурь и невзгод.

— Слушай, Айни, если мне когда-нибудь придет в голову подобная дурь, знай — у меня хватит смелости сказать тебе обо всем прямо. Сказать все, как есть...

Айни ничего не ответила, лишь опустила голову. Она ждала, что он скажет дальше. Потом она снова посмотрела на мужа, и, хотя на ресницах ее еще поблескивали слезинки, взгляд светился радостью и верой. Айни тихо спросила:

— И оно в самом деле бьется для меня одной? Для тебя одной. В самом деле.

— И всегда будет биться для меня одной?

— Всю жизнь.

Яли хотел было сказать, что давать такие клятвы, пожалуй, и не стоит. Кто знает, что в жизни случится. Жизнь — штука сложная. Но промолчал: Айни с ним сейчас так хорошо, свои глупые мысли она уже забыла, зачем огорчать ее.

Юкка и Яли ходили к Фомину. Втроем они прошлись сначала по набережной Ауры, потом поднялись на гору Самппалинна.

Фомин ездил в Петроград, на большое совещание представителей военных организаций. Что это было за совещание, Яли так толком и не понял. Но с докладом на нем выступил Ленин. Фомин рассказывал им, о чем говорилось на совещании, какие были приняты решения.

И Юкка, и Яли понимали важность разговора. Фомин сидел, чуть подавшись вперед. В руках он держал какой-то листок, то складывал его, то опять разглаживал. Говорил негромким голосом.

— Вот так, — Фомин выпрямился и посмотрел на финнов. — Надо укреплять уже созданные отряды Красной гвардии и создавать новые. Балтийский флот поможет в этом... Финляндская буржуазия завозит оружие из Германии. И она задаст вам такую баню, что век помнить будете, если вовремя не подготовитесь постоять за себя... Время не терпит.

Яли слушал, следя за тем, как жилистые руки Фомина разглаживают, мнут и снова распрямляют бумажку.

— Генералы намереваются задушить красный Питер, овладеть Кронштадтской крепостью, которую революционные моряки держат в своих руках. Флот твердо стоит на страже революции. Корабельная артиллерия подчиняется только большевикам, — сказал Фомин. Потом он снова стал говорить о задаче, поставленной Лениным: укреплять Красную гвардию, вооружать и обучать рабочих и не дожидаться, пока господа нападут. Тогда уже поздно будет.

Финны тоже знали и понимали это. Но где взять оружие?

— Надо подумать, — улыбнулся Фомин. — Может быть, оно и найдется. Так что давай, Юкка, организуй отряд, да покрепче...

Было уже темно, когда они стали спускаться с горы, быстро шагая по узкой тропинке.

За всем происходящим Халоска наблюдала из маленького запотевшего окна темной прачечной. Летом из него видна лишь крапива да уголок грязного двора. А зимой кучи снега, наметенные дворником, почти совсем закрывают окошко.

Солнце в прачечную никогда не заглядывает, свет его попадает сюда лишь отраженным от степы противоположного здания. И когда кто-нибудь из жильцов дома проходит перед окном, кажется — мимо скользит тень.

Когда Тенхо пошел работать, жить вроде стало немного легче: каждую субботу парень приносил получку. А теперь порой бывает так невыносимо тяжело, что даже руки опускаются.

И работать приходится больше прежнего. Целый день крутись между лоханкой и котлом, хотя ноги уже не слушаются. И во дворе на веревках всегда сушится выстиранное Халоской белье.

— Как она только успевает, бедняжка! — удивляются соседки.

— Надо успевать, когда столько едоков, а зарабатываешь одна, — отвечает Халоска.

Раз в неделю она ходит стирать к Арениусам.

В этот день она совсем выбивается из сил, но зато там хорошо платят. Госпожа Арениус не скупится. А молодая барышня старается каждый раз послать что-нибудь для ребятишек.

На прошлой неделе, когда Халоска обедала у них на кухне, пришла барышня и сказала, что в прихожей приготовлен узел — кое-какая одежонка для ребят.

Халоска так растерялась, что даже поблагодарить не сразу догадалась. Она торопливо доела обед и побежала домой. В пакете были поношенные шерстяные вещи: кое-что пригодилось для мальчиков, а теплая кофта подошла ей самой.

Кроме того, у Арениусов неплохо кормят. Госпожа, такая любезная, иной раз перед обедом даже рюмочку коньяку поднесет. Только мужчины очень уж неприветливые, заносчивые, но с ними Халоска редко встречается.

С едой в последнее время совсем плохо стало. Все время приходится ломать голову над тем, чем бы накормить детей и старика.

Вчера Тойво ходил на берег, и матросы с канонерки дали ему полбидона щей. Щи были жирные и очень вкусные.

Вечером Халоска сварила кофе и поровну разделила между мальчиками горбушку хлеба. Себе она не взяла ни крошки.

И такие вечера случались все чаще.

Тойво, конечно, понимает, что мать не виновата, что ей негде взять. Но Сеппо еще несмышленыш: все ходит по пятам за матерью и просит кушать.

ОТ ТОВАРИЩЕЙ ОТЦА

— Дядя, оставьте...

— Что? — Карпакко обернулся с сердитым видом. Позади него, на штабелях досок, сидел вихрастый парнишка, брат покойного Тенхо. Грозное выражение сразу слетело с лица Аукусти, когда он узнал Тойво, который уже около трех недель работал на верфи. Карпакко тоже всего несколько дней назад взяли обратно на верфь.

— Оставьте докурить... — повторил мальчик.

Тойво уже давно ожидал окурка. Щуря глаза, он смотрел на залив. Осеннее солнце сияло так ярко, что даже глазам больно было. Карпакко протянул пареньку окурок.

— Спасибо... — и Тойво отодвинулся в сторонку. При матери он побаивался курить, но здесь можно: все курят.

— Не следовало бы им давать окурков, — проворчал Анстэн.

— Если бы они не курили, тогда другое дело. Но они все равно курят... — возразил Карпакко.

...Тойво считал себя взрослым, и ему было обидно, когда к нему относились как к ребенку. Впрочем, отношение рабочих к нему было самым дружеским. Они готовы были помочь советом и не раз говорили, подбадривая:

— Да, кузнец из тебя получится что надо. Будешь как отец.

Тойво уже несколько лет понемногу подрабатывал — продавал газеты на улицах, копал червей и сбывал их на берегу господам, ходил с Тенхо пилить дрова. Деньги он отдавал матери. После смерти Тенхо дядя Юкка устроил его на работу на верфь, но газеты он ходит продавать по-прежнему.

Мать будит его в пять утра. Он бежит в типографию и, взяв под мышку пачку свежеотпечатанных газет, идет на улицу. Обычно он успевает распродать газеты идущим на работу.

Но сегодня утром шел дождь, и часть газет осталась нераспроданной. Тойво спрятал их в раздевалке, на шкафчике для одежды. После обеда Юкка послал его поискать среди металлолома кусок железной трубы. Заглянув в мусорный ящик, Тойво увидел пачку каких-то газет, заваленных мусором и железом.

Тойво вздрогнул: не его ли это газеты, те, что он оставил в раздевалке. Он быстро вытащил газеты из-под мусора. Так и есть. Сегодняшний номер «Сосиалисти». Но почему они оказались здесь, в мусорном ящике?

Худые щеки Тойво задергались от обиды. Он побежал в раздевалку. По дороге ему встретилась уборщица машинного цеха, тащившая большую корзину мусора. Это была тетушка Ряме, хорошая знакомая матери.

— Вы не знаете, тетя, кто выбросил эти газеты? — спросил ее Тойво со слезами в голосе.

— Ну, знаю. Это я вынесла их.

— Вы? Да кто вам велел? — выкрикнул Тойво, и с губ его сорвалось грязное ругательство.

Сквернословие на заводе было обычным явлением. И тетушка Ряме уже привыкла к нему. Но что Тойво Халонен ругается... Уборщица объяснила:

— Инженер Вуориола приказал: он нашел их где-то, смял и велел выбросить на свалку. Да еще сказал: «Какой только социалистической заразы не нанесут!..»

— Так и сказал, сволочь?..

Тетушка Ряме кивнула и осталась стоять, удивленно глядя вслед Тойво. Ну и молодежь теперь пошла. Как безбожно они ругаются. Ай-ай-ай! Даже Тойво. А ведь был такой послушный, хороший мальчик... Нет, раньше молодежь не такая была...

— Что с тобой? — спросил Ялонен, увидев, что Тойво вернулся с пустыми руками и чуть не плачет. Парень закусил губу и ничего не ответил. После долгих расспросов он объяснил, в чем дело.

— Ну и свинья же этот Вуориола. Другого о нем не скажешь.

— Верно. Настоящая свинья.

— Просто не верится, что образованный человек способен на такую пакость, — пробурчал старик Висанен, всегда считавший, что чем умнее и образованнее человек, тем лучше он должен понимать рабочих.

У Тойво все кипело внутри. Едва сдерживая слезы и кусая губы, он старался не смотреть на рабочих.

— Перкеле! Вот пойду сейчас и... — Весь дрожа от охватившей его злобы, Тойво искал глазами вокруг, что бы такое схватить потяжелее.

— Но, но! Нельзя так, — успокаивал Ялонен. Ему нравилась эта крутость паренька. Рабочему человеку и крутость нужна. Выйдет толк из сына Халонена.

Тойво буквально задыхался от гнева. Жесткие волосы его воинственно топорщились. Что плохого в том, что он принес газеты на завод? Разве нельзя? Ведь он их не украл. И сколько денег он теперь из-за этого Вуориолы потерял!

— Плохого, конечно, в этом ничего нет. Но буржуи есть буржуи, — ответил Юкка.

— Да. Это уже не демократия... И пролетарии должны против этого заявить протест... — угрюмо сказал старик Анстэн.

Ялонен начал утешать Тойво:

— Не горюй. В жизни всякое случается. Бывает и хуже. Не надо только падать духом. А что до денег; так сейчас мы сложимся и возместим твою потерю. — Он достал из кармана марку, положил ее в кепку, и лоснящаяся от пота и машинного масла кепка пошла по кругу.

Тойво сначала не хотел брать денег. Не для этого он жаловался. Но ему сказали, что такова воля коллектива, а ей всегда надо подчиняться.

— Видишь ли, когда мы вместе, мы сильны, — сказал дядя Юкка. — И нас никакая сила не сломит. Запомни это, сыпок, раз и навсегда. Друга надо всегда выручать из беды, а убытки возмещать коллективно... Такой у нас, у рабочих, закон.

Домой Тойво не шел — бежал вприпрыжку. Мама, наверно, очень устала после целого дня стирки. Вот бы ей сейчас крепкого-крепкого кофе с сахаром и со сливками. Только где его купишь? Если бы было как раньше, он пошел бы сейчас и купил, у него есть на что купить.

Засунув руку в карман, Тойво крепко сжал пакетик с деньгами. Новое чувство вдруг овладело им, наполнило грудь. Находясь среди рабочих, он словно вырос, стал больше. Случалось ему и получить от руки старого рабочего подзатыльник и услышать крепкое словечко, сказанное строгим голосом. Но та же жесткая рука становилась теплой и щедрой, когда надо было помочь ему. Его, маленького оборвыша, мальчика на побегушках, не презирают. Наоборот, говорят о нем всегда очень тепло, сочувственно — ведь это же сын Венну, брат Тенхо.

И Тойво вспомнился один случай. Правда, это было давно, когда умер отец...

После его смерти к ним однажды пришли рабочие с верфи. Тойво хорошо помнит, как растерялась мать. Почему-то вдруг стала вытирать стол передником, попросила гостей садиться, а Тойво на ухо шепнула: «Сбегай к Ялоске, займи сахару».

— Так вот это, значит, от профсоюза металлистов, — сказал один из рабочих, передавая матери конверт.

Мать повертела его в руках, затем положила на комод.

Когда рабочие ушли, она долго сидела у окна.

Тойво видел, что в конверте было много денег, были даже крупные бумажки. Он тогда не понял, откуда эти деньги, думал, что их прислал какой-то добрый дядя.

— Не дядя, а профсоюз... Венну был всю жизнь в профсоюзе... — сказала мать. А что такое профсоюз, она Тойво толком не сумела объяснить. И только теперь, на верфи, он понял, что это такое.

Его, профсоюза, нигде не видно, но он повсюду. Его решениям подчиняются все рабочие, все как один. Сначала, правда, случается, и поспорят. Тойво любит слушать такие споры. Но потом, когда приходят к единому мнению, от решения уже не отступаются. И каждый считает это делом чести. Особенно же сила профсоюза видна во время забастовки.

Профсоюз имеет свою кассу, в которую каждый рабочий вносит из зарплаты определенную сумму. Все деньги проходят через руки дяди Юкки, он — профсоюзный казначей.

Теперь и Тойво хочет вступить в профсоюз, если только примут. Наверно, примут. Должны принять. Он же сын Венну Халонена.

Обо всем этом Тойво размышляет по дороге домой. Он торопится, хочется поскорее рассказать матери, порадовать ее.

В прачечной уже никого нет, только одна мать все еще работает. Она полощет белье, Тойво видит, что мать уже совсем выбилась из сил.

Белье надо прополоскать в трех-четырех водах, чтобы не оставалось запаха мыла. Полоскание — самое тяжелое в маминой работе. Особенно достается зимой, когда приходится полоскать в ледяной воде.

Халоска полощет простыню в большой лохани, затем начинает отжимать ее. Вода стекает в лохань, простыня свертывается толстым жгутом на руку прачки. Она выжимает ее до тех пор, пока с нее не перестает капать. Волосы ее прилипают к потному лбу. Потом, встряхнув тяжелую простыню, Халоска укладывает ее вместе с другими. Устало прислонясь к лохани, утирает пот с лица и замечает позади себя сына.

— Ну, что?

Тойво торопливо делится своей радостью.

— Иди, готовь ужин, а я тут докончу, — говорит он, Халоска сначала колеблется, но потом все-таки уступает сыну. Тойво уже большой, он помогал ей и раньше отжимать белье.

Тойво скинул с себя пиджачок, закатал рукава рубашки, умылся. И вот уже скручивает огромные простыни, которых так много в лохани.

Упорства у Тойво хватает. Работать он умеет. Он хочет научиться всему и берется за любую работу. И никакой труд не считает зазорным для себя. Он моет даже пол и посуду. И вот еще одна простыня отжата так, что лучше некуда. Тойво встряхивает ее, как это обычно делает мать...

Хлопнула дверь. В прачечную вошел Лассэ Ялонен, лучший друг Тойво. Он вплотную подходит к Тойво и протягивает удивленно:

— Я вижу, ты настоящий китаец, белье полоскать вздумал. Я слышал, что только у китайцев мужчины прачками работают...

— Я кем угодно работаю, — отвечает Тойво и широко улыбается.

ЗАПРЕТ НА БУМАГУ

На другой день Юкка Ялонен послал Тойво с поручением к Комуле в редакцию «Сосиалисти».

Тойво и раньше доводилось бывать в редакции. Когда отец был жив, они с Тенхо относили в газету его заметки. Венну Халонен был одним из активнейших корреспондентов «Сосиалисти». Дядя Юкка тоже пописывает в газеты, и Тойво не раз уже относил его Статейки в редакцию.

По скрипучим ступеням Тойво поднялся на второй этаж, приоткрыл дверь и робко спросил:

— Можно войти?

Комула сидел один в просторной комнате за небольшим столиком. Пиджак его висел на спинке стула. В комнате приятно пахло табаком.

— Садись, — сказал Комула и, посасывая трубку, стал просматривать статью Ялонена. Не поднимая головы, он спрашивал суховатым голосом: — Ну, как мама?

Так, так... А братишка? А сам как, не болеешь? Ну, а как живете? Что ты читаешь?

Эти четыре или пять вопросов Комула задавал всегда, и Тойво каждый раз, отвечая ему, с уважением глядел на редактора, сидевшего за заваленным газетами столом с трубкой в одной руке и с пером — в другой. «На нем держится вся газета!» — говорят рабочие. Он делает «Сосиалисти». Тойво читал эту газету, она казалась ему интересной.

Наконец Комула спрашивает:

— Ну, что еще нового?

Этот вопрос последний. Затем Комула углубится в свою работу. Он всегда так: спросит о маме, о братьях, о том, как они живут и что нового... А потом пора уходить: у редактора много дел. Тойво постоял еще минутку и попрощался.

— До свидания. Заходи, — послышалось из-за стола. И Тойво ушел, тихо прикрыв за собой дверь.

Но не успел Комула углубиться в работу, как в дверь снова постучали. В кабинет вошел заведующий хозяйством редакции. Остановившись у порога и растерянно глядя на главного редактора, он доложил, что у них кончается бумага, что рабочие сейчас катят в печатный цех последний рулон, и на складе пусто.

— Что же мы будем делать?

Хозяйственными делами Комула не любил заниматься: он чувствовал себя в них просто беспомощным. Есть же контора, которая должна заботиться об этом. Завхоз — человек предприимчивый, но, видимо, на сей раз и он ничего не смог сделать. К кому бы из торговцев он ни обратился, все как один отказываются продавать бумагу. Подписка на «Сосиалисти» возросла, увеличилась и продажа в розницу. Бумаги уходит много, да вот достать-то ее негде.

— Так что я не знаю, на чем будем печатать газету на будущей неделе.

— Чего же ты раньше не пришел? Мы успели бы завезти бумагу откуда-нибудь, — сказал Комула с упреком, набивая трубку над пепельницей. Он взял блокнот и быстро стал что-то записывать.

Конечно, это дело рук Арениуса. Своими выступлениями по поводу забастовки «Сосиалисти» окончательно вывела Арениуса из себя, и он решил теперь отомстить.

И способ выбрал неплохой — запретил продавать бумагу газете. Другие торговцы его боятся, так что никто из них, конечно, не даст ни одного килограмма бумаги.

«Вот еще пример, как капиталист забирает бразды правления в свои руки и пытается навязать другим свою волю. Хороший материал для статьи».

Завхоз стоял и молча ждал, пока Комула кончит писать.

— Да я говорил. И Юнтунену тоже сказал.

— Ну, а он что?

— Что он. Велел вам доложить.

Комула попытался найти выход из положения. Он заказал разговор с Хельсинки. Там у него был один знакомый кооператор, который тоже считал себя социалистом и имел весьма широкие связи. Когда он, этот толстяк Вяйне, хотел помочь, он мог сделать многое.

Но на этот раз Вяйне ответил, что ничего не может поделать, и даже начал упрекать Комулу:

— Вы сами во всем виноваты. Вы там в Турку из-за всяких пустяков обостряете положение, а обстановка и так уже накалена.

— А как же иначе?

— Иногда надо идти на компромиссы, стараться сдержать рабочих...

— Так ты не можешь помочь? — прервал его Комула.

— На сей раз нет...

— Не можешь или не хочешь?

— Мне, как управляющему кооперативным обществом, неудобно с точки зрения общих интересов. Я только нанес бы ущерб обществу, потому что... А на это я не имею права. Понимаешь?

— Что ж, нет так нет. Ничего не поделаешь. — Комула положил трубку и задумался. Затем, словно вдруг найдя выход, сказал уверенно: — Ну, это дело поправимое. Я сам все улажу.

Вечером в Рабочем доме состоялось большое собрание. Обсуждали тяжелое продовольственное положение, говорили о процветающей на этой почве спекуляции. Этот вопрос был подготовлен специальной комиссией, которая высказала свои соображения. Вывод был такой — надо требовать соблюдения установленных цен.

Зал был полон пароду. Особенно много пришло женщин. К. своему удивлению, Аукусти увидел и Энокки. Тот стоял у стены и, вытягивая и без того длинную шею, с любопытством озирался вокруг. На собрание его послал Маркканен: «Иди послушай, о чем там будут говорить, не скажут ли чего-нибудь о нашем магазине».

Затронули вопрос и о бумаге. Комула выступил и сказал, что рабочие должны встать на защиту газеты, ведь никакая борьба не может быть успешной, если рабочие останутся без своего печатного органа.

Все понимали, как сейчас нужна и важна газета. Выступали горячо, заинтересованно.

Карпакко призывал не церемониться.

— У буржуев есть свои газеты, и у нас должна быть своя. «Сосиалисти» — наша газета, и она должна выходить. А если нет иного выхода, мы пойдем и возьмем бумагу силой. Тогда они узнают...

— Верно! — сказал кто-то в зале.

— С господами иначе нельзя... Надо взять их за грудки, хорошо потрясти, чтобы они поняли...

Карпакко начал повторяться. Юкка уже подавал ему знаки: кончай, мол. Наконец Аукусти заметил:

— Ну вот, у меня все...

Он сконфуженно взглянул на президиум и стал пробираться к своему месту у дверей.

Разговор о газете особенно взволновал Висанена-отца. Если случалось, что «Сосиалисти» по какой-то причине приходила с опозданием в его хибарку на Корппола-горе, он себе места не находил.

— Буржуи хотят задушить нашу газету и заставить нас читать свою «Ууси Аура», — сказал он. — Они знают, что нам, рабочим, нужна и пища духовная. Мы ведь тоже должны знать, что делается на белом свете. Поэтому бумага должна найтись! Мы должны найти.

На собрании была принята резолюция, которую решили довести до сведения Арениуса. Комула сам пошел к нему. Арениус не торопился принять редактора; пусть подождет в передней... Прошло добрых полчаса, прежде чем дверь наконец отворилась и коммерции советник пригласил Комулу в кабинет. Не без ехидства он извинился, что господину редактору пришлось долго ждать.

Арениус догадывался, что привело к нему редактора «Сосиалисти».

— Я почти наверняка знаю, по какому делу вы пришли, — усмехнулся он, раскуривая сигару.

Комула протянул ему резолюцию собрания.

Даже не взглянув, Арениус отложил ее в сторону.

— Если вы пришли просить бумагу, то напрасно.

— Не просить, а требовать.

— Ого! Вот как! — глаза Арениуса стали круглыми.

— Поскольку бумага есть, то...

— Бумага-то есть. Но идет она теперь на другие цели.

— Не следует перегибать палку. Если вы думаете оставить рабочих без духовной пищи...

— Нет, не без пищи. Без той духовной отравы, которую вы им подсовываете... Да, именно отравы! Настало время покончить с этим.

Внутренне Арениус был рад тому, как складывались обстоятельства, но невозмутимость, спокойствие и уверенность Комулы начали бесить его.

— Пусть читают «Ууси Аура»! — выкрикнул Арениус.

Комула усмехнулся. Значит, статьи «Сосиалисти» били не в бровь, а в глаз, если даже этот вышел из себя. Видно, задело.

Коммерции советник заметил его усмешку и взял себя в руки. Комула поднялся с кресла:

— Я не хотел бы переходить на личности, но, видимо, вынужден буду пойти на крайние меры, прибегнуть к своего рода контрманевру.

В комнате на некоторое время воцарилась тишина. Только степные часы размеренно тикали.

— Дело касается ваших миллионов. На один номер у нас хватит бумаги, и подписчики получат этот номер газеты. В нем они прочитают рассказ, разоблачающий гнусное преступление, которое один человек совершит двадцать два года тому назад, а именно 19 января 1895 года. Видите, я даже помню число...

Лицо коммерции советника стало вдруг пепельно-серым, Арениус съежился.

— Я расскажу о том, как этот человек ограбил своего компаньона, предварительно напоив его.

— Хватит, — Арениус поднял руку.

Но Комула продолжал, подчеркивая каждое слово:

— Поверьте, я сумею рассказать... И скажу, что все вы подлецы... Если вы сейчас же не дадите разрешения на продажу бумаги, через час фельетон пойдет в набор.

— Вы получите разрешение... получите...

— Пишите, — потребовал Комула.

Словно прикрываясь от удара, Арениус поднял левую руку, а правой шарил по столу, ища карандаш.

Никогда еще рука коммерции советника не писала так неуверенно. Наблюдая за ним, Комула чувствовал омерзение: коммерции советник напоминал жирную крысу, попавшую в капкан.

После ухода Комулы Арениус долго не мог опомниться. Он все еще сидел в кресле, оцепенело уставясь вдаль, словно перед ним проходили какие-то видения. То, что Арениус давно забыл, вдруг воскресло словно по мановению волшебной палочки.

На следующий день «Сосиалисти» вышла, правда, с небольшим опозданием. Перебоев в поставке бумаги больше не было. А в редакцию несколько дней подряд заходили рабочие. Каждый хотел узнать, как решился вопрос с бумагой, и секретарю редакции Юнтунену приходилось давать один и тот же ответ. «Да, видим, что получили, — говорили, улыбаясь, посетители. — Мы так и думали. Хорошо, что все уладилось. Только это мы и хотели узнать».

Усадьба Саннеси, расположенная километрах в шестидесяти от Хельсинки, вдруг оказалась в центре политических событий. Здесь, в отдаленном имении, где жизнь, казалось, шла своим чередом, плелись в глубокой тайне интриги финской плутократии.

Темным сентябрьским вечером в одной из задних комнат особняка сидела тихая и весьма почтенная компания. Члены буржуазного тайного Военного комитета собрались обсудить свои дела. Председательствовал ротмистр Ханнес Игнатиус. Вокруг стола расположились отставной генерал Мексмонтан, сенатор Гаральд Окерман, хельсинкский банкир Халлберг, коммерции советник Арениус, директор-распорядитель акционерного общества «Кюми» Еста Серлациус, родственник Серлациуса из Турку.

Гаральд Окерман отчитался о работе, проделанной после прошлого заседания. Он ведал в сенате продовольственными делами и теперь докладывал, где и какие сделаны запасы продовольствия на случай, если будущей зимой события примут серьезный оборот.

Затем стали обмениваться мнениями.

Председатель общества «Кюми» давно уже в раздумье разглаживал свою черную бородку.

— Правильно, конечно, что создаются запасы. Нужно запастись всем, что только может потребоваться, — начал он. — Но... может быть, следует соблюдать большую осторожность, то есть действовать поосмотрительнее. Городское население и без того недовольно. У вас в Турку ведь тоже так? — обернулся он к Арениусу. Тот кивнул. — А если еще станет известно, что где-то тайком создаются запасы хлеба... для каких-то непонятных целей, то...

— То, что? — зло пробасил Мексмонтан.

То последствия могут быть весьма печальными. Нам, промышленникам, они всегда приносят неприятности. Например, забастовки...

— Это правда, — заметил кто-то.

Окерман считал, что действовать надо быстро и решительно, и именно сейчас, пока есть еще возможность завозить хлеб из России. Эта возможность может в любое время исчезнуть. В России тоже становится туго с хлебом.

По этому вопросу быстро пришли к согласию. Затем банкир Халлберг сообщил, какие компании и фирмы уже выделили средства в распоряжение Военного комитета. За последние две педели на соответствующие счета поступили крупные денежные перечисления.

— Так что денег должно хватить, — закончил он с усмешкой. — Действуйте, господа, но действуйте обдуманно и осторожно. В этом я вполне согласен с господином Серлациусом.

С остальными приготовлениями обстояло хуже, особенно с приобретением оружия. Правда, одна партия уже прибыла в Ваазу, но этого мало. Надо принимать срочные меры, чтобы успеть доставить оружие до ледостава.

Сенатору Окерману поручили связаться со шведами, заказать винтовки и другое оружие и заодно заручиться их согласием на помощь. Шведы не откажут, если правильно повести дело.

Игнатиус напомнил, что Свинхувуд советует обдумать еще один вопрос: подобрать опытного и решительного военного руководителя на случай, если возникнет необходимость начать открытые военные действия. Игнатиус то и дело снимал пенсне, оглядывая присутствующих.

Это была трудная задача. Кандидатуры неоднократно обсуждали, но так и не могли ничего решить. Кто-то назвал имя генерала Маннергейма.

— Нет, за это дело он не возьмется. Да и не подходит он: обрусел слишком, — возразил Окерман.

Арениус не знал, кто такой Маннергейм, и поэтому не мог ничего сказать.

— Кроме того, он далеко... где-то там, на юге... неизвестно где.

— Ну, связаться-то с ним можно, — заметил Игнатиус.

— А я за генерала Шарпантье. Он из наших, человек с опытом, надежный... И сдержанный...

— Даже слишком сдержанный, — вставил кто-то.

Заседание Военного комитета закончилось. Стояла непроглядная тьма, сердито шумели в парке деревья, когда Окерман и Халлберг вышли на крыльцо. Им надо было завтра непременно быть в Хельсинки. Арениус поехал вместе с ними.

Провожали их при неровном свете фонарей. Попрощавшись, все трос влезли в автомобиль, который помчал их в Хельсинки. Остальные члены Военного комитета задержались в Саинеси, чтобы провести воскресенье в живописных окрестностях Порво.

ДАЛЕКО НА ЮГЕ

Дрожа каждым мускулом, конь тревожно ржал, вставал на дыбы, мотал головой, бил копытом. Молодой улан в черных галифе, в сапогах с короткими голенищами и с кудрявым чубом, выбивавшимся из-под фуражки с красным околышем, с трудом удерживал вороного, стараясь успокоить его.

Но конь пугливо пятился, кося глазом на высокого сухощавого человека в генеральской форме, стоявшего перед ним с плетью в руке.

Взмах! — плеть снова хлестнула по морде. Конь, всхрапнув, вскинул голову и начал вырываться. С губ его стекала пена.

У улана внутри все кипело. «Зверь, а не человек... только зверь может так измываться над беззащитной тварью», — думал он, едва сдерживаясь.

Генералу Маннергейму, командиру Шестого кавалерийского корпуса русской армии, стоявшей на Бессарабском фронте, доставили нового верхового коня. Конь оказался норовистым и не подпускал генерала к себе. Трижды пытался генерал сесть на коня, и каждый раз бешеный конь его сбрасывал.

Маннергейм решил отложить укрощение строптивого скакуна. Он взял у стоявшего в нескольких шагах вестового бурку, накинул ее на плечи и, прихрамывая, пошел к себе на квартиру.

Маннергейм содрогнулся, вспомнив, как близок он был от смерти. Когда конь сбросил его в третий раз, подкованное копыто ударило в землю возле самого виска. Чуточку поближе — и конь размозжил бы ему голову. При одной мысли об этом у генерала мурашки пробегали по спине.

На холеном с маленькими усиками лице генерала появились первые морщинки, под глазами и в уголках губ видна была тень усталости.

На краю манежа стояла группа музыкантов уланского полка. От внимания Маннергейма не ускользнуло, что только некоторые из музыкантов приняли стойку «смирно», да и то неохотно, с нарочито послушным видом, а глаза у самих смотрели насмешливо, с угрозой.

Несколько дней тому назад Маннергейм приказа! арестовать нескольких улан и передать их дело в военно-полевой суд. В числе арестованных был и молодой трубач Дятлов. С него-то, в сущности, все и началось. Дятлов, присутствовавший в составе оркестра на офицерском вечере, рассказал солдатам, как на этом собрании ротмистр Ракитной, напившись, начал восхвалять царя.

— К чертям собачьим все советы и солдатские комитеты! — орал он, расхрабрившись. — В армии должны быть твердая дисциплина и порядок. России нужна крепкая императорская власть! Иначе — хана!..

На другой вечер на Ракитного было совершено нападение. Его сбили с ног и основательно намяли бока.

Участников избиения офицера быстро нашли: Ракитной уверял, что одного из них, трубача Григория Дятлова, он узнал по голосу. Мол, Дятлов бил и приговаривал: «Будешь ли еще хвалить царя, будешь орать «долой Советы»?!

Маннергейм был совершенно согласен с тем, что говорил ротмистр. Он и сам был связан с теми генералами-монархистами, которые во главе с Корниловым предпринимали попытки восстановить царскую власть. И раньше он просто приказал бы расстрелять зачинщиков нападения. Теперь это было невозможно. Теперь все надо было согласовать с солдатским комитетом корпуса. Без санкции комитета ни один приказ не будет выполнен.

Солдатский комитет корпуса распорядился освободить арестованных.

Маннергейм оказался в неловком положении. II вообще в последнее время его не покидало ощущение, что он сидит верхом на норовистом коне, который в любой момент может выбросить его из седла. Но, как опытный кавалерист, он знал, что иной раз благоразумнее вовремя соскочить с коня, чем дожидаться, когда тот сбросит...

Поэтому барон Карл Густав Маннергейм начал подумывать о бегстве из армии. И вот появился предлог — вывихнутая нога.

Врачи, правда, полагали, что ногу можно вылечить и здесь, в лазарете действующей армии. Но генерал хотел лечиться непременно в Одессе.

Царя не стало. На фронте — братания, солдат больше всего интересует, что делается там, дома. Всюду брожение, всюду, даже в армии, распоряжается чернь, эти низшие чины. Генерал чувствовал, как его ненавидят солдаты.

В России крестьяне делят помещичьи земли, жгут усадьбы. Волнения могут легко перекинуться и в Финляндию. Что тогда будет с Лоухисаари?

Лоухисаари было родовым имением Маннергеймов. В 1903 году обедневшие Маннергеймы продали усадьбу. Вырученные за нее деньги они поделили между наследниками. Барону Карлу Густаву, служившему в то время офицером в русской армии, деньги оказались очень кстати. Но про себя он тогда решил со временем вернуть имение обратно.

Он все еще не мог забыть своего Лоухисаари, где провел детство, играя в лихие военные игры, и приударял когда-то за молодыми служанками... Где некогда жили грозные Флеминги и Курки, где жива еще память о беспощадном Клаусе Флеминге, потопившем в крови восстание дубинников.

Мятежный дух дубинников неистребимо жил в душе финского парода. И он, Маннергейм, потомственный дворянин, всем своим существом ненавидел бунтовщиков, ненавидел всех, кто поднимал руку на власть царя. Всякие разговоры о самостоятельности Финляндии он считал напрасными. Финляндии лучше всего оставаться под эгидой России, думал он, а да упреки и нарекания в свой адрес, доходившие до него время от времени из Финляндии, он не обращал внимания.

Но вот пламя революции снова охватило Россию. И достаточно залетевшей из России искры, чтобы пожар вспыхнул и в Финляндии.

Кто же возьмется за меч Флеминга? Кто разгромит теперь дубинников? Найдется ли в Финляндии такой человек?

Маннергейм распростился со своим штабом и вместе с личным врачом уехал в Одессу. Нога его вскоре поправилась, и он мог уже вернуться в армию. Но у него были свои планы: он собрался бежать в Петроград. Отъезд удалось организовать с помощью англо-французских военных представителей. В начале декабря 1917 года в вагоне английского «Красного Креста» барон Маннергейм прибыл в Петроград.

В ХЕЛЬСИНКИ

Комула думал уйти в отпуск недели на две и провести его где-нибудь на островах, но так и не успел. Партийное руководство предложило ему перейти на работу в Хельсинки, в редакцию газеты «Тюёмиес». В руководстве партии произошли изменения, в состав его вошли люди более решительные, и в газете «Тюёмиес» тоже намечались перемены.

За годы, проведенные в Турку, и сам город, и редакция «Сосиалисти» стали Комуле близкими и родными, но в жизни он всегда придерживался принципа — он должен быть там, где нужнее. Главный участок борьбы, конечно, в Хельсинки. Поэтому Комула без возражений согласился на перевод.

Не стал возражать он еще и по той причине, что теперь, когда с продовольствием стало туго, ему, человеку одинокому, приходилось тяжелее, чем другим. В Хельсинки у него жила сестра, у которой можно поселиться. Сестра и так уже спрашивала в каждом письме, где и как он питается? Кроме того, у Айри, его сестры, осталась его библиотека.

Обстановка в Хельсинки оказалась более напряженной, чем предполагал Комула. После того как сейм в июне принял так называемый закон о власти, в котором он объявил себя высшим органом власти в Финляндии, Временное правительство распустило его. Здание сейма было опечатано, его охраняли русские казаки.

В городе беспрерывно шли митинги. На Сенатской площади ораторы выступали с каменной паперти собора. Каждый день к вечеру здесь собирались возбужденные люди, рассаживались на серых ступенях и ждали начала митинга. Проходившие мимо господа говорили: «Ага, пингвины опять на своих местах».

Больше всего удручало Комулу то, что в рабочем движении не было единства. Отсутствие его сказывалось и в редакции «Тюёмиес», где то и дело возникали споры между силтасаарцами[7], выступавшими за решительные действия, и сторонниками более умеренного направления.

Комула работал с утра до ночи. Он писал статьи, отстаивая позиции силтасаарцев, много переводил из русских рабочих газет, за которыми следил особенно внимательно.

Однажды он шел по Эспланаде, любуясь осенним Хельсинки.

Перед продовольственными магазинами тянулись длинные очереди. Проходя мимо, Комула слышал недовольные голоса, видел усталые, измученные лица. Даже одеты люди были, казалось, хуже, чем прежде.

Комула зашел в знакомое кафе. И — подумать только! — кого он увидел — Тимо Уусмаа, товарища по университету. Пришлось, конечно, сеть за столик Тимо. Когда-то Тимо мечтал стать художником, но художника из него не получилось. Тогда он стал журналистом: пописывал в газеты, разумеется, в те, где больше платили.

Едва Комула успел заказать кофе, как Тимо спросил, наклонившись к нему:

— Слушай-ка, Эту. Ты у нас мужик с головой. Так скажи мне, что же теперь будет? Чем все кончится?

— Ты о чем? — не понял Комула.

— Да обстановка-то накаляется день ото дня.

Тимо Уусмаа любил в разговорах вызывать людей на откровенность.

— Айне трудно что-либо сказать, я только приехал из провинции, — ответил Комула уклончиво.

— Ну, ты-то знаешь. Не притворяйся. Ты все время около ваших вожаков.

— Нет, правда. Пожалуй, дела тебе лучше известны; ты живешь в столице.

Уусмаа ничего не ответил, лишь взглянул на Комулу.

— Слушай, — спросил он снова. — Неужели и у нас дойдет до драки, как в России?

— Не знаю... Вполне возможно. Ведь вся жизнь — борьба.

— Да нет, я имею в виду настоящую, вооруженную борьбу.

— Не обязательно доводить дело до вооруженной борьбы. Это еще будет от многого зависеть.

— От чего, например?

— От того, например, какую позицию займет новый сейм по таким вопросам, как...

Тимо слушал и ждал, что его собеседник скажет дальше. Помешивая кофе, Комула объяснил:

— Во-первых, вопрос о правительстве. Поскольку рабочие имеют в сейме большинство, то само собой разумеется, что правительство должно хотя бы в какой-то мере прислушиваться к мнению трудящихся. Разве могут рабочие без конца мириться с тем, что их вообще не допускают к решению муниципальных дел. Налоги они платят, а распоряжаются всюду богачи, капиталисты. Нет, скандала тут не миновать.

— До скандала уже дошло. Сходи-ка на Сенатскую площадь, услышишь, как там на паперти шумят эти пингвины.

— Уже ходил, слушал.

Тимо молчал, болтая ложкой в пустой чашке. Затем недовольно сказал:

— Да, но ведь новый проект коммунального закона... Он абсолютно нереален.

— Почему?

— Просто нереален и все.

— Вот такое-то отношение и вызывает ожесточение у людей.

Тимо слушал с кислой миной.

Помолчав, Комула продолжал:

— Видишь ли, мы сейчас находимся как бы у парового котла, который вот-вот взорвется. Мы, социалисты, пытаемся предотвратить несчастье, но тут является какой-то безумец и старается помешать нам. Вот и приходится схватиться с этим безумцем...

Тимо достал из кармана карандаш и стал нервно чиркать по скатерти.

— Так вот. Этот закон и явился бы спасительным средством.

Тимо пожал плечами.

— Вы только подогреваете страсти, — сказал он и стал искать глазами официантку.

— Сами вы подогреваете, страсти. Прекрасно зная тяжелое положение рабочего класса, вы урезываете и без того низкую заработную плату...

— Я ничего не урезываю...

— Не ты, а те, за кого ты ратуешь.

— Время теперь такое трудное.

— Дело не во времени, — Комула тоже начал злиться. — Капиталисты для нас — те же унтамо. Вместо хлеба они подсовывают народу камень. Воспользовавшись холодом и бедственным положением народа, спекулируют. Хозяева верфи переводят заказы из Турку в Швецию. Рабочих увольняют. И в довершение ко всему готовят свою гвардию.

— Какую гвардию?

— Да будто ты не знаешь. Я просто диву дался, когда увидел, что делается в сельских местностях. Под видом занятий пожарной дружины проводится настоящая военная подготовка. Только вместо винтовок — палки. И винтовки, конечно, будут, когда понадобятся...

— Конечно...

Тимо усмехнулся. Затем подозвал официантку. И пока девушка подсчитывала, он спросил:

— Скажи, а правда, что Ленин в Финляндии?

Комула изумился.

— Не знаю. Не слышал. — Он и в самом деле не слышал.

Комула поинтересовался, откуда у Тимо такие сведения, но тот не ответил. Расплатившись, Тимо встал. Такой уж это человек: вечно торопится, все озирается по сторонам, в разговоре перескакивает с одного на другое, ничего не договаривая до конца.

— Мне пора, — и, едва кивнув на прощание, Тимо поспешил уйти.

В свое время Комула отказался от блестящей карьеры. Владелец одной из крупнейших газет предложил ему место фельетониста. «Станете признанным политическим обозревателем, фельетоны ваши будут издаваться отдельными сборниками, самого вас изберут в сейм, вы будете получать огромные гонорары», — уговаривал его газетный король.

Комула знал, что означало подобное предложение, и отказался. Отказался от легких денег, но зато сохранил нечто более важное. А Тимо Уусмаа стал заурядным писакой буржуазной прессы. И все же Комула не мог поверить, что Тимо думает так, как пишет. Слишком невероятным казалось ему это.

ВЕЛИКИЙ РУССКИЙ

В тот же вечер Комулу попросили немедленно прийти в партийный комитет. Там ему сказали, что русские товарищи обратились с просьбой предоставить убежище одному руководящему товарищу, который вынужден покинуть Петроград. Товарищ этот находится в Лахти, в местном отделении газеты «Тюёмиес», его нужно вывезти оттуда. Сделать это попросили Комулу: у него удобная квартира на окраине города, на Малми, сам он владеет русским языком.

Когда Комула дал свое согласие, его еще раз строго-настрого предупредили быть максимально осторожным, потому что этот русский — Ленин.

В поезде Комула всю дорогу думал, как надежнее укрыть Ленина. Одна мысль не давала покоя: какой же он из себя, этот вождь русских революционеров, о котором он, Комула, так много слышал? Ленин представлялся ему человеком высокого роста, видной наружности...

И когда ему навстречу поднялся самый обыкновенный, среднего роста человек и, улыбаясь, протянул руку, Комула даже растерялся.

— Что, товарищ Комула, не узнали?

Голос показался знакомым. Ба! Да ведь это же тот Самый русский, с которым он встречался в Хельсинки лет десять назад. Правда, тогда у него была другая фамилия. Так, значит, он, Комула, уже больше десяти лет знаком с Лениным и даже оказал ему некогда небольшую услугу?

Но вспоминать прошлое было некогда. Они стали обсуждать, как лучше организовать переезд: приказ об аресте Ленина сохранял силу и здесь, в Финляндии.

Вечером они сидели в вагоне третьего класса и приближались к Хельсинки. Ленин, устроившись в темном углу, притворился спящим. Комула всю ночь не смыкал глаз, считая станции. «Какое удивительное совпадение», — думал он. Десять лет назад его попросили найти русскую машинистку для одного человека. Тогда Комула не знал даже его настоящего имени...

Все шло хорошо. Рано утром они сошли на станции Тапанила, в нескольких километрах от Хельсинки. Ленин спокойно шел рядом с Комулой с таким видом, словно уже десятки раз бывал на этой станции.

Они на минуту остановились на перроне.

— А теперь куда? — спросил Ленин, улыбаясь.

— Сначала к нам, на Малми.

— Пешком?

— Да, пешком.

— Превосходно.

Утренний холодок предвещал солнечную погоду. Прохожих в этот час было мало, и никто не обращал внимания на двух мужчин средних лет, которые, тихо разговаривая между собой, шагали по дороге.

— Да, пока не забыл, — сказал Ленин. — Работает ли еще в университете товарищ Смирнов? Вы, наверное, знаете его? Преподаватель русского языка.

Комула знал Смирнова, но не мог с уверенностью сказать, остался ли тот на прежнем месте: ведь он, Комула, совсем недавно переехал в Хельсинки.

Надо как-то связаться с ним. Через него можно получать литературу, он же может помочь и кое в чем другом, говорил Ленин. Он был бодр и оживлен. Комула про себя не переставал удивляться, сколько у него энергии, у этого признанного руководителя русских большевиков.

— А Центробалт? Есть у вас с ним связь?

Комула не мог ответить и на этот вопрос.

— Ай-ай! Напрасно вы, товарищ, пренебрегаете такими славными соседями.

Комула стал оправдываться: контакты, конечно, есть и совместные действия тоже. Например, в Турку матросы во многом помогают рабочим...

Весело щуря лукавые глаза, Ленин присматривался к местности. Потом, сдвинув кепку на самый затылок, стал, оживленно жестикулируя, рассказывать о своих наблюдениях: о Финляндии, ее людях, природе.

Вскоре они уже сидели в маленькой квартире Комулы, пили кофе и продолжали беседу. Ленина интересовало буквально все: как живут финские рабочие, как обстоит дело с продовольствием, продолжаются ли стачки, имеют ли здесь рабочие представление о положении в России, что они думают о русской революции?

После кофе гостю предложили отдохнуть: не мешает и поспать после такой! дороги.

— Нет, я не устал нисколько, — ответил Ленин и попросил разрешения пройти в кабинет Комулы, поближе к книгам.

Ему не терпелось приступить к работе. Во что бы то ни стало надо закончить книгу о государстве. Ведь этот вопрос, вопрос о государстве, скоро может стать очень злободневным. Что делать со старым государством? Чем его заменить? Жизнь уже дает ответ на эти вопросы...

Объясняя свое нетерпение приступить сразу же к работе, Ленин словно извинялся перед хозяином.

В библиотеке Комулы он быстро нашел несколько нужных ему книг.

— Как удобно, когда под рукой такая богатая библиотека, — сказал он, подойдя к Комуле, и взял его за локоть. Ленин стоял перед плотно заставленными книжными полками, с восхищением разглядывая их. Комула был польщен. Книги — в сущности все его состояние. Книги и архивные материалы о рабочем движении, которые он уже давно собирает. II он был рад, что его книги пригодились Ленину.

Владимир Ильич взял с полки «Гражданскую войну во Франции» К. Маркса и «Террор» Мишле и, присев на край дивана, стал рассматривать их.

Так начался первый день жизни Ленина в Хельсинки, в небольшом домике на Малми. Он снимал с полки книгу за книгой, делал выписки и заметки. Наступил вечер, затем ночь, хозяева уже легли спать, а гость все сидел и работал.

Часы на стене отсчитали четыре удара. Комула проснулся и увидел, что в кабинете горит свет. Неужели гость все еще работает? Или, может, уснул и не погасил лампу?

Комула встал, подошел к двери, осторожно раздвинул портьеры. Ленин сидел за столом, лампа освещала его крепкие плечи и склоненную над книгами крупную голову. Постель, приготовленная на диване, ожидала его, белея нетронутыми простынями.

— Простите, товарищ, но надо и себя поберечь. Вы же приехали отдыхать...

— Нет, нет, дорогой друг. Отдыхать теперь было бы преступлением, — сказал Ленин живо и встал из-за стола, — барометр показывает бурю.

Ленин повернулся, и свет упал на его открытое лицо, широкий лоб и живые глаза, лукаво смотревшие из-под густых бровей.

— Понимаете, дорогой мой, — сказал он, ухватив Комулу за локти. — Мы идем к новому этапу нашей революции, величайшей из всех революций... И она, эта великая революция, не может миновать вашу страну... не может.

Эти слова Ленина заставили Комулу задуматься. Он никогда не сомневался, что революция придет в Финляндию. Но то, что она уже так близко, что к ней надо готовиться, — это было для него чем-то (новым, неожиданным.

На работе в редакции Комула все время беспокоился: «Как там на Малми? Только бы ничего не случилось...»

Несколько раз он выходил в соседнюю комнату звонить домой. Уже по тому, как спокойно отвечала сестра, он понимал, что дома все в порядке. Ему даже и спрашивать ничего не нужно было.

— У нас все в порядке, — говорила Айра. — Да... Пишет. И, кажется, чувствует себя хорошо. Да, да... Уже пили... Не забудь только принести ему газеты…

Успокоившись, Комула садился за работу.

СТАРИК ВЯХЯТОРППА

Лето так и не принесло решающих перемен. Голод в стране усиливался, жизнь становилась все труднее, и недовольство охватило всю Финляндию. Началось брожение и на селе. Кое-где уже пролилась кровь, в безоружных торппарей и батраков стреляли, их избивали дубинками.

Особенно всколыхнули всех события в Гуйттиси. Во время сенокоса там началась забастовка, и когда бастовавшие собрались у маслозавода, вдруг из-за поленниц, стоявших во дворе завода, по ним открыли стрельбу. Семь человек из бастовавших остались лежать на земле.

«Это случилось на юге, в наиболее зажиточной части Финляндии. А что делается в глухих отдаленных провинциях страны, где губительные заморозки и нужда — постоянные гости, где торппарей и батраков эксплуатируют еще более нещадно? Да, тяжелые времена настали и для села», — думал Комула.

Он хорошо знал деревенскую жизнь. Сам он был родом из деревушки, где только три семьи жили более или менее безбедно, а остальные четырнадцать прозябали в вечной нищете. О ней, о нищете, говорил измученный, тупой вид женщин, которые и в будни, и по воскресеньям носили одну и ту же юбку. О ней говорили усталые глаза мужчин, угрюмо шедших на работу. Нищета выглядывала из хмурых окошек покосившихся избушек и серых дощатых лачуг. Был у нее, у нищеты, и свой запах — сырой и затхлый, схожий с запахом плесени, пропитавший углы, где валялось тряпье, и бивший в нос сразу же при входе в жилье.

Однажды Комула увидел у редакции человека из родных мест, старого Вяхяторппа. Старик был в серой тужурке, в пьексах с потертыми голенищами. На голове у него была зимняя шапка, хотя стояла еще осень.

Комула очень обрадовался, увидев старика. Как у них дела? Все ли они живут там, на старом месте? И как вообще жизнь?..

— Да все там же... Живем помаленьку...

— Чего же мы тут стоим? Пошли ко мне, — спохватился Комула.

Они вошли в редакцию, Эту — впереди, старик, немного смущенный, — следом за ним. Сели, закурили и стали, улыбаясь, рассматривать друг друга.

Да, эта встреча была совсем иной. А вот пятнадцать лет назад...

Комула служил тогда переводчиком в сенате. В его обязанности входило переводить прошения торппарей и ответы на них. Ответы казались ему возмутительными — они были краткие и грубые. Совет был один: все споры с помещиками улаживать по-хорошему, землевладелец волен поступать со своей землей, как ему заблагорассудится, так что будьте покорны и послушны воле хозяев.

Однажды он переводил жалобу, поступившую с мест, где он родился. Он хорошо, во всех деталях знал дело, о котором шла речь. И каждого из подписавших жалобу знал. Конечно же, настырный Вяхяторппа был одним из ее авторов, его подпись стояла первой. За ним подписался Тунала...

— Да, как там старый Тунала, жив еще? — спросил Комула.

— Жив старик!

— Да ну! Крепко держится за жизнь старина...

— Крепко. Нашего брата, торппаря, не так-то просто согнуть да сломить и на тот свет отправить. Ему еще хочется увидеть, каким станет этот свет...

Старик говорил не спеша, положив йогу на ногу и обхватив руками колено. Потом, он протянул Комуле письмо и, пока Комула читал, внимательно следил за выражением лица редактора, пытался угадать, что тот думает о письме.

Комула читал и живо представил себе, как писалось это письмо. Как собирались торппари, хмурые, сосредоточенные. Конечно, вечерами, после работы. Как они сидели в полутемной избушке вокруг стола, с которого только что убрали картофельную шелуху и кружки из-под простокваши. Комула знал, что из-за пустяков торппарь не будет жаловаться на хозяина. Видно, здорово приперло, раз написали прошение.

Тогда, пятнадцать лет назад, Комула попытался было переговорить с начальником канцелярии, что, может быть, следовало бы проверить жалобу, сам вызвался поехать, выяснить на месте причины недовольства. Но начальник канцелярии ответил язвительно: «Ваше дело — перевести ответ на финский язык. Обо всем остальном есть кому позаботиться».

И когда вскоре после этого Комула случайно встретился с Вяхяторппа, старик, услышав, что эту служит в сенате, сразу насторожился, насупился.

— Ах, там, значит...

«Значит, и ты туда забрался, на шее народа сидишь», — казалось, было написано на удивленном лице Вяхяторппа. Так у них тогда разговора и не получилось. Комула пригласил старика на чашку кофе, но тот отказался. «Пожалуй, лучше держаться подальше от господ: хоть и знакомый, и парень в общем-то неплохой, но кто его знает, что он будет выуживать. Ведь он тоже сидит там, в сенате, эти бумажки сочиняет», — наверно, думал старик.

Старик Вяхяторппа приходил в Хельсинки ходоком по какому-то торппарскому делу, с жалобой в кармане. Но у Комулы он даже совета не попросил. Вскоре после этого Комула ушел из сената и стал редактором газеты.

Да, многое переменилось с тех пор. И вот они сидят, оживленно разговаривая, улыбаясь друг другу. Комула смотрит на старика и замечает, что морщины на его лице стали глубже, кожа на подбородке обвисла. Он, Комула, знает, как тяжела жизнь этих простых тружеников. Они выносливы и крепки, как сосны, что растут на мшистых скалах, не поддаваясь ничему, упрямо тянутся вверх.

— Да, мы тоже требуем сокращения рабочего дня, — рассуждал старик. — Ведь торппарям и батракам помимо всего и на своем участке поработать надо. Пусть он и не свой, арендованный, но все же... Глядишь, со своей картошкой и хлеба на дольше хватит. Так что восьми часов отработок на хозяина с нас достаточно.

Комула был согласен со стариком. Он не торопился кончить разговор, хотя на редакторском столе лежала очень спешная работа.

— Я слышал, что у вас там даже оружие было пущено в ход? — спросил Комула.

— Да, было дело, — и Вяхяторппа сразу оживился: видно, этот вопрос для него самый больной. — Господа у нас спесивые, злые. У них теперь и свои отряды есть. Отряды самообороны. Вернее, конечно, было бы сказать, отряды «мясников». Так о них говорят.

И старик стал обстоятельно рассказывать:

— Дело было в июле, двадцать восьмого числа. У нас тогда бастовали. И вот, чтобы задушить забастовку, понавезли к нам всяких штрейкбрехеров бог весть откуда: и из соседних волостей — из Соухиярви, из Карвиа и даже из Хяменкюре. У них с собой было оружие. А мы этого не знали. Пошли мы, стало быть, посмотреть на них и кое-что сказать им. Они работали на поле хутора Тахло. Мы с дороги стали кричать им: «Не мешайте нам бастовать!» А исправник — он тоже был там — велел нам убираться. Мы, конечно, ни с места — стояли-то мы на проселке. Ну, а раз мы не ушли сразу, больше им ничего не (надо было. «Ну, держитесь, сейчас из вас котлеты будут!» — крикнул кто-то из них. И штрейкбрехеры набросились на нас. Туг и пошла драка. Одному из наших косой руку перебили, многих ножами поранили. Да оно и понятно, у нас-то ведь с собой никакого оружия не было.

До этой заварухи дело не дошло бы, если бы не господа из Хельсинки. Они все это подстроили, — говорил старик. — За день до этого приезжали прокурор Свинхувуд и сенатор по делам полиции Серлациус. Хозяева уже готовы были уступить: работа-то у них стояла. Сенокос еще не был закончен, да и пора приниматься за жатву. А господа приехали, поговорили с хозяевами — и те сразу ни в какую. Ночью из пяти волостей насобирали штрейкбрехеров. Вот и произошло кровопролитие... Уж действительно — свиная голова, этот Свинхувуд, — горячился старик. — Какой же он блюститель законов, коли сам подбивает людей на такие дела! А наш хозяин как почувствовал, что Свинхувуд за них, так сразу с револьвером в поле пошел. И только мы заикнулись о плате, о сокращении рабочего дня, давай на нас орать: «Жрите навоз и запивайте навозной жижей!..» Так и сказал, сволочь этакая.

Должна же и на господ найтись какая-нибудь управа. А то уж совсем они обнаглели. Нельзя людей так мордовать, как в царское время... — сердито закончил старик.

Перед Комулой лежало решение собрания торппарей, которое принес Вяхяторппа. Старик просил довести это решение до сведения правления социал-демократической партии.

Просматривая подписи под протоколом, Комула увидел, что старый Вяхяторппа носит фамилию Карпакко. «Танели Карпакко, владелец Вяхяторппа» — было выведено под протоколом. Комула спросил, не родственники ли старику те Карпакко, что живут в Турку.

— А как же, мы одного роду-племени. Там, в Турку, мои племяши. Брат жил на хозяйской земле в Лаукко, но его согнали, выселили. Да и я побаиваюсь, что с нами тоже выкинут теперь такую штуку...

— Не думаю. Рабочий класс теперь не позволит, — заверил Комула, но то, что рассказал старик, встревожило и его.

Потом старик заговорил о том, что, поскольку господа повсюду спешно точат ножи и кое-кому уже довелось этих ножей отведать, то односельчане просили его выяснить, где они, торппари, могут получить оружие.

Комула посоветовал обратиться к партийному руководству.

Они попрощались, и старик ушел. Комула смотрел из окна ему вслед. Старый Вяхяторппа неторопливо шагал по улице, глубоко засунув руки в карманы тужурки. На углу он остановился и еще раз оглядел здание редакции.

Комуле вспомнилось детство, когда они с матерью кочевали с одного места на другое. Мать работала то у одних хозяев, то у других.

Один год батрачила в деревне, где жил Вяхяторппа с женой и двумя сыновьями. Эту знал сыновей старика. Теперь они взрослые. И видно было, как старик гордится ими: вот каких, мол, орлов вырастил!

В их деревне дети зимой на улице не играли: босиком на мороз не выйдешь, а обуви не было. А если у кого и была, то ее берегли. Из избы в нужник бегали босиком. Прибегут обратно — пятки красные, и сидят у плиты, отогревают ноги. Или в лучшем случае шлепали в больших, одетых на босу ногу, отцовских опорках.

Так жили тогда. Так же, судя по рассказам старика Вяхяторппа, живут там и теперь.

Но теперь и туда, в глухие нищие деревушки, доходит гром борьбы, предвещая большие перемены.

ЖИЗНЬ НА ТОРППАЛА-ГОРЕ

Супругов Карпакко не назовешь домоседами. Они часто уходят в город. То на какой-нибудь вечер, то в гости, а то просто на рынок. Яли и Айни, наоборот, предпочитают сидеть дома.

По воскресеньям обе семьи спят долго. Но вот, наконец, на половине Висаненов начинается хождение: встала Айни. Тогда поднимается и Эстери. Топит печку, одевается, причесывается, раздвигает занавески на окнах, и в комнате сразу становится светлее.

Аукусти лежит на боку и, лениво покуривая, следит за хлопотами жены. Эстери ворчит:

— Яли по воскресеньям варит кофе жене, а не валяется, как ты, лежебока.

— Ну так и иди к нему.

Эстери, не ожидавшая такого грубого ответа, растерянно останавливается с горящей берестой в руке. Береста свертывается в трубочку, густой черный дым втягивается в плиту. Аукусти и сам замечает, что вышло немножко грубовато.

— Иди... ну и скажешь же ты, — сердится Эстери и укоризненно смотрит на мужа.

— Ну конечно... раз там такая сладкая жизнь...

В комнате воцаряется молчание. Эстери куда-то уходит. Аукусти неторопливо поднимается, начинает одеваться. Но когда Эстери возвращается, он все еще сидит на кровати, свесив босые ноги.

— Надень ботинки, пол-то холодный.

Натягивая теплые шерстяные носки, Аукусти примирительно замечает:

— У Аукусти Карпакко женка не ленивая. Ей подавать в постель не надо...

— Айни тоже не ленивая. Только Яли повнимательнее и любит жену больше, чем некоторые.

— Больше, чем кто?

— Больше, чем один брюзга.

И это говорится в таком миролюбивом тоне, что сразу исчезает недавняя натянутость. Эстери уже воркует, что им, женам, хотя они всего лишь жены простых рабочих, тоже нравится, когда за ними иногда поухаживают и когда к ним проявляют внимание.

— Еще бы не нравилось... — бурчит муж.

Карпакко любит читать, и если он берется за книгу, не дай бог его потревожить. Эстери сама никогда не читает и ей даже дела нет, что это ее Аукусти ищет в книгах.

У Висаненов читают оба. Главным образом толстые романы. Иногда Яли берет сына на колени и читает вслух, но мальчик скоро начинает ерзать и соскакивает на пол. А Айни сидит рядом с мужем и, обняв его, слушает, как он читает, ровно и выразительно.

Так идет жизнь в обеих семьях. У мужчин случаются неприятности на работе. Бывают забастовки — и тогда с деньгами становится туго. А жизнь и без того все труднее и труднее.

Эстери и Айни вместе ходят на рынок и все чаще приходят домой расстроенные. В Раунистуле они знали одно место, где еще недавно можно было купить хлеб у спекулянтов. Правда, стоил он дорого. А осенью его и там не стало. Денег не хватает, и приходится продавать вещи или закладывать в ломбарде. «Как же живут те, у кого семьи большие?» — удивляются Эстери и Айни: они и то едва концы с концами сводят.

Да, конечно, земля в их стране не плодородная. С каменистых полей и болот богатый урожай не возьмешь, хотя труда и немало положишь. Уж кто-кто, а Аукусти Карпакко это знает. Одно ему непонятно. Пусть время трудное, но можно же завозить хлеб из России, чтобы его всем хватало. Но, видимо, не хотят возить. И не знает Карпакко, что хлеб завозят по-прежнему, только отправляют его почему-то на север...

Аукусти вступил в отряд рабочей милиции, созданный для поддержания порядка в городе. Начальником отряда был человек энергичный, деловой, и милиция справлялась со своими обязанностями гораздо лучше, чем. прежняя полиция.

Как-то, возвращаясь с занятий, Аукусти проходил мимо магазина, где работал Энокки, и решил зайти повидать брата, узнать, как он живет. Энокки, обычно молчаливый, сегодня был на редкость словоохотливым. Братья разговаривали долго. Иногда Энокки отходил к покупателю, отрезал талоны от карточек, отвешивал хлеб и опять возвращался к Аукусти. Облокотись о прилавок, они продолжали разговор.

Энокки все предостерегал брата, уговаривал не связываться с красногвардейцами. Уж он-то ни в какие гвардии не пойдет. Вот и управляющий «Валио» говорит, что вооруженная борьба противоречит принципам кооперации. Энокки придерживался мнения, что кооперация должна действовать лишь там, где дело надежное, прибыльное. Он согласен с Маркканеном, что лучше купить пачку кооперативных акций, чем браться за оружие и добиваться чего-то большего. Кто знает, чем там кончится, а тут уж точно в конце года на акции что-нибудь получишь. И если дела пойдут хорошо, то на твою долю достанется кругленькая сумма. И так понемногу, глядишь, у каждого жизнь будет лучше и лучше.

— То-то и видно, что лучше становится, — возразил Аукусти насмешливо.

— Нет, я серьезно.

Долго еще Энокки уговаривал брата отнести винтовку обратно.

— Не отнесу, и не думай... Я знаю, что делаю, — сказал Аукусти и, повесив винтовку на плечо, с важным видом стал спускаться по крутым ступенькам каменного крыльца.

Эстери пришлось пойти работать. Сиркку она на день оставляла у Айни. Иного выхода не было. Айни тоже устроилась бы на работу, но она была уже на последнем месяце.

Вскоре Айни ушла в родильный дом. Яли по пути на работу каждое утро относил сына к бабушке, на Корппола-гору. Обычно мальчик всю дорогу дремал, прижавшись к отцу. Но иногда они разговаривали:

— Папа, а ведь Паво плохой.

— Почему же?

— Он плюется и дерется... И на бабушку плюется...

Яли не знал, о каком Паво идет речь, но все же сказал:

— Конечно, Паво нехороший мальчик.

Когда они приходили к Висаненам, старика уже не было — он успевал уйти на работу, не дождавшись сына.

Наказав малышу слушаться бабушку, Яли бросался догонять отца. А малыш оставался на весь день на попечении бабушки.

У бабушки ему было неплохо. У нас всегда припасено для внучонка что-нибудь вкусное: то пряник, то яйцо, то чашка молока. И где только она ухитрялась все это доставать в такое время?

Старик Висанен любит беседовать со своим толстощеким внучонком.

Как-то в субботу, окончив работу раньше обычного, старик решил постолярничать в своем сарайчике. Яли где-то задерживался, и мальчик играл во дворе. Увидев деда, он пошел следом и остановился в дверях сарая. Здесь он был впервые. И чем дольше смотрел, тем больше изумлялся.

— А это не все твое... — сказал вдруг-малыш.

— Что это? — спросил дед, не поднимая головы.

— Эти иглушки... вот эти...

И малыш показал на развешанные по стенам пилы, рубанки, сверла, модели...

— Ты уклад их?

— Вот как... Ты говоришь, что я их украл?

— Уклад.

— Так ты, значит, обвиняешь меня в воровстве...

Старик обернулся и посмотрел на внука. «Откуда ему пришло такое в голову?» — думал он, вынимая непослушными пальцами стружку из рубанка. И затем с самым серьезным видом, словно оправдываясь, сказал:

— Ах, вот как... значит, ты меня называешь вором? А знаешь ли ты, что никто не называл старика Висанена вором?

Было что-то трогательное в той важной степенности, с какой разговаривали старый Висанен и маленький белоголовый карапуз в красных полосатых варежках.

В свое время Яли доставил старикам Висаненам большие огорчения: все думали, что Яли обманул дочь Ялонена, сбежал. Старик тогда даже перестал ходить в Рабочий дом, людей стыдился. Он знал, что о таких делах любят посудачить...

Старики очень любили внука. Нравилась им и невестка: Айни перенесла все, что случилось, никому не жалуясь, даже ни разу ничего плохого не сказала о Яли.

Зато с сыном у старика Висанена и теперь нередко случались споры.

Старик был одним из тех, кто организовывал в городе первые рабочие объединения. В этих объединениях сильно было влияние просветительских идей. Рабочих уверяли, что у них и у их хозяев общие интересы, что при взаимопонимании можно построить мост, связывающий труд и капитал. О таких мостах мечтал и Висанен. Своим идеалам старик остался верен и теперь.

Эту Салин и многие другие нынешние руководители социалистов призывали к решительной классовой борьбе, и, хотя старый Висанен не мог принять этих новых идей, он по-прежнему участвовал в рабочем движении, потому что сросся с ним всей душой.

А сын его шел новыми путями.

В КРАСНУЮ ГВАРДИЮ

Все эти недели Ялонен был страшно занят — надо было укрепить отряд Красной гвардии. Он переговорил со многими рабочими. Никто по был против того, чтобы организовать сильный отряд. Но где взять оружие?

— Попросим у русских, — предложил Юкка, и сказал оп это таким тоном, словно дело было уже почти улажено.

В штаб Красной гвардии, расположившийся в Рабочем доме, один за другим приходили рабочие и просили записать их в отряд. Старик Анстэн почти все свободное время просиживал в штабе, помогая Юкке. Вскоре были составлены списки и вывешено расписание занятий. Руководили обучением русские матросы.

За лето Тойво сильно вытянулся и возмужал. Он выглядел старше своих лет. Когда на верфи стали организовывать отряд, он тоже хотел записаться в красногвардейцы, но его не приняли. И Тойво решил поговорить с Юккой.

— Значит, ты хочешь в Красную гвардию? — Ялонен пристально посмотрел на Тойво: что ни говори, серьезный парень, давно у него в бригаде не было такого старательного и выносливого подручного.

— Я-то хочу, да вот не берут... — вздохнул Тойво.

Юкка обещал помочь.

На другой день Тойво дождался Ялонена у подъезда Рабочего дома, и они вместе прошли в штаб Красной гвардии.

— Послушайте, друзья, как же нам быть с сыном Венну? — сказал Ялонен с таким озабоченным видом, словно предстояло решить очень трудный вопрос.

— А что такое? — спросил Анстэн, глядя поверх очков, съехавших на самый кончик носа.

— Дело в том, что он слишком молод. Пацан еще. И к тому же беспартийный... и не член профсоюза...

— Нет, я член профсоюза и на все собрания хожу, — возразил Тойво, умоляюще оглядывая рабочих.

— Да, тяжелый случай, — вслух подумал кто-то.

— А что, если парня принять в партию? Иначе ему нельзя дать винтовку.

— Да, конечно, сперва надо вступить в партию. Понимаешь, парень?

Что ж тут понимать? Оружие принадлежит рабочим организациям и дают его только людям проверенным — членам этих организаций.

Для Тойво давно уже было ясно, что, когда придет пора, он тоже вступит в социал-демократическую партию. Он состоял в союзе Иханне-Лийтто[8], а весной вошел в молодежное объединение. Теперь он может вступить в партию. Ну что ж, вступим. Ведь он и так уже участвует во всем наравне со взрослыми.

Так Тойво Халонен в четырнадцать лет стал членом социал-демократической партии Финляндии. Тогда же его приняли и в Красную гвардию, записали во вторую роту.

Тойво был вне себя от радости, он почувствовал себя совсем взрослым. Роты, взводы... Раньше он читал о них только в книгах...

Тойво дали винтовку, и этот день для него был настоящим праздником. Возвращаясь домой в тот день, Тойво Досадовал, что уже успело стемнеть и никто не видит, как он шагает через двор с винтовкой на плече.

Когда Тойво вошел в комнату и поставил винтовку в угол, рядом с вешалкой, Халоска вздрогнула:

— О господи!.. Отнеси сейчас же обратно, слышишь! Сейчас же!

— Да это только для порядка...

— Ах, для порядка! Ты слышишь, что тебе мать говорит? Отнеси сейчас же... — настаивала Халоска.

— Не отнесу.

Впервые в жизни Тойво не послушался матери.

Он принялся чистить и смазывать свою винтовку. Сеппо стоял рядом затаив дыхание. Вот это да, настоящая винтовка! И Тойво был в его глазах большим и сильным, почти богатырем.

— Не подходи близко, — крикнул Сеппо зашедшему к ним Лассэ Ялонену. Вдвоем они наблюдали, как Тойво чистит оружие.

Вечерами отряд собирался во дворе Рабочего дома. Ялонен, назначенный командиром роты, обходил строй, чуточку более строгий, чем обычно.

В груди у Тойво екнуло, когда Ялонен взял его винтовку и стал осматривать ее. Потом Юкка протянул винтовку обратно, и по выражению его лица Тойво понял, что все в порядке.

ПРАЗДНИКИ И БУДНИ

Халоска сидела в церкви на своем обычном месте и старалась слушать воскресную проповедь пастора Ренквиста. Но что-то мешало ей сосредоточиться, какая-то внутренняя тревога не давала вникнуть в содержание проповеди. Она видела лишь маленькие, круглые глаза пастора, которые он то и дело устремлял вверх, да белоснежный воротничок на его сутане. Халоска была верующей всю жизнь. Венну, бывало, подшучивал над ней. А когда Венну умер, она стала чаще ходить в церковь, заводила, дома разговоры о жизни в раю, о милосердии божьем.

Ренквист служил благодарственный молебен в честь дня в Борках.

Почти тридцать лет тому назад, в 1888 году, в этот день, 30 сентября, в России у станции Борки, неподалеку от Харькова, произошло крушение поезда. Царский поезд сошел с рельсов. Погибли двадцать человек. Но император Александр III, императрица и цесаревич (позже царь Николай II) и вся царская свита остались невредимы. Каждый год во всех церквах благодарили бога, совершившего чудо и спасшего «милосердного государя».

И хотя царя уже не было, Ренквист по-прежнему с усердием служил молебен, к которому многие националистически настроенные финские священники даже при царе относились с пренебрежением, выражая этим свою неприязнь к дому Романовых. Пастор читал свою проповедь самозабвенно.

Халоска уже не раз думала о том, как это священники умеют так здорово управлять своим голосом. Звучит он у них совсем иначе, чем при обычной речи, и дрожит как-то странно, и такое в нем сострадание, такая любовь к людям...

— Суть веры христовой — в любви, — поучал Ренквист. — Раздоры уводят нас от Христа. А без любви к ближнему человек подобен угасшему светильнику в вечной темноте... Христианин всегда должен быть защищен от мирских искушений, ибо красный дьявол подстерегает его повсюду...

Пастор осмотрел свою паству, заметил, что ее составляют главным образом женщины (все в черных платьях, в черных платках, с черными молитвенниками в руках), и неожиданно повысил голос:

— Изгоним же его из нас, это исчадие зла! И кто осмелится поднять руку на высшую власть, тому надо отсечь руку...

Халоска вздрогнула. Она вдруг поняла, что ее тревожило. Едва кончилась служба, она поспешила домой. Она думала о Тойво. Она знала, какая беда угрожает ее сыну. И даже смерть Тенхо казалась ей теперь наказанием божьим.

Придя домой, Халоска схватила винтовку, стоявшую в углу за кроватью, и понесла ее на чердак. Винтовка казалась ей тяжелой и страшной. Спрятав ее, она медленно спустилась вниз.

Было воскресенье, Халоске некуда было торопиться. К знакомым она не ходила, и у них мало кто бывал. Даже Старина что-то давно не заходит. Вся во власти непонятных чувств, Халоска пошла в прачечную. Развела огонь под котлом, потом сходила домой, переоделась и принялась за работу.

Старый Халонен церковь не посещал. По воскресеньям, когда все расходились по своим делам, он оставался дома один.

Смеркалось. В плите весело потрескивал огонь, слабо освещая сквозь конфорки комнату. Старик слышал, как пламя бьется в топке, и, подходя к плите, чувствовал, как от нее пышет жаром.

Расхаживая взад-вперед по комнате, старик стал напевать себе под нос:

Глуха и черна эта вечная ночь.

Пробили часы две-на-дцать...

По лицам усталым струится пот,

Ра-бо-чие дре-млют, сидя.

Голос его дрожит, и кажется, песня вот-вот угаснет.

Так же черна и работа в аду,

Где хлеб мы себе добываем.

Купил капитал за бесценок меня —

Всю кровь и по-след-ни-е си-лы...

На вечерах в Рабочем доме старик Халонен никогда не поет, там он только слушает, как поют другие. Вот дома — другое дело. Начинает он тихо, словно подыскивая мотив, потом голос его становится громче, песня звучит уверенно, задушевно:

Я о во-ле народной тоскую.

Встань, рабочий миллионный люд!

В бой стремлюсь за свободу свя-ту-ю,

Где, как ро-зы, зна-ме-на цве-тут...

Песня нравится Халонену. В ней говорится о страданиях рабочего люда, о его горькой жизни. Каждая строка словно о нем самом.

Старик Халонен ослеп более десяти лет назад. Раньше Халонен был каменотесом. Однажды взрывали скалу красного гранита, заряд динамита почему-то не взорвался, и десятник сказал: «Сходи-ка, Халонен, узнай, в чем там дело».

Халонен вышел из укрытия и направился к скале. Он был уже в нескольких метрах от нее, когда грохнул взрыв, страшная сила сбила его с ног, и он потерял сознание.

Очнулся он в больнице. Кругом стоял сплошной мрак, а в голове была жгучая боль. Он сразу понял, что дело плохо.

Не одну неделю пролежал Халонен в больнице. Врачи удалили осколки камня из глаз, зрение он потерял навсегда. Потом была долгая тяжба с компанией.

Хозяева компании отказались платить пособие за увечье. Они считали, что Халонен во всем виноват сам. Юристы нашли в кодексах законов соответствующие статьи и доказали это. И так как в договоре о найме подобные несчастные случаи оговорены не были, Верховный суд вынес решение, что хозяева каменоломни не обязаны выплачивать пострадавшему пособие. Так и кончилась эта судебная волокита, тянувшаяся почти год.

Правда, после этой истории с Халоненом каменотесы настояли на том, чтобы в контракты были внесены пункты, особо оговаривающие подобные случайности.

Халонен получил небольшое пособие от общины и на эти деньги жил у своего сына Венну. И после смерти Венну он оставался с его семьей.

Он по-прежнему посещает все собрания и вечера в Рабочем доме, сидит прямой и неподвижный. «Дух Илкки[9] должен жить в рабочем человеке, — говорит старик. — Надо стоять и бороться за свои права, стоять и бороться, бороться хоть до виселицы, но не сдаваться».

На Комулу, который часто выступал в Рабочем доме, этот слепой старик в первом ряду, в поношенной сермяжной куртке, с мозолистыми руками, державшими узловатую палку между колеи, производил неизгладимое впечатление.

Узнав, что Комула уехал, старик огорчился. «Он такой хороший оратор, этот Комула. Конечно, там, в Хельсинки, умные люди теперь нужнее».

Деда в Рабочий дом сначала сопровождал Тенхо, потом эта обязанность постепенно перешла к Тойво.

Тойво охотно соглашался быть поводырем деда. По вечерам в Рабочем доме интересно, встречаешь приятелей-мальчишек, можно брать книги из библиотеки, смотреть репетиции драматического кружка.

Подобно старому солдату, который любит поделиться фронтовыми воспоминаниями, старик Халонен всегда не прочь поговорить о своих прежних работах. Для него это самые дорогие воспоминания. Проходя медленным, неуверенным шагом по городу в сопровождении внука, он иногда вдруг останавливается и, словно зрячий, смотрит на какое-нибудь здание.

— Вот эту арку обтесали мы с Кронсбергом. Постой, сколько же лет с той поры прошло? Да мне было тогда за сорок, теперь — шестьдесят три. Да, уже больше двадцати лет. Тебя тогда еще и на свете не было...

А на другой улице старик показывает на большой угловой дом.

— Вот эту каменную стену я строил. Вот эту. Три года на нее ушло...

Тойво рассматривает огромное каменное здание, его шероховатые серые стены, возвышающиеся, словно скала, и ему кажется невероятным, что такой замок возведен руками деда.

А старик указывает пальцем:

— Смотри... На арке ворот... вон там... две медвежьи головы и венки. Видишь? Мы их вырезали со стариной Халбери. У него еще венок получился чуть поменьше моего. За это нам срезали тогда половину платы.

Когда-то в молодости, много-много лет назад, старик Халонен побывал в Америке, но об этой поре своей жизни он не любил вспоминать. Изредка только с усмешкой говорил, что так он и не попал в Америке на тот рудник, где золота можно настрогать даже деревянным ножом сколько душе угодно... Он работал в Питсбурге, на большом чугунолитейном заводе. Осенью началась безработица, и его как новичка уволили одним из первых. Зима прошла в мытарствах и скитаниях по стране, языка которой он не знал. К тому же он страшно тосковал по дому и решил уехать обратно на родину. Одолжив у товарищей денег на дорогу, Халонен вернулся в Финляндию.

Там, в Америке, он выучил печальную песню о тяжелой жизни рудокопов. Там, за океаном, ему тоже довелось познать эту жизнь. Встречал он и человека, сложившего эту песню, и даже познакомился с ним. Это был финский социалист Сантери Мякеля.

Быть может, поэтому старику так полюбилась песня, и частенько, оставшись наедине, он напевает ее.

ПОДНЯТЬ ФЛАГИ!

Фомин торопился. Нужно было подремонтировать две подводные лодки хотя бы настолько, чтобы отбуксировать их в Хельсинки, прежде чем залив замерзнет. Лодки нельзя оставлять на зиму в Турку: кто знает, что может случиться, а дирекция верфи всячески затягивает ремонт.

Только полы черной шинели широко разлетались по сторонам, когда Фомин, перемахивая через несколько ступенек, поднялся на корабль.

Капитан Юшкевич собирался куда-то уходить. Заметив Фомина, оп остановился на палубе. Капитан стоял, насупясь, заложив руки за спину.

— Я прибыл сообщить, что Центробалт приказал поднять красные флаги на всех кораблях.

— Что это еще за комедия? — сердито спросил Юшкевич. Ему не правилось, что этот инженер часто бывает на канонерке. «Сидел бы на верфи и следил за ходом ремонтных работ. Что ему здесь надо?»

— Завтра красный флаг должен быть на флагштоке. Я прикажу Демину проследить за исполнением...

Фомин отдал честь и ушел.

Юшкевич в растерянности остался стоять на палубе. Скривив губы в презрительной усмешке, оп смотрел, как запросто Фомин заговорил с каким-то матросом. «Ишь, за руку здоровается. Тоже мне, офицер, с матросней запанибрата...»

Фомин и Демин присели на корме. Несмотря на холодную погоду, Демин был в одной тельняшке с засученными рукавами.

— Ну что ж, сделаем! Все будет в порядке! — сказал Демин. И они пожали друг другу руки.

Между Кронштадтским Советом матросских и солдатских депутатов и Петроградским Временным правительством давно уже шли трения. Все базы Балтийского флота поддерживали кронштадтцев. Правительство приказало распустить Центробалт. В ответ на это балтийцы отказались выполнять какие бы то ни было распоряжения правительства. В знак протеста Центробалт решил поднять на всех кораблях красные флаги и те опускать их до тех пор, пока власть в России не перейдет к Советам. Матросы требовали созыва съезда Советов, прекращения травли Ленина, требовали действий — похода на Петроград и ареста сидевших там десяти министров-капиталистов.

Осенью скалы Корппола-горы выглядят серыми, мрачными. Но и на них своя жизнь, свои обитатели. Лениво взмахивая крыльями, на сосну, покачивающуюся на вершине горы, садится ворона и, вытягивая шею, исторгает протяжные «кар-кар-кар!»

А вот с камня на камень перескакивает трясогузка. Налетит порыв ветра, и она опять подскочит и перепрыгнет далеко вперед. Веселая птица — все пританцовывает...

Аукусти Карпакко с улыбкой следил за трясогузкой. Они с Сиркку стояли на самой вершине Корппола-горы.

На берегу шумели, роняя шишки и иглы, низкорослые сосны. Их ветви гнулись, но не ломались. У Аукусти была мысль съездить на рыбалку. Давно не бывал. Да разве поедешь! Когда на море такая волна, о рыбалке и думать нечего.

Порой казалось, что на западе между тучами уже появляется просвет и проглядывает синева.

Девочка взглянула на отца. Ей так хотелось увидеть солнце. Вдруг сзади посветлело. Аукусти обернулся — и в самом деле! Там, на востоке, в тучах появился разрыв, пробился долгожданный луч солнца...

Внизу по-прежнему бились о камни и пенились волны, над пучиной стлались тяжелые серые тучи, но уже стало заметно светлее. Ухватившись ручонкой за сильную руку отца, Сиркку вдруг запела тонким голоском заклинание, слышанное от матери:

Не скрывайте, тучи, солнца,

Прочь уйдите и развейтесь,

Пусть оно нам ярче светит!

Сиркку любит гулять с отцом, но сегодня очень холодно.

— Папа, пойдем домой...

Сиркку уже большая, скоро ей шесть лет, а когда она говорит таким жалобным голосом, Аукусти, как маленькую, берет ее на руки. И девочке это нравится.

Вот и теперь Аукусти наклонился:

— Ну, иди к папе на ручки.

Девочка обвила ручонками шею Аукусти, и они стали спускаться с горы. Сиркку смотрела на город. Отсюда казалось, что он находится еще дальше.

Вдруг отец остановился. Впереди, внизу, на мачте канонерской лодки опять развевался красный флаг.

Сиркку заглянула отцу в глаза:

— Папа, что?

— Ничего, — ответил Аукусти, улыбнувшись дочери.

Утром на канонерке был поднят красный флаг, но вскоре его спустили. А теперь он снова на мачте, и там, на другом берегу, на складах, тоже развевались два красных флага. Что бы это могло значить — русские повсюду подняли красные флаги? Или, может быть, они свергли Временное правительство?

Но в газетах об этом ничего не пишут. Сообщалось, правда, что отношения между флотом и правительством стали еще напряженнее. «Что бы это значило?» — ломал голову Карпакко.

Ночь на канонерской лодке прошла бурно. Уже накануне пошел ропот: все говорили о поведении капитана Юшкевича, который, угрожая пистолетом, заставил снять красный флаг.

С вечера в береговом карауле стоял Ильин. Сменившись с вахты, он прошел в кубрик к Демину и рассказал» ему, что капитан уходил куда-то и вернулся на лодку в сопровождении двух штатских, по-видимому, финнов.

— А потом? — спросил Демин.

— Они долго были у Юшкевича. А когда уходили, оба несли под мышкой по тяжелому свертку. Мне показалось, что это были винтовки…

— Винтовки? — Демин так резко вскочил с койки, что под тельняшкой обнажилась мускулистая грудь с татуировкой.

— Да... мне так показалось, —проговорил он тихо, — Ну, а ты что?

— Я? Хотел спросить у них. Но так и не спросил, потому что сам капитан провожал...

— Болван! Что же ты не сообщил сразу?

— Я думал, что...

Ильин растерянно умолк.

— Ты думал! Тоже мне — страж революции...

Демин стал торопливо одеваться. Нахлобучив бескозырку, сказал повелительно:

— Пошли.

Илья Кардаев и Ильин последовали за председателем судового комитета. Прошли прямо на склад оружия.

— Сколько винтовок числится на лодке? — спросил Демин у боцмана.

Заикаясь, тот стал докладывать. Не хватало четырех винтовок.

— Отвести его в карцер. Свистать всех наверх.

Весь экипаж был поднят на ноги. На канонерке захлопали двери и люки. Замелькали тельняшки, на палубу сбегались матросы.

Демин немедленно послал за Фоминым. Вместе они прошли в каюту капитана.

Юшкевич сидел на краю койки. Угрюмый, с окладистой черной бородой, капитан казался старше своих лет. Он не спеша оделся и, стоя спиной к вошедшим, спросил, в чем дело.

— Винтовки? Я передал их представителям Красной гвардии.

— Неправда. Красногвардейцы обратились бы к нам.

Но на всякий случай Фомин послал Демина к Илонену.

Демин быстро вернулся: в штабе Красной гвардии об этих винтовках ничего не знали. Стало ясно: оружие продано белым.

Срочно собрали судовой комитет. За столом были Фомин, Демин, Илья Кардаев в качестве секретаря и еще два члена комитета. Юшкевич сидел посередине кают-компании. Сперва капитан вел себя вызывающе, но потом, роняв, что дело грозит принять серьезный оборот и матросы не намерены с ним шутить, сник. С потерянным видом он смотрел на фуражку Фомина, лежавшую на столе.

Больше всех говорил Демин. Упершись кулаком в стол, чеканя каждое слово, он обвинял Юшкевича в предательстве дела революции.

Капитан вздрогнул, взглянул на матросов. Никто не выступил в его защиту.

— Только так можно расценивать подобные поступки! Глумиться над красным флагом и продавать оружие врагам революции! Да из этих же самых винтовок будут стрелять в нас или в наших товарищей, финских рабочих! Верно я говорю? — Демин обвел взглядом своих товарищей.

— Но вы же даете оружие красным. Я знаю, — пытался оправдываться Юшкевич.

— Без распоряжения Центробалта мы не отдадим никому ни одной винтовки. А если Центробалт прикажет — тогда другое дело. Ему все должны подчиняться.

— Центробалт распущен, — не уступал Юшкевич.

— Распущен? Это мы еще посмотрим!

— Все ясно! Чего тут препираться.

— Да, все ясно. Давай решать.

Ильин был потрясен. Он совсем не предполагал, что дело настолько серьезно. Может быть, лучше было бы ему молчать, не рассказывать ничего. Ему стало жаль капитана, который сидел, низко опустив голову.

Слово опять взял Фомин.

— Мы предупреждали Юшкевича еще во время корниловского мятежа. Помните? — Фомин обращался не к капитану, а к матросам, — Но Юшкевич продолжал контрреволюционную деятельность. Революционные моряки должны очищать свои ряды от изменников...

Фомин говорил негромко, но убедительно. Тем временем Демин набросал что-то на бумаге, а затем зачитал чуть дрожащим голосом:

— Поскольку стало известно и подтвердилось, что бывший капитан лодки Юшкевич совершил тяжкое преступление против революции, — Демин кашлянул, — в тот решающий момент, когда контрреволюция пытается разогнать наши революционные демократические организации и разбить наши силы, предлагаю, — Демин снова прокашлялся, — изменника Юшкевича приговорить к расстрелу. Есть другие предложения? Нет. Ставлю на голосование. Кто «за»?

Все подняли руки. Только одна рука поднялась медленно, неуверенно. «Ильин, — заметил Демин и подумал: — Надо с парнем провести работу, объяснить ему. Многого он еще не понимает...»

Именем революции капитан Юшкевич был приговорен к расстрелу. Такова была неумолимая логика революции.

Фомин сказал, что надо поставить в известность Центробалт, и поручил Демину связаться с Хельсинки.

К утру ветер чуть стих, начал моросить мелкий дождь. Аукусти решил все же съездить на рыбалку. Быть может, удастся поймать на уху. В такое дождливое утро рыба обычно хорошо клюет.

Сырой, промозглый туман уже рассеивался, когда Аукусти стал вычерпывать воду из лодки. Отвязав лодку, он направился вниз по реке.

Проплывая мимо канонерки, стоявшей около парома, Аукусти взглянул на мачту. Флаг был на месте, по-прежнему гордо развевался над судном. Там, наверху, порывы ветра были, видимо, сильнее: слышно было, как хлопает мокрое полотнище.

Аукусти заметил, что на палубе канонерки происходит что-то странное. Несколько матросов толкали вперед чернобородого человека. Оп был в офицерской форме, без головного убора; из-под расстегнутого кителя белела сорочка. Человек этот отчаянно сопротивлялся. С палубы доносились голоса.

Аукусти перестал грести и стал наблюдать. Но с корабля ему махнули, чтобы он не задерживался. Аукусти взялся за весла, сделал несколько гребков, потом опять остановился неподалеку.

Матросы стащили чернобородого по трапу на берег и поставили под обрывом, подняли винтовки, прицелились... Прогремел залп — и человек упал.

Черт возьми! Ошеломленный Аукусти даже вскочил с сиденья. Он увидел, что тело расстрелянного заворачивают в брезент.

На рыбалке Карпакко только и думал о происшествии, очевидцем которого неожиданно оказался. Такого оборота он не ожидал. Русские расстреляли своего же! «Наверно, матерый был буржуй, если с ним обошлись так круто. А может, совершил какое-нибудь тяжкое преступление, — кто его знает».

Но во всем этом было что-то такое, что нравилось Карпакко. Эти парни, видимо, знают, как действовать.

II, когда нужно бить наверняка, идут на самые крайние меры.

Днем уже весь город-знал о том, что матросы канонерки расстреляли своего капитана. Стала известна и причина: капитан пытался сорвать красный флаг и тайно продал оружие белогвардейцам. На набережной толпились люди. «Вон, вон там они его шлепнули. А флаг-то все развевается...»

— Молодцы ребята., — сказал кто-то. А сосед взглянул на него, словно спрашивая: «Чего тут хорошего, если люди друг друга убивают? Произвол, да и только».

Вечером, когда на верфи зашел разговор о расстреле офицера, Карпакко рассказал рабочим, что он своими глазами видел, как все было.

— Да, у них неважнецкие отношения с Керенским. Матросы — за парод, а среди офицерья еще всякой сволочи полно, — сказал Ялонен.

— А господа-то наши? Оружием, значит, обзаводятся. Недоброе затевают они... — ворчал Анстэн.

— А ты только теперь заметил, — усмехнулся Юкка.

— Темные дела творятся, черт побери, — заключил Кярияйнен.

— А кто их знает, чего они замышляют, эти господа...

После этого случая Аукусти многое стало яснее. Другими глазами он теперь смотрел на русских матросов, встречаясь с ними в городе или на собраниях. Он почувствовал к ним что-то похожее на уважение и симпатию.

НАВСТРЕЧУ БУРЕ

Квартира начальника Красной милиции Хельсинки, к которому Ленин перешел жить, была просторной и тихой, и, хотя находилась она в центре города, в Теле, здесь было безопаснее, чем у Комулы.

Днем дома оставались старая хозяйка, тихая молчаливая финка, и ее внук, маленький кудрявый шалунишка, который сразу так привязался к гостю, что готов был играть с ним хоть целый день.

Кончалась первая неделя сентября. Все утро Ленин работал над статьей «Русская революция и гражданская война».

«И русские Советы, союз русских рабочих и беднейших крестьян, стоят не одиноко, в своих шагах к социализму. Если бы мы были одиноки, мы не осилили бы этой задачи до конца и мирно, ибо это задача, по существу дела, международная. Но у нас есть величайший резерв, армии более передовых рабочих в других странах, в которых разрыв России с империализмом и с империалистской войной неминуемо ускорит назревающую в них рабочую, социалистическую революцию».

Владимир Ильич чувствует прикосновение маленьких ручонок, но делает вид, будто ничего не замечает. Он продолжает писать, а сам с легкой улыбкой наблюдает исподволь за малышом. Что же это Унто опять затевает?

Придется, видно, немного поиграть. Деваться некуда. На это, конечно, уйдет несколько минут дорогого времени (ох, какого дорогого!). А с другой стороны, не мешает и отдохнуть немного. Чтобы голова лучше работала...

Когда минуту спустя на шум прибегает испуганная бабушка, к своему изумлению, она видит, как гость и Унто ползают по полу, играют в лошадки. Унто сидит верхом на русском.

Она берет мальчика за руку, но малыш упирается, не хочет уходить.

— Ничего, бабушка, ничего, — говорит гость.

Они стоят и оба смотрят на Унто. Русский улыбается, гладит малыша по головке. Взгляд у него добрый, говорит он что-то ласковое, и старой финке хочется побеседовать с этим человеком, спросить что-нибудь, рассказать о себе, но она не может — не знает его языка.

Она отвечает что-то по-фински, но гость не понимает. Она разводит руками, виновато улыбается и уводит Унто на кухню.

Ленин снова садится за работу.

Проходит (немного времени, и Унто тащит гостя смотреть игрушки. Их у него немало. В углу стоит игрушечный конь. Картонная голова потрескалась, бока ободраны, хвоста нет.

Гость присел на корточки и осматривает коня. Унто держит его за гриву и старательно объясняет что-то. «Ага, у лошадки тут болит», — понял Ленин. И про себя думает, что малышу надо бы купить нового коня, получше и покрасивее.

Потом Ленин начинает расставлять стулья по местам. Мальчик изо всех сил помогает ему, и они вместе аккуратно расправляют половики.

— Ну и казак! Ай, казак! — говорит Ленин, качая головой.

Вечером Ленин заметил, что хозяин квартиры пришел домой расстроенный.

— Что-нибудь случилось?

— Да вот, понимаете, — и хозяин стал сокрушенно рассказывать, что народ громит магазины и силой забирает продовольствие, а он, начальник милиции, не знает, как ему быть.

— Куда же это годится? Ведь я вынужден буду применять оружие, чтобы восстановить порядок, — говорил он озабоченно.

Ленин громко рассмеялся. Начальник милиции растерянно смотрел на гостя. «Что тут смешного? Тут не до смеха».

— Что же получается? — сказал Ленин. — Начальник рабочей милиции со своими красногвардейцами будет оберегать буржуев, чтобы они могли спокойно грабить народ... Нет, товарищ Кустаа, о таком даже думать стыдно, — сказал Ленин изменившимся голосом.

— Что же тогда? — растерялся начальник милиции.

— А вам не кажется, что у милиции есть дела поважнее? — спросил Ленин.

— Какие, например?

— Сейчас речь идет о взятии власти. Рабочий класс борется за власть.

Напряжение на лице хозяина сменилось добродушной улыбкой.

— Мы возьмем власть через сейм, — ответил он.

— Возьмете, если буржуазия позволит...

— А мы у нее не спросим, — засмеялся финн с довольным видом. — На выборах мы завоюем большинство, образуем рабочее правительство, и все будет в порядке.

Ленин положил газеты на стол и заходил по комнате.

— Нет, дорогой товарищ, — сказал он. — Это большая ошибка. Вы сильны лишь тогда, когда за вами стоит народ и когда народ вооружен. Понимаете? — И он подошел к финну и положил руку ему на плечо. — Разве не об этом говорят события 1905 года в Финляндии, всеобщая забастовка и восстание в Свеаборге? Тогда финны сражались плечом к плечу с русскими. И именно благодаря революционному подъему русских рабочих в Финляндии был создан сейм и принят закон о выборах, которые были тогда самыми демократическими в мире...

— Так и теперь, — продолжал Ленин. — Россия идет к социалистической революции. И у нас есть все основания полагать, что и вы тоже вместе с нами подниметесь на борьбу. Массы сильны, и у них есть желание сражаться. Народ силой берет продукты там, где они есть. А вы говорите, что это беспорядок! Это и есть революционный порядок. Массы хотят разрушить до основания старый строй и установить новый порядок и новые законы. Что может быть благороднее и величественнее этого стремления! Идти с массами, помогать и поддерживать их в этом стремлении!

Финн задумался. Ленин взглянул на него и сказал ободряюще:

— Вот так-то, дорогой товарищ!

Утром Ленин снова работал над статьей «Русская революция и гражданская война». Он еще и еще раз возвращался к массовым выступлениям, происходившим весной и летом, обдумывал их, анализировал их причины и следствия.

На столе — стакан крепкого чая. Ленин берет стакан, подносит к губам. Чай холодный, но он освежает. Ленин продолжает писать.

Рабочий класс может открыто сказать, с кем он борется, кто его враги. А буржуазия, наоборот, должна увиливать, скрывать, против кого она направляет своп удары... Она вынуждена прикрывать свои дела. Это ясно видно и здесь, в Финляндии.

На улице ветер, оголенные почерневшие деревья в парке мокнут под сентябрьским дождем.

Мимо окна промелькнула чья-то тень, в сенях послышался шорох, шаги. Это пришел Тарас Кардаев, связной Хельсинкского солдатско-матросского комитета.

— Войдите!

Вошел небольшого роста солдат, в серой шинели, в ботинках и зеленых обмотках. Ленин рад, когда приходит этот пожилой немногословный солдат: ведь он приносит свежие известия. Отложив пакет с продуктами на боковой столик, Ленин схватил газеты и стал жадно просматривать их.

Солдат сел и, порывшись в кармане, достал какой-то продолговатый пакетик.

— Это послали вам.

— Что — это?

— Курево... самый лучший трубочный табак.

— Благодарю, Тарас Гордеевич, но я ведь не курю.

— Все равно возьмите. Может, и сгодится.

— Нет, нет, спасибо. На что же он может пригодиться?

И вдруг, вспомнив что-то, Ленин спросил:

— Помните, Тарас Гордеевич, вы показывали мне письмо?

Солдат кивнул.

— Вам еще пишут из дому?

— Пишут. Мне-то, правда, редко. Жинка у меня неграмотная.

— А вы не смогли бы принести мне эти письма? Мне очень нужны письма из деревни.

— Ясное дело, могу.

— Значит, договорились. Табак вы отнесете тем, кому он нужен, а письма принесете. Я вас очень прошу. Мне только посмотреть. Я сразу же их верну.

Ленин задумался и, положив руку на сверток с продуктами, сказал:

— Это я могу достать и у финских товарищей. А вести с родины я получаю только через вас. Понимаете? А они сейчас важнее всего.

— На финнов-то особенно полагаться нельзя. С ними ухо надо держать востро. А то неровен час — они возьмут и...

Кардаев говорил, растягивая слова.

Ленин быстро взглянул на солдата.

— А у нас в России? У нас все за революцию?

— Ясное дело, не все. Есть и против.

Ленин видел, как нужны сейчас этим простым людям верные слова, правильные советы. Они ждут их, каждое верное слово, правильная мысль будут немедленно подхвачены ими, пойдут в массы, от человека к человеку, а за словом последуют и дела.

— Видите ли, парод и правительство — это совершенно разные вещи. Народы понимают друг друга и хотят быть настоящими друзьями. Или, может, вы думаете, бедным в Финляндии легко живется?

— Какое там легко...

— Поэтому и нужно быть заодно. А не чураться друг друга. Враг всюду один и тот же.

— Оно-то, конечно, так, — согласился Кардаев, и его морщинистое лицо расплылось в лукавой улыбке.

Попрощавшись с Лениным, Кардаев поспешил в казарму.

В ПЕТРОГРАД

Когда он пришел на следующее утро, Ленин сразу заметил, что солдат чем-то взволнован — настроение у него было приподнятое, глаза сияли.

— Что нового? Что-нибудь случилось?

— Видите ли, Владимир Ильич... Понимаете...

И связной стал рассказывать, что на всех военных кораблях подняты красные флаги. В городе, на казармах, тоже вывешены флаги. Весь народ в Хельсинки высыпал на улицы. Матросы вышли на демонстрацию с оружием, с оркестрами. На набережных вечерами полно людей. Митингуют, кричат: «Долой соглашателей!»...

— Эх, Владимир Ильич, если б вы видели...

— Да, да, это интересно. И очень важно, очень...

Ленин сел. Восхищенным взглядом он смотрел на солдата, простого человека из народа, который был так безгранично рад новым событиям.

— Скоро и наш час пробьет. Правда? — говорил Кардаев. — Скоро мы будем дома, увидим родных. Правда?

— Конечно. — Ленин встал. — Солдаты не потерпят издевательства над народом. Нет, не потерпят. Они встанут на защиту народа. Какое же это правительство, если оно угнетает свой народ и заставляет воевать? Такое правительство надо свергнуть. Не правда ли?

— Ясное дело. Ведь солдат, он тоже кое-что соображает. Теперь и солдату приходится мозгами шевелить. Время такое...

— Верно, время такое. Сначала надо обдумать, а потом только действовать. И притом хорошенько обдумать...

Оба весело рассмеялись. В глазах Ленина вспыхнули задорные искорки. Кардаев был рад, что они так хорошо понимают друг друга.

— Да, я вам привес письма. — Кардаев вытащил из внутреннего кармана пачку писем, собранных им в казармах и экипажах, где ему, как связному, приходилось часто бывать.

После ухода Кардаева Ленин долго в раздумье ходил по комнате.

Вся страна пришла в движение. В Петрограде идут демонстрации, рабочие требуют перехода власти к Советам. Крестьяне захватывают помещичьи земли, жгут усадьбы. Стоят сотни заводов и фабрик. Народ избирает в Советы большевиков. Буржуазия в страхе. Она замышляет сдать Петроград немцам. Керенский готовится бежать в Москву. Завтра в Хельсинки открывается конференция делегатов Балтфлота... Страна изнывает под гнетом империализма. Только революция может освободить ее и дать народу мир и землю, работу и хлеб... Да, час пробил.

Ленин написал письмо в Центральный Комитет партии: «Большевики должны взять власть». Затем продолжил работу над большой статьей «Марксизм и восстание».

«Нет, надо обязательно перебраться отсюда куда-нибудь поближе к Петрограду. Хотя бы в Выборг. Отсюда трудно следить за обстановкой! Она меняется не по дням, а по часам».

Великие истины всегда просты. Только открываются они не сразу, не сами собой. Так бывает и в природе, и в жизни человека. Но потом наступает день, и вдруг, к своему изумлению, видишь, что дело, оказывается, совсем простое. А ты-то думал... Даже удивляешься: как я это раньше не заметил?

На своем нелегком жизненном пути Аукусти все время постигал новые и новые истины, но давались они ему е большим трудом. И не сразу он соглашался с этими новыми истинами, хотя они были важны и для него и для тысяч таких же, как он, простых финских тружеников.

Аукусти был мужик двужильный, поэтому он еще как-то изворачивался в эти трудные дни. Вечерами после работы ходил по дворам пилить дрова. И стоило посмотреть, как ловко он орудовал пилой и топором! Но, возвращаясь домой, потный, весь в опилках, Аукусти чувствовал себя безмерно уставшим.

Юкке приходилось еще труднее. Рабочий дом и Красная гвардия отнимали все его время. А тут еще в левом боку появилась какая-то боль. Юкка даже сам себе не хотел признаваться в этом, но боль все равно не проходила. Временами, правда, она вроде стихала, а потом снова начинало колоть сильнее прежнего. Особенно, когда он очень уставал.

Юкка заметно похудел, но держался он по-прежнему прямо, ходил с высоко поднятой головой, был, как всегда, спокоен и готов в любой момент прийти на помощь.

Как-то Аукусти и Юкка остановились на минутку на улице Итяйнен, у ворот дома, где жил Ялонен. Карпакко хотел спросить у Юкки, куда исчезла русская канонерка. Он уже завел было речь о ней, но тут подошла Халоска с большим узлом белья и вопросительно посмотрела на Юкку. Юкка понял, что Сийри хочет узнать о пенсии за Тенхо. Дирекция все отказывалась назначить пенсию.

— Но мы еще попытаемся. Может, дело и уладится, — успокаивал Юкка.

— Должно уладиться, — поддержал его Аукусти.

— Ну, спасибо... Хорошо, конечно, если бы уладилось... Хотя я уж и веру всякую потеряла... — ответила Халоска.

— Да... ты что-то говорил о канонерке, — обратился Юкка к Аукусти.

— Да вот ушла она все-таки, — сказал Аукусти.

— Куда ушла? — спросила Сийри растерянно. Ее это известие расстроило. Она как раз думала, что придет домой и пошлет Тойво с бидоном на берег, к матросам.

— Кто их знает. Как бы там ни было, а они убрались...

— И ты очень опечален этим? — усмехнулся Юкка.

— Да не я... А вот девчонкам горе. Ухажеры уплыли...

— Они никому не мешали. Напротив... — заметила Халоска робко.

— Что — напротив? — не понял Карпакко.

— Они ведь даже помогали иногда.

— Матросы?

— Да. Вот вчера Тойво принес от них супу и краюху хлеба... — И Халоска, подхватив свой узел, пошла дальше. Ялонен продолжал говорить что-то Аукусти, но тот уже не слушал: ему до боли было жаль эту больную женщину, с трудом переставлявшую ноги.

Канонерская лодка «Щ-14» покинула Турку и бороздила просторы Балтики, держа курс на юг. Катившиеся навстречу огромные серые волны, казалось, старались захлестнуть крохотное суденышко, но лодка упорно шла вперед.

Немцы напали на эстонские острова Сааремаа и Хийумаа. Против них срочно были направлены корабли Балтийского флота.

Противник нанес удар значительно превосходящими силами, бросив в бой триста двадцать кораблей, в том числе десять новейших линкоров и десять крейсеров. В операции участвовало свыше ста самолетов и двадцатипятитысячная десантная армия.

Балтийский флот выставил против врага немногим более ста кораблей и тридцать самолетов, но моряки шли в бой, полные решимости защитить Родину, революционный Питер, отстоять рождающуюся власть трудящихся.

Приказ выйти в море получила и канонерка «Щ-14». Демин собрал экипаж.

— Предстоит серьезное боевое испытание, — сказал он. — Пусть все увидят, на что способны революционные моряки Балтики. Если потребуется, отдадим свою жизнь. Действовать придется самостоятельно, без командира.

Когда военный корабль снимается с якоря, жизнь на нем сразу меняется, обретая как бы новый ритм. Все тщательно проверяется, приказы выполняются быстро, все начеку. Так было и теперь.

К вечеру следующего дня подошли к островам. В проливе между Хийумаа и Сааремаа шел бой. Немецкая эскадра пыталась прорваться к побережью.

Слева, в устье пролива, стояли линкор и крейсер, преграждая огнем путь врагу. Канонерская лодка «Щ-14» и еще две другие, прикрываемые огнем береговых батарей, атаковали немцев с фланга.

Над Балтикой сгустилась ночь. Только красные и зеленые сигнальные огни кораблей плыли в непроглядной тьме, да время от времени тревожные лучи прожекторов разрезали октябрьскую мглу. Выполняя боевое задание, канонерка «Щ-14» под покровом темноты не раз подбиралась к вражеским кораблям, обрушивая на них огонь.

Восемь дней продолжалось сражение на суше и на море. Понеся большие потери, враг все же сумел овладеть островами. Защитники островов отошли к Ханко и Хельсинки.

Революционные моряки сражались отважно и мужественно. На проходившей в эти дни в Хельсинки конференции делегатов Балтфлота они поклялись:

«Мы обязались держать флот и оберегать подступы к Петрограду... Мы идем на смерть с именем Великой Революции... Тебе же, Иуде, продавшему революцию, бонапарту Керенскому, шлем проклятие».

Демин и Фомин встретились в Хельсинки. Им нужно было о многом поговорить, и они зашли в кафе Фазера на бульваре. В этом кафе обычно собирался цвет столичного общества. Даже теперь, в голодное военное время, здесь, кроме кофе, можно заказать кое-что. Правда, это стоит больших денег, но в другом месте и за деньги ничего не получишь.

Многие кафе в Хельсинки закрылись. Потому-то здесь и стало теперь многолюднее, чем прежде. Завсегдатаи кафе недовольно морщились: вечерами все столики заняты, да и публика стала не та. Приходит не только обеспеченная учащаяся молодежь, но и эти мужланы, красногвардейцы — деревенские парни и русские матросы.

Приезжая в Хельсинки, Бруно Арениус любил посидеть вечерком в кафе Фазера: можно приятно провести время за чашкой кофе с кем-нибудь из приятелей, слушая грустные напевы скрипок. Мягкий полумрак, круглые столики, удобные кресла, уютные кабины, вежливые официантки в черных платьях и белых передниках. В конце зала, в самом углу — низкая эстрада, на которой играет оркестр.

Бруно обычно садится поближе к эстраде.

В этот октябрьский вечер все столики оказались занятыми. Бруно в нерешительности остановился у входа. Вот он заметил свободное место, но за столом — два русских моряка. «Общество не из приятных», — поморщился Бруно. Но делать нечего, пришлось сесть.

Место оказалось удобным — весь зал на виду. И Бруно стал искать глазами стройную официантку, которой каждый раз любовался. Увидев ее, он приветливо раскланялся с ней. Эта молодая официантка очень нравилась Бруно: изящная, горделивая, она легко несет поднос на поднятой руке у самого плеча.

Бруно чувствовал себя неловко рядом с русскими моряками. А моряки, загорелые, с обветренными лицами, продолжали свою тихую дружескую беседу. Время от времени Бруно прислушивался к их разговору. Тот, что постарше, был офицером, второй — из низших чинов. Офицер говорил о каких-то курсах агитаторов, на которые как раз отбирают матросов.

— И мы подумали, не послать ли тебя на эти курсы...

— Меня? — удивился матрос.

— Ну да. Что тут удивительного?

Моряки встали и направились к выходу. И тут Бруно увидел, что красивая официантка подошла к русским и разговаривает с ними.

— Да, Хельми, завтра опять отправляемся.

— Куда?

— В Турку. Куда же больше, — смеясь, ответил Фомин.

— Ну, до свидания тогда, — проговорила девушка, подавая руку. Фомин задержал ее руку в своей.

— Так привет-то передавать? — спросил он.

— Конечно. И пусть приезжает. Скажите, что жду...

Демин стоял в стороне. Он знал, что Хельми и Фомин говорят о Сергее Рябцеве.

— Ну, прощай, Хельми.

Сквозь стеклянную дверь было видно, как моряки быстро оделись. Фомин надел свою офицерскую шинель. Демин — бушлат. На бескозырке у Демина развевались черно-желтые гвардейские ленточки.

Тарас Кардаев был встревожен и удивлен: его больше не посылали с газетами к Ленину. Кардаев знал, что ищейки правительства разыскивают Ленина, распускают о нем всевозможные слухи. Имя Ленина мелькало на страницах газет. Контрреволюционное офицерье поклялось искать Ленина до тех пор, пока он не окажется в их руках.

— Что же с ним случилось? Только бы не попал в лапы к сыщикам...

Прошло больше недели, а о Ленине ничего не было слышно. И однажды, проходя мимо дома, где жил Ленин, Кардаев решил зайти и узнать у хозяйки.

Хозяйка дома, тихая пожилая финка, пригласила его сесть. Она только улыбалась, но ничего не могла сказать. Кардаев все же понял, что Ленина здесь уже нет.

«Уж не арестован ли?» Солдат пытался жестами объяснить, о чем он хочет спросить, и несколько раз повторял «жандармы», «полиция»...

— Ниет, ниет...

Финка рассмеялась и покачала головой: нет, нет, слава богу, нет!

Значит, Ленин уехал и находится в безопасности. Но куда уехал?

— Туда-а, туда-а... — махнула рукой хозяйка, и Тарас Кардаев понял, что Ленин уехал в Россию.

КАРПАККО ДЕЙСТВУЕТ

Халоска выливала воду из огромной лохани. Вдруг дверь распахнулась и Тойво крикнул встревоженным голосом:

— Мам, иди скорее!

— Что там опять стряслось? — заворчала Халоска, обтирая края лохани.

— Хлеб... там хлеб разбирают...

— Где, где?

Халоска стала торопливо отвязывать фартук мокрыми руками, которые были до того прополощены, что, казалось, в них не было ни кровинки. Быстро переодевшись в сухое, она с Тойво поспешила к бывшей пекарне Пакаринена, которая принадлежала теперь кооперативу.

Тойво с самого утра стоял в очереди за хлебом. Потом вышел продавец и объявил, что хлеба не будет. Толпа заволновалась. Раздались голоса, что хлеб выпекают каждый день. Только продают его с черного хода господам, как стемнеет, прямо на дом доставляют.

— Ну да? Зачем им это делать? Ведь проще, продавать прямо в магазине, — усомнился кто-то.

Мать Миркку Оваскайнен Эмма с презрительной улыбкой посмотрела на говорившего:

— С какой стати они будут продавать по твердой цене? Ведь с черного-то хода им платят вдвойне. Вот в чем дело.

— Вот именно. Хотят, чтоб народ совсем изголодался, чтоб потом драть с него подороже, — закричал кто-то раздраженным голосом.

— А чего им не драть, раз власти позволяют. Денег у господ хватает. Потому-то нам хлеба и не достается.

— А мы что, с голоду должны подыхать?..

В это время показался патруль рабочей милиции. Впереди, громко разговаривая, шли Аукусти Карпакко и какой-то незнакомый милиционер. Позади неторопливо шагал Анстэн.

— Эти тоже... Ходят с винтовками, форсят. А сами пальцем шевельнуть боятся. Пускай буржуи нас хоть за глотку хватают... — закричала из очереди какая-то женщина пронзительным голосом.

Она нарочно громко ругала красногвардейцев, чтобы те услышали. А Эмма Оваскайнен выскочила вперед и, остановив Карпакко, набросилась на него:

— Ив самом деле! Неужели вы, черт бы вас побрал, не найдете управы на этих дьяволов? Для чего же вы тогда винтовки носите?

— Ты лучше спроси, зачем они штаны носят. Юбки им больше подходят, таким воякам, — крикнул тот же пронзительный голос.

Теперь уже Аукусти задело за живое. Он бросил сердитый взгляд на очередь, стараясь увидеть, кто это кричит.

— В чем дело? Чего вы беситесь?

— В чем дело? Он еще спрашивает. Будто не знаешь? И женщины презрительно посмотрели на Аукусти.

Эмма Оваскайнен стала объяснять ему на всю улицу: — Видишь ли, если нам, то продавать нужно по твердой цене. А им-то хочется содрать побольше. Вот они и торгуют с черного хода, двойную цену берут. Разницу, конечно, себе в карман. Маркканен — известный жулик. Весь хлеб достается богачам: у них кошелек потолще. А наш брат бедняк пусть с голоду дохнет...

Карпакко стал протискиваться к крыльцу. Женщины расступились, пропуская его.

На стеклянной двери магазина изнутри была вывешена бумажка: «Хлеба нет».

— Ну, наверное, и нет его... раз объявление повесили... — рассудил Анстэн.

— Нашел кому верить... — Карпакко с силой нажал звонок.

За стеклом появилось испуганное лицо мальчика. Карпакко велел открыть, но мальчик в ответ помотал головой.

— Вот ироды. Что с ними поделаешь?.. — крикнула стоявшая за спиной Карпакко рослая работница.

— Поставить к стенке нескольких живодеров и шлепнуть. Другие, глядишь, стали бы побаиваться...

Карпакко застучал кулаком так, что стекла зазвенели. К двери теперь подошел старший пекарь. Карпакко повторил свое требование, но пекарь скрылся, ничего не ответив.

Карпакко рассердился. Он обошел дом со двора и стал стучать прикладом в дверь, ведущую в пекарню.

Из открытой форточки струился сладковатый запах свежеиспеченного хлеба. Даже слюнки потекли. А в окно было видно, как в большой печи пылает жаркое пламя.

— Ах, сволочи! Опять печи топятся. Зря дрова переводить они не станут, если муки нет... — зашумели женщины, заглядывая в окна.

«Значит, действительно тут нечисто, если дверь не открывают, — подумал Карпакко. — Сейчас мы все выясним».

— Если вы сию минуту не откроете, я выбью стекла, — сказал он решительно.

— Попробуй, — ответили изнутри.

Карпакко, побагровев от злости, вернулся на улицу. Анстэн понял, что задумал Аукусти, и попытался удержать его.

Но остановить Карпакко было уже невозможно: в таких случаях он не колебался. Он занес приклад и ударил по витрине. Раздался продолжительный звон, в огромное стекло рассыпалось крупными осколками во мостовой. Прежде чем растерявшиеся продавцы успели опомниться, Карпакко, вскочив через разбитое окно внутрь, открыл дверь. Люди с шумом хлынули в магазин.

Пекари и продавцы попытались было задержать женщин в узком проходе между прилавками, но их смели с дороги. Женщины с шумом и гамом бросились в соседнюю полутемную комнату. Это была какая-то кладовая. Боковые полки действительно были пусты, но у задней стены, за белыми занавесками, виднелись свежие буханки хлеба.

Люди бросились к полкам, стали хватать хлебцы, запихивать их в сумки. Образовалась давка. Плакали дети, цепляясь за подолы матерей. И тут Аукусти услышал визгливый голос Энокки:

— Нельзя самовольно брать! Не смейте...

Братья взглянули друг на друга.

— И ты... тоже мне!.. — прошипел Аукусти брату, который, расставив руки, пытался остановить людей.

Красногвардейцы стояли в растерянности: они не ожидали, что все произойдет так быстро.

— Захвати и ты парочку, пока не кончились, — сказал Анстэн, сунув два хлебца под мышку. Но Аукусти об этом и слышать не хотел, еще подумают, что он для себя старался, открывая двери.

Уходя из магазина, вдова Оваскайнена кивнула Аукусти и сказала:

— Пару хлебцев я снесу Эссул.

Женщины шли по улице, расхваливая Карпакко.

— Молодец муж у Эстери. Открыл дверь, а себе не взял ни кусочка.

— Правильно сделал. Пусть не спекулируют.

— Но ему за это может влететь, — заметила Халоска.

Навстречу им, вся запыхавшись, неслась Рэта, жена Энокки. Ее маленькие глазки, жадно поблескивая, шарили по чужим сумкам.

— Ой, господи Иисусе. Есть ли там еще?

— Уже нету, зря идешь.

Но Рэта, подобрав подол, помчалась дальше. Энокки, правда, каждый день приносил хлеб, им хватало, но почему бы не взять еще да к тому же бесплатно. И вообще хотелось увидеть, что там творится.

Кто-то из пекарей, опомнившись, позвонил по телефону. Вскоре к магазину прибежала группа вооруженных студентов. Но хлеб был уже разобран, и люди расходились. Только у разбитой витрины стояло несколько человек с недовольным видом — это были те, кому не досталось хлеба.

Карпакко, держа винтовку в руках, никого больше в магазин не пускал. «Там уже не осталось ни крошки», — разъяснял он всем.

Студентов было шестеро.

— А, черт побери, кажется, влипли, — сказал Анстэн, — трое против шести.

— Милиционеров Красной гвардии не так-то просто арестовать, — и Карпакко щелкнул затвором, дослав патрон в ствол. Он решил пустить в ход оружие, если дело дойдет до этого. Анстэн тоже зарядил винтовку.

Кто знает, как бы все обернулось, если бы солдатский комитет, получив известие о случившемся, не послал на место происшествия патруль матросов: солдатский комитет отвечал за порядок в городе наряду с рабочей милицией.

Когда патруль подошел к магазину, там шла ожесточенная словесная перепалка.

— Что здесь случилось? — спросил один из матросов.

Матросы быстро оцепили обстановку, и старший из них велел студентам убираться восвояси, но сначала сдать оружие. Самозванные «блюстители порядка» растерялись, да делать было нечего, пришлось оставить винтовки на прилавке. Только после этого им позволили уйти.

— А ведь русские товарищи явились вовремя, — радовался Анстэн по дороге в штаб Красной гвардии, куда они шли доложить о случившемся.

— Да, дело могло кончиться плохо, — согласился шагавший рядом с ним красногвардеец.

— Ничего, справились бы как-нибудь!

Карпакко молчал.

«Раньше русские жандармы и солдаты были в Финляндии верной опорой богатых, — думал он, морща лоб, — а теперь вот уже не первый случай, когда русские солдаты и матросы приходят на помощь финским рабочим».

Матросы вышли из магазина, весело переговариваясь.

— Слушай, Сергей, ты узнал того бирюка? — спросил Демин, толкнув локтем товарища.

— Как же, узнал.

— Небось теперь не стал гоношиться, как тогда на горе?

— Понял, наверно, кто ему друг, а кто враг и с кем ему по пути...

Тимо Уусмаа знал, что Комула пристально следит за всем, что происходит в Турку. Знал он также, каким авторитетом пользовался и пользуется там бывший редактор «Сосиалисти». Поэтому, услышав об инциденте в хлебном магазине, Тимо решил позвонить в редакцию «Тюёмиес». Уже по его голосу Комула понял, что Тимо звонит неспроста. Видно, у этой лисы что-то опять на уме, что-то вынюхивает.

Конечно, так и было.

— Ну что ты скажешь теперь, новый толкователь Калевалы? — сказал Тимо, намекая на разговор в кафе.

— А что ты имеешь в виду? — спросил Комула.

— Твои пророчества-то сбываются.

— Какие пророчества?

— Сам знаешь, какие.

— Не понимаю...

— Так что же у вас там думают об этой истории?

— О какой?

— О новых подвигах Куллерво. Ты, наверно, слышал, что Куллерво пробудился и приступил к возмездию.

— A-а, ты о случае в хлебном магазине? Это тебе, что ли, покоя не дает?

— Вот именно. Дошло наконец-то. — И Тимо сладко рассмеялся в трубку: он старался говорить в шутливом тоне. — Вот о нем я тебе и толкую — о хлебном бунте в Турку...

— Но я ничего забавного в этой истории не нахожу. Это не для фельетона.

— Да-а? Надо подумать.

— Лучше бы ты посоветовал своим хозяевам не запекать камни в хлеб рабочим. И не натягивать струну слишком туго... Может лопнуть.

Комула не без удовольствия напомнил Тимо, кому тот служит. Тимо понял его и не замедлил спросить:

— Значит, опять виноваты мы, буржуазия? — он подчеркнуто произнес «мы, буржуазия».

— Конечно. Твоей супруге, наверно, не приходится простаивать сутками в очереди за хлебом?

— Разумеется, нет.

— И приходить домой без хлеба? Наверно, домой приносят...

— Бывает и так, между нами говоря, — рассмеялся Тимо, — хотя, по правде сказать, теперь это удовольствие чертовски дорого обходится. Дерут спекулянты. Но пока есть деньги...

Говорил он самодовольно и хвастливо. В трубке опять послышался смешок. Видно, настроение у Тимо было лучше, чем тогда, в кафе.

«Ну и свинья же, — подумал Комула. Он начал злиться. — Хвастается, что сыт».

Да, Тимо недурно устроился. И ему, Комуле, бывало, говорил: «Напрасно ты связался с социалистами, возле них не прокормишься».

Наконец Тимо, хихикая, пожелал Комуле доброго здоровья. Комула сердито положил трубку. II тут ему пришла в голову хорошая мысль. Он напишет статью и назовет ее «Камни вместо хлеба». Комула немедленно принялся за работу.

«Ууси Аура» в своем очередном номере заклеймила этот случай в магазине как организованный разбой, которым руководили вооруженные красногвардейцы, и потребовала, чтобы власти приняли строгие меры и навели в городе порядок.

ДЕЛА ЖИТЕЙСКИЕ

Совсем мало осталось радостен у рабочего человека: разве что вечера в Рабочем доме. Особым успехом среди рабочих пользовались сатирические куплеты о Керенском, Распутине, о буржуях и спекулянтах, о германском императоре Вильгельме II... Баня тоже скрашивала жизнь: залезешь на полок, и все обиды и заботы на время забываются, и на душе становится вроде веселее.

Аукусти долго выпаривал веник, вдыхая душистый запах березовых листьев. Потом, улыбаясь, стал оглядывать полок.

— Так-так, сколько же вас там? Один, два, три, Ювонен — четвертый, Оску — пятый, я — шестой... Значит, шесть шаек будет в самый раз...

— Да ну тебя к черту, Аукусти... Здесь пару и так хватает. Мы же не в пивной... Это там по кружке на брата...

Но Аукусти уже принялся поддавать пару. Шайку за шайкой выплескивал он горячую воду на раскаленные камни, и каждый раз из печи густым облаком вылетал пар. Злой и жгучий, он лизал черный потолок и обволакивал тело жаром. Кто-то, не вытерпев, ругаясь, полез вниз с полка.

— Давай залезай сам. Потом подбросим, — кричали сверху.

Аукусти поднялся на полок, и оттуда вскоре послышалось яростное шлепанье веника по голому телу и довольное кряхтенье.

— Ух, ух! Здорово! Ух, ух! Вот что вшей убивает... и от хвори исцеляет...

В парилку юркнул вертлявый мужичонка с острым носом и быстрыми глазами. Это был Эма Кярияйнен, известный зубоскал.

— Привет, работяги! — весело поздоровался он и сразу же принялся крыть матом господ: — Вот им, пусть понюхают.... Все они любят сидеть на шее рабочего человека... Верно я говорю? — и Кярияйнен, подмигнув соседу, полез с шайкой наверх.

— Эй, приятель, потеснись чуток, — сказал он, протискиваясь на полок. — Перкеле, везде нечистая игра. Врачу нужно, чтобы люди больше болели, тогда у него будет и работа, и доход. Судья не против, чтобы преступлений и преступников было побольше. А хозяин ломбарда рад, что голод заставляет рабочих тащить к нему последнее барахлишко!

Кярияйнен вздохнул с загадочным видом:

— Да-a, вон оно какое дело. Господа-то наши скоро и пар будут выдавать по карточкам. Говорят, предложение уже внесли в сейм. — И он толкнул локтем соседа в бок.

— Ну? Уже и предложение внесено?

— Да ведь и сейма-то нет.

— Точно. Разогнали говорильню.

— Керенский сказал: «Марш по домам вся компания, коли не умеете прилично вести себя».

— Все это наши господа. Занялись своей дипломатией и все дело сорвали, — рассуждал Анстэн. — Всё в Питер ездили, нашептывали там, что закон о власти, мол, ни к черту не годится, не нужно, мол, никакой самостоятельности, как сидели, так будем спокойно сидеть в санях России... У господ своя диктатура...

— Какая это дура? — спросил Кярияйнен.

— Диктатура. Что ты, не слышал?

— А что это такое?

— Знаешь, брось дурака валять.

Сверху опять послышался голос Карпакко.

— Эй, там... Поддайте-ка еще пару, пока он без карточек.

— Да, да, плесни-ка, да побольше, а то здесь недолго и замерзнуть. Холодно, как на Северном полюсе, — поддержал Кярияйнен, спускаясь на ступеньку ниже.

Внизу поддали пару и стали торопить:

— Давайте там побыстрей, надо и другим попариться...

Аукусти уже оделся и собирал белье, когда в раздевалку ввалился Анстэн. Бессильно опустившись на корточки у стены, он долго не мог отдышаться.

— Мотор сдает, — пожаловался старик, держась рукой за грудь.

— Сердце, что ли?

— Сердце. Порой кажется, что вот-вот остановится.

— Тогда не надо так сильно париться, — посоветовал Карпакко.

— Да я теперь особенно и не парюсь. Разика четыре слазаю на полок, похлещусь веником... больше не могу.

— А в Красную гвардию небось вступил...

— А то как же, — усмехнулся старик и, помолчав, добавил: — От такого дела Анстэн в стороне не останется. Ведь для того я и трясусь на этой телеге жизни, чтобы быть в рядах пролетариев, когда они восстанут и установят свою власть...

Ни одно выступление рабочих Турку, сохранившееся в памяти старожилов города, не обходилось без участия Анстэна. Совсем молодым парнишкой он вступил в рабочее движение, а теперь считался ветераном его. Это был верный рядовой, который всегда на своем месте и на которого всегда можно положиться.

— Пролетарий всегда должен быть готов к борьбе, даже к вооруженной. Иначе власть капитала никогда не рухнет. Ни у нас и нигде. Ох-хо-хо, сходить, что ли, еще разок попариться...

— Да ты же только что жаловался на сердце.

— Авось выдержит. А то шея чешется, просто спасу нет. Словно чертенята на ней пляшут. Надо еще разок слазить...

Анстэн встал и поплелся в парилку.

— Чудак человек, парится так, что шкура со спины сползает, — сказал кто-то.

Энокки, по пояс голый, сосредоточенно уставился в одну точку.

— Эй, друг, о чем это ты задумался? — окликнул его сосед.

— Да я все о том... Правда это, будто скоро и пар будет по карточкам?

Сосед в глянул на Энокки, шутит он или всерьез говорит. Нет, Энокки не шутил.

— Верь ты брехне Кярияйнена, — буркнул Аукусти.

— Вот и я тоже думал... — оживился Энокки. — Как же это пар стали бы распределять по карточкам?..

Тойво посмеивался про себя: ну и простофиля этот Энокки. Сам он, наскоро помывшись, натягивал, как вообще все мальчишки, белье прямо на мокрое тело. Из своей одежды он уже вырос, подштанники были чуть ниже колен. Рукава рубахи тоже стали короткими. Одеваясь, Тойво думал о винтовке, которую мать спрягала куда-то. «Куда же она ее все-таки унесла?» «В сохранности будет», —сказала ему мать, но винтовку так и не отдала.

Во дворе дома (номер десять по улице Итяйнен было еще тихо, когда рано утром открылась дверь прачечной и Халоска пошла через двор домой. И сразу в угловом окошке второго этажа зажегся слабый желтоватый свет. Это значило, что скоро пять часов.

Халоска пришла будить Тойво. Парню надо успеть сходить в типографию и до работы распродать газеты. Бедный мальчик! Чуть ли не каждый день приходится вставать ни свет ни заря. Но что делать? Сеппо еще мал, а жить как-то нужно...

Сама Халоска стирала обычно по ночам: днем прачечной пользовались другие жильцы дома. А у нее стирки большие, огромные узлы приносит от заказчиков. Ночью она никому не мешает...

Халоска знала, что хозяйка дома, госпожа Розендаль, недовольна этим, но запретить не решалась. Поэтому Халоска охотнее ходила стирать к людям на дом.

Халоска затопила плиту сварить по чашке кофе. Скоро комната наполнилась приятным теплом.

Старик заворочался на своей кровати, закашлял. Кашлял он долго и надрывно. Потом сел на постели и закурил.

— На улице, кажется, опять ветер... — сказал он.

— Да, дует. А ты спи... — ласково сказала Сийри старику.

Среди мальчишек, уличных продавцов газет, Тойво пользовался уважением. Он никогда не лез без очереди, хотя ростом был выше и сильнее других. Наоборот, он всегда заступался за слабых.

Был среди ребят Рейска Эклунд, долговязый и худосочный парень, который целыми днями продавал газеты. Другие берут сто экземпляров, а Рейска берег вдвое больше.

Рейска считал главные улицы своей территорией и не пускал туда других мальчишек продавать газеты.

— Ты вчера был на Линнанкату, — пристал он к маленькому Вики Хумонену. — Разве я тебе не говорил, чтобы не смел появляться на этой улице!..

Рейска замахнулся на Вики, но тот отшатнулся.

— Не был я...

— Был. Смотри, собака, еще врет. Не отпирайся. Я слышал твой голос...

— А тебе какое дело, где Вики продает... — вмешался Тойво. Ему уже давно хотелось проучить этого длинношеего дылду, чтобы не командовал над всеми. — Не тронь Вики! — сказал он твердо.

— А почему бы и нет? — Рейска удивленно взглянул на Тойво.

— Потому что пожалеешь. Тронешь — по морде получишь.

— Смотри-ка, смотри-ка, сопляк! А ты кто такой?

Рейска презрительно захихикал. У него была привычка неожиданно дать оплеуху или больно дернуть за волосы. Он протянул руку и к Тойво.

— Убери свои лапы.

— А ну, заткнись, обезьяна.

— Это мы еще посмотрим...

Тойво стиснул зубы.

— Выйдем, если не трусишь...

Рейска не боялся Тойво, но знал, что ребята пойдут за ними, и, если Тойво придется туго, они бросятся ему на помощь. А стоит им навалиться на одного всей оравой, они даже взрослого мужчину изобьют. И Рейска побоялся выйти на улицу.

— Ну что ж... — И Тойво, как дикая кошка, кинулся на Рейску.

Тот отступил в угол прихожей, но это не помогло. Мальчишки весело хохотали, глядя, как он смешно и беспомощно размахивает длинными руками.

— Будешь еще трогать маленьких? Будешь?

Рейска забился в самый угол, стараясь прикрыть лицо локтями. Но напрасно: удары обрушивались то сверху, то снизу. Рейска отчаянно завопил.

Дверь типографии приоткрылась.

— Что за кавардак вы здесь устроили? А ну-ка, марш на улицу, деритесь там, — сердито крикнул управляющий конторой.

— Дяденька, помогите. Они бьют меня...

Рейска, всхлипывая, бросился к управляющему.

Ребята восторженно смотрели на Тойво.

— Больше он не посмеет, — радовался Вики, крутясь около Тойво.

Аукусти похвалил Тойво: «Молодец. Таких, как Рейска, надо учить, чтобы знали».

Одно время Карпакко увлекался борьбой и укладывал, бывало, на лопатки настоящих борцов. Его агитировали заняться боксом, но он не захотел. «Сплошное смертоубийство начнется, если я в раж войду, — сказал он. — Да и что за интерес другим морды кровавить». Но, подвыпив, он иногда не прочь был похвалиться кулаками.

Однажды они с Кярияйненом, удачно подработав на распиловке дров, завернули в пивную Ранта-торппа. За каждым столиком сидела веселая компания, шумно переговариваясь. Разговор шел о событиях в России, о забастовках, о продовольственном положении и о том, куда девалось вино. Торговля вином была запрещена. Даже пиво продавали не всегда. Но из-под полы спиртным торговали вовсю.

Вскоре между Карпакко и Кярияйненом завязался спор. Маленького роста, крепкий и жилистый, Кярияйнен любил похвастаться своей силой.

— Да какая у тебя силенка, — посмеивался Карпакко.

— Выходи на ринг... Увидишь.

— Эх ты, несчастный, — продолжал Карпакко. — Да если я тебе один раз вмажу, так от тебя одно мокрое место останется. Как сноп свалишься.

— Не хвались...

Наконец Аукусти заявил, что он кулаком с одного удара пробьет дверь.

Кярияйнен потребовал доказать это.

Карпакко обвел взглядом сидевших за соседними столами.

— Не стоит. Мы и так верим, — сказал кто-то, не зная даже, о чем идет речь.

— Нет, я спрашиваю, доказать? — снова рявкнул Карпакко.

— Конечно. Давай докажи хоть раз. А то все хвастаешься, — и Кярияйнен показал пальцем на дверь. — Пробьешь — я плачу. А не пробьешь — платишь сам...

— Почему я?

— Чтобы в другой раз не бахвалился.

— Ах, бахвалился! Перкеле, сейчас ты увидишь, погоди...

Кто-то пытался удержать Карпакко, но, оттолкнув руку, Аукусти шагнул к двери.

— Слушайте, парии, я пробью кулаком эту дверь. Идет?

— Давай... Да вдарь так, чтобы треск пошел...

Карпакко обернулся к Кярияйнену и спросил:

— А ты потом заплатишь за дверь?

— Конечно...

— Ладно... Если человек не верит иначе...

Карпакко ощупал покрашенную в зеленый цвет филенку и плотнее закрыл дверь. Затем поднес кулак вплотную к двери сделал шаг назад. Кулак, описав крутую дугу, прошел насквозь...

Все столпились, рассматривая пробитую филенку.

Услыхав треск, хозяйка пивной в испуге выбежала из своей комнаты:

— Боже мой! Никак опять дерутся?

— Ничего, хозяюшка, не волнуйтесь. Я заплачу, я рассчитаюсь за все, — успокоил ее Кярияйнен.

Домой Аукусти пришел изрядно пьяный. В голове шумело, по дороге он несколько раз порывался петь. Раненую руку он обвязал носовым платком.

Войдя в комнату, Аукусти увидел, что Эстери нет дома. И только теперь понял, в каком виде он явился домой. Опять хватил лишку!

Он решил хоть немного протрезвиться до прихода Эстери. Зачерпнув полный ковш воды и склонившись над помойным ведром, он стал поливать голову холодной водой.

Эстери уже в прихожей услышала, что в комнате льется вода. Она торопливо открыла дверь и увидела Аукусти, склонившегося над ведром.

— Эссу, милая, прости... — забормотал он пьяным голосом, — Эссу, не сердись... я прошу...

Вода лилась из ковша на затылок, стекала по волосам на шею. Весь пол был залит, и рубашка Аукусти была тоже насквозь мокрой.

— Опять нализался, — заворчала Эстери. — Ну неужели ты не можешь взять себя в руки?

— Да я же, Эссу, милая... Я ничего, кроме... не сердись, дорогая... Видишь ли, Эма иначе не верил... И я ему показал...

— Всякие Эма тебя поят. Не пил бы сам...

Карпакко чувствовал себя беспомощным и бессильным перед маленькой Эстери, когда она начинала ругать его или плакать.

— Эссу, милая... Не сердись... Я больше никогда не буду...

— Ах, больше не будешь. Который раз ты уже обещаешь?

Обычно такие заверения только сердили Эстери. Но сейчас... «Больше не буду». Упрашивает, как ребенок. И Эстери стало смешно.

— Иди сюда. Я оботру тебя. Еще простудишься...

— Я не... ерунда... не простужусь...

Эстери любила это огрубелое лицо, эти глубокие морщины на лбу, эти упрямые глаза, в которых часто вспыхивает гнев, но в которых никогда нет ни фальши, ни лжи.

ВСЕОБЩАЯ ЗАБАСТОВКА

В Петрограде была настоящая буря. Там разворачивались такие события, что даже здесь, в Финляндии, дух захватывало.

«Где-то там и Фомин со своими парнями», — думал Ялонен.

Он читал газеты, беседовал с товарищами о том, что происходит в России.

Октябрьская революция в России всколыхнула народы, вывела их из оцепенения, в котором они пребывали с начала войны. Как мощный водоворот стремительно втягивает в себя все новые и новые массы воды, так и события в Петрограде привели в движение народные массы, пробуждая их, поднимая боевой дух. Казалось, после долгой, кошмарной ночи снова наступает день.

Юкка понимал, что в мире совершается что-то великое. С чувством ожидания перемен шел он каждое утро на верфь. В тяжелом утреннем тумане двигались черные фигуры рабочих. Люди ворчали: время идет, а у них в Финляндии ничего не происходит, власть как была, так и остается у буржуев. Будет ли этому конец?

Обстановка в стране становилась напряженной, наэлектризованной, словно воздух перед грозой. И вот ударил первый гром — всеобщая забастовка!

Поднялся весь трудовой народ. Никогда еще Финляндия не видела такого могучего проявления народной силы. Власть в стране фактически перешла в руки забастовочных комитетов и Красной гвардии.

На целую неделю прекратились работы и на верфи. Инженер Вуориола несколько раз приходил в Рабочий дом, к Ялонену: может быть, все-таки разрешат некоторым цехам работать, заказы-то очень срочные...

Но забастовочный комитет твердо держался принятого решения!

В дни забастовки Карпакко ходил в рабочем патруле. Патрулировали на вокзале, около банка, на набережной, на главных торговых улицах: в городе должен быть образцовый порядок.

«Суометар», как и другие буржуазные газеты в стране, в эти дни не выходила, и Тимо Уусмаа, которого Комула встретил как-то на улице, выглядел очень встревоженным.

— Морене! — поздоровался он и сразу начал жаловаться. — Слушай, Эту, разве это по-честному. Разве это демократия?

— А что такое? — Комула сделал вид, что не понимает, б чем речь.

— То, что нашим газетам не дают выходить...

— Не знаю. Вряд ли это так уж несправедливо, — рассудил Комула. «Ишь, переполошились, как только дело собственного кошелька коснулось! Сразу вспомнили и о демократии, и о справедливости, и о свободе»…

Юкка читал запоем. Придет из Рабочего дома, наскоро поест и, положив рядом папиросы и пепельницу, читает несколько часов подряд.

Кайя уже уложит сыновей, и сама ляжет, все ворочается. Нет, ей мешает не свет, она уже привыкла спать при свете, просто тысячи забот не дают покоя. А Юкке говорить о них бесполезно.

Юкка изредка бросает взгляд в ее сторону и видит измученные глаза жены.

— Шел бы ты спать. Надо же отдохнуть.

— Сейчас, сейчас, — отвечает Юкка глуховатым голосом.

Он собирался уже кончить. Но тут попадается опять что-нибудь интересное, и он снова углубляется в чтение. Каждый номер «Сосиалисти» и «Тюёмиес» Юкка прочитывает от начала до конца. В первую очередь он читает все, что касается событий в России.

Иногда Юкка достает толстую тетрадь в черном переплете. На первой странице ее выведено крупными буквами: «Изложение моих мыслей, или дневник». А ниже мелким почерком: «Рабочий Иоханнес Анселми Ялонен, Турку, 1916 год».

Уже больше года он ведет дневник.

В этой тетради его размышления о войне, о социализме, о рабочем движении, выписки из резолюций собраний и другие записи дневникового характера. Однажды Юкка показал тетрадь Комуле и тот посоветовал продолжать дневник. «Может быть, когда-нибудь удастся его опубликовать», — сказал Комула.

События в России были предвестниками нового, светлого будущего для всех народов. И Финляндии, этой студеной стране, где рабочий люд живет в нужде и голоде, в тревоге за свой завтрашний день и за будущее своих детей, они несут перемены. Но финские рабочие сами должны подняться на борьбу за свои права. Даром ничто никогда не дается. Стоит заглянуть далеко в глубь веков, вспомнить времена Илкки и Поутту... Вся история говорит о том, что свободы добивается лишь тот, кто готов биться за нее.

Ни литейщики, ни кузнецы, если они будут бороться разрозненно, не смогут добиться победы. Время уже подтвердило это. Надо подняться всем вместе, всем заводом, поднять на борьбу другие заводы и фабрики. Торппарей тоже повести за собой...

Юкка размышляет обо всем, что пишут в газетах. Бывает, уже ляжет спать, а мысли отгоняют сон. Тогда он закуривает, и ему кажется, что от тлеющего огонька папиросы многое становится яснее. Забываешь даже про боль в боку. Правда, потом она снова дает о себе знать...

Утром Юкка вставал бодрым. Мир казался ему намного яснее и светлее.

Юкка плавал по морям и знал, с какой надеждой следит моряк за мигающим вдали огнем маяка, как тепло становится на душе от этого далекого огонька, указывающего путь в ночной тьме!

Теперь огонь маяка светил из России, пробиваясь сквозь шторм и тьму. Света этого ждали давно. Не впервые народы поднимались на борьбу за свою свободу. Всегда, во все времена народ стремился к лучшему, боролся за свои прекрасные идеалы. Восстания рабочих в древние времена, крестьянские войны, чартизм в Англии, революции 1789 и 1848 годов в Европе, Парижская коммуна, 1905 — 1906 годы в России — все это звенья в единой цепи борьбы.

Вечно шла и будет идти эта борьба. Но теперь она, по-видимому, приближается к новому, решающему этапу. И в этой стране, где живут финны, не раз вздымались могучие волны борьбы, ибо здесь тоже народ влачил ярмо угнетения и эксплуатации. Бич рабовладельца свистел здесь еще со времен Куллерво. Им размахивали и Флеминги, и Курты... И глубоко в душе народа живет ненависть к угнетателям.

Всегда считалось само собой разумеющимся, что, когда поднимается на бой трудовой народ России, восстают и рабочие Финляндии. Ялонен вспомнил, как в 1905 году, во время всеобщей забастовки в России, они, рабочие Турку, проводили собрание в Рабочем доме, а буржуи в это время собрались у себя в клубе. Обсуждали один и тот же вопрос — как использовать сложившуюся ситуацию и добиться независимости Финляндии. Между собраниями рабочих и буржуазии поддерживалась непрерывная связь. На следующий день бастовал весь Турку. Буржуазия города тоже участвовала в забастовке.

Теперь все обстояло иначе. Теперь обе стороны готовились выступить друг против друга, и каждая из сторон строила свои планы в расчете на то, как будут развиваться события в России.

ОРУЖИЕ СЛОЖЕНО

Соотношение сил в дни забастовки сложилось в пользу рабочих, но этот перевес не был использован с достаточной энергией и целеустремленностью. Всеобщая забастовка пронеслась подобно урагану, захватившему всю страну. Целую неделю, с 13 по 19 ноября, бушевал этот ураган, и когда он прошел, все вокруг, как бывает после бури, показалось иным, преображенным. Порывы ветра свободы всколыхнули и тех, кто еще пребывал в спячке. И в то же время они напугали всех, кто готовился нанести рабочему классу неожиданный удар, заставили их поторопиться.

Обстановка становилась все напряженнее. Рабочие Турку были возмущены до глубины души: всеобщую забастовку вдруг ни с того ни с сего объявили законченной в тот момент, когда надо было продолжать борьбу и смело пойти вперед, как это сделали в России.

Юкка видел, как ходили желваки на угрюмых лицах рабочих. Да и у него самого на душе было горько: «И зачем только мы сложили оружие?»

Аукусти отнес винтовку в штаб Красной гвардии, как было приказано.

— Перкеле, что вы тут наделали!.. — возмущался он.

— Ты о чем? — спросил Анстэн.

— Да дело-то до конца не довели, сорвали!..

— Пришло распоряжение из Хельсинки.

— Это ничего не меняет. Как бы там ни было, а надо было держаться. Надо было набраться терпения. Буржуев можно было держать в узде, надо было показать им, на что способны рабочие, нужно было сменить порядок в стране.,.

Аукусти рассматривал свою винтовку и не спешил сдавать ее.

— Порядок сменится, когда сменят, — ответил Анстэн.

— Да кто же его менять-то будет, как не мы сами?

Анстэн достал из кармана платок и, сняв очки, начал вытирать глаза: Аукусти-то он успокаивает, а самому тоже обидно...

— Теперь уже ничем не поможешь. Что сделано — то сделано.

— Конечно, — проворчал Аукусти. — После драки кулаками не машут. Но ты еще увидишь, как дорого обойдется нам это. Увидишь. Нам достанется, и еще как!

— Не думаю.

В связи с прекращением забастовки в Рабочем доме состоялся массовый митинг, на котором присутствовали и представители буржуазии. Один из них, из «Ууси-Аура», даже выступил от имени своей газеты. Он поблагодарил рабочих за то, что они догадались положить конец такому прискорбному явлению и не дали увлечь себя на путь «анархии и насилия».

— Почтенная публика, товарищи рабочие! — витийствовал он, поминутно вытирая губы большим носовым платком. — Шаг за шагом рушатся в нашей стране оковы гнета и насилия. Благодаря демократии достигнуты большие успехи. По пути преобразований мы придем ко всеобщему счастью, когда не будет ни угнетения, ни насилия. Если только... — Оратор кашлянул и снова утерся платком. — Да... если только мы сумеем избежать хаоса и не скатился к анархии. Постепенно, шаг за шагом наступит время, когда каждый за свой умеренный труд будет получать умеренные средства к существованию.

Карпакко слушал оратора, кривя губы в иронической улыбке.

— Что же, по мнению господ, означают эти «умеренные средства к существованию» у рабочего? — шепнул он Ялонену.

— Праведниками они умеют прикидываться! Таким елейным голоском опять запели. Посмотрим, надолго ли их хватит. И этот, как придет к себе в редакцию, небось засядет писать злобные статейки... Мол, «сильная власть» нужна, мол, нужно восстановить порядок.

Речей было много. В конце собрания, весь зал с воодушевлением пел «Виден уже берег тот дальний»...

То же самое происходило и в Хельсинки. Комула встретил на улице старого товарища по партии кооперативного деятеля Вяйне Таннера.

Таннер был членом партийного совета, и Комула рад был поговорить с ним.

Каково же было его удивление, когда он услышал от Вяйне, что тот не знает и знать не желает, какие вопросы обсуждались в партийном совете.

— Как же так? Там теперь верх берут силтасаарцы. А это — публика страшно скандальная. Называют они себя сторонниками действия. Будто другие совсем бездействуют.

— Но ведь участвовать в работе совета все равно надо, как бы там дела ни обстояли, — возразил Комула.

— Не обязательно, — усмехнулся Вяйне, сузив свои лисьи глазки. — Совсем не обязательно лезть на рожон.

Они пошли по улице Теленкату. Вяйне направлялся на заседание правления кооперативного общества «Элапто», и Комула несколько кварталов прошел вместе с ним.

— Я придерживаюсь такой точки зрения, — объяснял Вяйне. — Общественная жизнь — вроде брака. Неудачного брака, когда любви уже нет, а жить вместе приходится. Взаимоотношения рабочего класса и буржуазии похожи на такой брак... Брак, который никак не расторгнешь, где не может быть развода. — И Вяйне самодовольно улыбнулся.

— Забавное сравнение, — согласился Комула. — Только его можно логически продолжить: иногда лучше овдоветь, чем мучиться в браке, который стал невыносимым. Правды?

— Не знаю, не пробовал. Но наша общественная жизнь — это такой брак, в котором нет иного выхода, кроме как приспосабливаться друг к другу и жить. С маленькими уступками с той и с другой стороны.

— Глупый пример, — ответил Комула резко.

— Каждый волен поступать так, как ему подсказывают разум и совесть, — сказал Вяйне. — Я лично поберегу свои силы для более спокойных времен.

— Побережешь силы? — Комула посмотрел на Таннера, не понимая, что тот имеет в виду. Разве может человек, вступивший в боевые ряды рабочего класса, в самый острый момент отойти в сторону, чтобы сберечь свои силы? Что же это такое?

— Да, да, — ухмыльнулся Вяйне. — Пусть другие попробуют, если надеются что-нибудь выгадать. А я выхожу из игры и вообще думаю уехать в деревню.

Комула посмотрел на толстую шею семенившего рядом с ним кооператора. Уехать? Не ослышался ли он?

— Да, да, в деревню, — подтвердил Таннер. — И тебе, братец, тоже посоветовал бы держаться подальше от той анархической каши, которую заваривают силтасаарцы.

Комуле стало противно, и он поспешил уйти. Они разошлись, едва кивнув друг другу на прощание. Комула торопливо зашагал вниз по улице. Как же он не догадался сразу отрезать: «Вот и хорошо, если такие людишки, как ты, отойдут в сторону. От вас, кроме вреда, ничего пет». Еще и в редакции Комула думал о словах Таннера.

И все-таки тогда Комула не поверил бы, если бы ему сказали, что спустя полгода этот человек поможет вторгшимся в страну немцам и финской буржуазии сломить сопротивление рабочих и будет обливать грязью Красную гвардию.

Недовольство, охватившее рабочих, было настолько сильным, что руководство социал-демократической партии вынуждено было созвать чрезвычайную партийную конференцию для обсуждения сложившегося в стране положения.

Конференция состоялась в середине ноября. Ялонен и Юнтунен были в числе делегатов от Турку.

Карпакко и Кярияйнен решили зайти в редакцию, чтобы передать Юнтунену наказ от рабочих верфи и сказать, что они, рабочие, думают о положении в стране.

Эма сидел в сторонке и молчал, а Аукусти неторопливо излагал дело, с которым они пришли, секретарю редакции.

— Видишь, как оно получается. Ведь буржуй-то тогда и начинает по-настоящему лютовать, когда идет на подлости... Тогда он начинает прижимать во всем. Нашему брату рабочему приходится все брать с бою — даже чтобы в бане попариться...

— Неужели? — удивился Юнтунен.

— Да, представь себе... На прошлой неделе нас хотели без бани оставить. Ну нет, сказали мы, этот номер не пройдет.

И Карпакко стал рассказывать, как было дело. Рассказывал оп обстоятельно со всеми подробностями, внимательно следя за выражением лица секретаря. Юнтунен слушал его, улыбаясь.

— Так вот, раз уж вы будете на конференции, то передайте там руководству, что вора надеть на буржуев намордники. А то они совсем обнаглели...

— Да и насчет бани не забудьте сказать... — вставил Кярияйнен, видя, что Юнтунен делает какие-то записи. — Нечестную игру они ведут...

Изложив свое дело, Аукусти и Эма собрались уходить, но в дверях столкнулись с Ялоненом — видно, опять с заметкой пришел.

Аукусти стал объяснять:

— Вот зашли напутствовать вас, уезжающих в Хельсинки.

— Хорошее дело, — улыбнулся Юкка. — А ты, сдается мне, считаешь, что я против драки. Нет, брат, ошибаешься. Только толку будет больше, если выступить дисциплинированно, когда это организованная борьба всего рабочего класса, а не какая-то там стычка.

— Ну конечно, — согласился Аукусти, — во всяких там тактиках я не разбираюсь.

— Без тактики нельзя. Для этого мы опять собираемся на совещание, чтобы выработать правильную тактику. А ты в любое дело лезешь с кулаками, бузишь, угрожаешь. Так не годится.

— Вот она, моя тактика, вот. — Карпакко поднял свой внушительный кулак и грозно потряс им. — Рабочему человеку никакой другой тактики не нужно. Кулак и винтовка — вот что нужно. Верно, Эма? — обернулся он к Кярияйнену.

Эма закивал головой, и его взъерошенные волосы еще больше разлохматились. Он с нескрываемым восхищением смотрел на Аукусти. Все рассмеялись.

— Так ты из-за какой-нибудь ерунды в тюрьму угодишь, — сказал Юкка, улыбаясь: прямота и смелость Аукусти ему тоже нравились.

— Ну, это еще бабушка надвое сказала, Аукусти в тюрьму упрятать не так-то легко, до тех пор, во всяком случае, пока он честно стоит за народное дело, — заявил Карпакко гордо.

— Все это так. Но господа — публика каверзная. С ними шутки опасны.

— Я с ними шутить и не собираюсь, — ответил Аукусти и сделал рукой успокаивающий жест: не беспокойтесь, Аукусти Карпакко знает, что делает.

— Ну, ну...

В дверях Карпакко еще раз обернулся:

— Да, передайте там привет товарищу Комуле.

В душе Аукусти вынужден был признать, что Ялонен, конечно, прав. Но все равно иногда полезно бывает пустить в ход физическую силу. Карпакко рассмеялся, вспомнив, как он поднес свой кулак под нос Ратикайнену, владельцу бани, и как тот побледнел. Аукусти стал рассказывать Кярияйнену об этом происшествии, хотя тот знал историю с баней не хуже его самого.

К этому делу опять был причастен Арениус. Это он подговорил владельцев бань. Дескать, поскольку у рабочих забастовка, работать они не желают, незачем для них и бани топить. Ратикайнен не совсем понял, почему именно он должен нести убытки. Но Арениус пообещал возместить убытки.

И вот когда в субботу рабочие с узелками пришли в баню, оказалось, что ее не топили. А известно, что именно тогда и начинается нестерпимый зуд по всему телу, когда возвращаешься из бани, не попарившись, с сухим веником под мышкой. Рабочие разозлились и отправились прямо домой к Ратикайнену. Конечно, можно было бы пойти в другую баню, но. Карпакко считал, что господам нельзя уступать ни в чем, и решил, что они должны добиться своего.

— Чтоб сию же минуту баня была затоплена, не то пеняй на себя... Вот возьмем, да как подпустим красного петуха под крышу, — пригрозил владельцу бани Карпакко, глядя на старика таким свирепым взглядом, что у того щеки стали белыми как мел. — Это наше общее решение. А попутно мы можем пустить на ветер и кое-что другое. Понимаешь?

Ратикайнен, дрожа, начал объяснять, что произошло, очевидно, недоразумение, что баня, конечно, будет затоплена, он сам сейчас пойдет и обо всем распорядится.

И старик чуть ли не бегом поспешил-в баню. Но в душе он весь кипел от негодования. Он решил запомнить этого долговязого, что был у рабочих за главаря и посмел угрожать ему.

ОТЕЦ И СЫН

Примостившись у окна, старый Висанен подбивает подметки к поношенным башмакам. Сапожный инструмент он разложил на лавке, а сам сидит на низкой скамеечке, липом к окну. Ему хорошо видна почти вся улица. Молоток его глухо постукивает по коже, и деревянные гвозди послушно утопают в проколотых шилом отверстиях. Висанен — мастер на все руки.

На подоконнике раскрытый «Манифест Коммунистической партии», одна из любимых книг Висанена. Старик утверждает, что знает ее наизусть, от корки до корки. Теперь он просматривает ее заново, хочет убедиться, действительно ли в ней сказано, что рабочие должны взяться за оружие, как вчера утверждал один оратор в Рабочем доме! Неужели Маркс говорит об этом в «Манифесте»?

Старик не одобрял бряцания оружием, как было в дни всеобщей забастовки. С неодобрением отнесся он и к аресту некоторых представителей крупной буржуазии. Это — насилие! А благородная борьба рабочего класса не нуждается в подобных методах. Борьба рабочих — дело священное и великое. И вести ее нужно совсем иными средствами. Только завоевав души людей, можно прийти к нравственному обновлению общества.

Разумеется, рабочие должны бороться с капиталистами, чтобы жизнь стала лучше. Эксплуатация и угнетение должны быть устранены. Это ясно как божий день, и тут рассуждать нечего. И такая борьба велась и ведется в Финляндии. И не безуспешно. Лет десять назад еще боролись за всеобщее избирательное право! А теперь в стране уже однопалатный сейм вместо бывшего четырехсословного, где не было места рабочим. И в нынешнем сейме социалисты имеют большинство. Да и в сенате тоже есть представители рабочих, есть и свои министры. Проводятся законы, защищающие интересы рабочих. Взять, к примеру, вопрос о восьмичасовом рабочем дне...

Толково провернули тогда, в апреле, это дело. Как не хотелось господам, а пришлось уступить. Ничего не могли они поделать! Пришлось сократить рабочий день сразу на два часа, а заработную плату сохранить прежней. Теперь это надо провести через сейм, но господа в сейме не желают утверждать закон. Никуда они не денутся, покрутятся и утвердят, рассуждал старик, улыбаясь своим мыслям.

Сандра хлопотала у плиты, от которой веяло теплом. Оно приятно согревало спину.

Так вот, под давлением рабочих масс будут проведены одна за другой реформы, и так постепенно власть перейдет в руки организованного пролетариата. Медленно, но верно, — мирным путем, парламентскими методами, без всякого бряцания оружием. Так незаметно совершится революция и наступит социализм.

Как скала, крепка была вера старика в то, что так и будет и что времени на это потребуется немного.

И теперь, когда победа уже близка и возможна, появляются новые пророки и начинают проповедовать, что необходимы другие методы, нужны Красная гвардия и вооруженная борьба! Мол, и революцию надо тоже совершить насильственным путем, при помощи оружия. Нет, Каутский эти вещи совсем не так объясняет.

Молодым и неопытным такое, конечно, ударяет в голову, дурманит, как угар. Им только дай побузить, они любят хватать друг друга за грудки. Им недолго и за винтовки взяться. Но это же будет противоречить пролетарскому учению.

Так понимал эти вещи он, Висанен. И всегда был уверен, что о вооруженной борьбе, за которую эти горячие головы ныне ратуют, в «Манифесте» ничего не говорится.

Старик снова взялся за книгу и, поправив очки, стал листать ее.

В последние дни старик Висанен очень встревожен: в течение нескольких дней на Корппола-гору приходят какие-то люди, что-то измеряют и не хотят даже сказать, зачем они это делают. Что-то они затевают. Потом до старика дошли слухи, будто один делец облюбовал их гору и отсюда всем придется убираться, поскольку здесь, на этом склоне, начнутся камнеразработки.

«Как же так?» — горячился старый Висанен. Здесь их приусадебные участки, избушки, которые они сами построили, они живут здесь бог весть с каких времен. Нет, он готов драться, он даже в суд пойдет.

Приподнявшись со скамейки, старик посмотрел в окно на серые скалы, которые были так дороги и близки его сердцу. И тут он увидел, что в гору поднимается Яли.

Висанен быстро сунул «Манифест» на полку, за другие книги. У них с Яли большие разногласия по вопросам политики. И каждый раз, как Яли зайдет, у него с отцом начинается спор...

Яли присел поговорить со стариком. Отец рассказал о своих заботах и горестях. И опять они заспорили... Старик не выдержал, начал наставлять сына:

— Нет, сынок, так нельзя. Не надо противодействовать властям...

На эту тему у них был уже не один разговор. Теперь старик так горячился, что вскочил и, забыв спять старый фартук жены, стал ходить взад-вперед по комнате. В таком виде — длинный залатанный передник, сердитое лицо, седые волосы растрепаны, щеки раскраснелись — старик выглядел смешным гномом.

— А я скажу, что как бы там ни было, а закон и порядок должны быть в стране, — доказывал он. — Так есть и так должно быть.

— Какие бы несправедливости власти ни творили? вставил Яли.

— Нет, сынок. Власти несправедливостей не творят. Они пользуются своим мечом и поступают согласно закону и правосудию. А если и случается когда ошибка, ее исправляют. Для того и существует закон, правосудие, сейм.

— Закон! Правосудие! — передразнил Яли. — Чей закон, чье правосудие? Кто у нас издает законы? Много ли в них таких пунктов, что защищают твои права?

Этого старик не знал. В суде он никогда не бывал и даже гордился этим. «Честному человеку нет нужды переступать порог суда», — говорил он.

— В том-то и дело, что рабочий требует прав. Терпению его приходит конец, потому что постоянно творятся несправедливости.

«Несправедливость... несправедливость...» — Старику даже смешно стало.

— Чему ты улыбаешься? Разве это смешно? — вспыхнул сын.

— Смешно. Смешно слушать болтовню нынешней молодежи...

Старик попытался уязвить как можно больнее. В это время вошла Сандра.

— Да хватит вам ссориться, вы же взрослые люди, — сказала она. И тут же стала упрекать Яли: — Зачем ты все донимаешь отца? Он ведь старый человек.

— Он сам задирается и ехидничает. Да еще и издевается.

Наступила такая неприятная пауза, когда продолжать спор не хочется, а новая тема для разговора не найдена.

Старик раздраженно ходил взад и вперед по мягкому половику. Яли решил подбросить ему еще один вопрос, пусть старик подумает.

— Или, может, справедливо поступили с торппарями в Лаукко и Сялинкя?

Для старого Висанена выселение торппарей из Лаукко было самым неприятным воспоминанием. Еще и теперь, много лет спустя, при упоминании о них у него невольно начинают дрожать руки и по спине пробегает холодок.

Висанен был тогда как раз в Хельсинки — ездил за новыми станками.

Зима выдалась снежная и морозная. На привокзальной площади собралось тысяч десять хельсинкских рабочих. Падал снег. Люди стояли угрюмые, возмущенные безнаказанными, бесчеловечными действиями. Они пришли выразить свой протест, осудить произвол властей.

На площадь срочно прибыл отряд вооруженной полиции. Было известно, что в сенате решили, если будет необходимость, обратиться к генерал-губернатору, чтобы тот послал солдат на помощь полиции.

Люди долго стояли, разбившись на группы, не хотели расходиться, Висанен тоже остался. На площади раздавались нелестные слова в адрес полиции. Пелись песни трудового народа.

Помощник полицмейстера Яландер, багровей от злости, стоял посередине площади и, заложив руки за спину, приказывал расходиться.

— Приказывай, не приказывай, а мы не уйдем. И прогнать нас не прогонишь! — крикнул из толпы хриплый голос. Невысокого роста человек остановился перед Яландером.

— Это вам не торппари, которых можно мордовать. Рабочим ваши дубинки нипочем, —говорил он задиристо, — они их не боятся!

— Гоните к дьяволу эту жирную харю, — раздалось позади. И снежный комок пролетел около самого уха помощника полицмейстера.

Яландер нервничал.

— Я советовал бы вам... не очень-то распоясываться, плохо будет, — крикнул он. — Я — представитель власти и никуда отсюда не уйду, сколько бы вы ни бесились.

— Да торчи здесь хоть до весны. Торчи, покуда на Кеми сплав не начнется...

Грянул дружный смех, заглушив последние слова: когда-то Яландер совершил со своим воинством поход на север, ходил «успокаивать» бастовавших сплавщиков.

Из толпы выскочил какой-то мальчишка.

— У-y, черт! — Он хотел пнуть полицейского, но поскользнулся и упал. Полицейский попытался схватить его, однако мальчишка увернулся и шмыгнул в толпу...

— Тогда у нас били торппарей. Теперь настал черед рабочих, — сказал Яли. — И так с хлебом туго, а тут еще и заводы останавливают. А не будет работы, не будет и хлеба. И детишки голодать будут. Тут уж не до смеха...

— Так ведь мы сами заводы останавливали, — проворчал старик.

— Да, останавливали, но для того, чтоб господа не смогли добиться своего.

В голосе Яли прозвучала злость. Отец молчал.

Хлеб с примесью сосновой коры ему еще не приходилось есть. Но и в его жизни случались времена, когда не хватало хлеба, как теперь.

Пока с питанием было более или менее сносно, Висанен был доволен жизнью. Он знал, что во многих местах на севере страны людям живется намного труднее. Но когда и у них с продуктами стало туго, старик начал возмущаться: «Если уж до такого дожили, — раздраженно говорил он, — то действительно что-то неладно...» Во многом мнения отца и сына теперь совпадали, но тех форм борьбы, за которые стоял сын, старик все равно не мог одобрить.

— Судьба детей — вот что самое печальное. Им, бедным, столько страдать приходится... — вздохнула мать.

Старик Висанен стоял у окна и смотрел на улицу. Наступал вечер, сгущались сумерки...

Когда Яли ушел, старик снова достал «Манифест». Ага, вот это место: «...более или менее прикрытую гражданскую войну внутри соответствующего общества вплоть до того пункта, когда она превращается в открытую революцию, и пролетариат основывает свое господство посредством насильственного ниспровержения буржуазии».

— Гм... Так и сказано: «Посредством насильственного ниспровержения». Да, это слова самого Маркса, если только перевод здесь правильный. Странно, что я раньше их не замечал.

ВЕСТЬ ИЗ РОССИИ

Юкка стоял на перроне, ожидая отправления поезда. Из Хельсинки он уезжал в непонятном смятении.

В поезде он первым делом с жадностью прочел сегодняшние газеты. В них были хорошие вести из России. Народ приветствует мероприятия нового правительства: декрет о земле, предложения воюющим державам о заключении мира, меры по улучшению положения с хлебом. В России начали функционировать новые, органы власти, которые называются Советами.

Юкка попытался мысленно подытожить все, что было обсуждено и решено на партийной конференции. Но впечатления были неопределенными и противоречивыми. Казалось, руководство партии боится, как бы положение еще больше не обострилось, только бы не началась открытая борьба. «Как будто ее можно предотвратить, если она неизбежна...»

Докладчик на конференции говорил, что руководство поступило совершенно правильно, прекратив забастовку и не допустив в стране полного развала. «Конечно, может наступить и такое время, когда нам придется взяться за оружие, когда нас заставят пойти на это, когда не будет иного выхода».

— По сейчас еще не время, — убеждал докладчик с умиротворением в голосе. — Рабочий класс не должен рисковать своими великими завоеваниями. Есть еще возможность разобраться в положении мирным путем. Поэтому мы сложили оружие...

Эти доводы казались Юкке неубедительными. Его поразило, как вяло и неуверенно прошло на конференции обсуждение всех важных вопросов. В Хельсинки словно ничего и не слышали о бурных волнениях, захвативших страну. Или, может, обстановка в других местах не так накалена, как у них, в Турку?

Нет, так же! Делегаты с мест говорили в своих выступлениях то же, что и он, Юкка. Со многими из них он лично разговаривал. Оказалось, везде одно и то же.

Сам Юкка, выступая от имени рабочих Турку, заявил:

— Грядущие поколения не простят вам, если мы не сделаем все для победы рабочего класса.

После Юкки слово предоставили гостю из Петрограда.

— Товарищи! — начал он гортанным голосом. — Я делегирован к вам для того, чтобы приветствовать вас от имени пролетарской революции в России.

Было что-то величественное в том, что представитель революционного правительства России стоял на трибуне и говорил с представителями трудового народа Финляндии, с рабочими и торппарями как товарищ по борьбе.

— Время разговоров прошло. Настало время, когда наши лозунги должны быть проведены в жизнь. Полная свобода устройства своей жизни за финляндским, как и за другими народами России! Добровольный союз финляндского народа с народом русским! Никакой опеки, никакого надзора сверху над финляндским народом! — таковы руководящие начала политики Совета Народных Комиссаров.

Это были новые слова. Победившая русская революция обращалась через голову буржуазии непосредственно к рабочему классу Финляндии.

— Товарищи! До нас дошли сведения, что вас пугают голодом, саботажем и прочим. Позвольте вам заявить на основании опыта, вынесенного из практики революционного движения в России, что все эти опасности можно преодолеть, если действовать решительно и без колебаний. В такой атмосфере может удержаться и победить только одна власть, власть социалистическая. В такой атмосфере пригодна лишь одна тактика, тактика Дантона: смелость, смелость и еще раз смелость!

Оратор говорил медленно, но уверенно, словно отчеканивал каждое слово. В его речи звучала глубокая вера в победу трудового парода.

И если вам понадобится наша помощь, мы окажем вам ее, по-братски протянем вам руку. В этом вы можете быть уверены!

Речь перевели на финский язык, все бурно аплодировали.

Многие из присутствовавших на конференции финских социалистов были лично знакомы с Лениным, знали, что руководитель русских большевиков следит за борьбой финского народа, поддерживает его.

Слушая сейчас выступление гостя из Петрограда, они чувствовали в его словах то горячее участие, с которым Ленин относился, к народу Финляндии.

«Посмотрим, что теперь скажет Аукусти», — Юкка улыбнулся, вспомнив, как Карпакко и Кярияйнен напутствовали его, провожая сюда, в Хельсинки. Их наказ-то он выполнил.

Да, сейчас бы нам выступить, когда с востока подули новые ветры, неся с собой горячее дыхание свободы, когда великие идеи, зародившиеся в рабочем классе Финляндии в лучшие моменты его борьбы, захватили массы. Вот теперь бы выступить нам и свергнуть власть эксплуататоров. Ведь налицо и воля, и вера в победу, и сила, и решимость.

Но руководство, видно, не готово к этому. Оно увлеклось другими вопросами, всецело направило свое внимание на парламентскую работу. Вчерашнее решение конференции тоже не внесло никакой ясности... Сколько Юкка ни думал, он так и не смог определенно сказать себе, что же все-таки решила конференция.

Поезд приближался к Турку. И чем ближе становился дом, тем больше Юккой овладевали другие мысли и заботы. Заботы, которые ждали его там, дома.

«СЕППО ТОЖЕ ХОЧЕТ КУШАТЬ...»

Пожалуй, слишком тяжелую ношу взвалил Юкка на плечи своей жены: домашними делами он совсем не занимается, обо всем приходится заботиться Кайе. Юкка дома бывает мало, пропадает все время на верфи и в Рабочем доме. А ей, Кайе, остается целыми днями торчать у плиты да мотаться по городу в поисках продуктов.

Комната у них не маленькая, но все же тесновата для их семьи. В углу, против двери, — большая плита, над ней — окрашенный в зеленый цвет жестяной колпак, а на нем коптилка, спички, рукавицы и всякая мелочь. Угол между окном и дверью занимает вешалка. В другом углу стоит кровать, на которой спят мальчики. Посредине комнаты — стол, над ним с потолка свисает керосиновая лампа.

При свете ее мальчики готовили уроки, когда Юкка пришел домой. Он чувствовал себя очень усталым. Опять покалывало где-то под сердцем, знобило.

— Что с тобой? — встревожилась Кайя.

— Ничего.

— Да разве я не вижу...

Лассэ сидит за столом и, уставясь в угол, зубрит стихотворение, которое им задали. На столе — раскрытая хрестоматия. Мальчик время от времени заглядывает в нее, монотонно повторяя:

Мальчик-нищий ночью зимней

На-все-гда закрыл глаза.

На его ресницах иней

И замерз-шая слеза.

Лассэ по нескольку раз повторяет одно и то же четверостишие. Потом начинает сначала:

Зима наступила, и хлеба не стало.

Пришлось нам питаться сосновой корой.

А мать, голодная, слегла и не встала,

И тихо угасла вечер-ней порой.

Отец слушает, потом спрашивает у Лассэ:

— А учитель не говорил вам, почему нищие замерзают на дорогах?

— Нет.

— Спроси у него. Пусть объяснит.

Юкка отложил газету. Он только что прочитал в «Тюёмиес» заметку о том, что в Лапландии ранняя и холодная зима, случается, замерзают дети.

Сколько финских поэтов писало о маленьком нищем, который ходит, побираясь, по миру и замерзает на дороге. Они считали это милостью божьей: господь прибрал несчастную сироту, избавил от земных страданий. Но разве для того родились они, эти дети, чтобы погибнуть где-то в снегу от холода и голода?

— Эти стихи учили, еще когда я был маленький и ходил в школу. Но никто нам не сказал, почему так получается.

— Видно, сами не знают, — отвечает Кайя. Она сидит на краю кровати, утомленная, бледная.

— Знать-то знают, только их это не трогает. Они ведь тоже господа.

— Да, — вздыхает Кайя, — бедные сироты! И зачем выгонять маленького оборвыша ночью, на мороз? Этого я не понимаю...

— То-то и оно.

Комок подкатывает к горлу Юкки. У них тоже дети еще маленькие. Какая участь их ждет? Кто знает...

Наконец сели ужинать.

Из остатков ржаной муки Кайя сварила кашу с брюквой. А завтра и такой не сваришь, осталась одна брюква. Что из нее приготовить, Кайя даже не знает. Над этим она ломает голову, раскладывая кашу по тарелкам. Комната наполняется сладковатым запахом.

И тут в дверях появляется Сеппо Халонен. Он часто приходит как раз тогда, когда Ялонены садятся за стол. Встанет у порога и глаз не сводит со стола, за которым и без него хватает едоков. Словно завороженный, смотрит он, как ложка за ложкой опустошаются тарелки. «Хоть бы не каждый день приходил», — думает, расстраиваясь, Кайя.

Лассэ и Вейкко уже сидят за столом с ложками наготове. Облизываясь, они нетерпеливо поглядывают на кашу. Подай им месяц назад кашу с брюквой, не стали бы есть, а теперь уплетают за милую душу.

Сеппо смотрит на Юкку, потом на Кайю. Кайя в страхе ожидает, что сейчас мальчик, растягивая слова, опять скажет:

— Сеппо тоже хочет кушать.

Юкка бросает взгляд на жену.

— Положи и Сеппо немного... — говорит он.

— Откуда же я возьму... своим не хватает, — отвечает Кайя, забыв, как только что жалела бедных сирот.

Это «своим» больно укололо Юкку. Разве Сеппо чужой? Разве мы, бедняки, не одна большая семья? Все мы свои, близкие.

Ребята принялись за кашу, жадно косясь на тарелки друг друга. Кайя нехотя берет маленькую тарелку и начинает скрести в кастрюле. Затем добавляет ложку со своей тарелки.

— На! — И она сердито ставит тарелку на скамью перед Сеппо.

Юкка переставляет тарелку на стол и высвобождает для Сеппо местечко около себя. Потом добавляет еще ложку-другую каши из своей порции.

— Пойми ты — это же сын Веппу, — говорит он с укором Кайе.

Сеппо хватается за ложку. Он не понимает, почему тетя Кайя такая сердитая.

Кайя голодна, но ест она медленно, без аппетита, уставившись на запотевшие окна.

Покончив с едой, мальчики убегают на улицу. Теперь уже Кайя не может сдержать себя.

— Повешусь, ей-богу... Не могу больше... не могу... — вскрикивает она истерически.

Юкка оторопел.

— Сил моих нет... Боже, что это за жизнь!

— Не дури, — уговаривает Юкка.

Кайя бросается на кровать и лежит, уткнувшись лицом в подушку. Плечи ее вздрагивают. Скоро мальчики прибегут и опять запросят есть. А что она им даст?

— Тебе что? Ты шапку в охапку и пошел себе в Рабочий дом... Тебе и горя нет, что дети ревут, есть просят, — всхлипывает Кайя. — А мне каково?.. Нервы больше не выдерживают.

Она нарочно выбирает слова побольнее. Ей хочется сказать что-нибудь обидное, чтобы Юкка не молчал. Ну хоть бы обругал ее, прикрикнул на нее. И то бы легче стало.

На душе у Юкки тоже тяжело. Он хотел было резко ответить Кайе, но сдержался. Встал, подошел к кровати и ласково взял Кайю за плечи. Он привлекает ее к себе и начинает успокаивать.

Нет, не такой доли желал он Кайе, когда они начинали жизнь. Разве он думал, что все сложится нот так. Он даже мысли не допускал, чтобы он, квалифицированный рабочий, оказался не в состоянии купить жене за целый год новые туфли. Старые-то вон совсем развалились...

И все-таки не надо отчаиваться, не надо терять надежды. Тысячам семей еще тяжелей приходится. Надо крепиться. Впереди трудная зима. Разве он не заботится о детях? Ведь ради детей он и трудится. Не было бы их, так...

Тихий голос Юкки, как всегда, действует на Кайю успокаивающе. Минуту спустя Кайя говорит:

— Ну, скажи, что мне делать?.. Денег нет... Муки нет... Картошки — и той нет, а дети просят есть... Боже, что это за жизнь?!

Кайя пробует говорить спокойно, но последние слова опять вырываются с надрывом.

— Да, что же делать?

Но сколько ни ломай голову, ответа на этот вопрос не найти.

Юкка подходит к вешалке. Кайя пристально смотрит на него: она уже разгадала намерения мужа.

— Ты что ищешь?

— Костюм... Завтра отнесу в ломбард.

ПРОТИВ КОГО?

Подошла зима, памятная зима восемнадцатого года, когда два класса — пролетариат и буржуазия — схватились в жестоком бою.

В буржуазных кругах уже давно начали поговаривать о том, что Финляндия должна иметь свои вооруженные силы, свою полицию, чтобы в случае необходимости сохранить порядок в стране и предотвратить «пагубное влияние» России.

Буржуазия располагала уже большим числом тайно сформированных отрядов «самообороны». Она требовала, чтобы эти отряды признали финской армией. В случае легализации все заботы о содержании этих отрядов перешли бы к государству.

Сразу же после окончания всеобщей забастовки депутат Миккола внес такое предложение в сейм. Оно обсуждалось в течение нескольких дней. Перед самым рождеством, когда стало известно, что Советское правительство России готово предоставить Финляндии независимость, этот вопрос подняли снова, и вокруг него разгорелись споры. Ни для кого не было секретом, с какой целью буржуазия усиленно печется о создании армии. Поговаривали, что из Германии в Швецию тайно прибывают транспорты с оружием, что егеря возвращаются в Финляндию, чтобы организовать белую гвардию, что из России вернулось много бывших офицеров, служивших в русской армии.

Социалисты уже не имели большинства в сейме. На состоявшихся осенью выборах буржуазии удалось одержать победу. Правда, как выяснилось впоследствии, дело не обошлось без мошенничества.

Комула сидел на галерке, где были отведены места для журналистов, когда в сейме снова началось обсуждение предложения Микколы.

Вдруг весь зал всколыхнулся: на трибуну поднялся депутат-социалист Эдуард Валпас.

Валпас говорил негромко, глуховатым голосом, но так ядовито, что правых депутатов прямо-таки бесило.

— Каких же это мы имеем врагов за пределами нашей страны, для защиты от которых необходимо создать армию? Может, этот враг — Россия? Нет! Все это пустая болтовня что вооруженные силы нужны нам для защиты от русских. Разумеется, если мы сами не будем бряцать оружием. Следовательно, армию создают для использования внутри страны, для подавления рабочего движения.

И, обратившись к правым, он продолжал:

— Опираясь на армию, вы сможете препятствовать проведению любой реформы, любого преобразования. Если в будущем вы сможете опираться на армию, то не исключено, что Финляндия станет подобием империи Николая II в миниатюре.

Профессор богословия Лаури Ингман, толстощекий и круглолицый, покачал головой.

— Подумать только! Такое говорят в финском сейме! — шепнул он сидевшему рядом Йонасу Кастрену.

Ингман нервно забарабанил толстыми пальцами по подлокотнику кресла. С каким наслаждением он заткнул бы глотку этому красному подстрекателю! Сам, своими пасторскими руками...

С той же яростью смотрели со скамей правых, когда на трибуну поднялся Юрье Сирола.

— Маленькой Финляндии здесь хотят навязать милитаристскую внешнюю политику, — начал Сирола спокойно. — Но мы считаем, что независимость страны должна быть достигнута путем мирных переговоров с русской демократией. Ведь ясно, что наша самостоятельность станет возможной только благодаря революции в России, только в результате мужественной борьбы большевиков и в результате их победы. Сколько бы здесь ни клеветали на русских революционеров, веемы знаем, что русские революционеры всегда поддерживали право Финляндии на самоопределение. Было бы вполне естественно, если бы мы тоже выступали под мирным флагом, не прибегая к политике оружия. Малым народам не следует играть в войну. Если отрубят голову русской революции, то мало будет гарантии на самостоятельность Финляндии, если даже примем во внимание старания депутата Микколы и его боевой гвардии...

Это прозвучало как ироническая шутка.

Сирола продолжал:

— Вы хотите вывода русских войск из Финляндии, так как знаете, что они — народ революционный. Вы хотите этого, чтобы потом наброситься с оружием в руках на нас, финский рабочий класс и демократию Мне уже приходили письма с угрозами... Нет, господа, нам сейчас нужна другая политика, политика труда и мира. Тогда перед Финляндией откроются торговые пути и на юг, и на запад, и на восток. Экспортируя свою промышленную продукцию, мы можем закупить в России хлеб и изгнать голод из наших домов. Заводы и фабрики, которым сейчас угрожает закрытие, будут обеспечены заказами. Таким образом мы избежим экономического кризиса, и в стране снова водворится покой и порядок...

Аграрный союз примкнул к крупной буржуазии. Его лидер, писатель Сантери Алкио, невзрачный человек с козлиной бородкой, яро поддержал предложение Микколы. Он потребовал создания такой силы, которая способна будет держать в страхе «мятежные элементы».

Выступление Алкио пришлось по душе представителям реакции: это был голос консервативного и религиозного кулачества.

Но нашелся и среди правых человек, который выступил против предложения Микколы. Это был старый священник Кустаа Арокаллио. Он поднялся на трибуну и долго поправлял очки.

— Я вынужден возразить против создания военной организации, — сказал он, — ибо это разжигает милитаристский дух и облегчает развязывание войны. К тому же содержание даже небольшой армии потребует от страны огромных расходов, на что мы сейчас не имеем средств. Было бы ошибкой приступить теперь к военным мероприятиям, поскольку финляндская республика родилась не с помощью оружия, а в результате демократического движения в России. И поддерживать ее нужно также без оружия. Отношения с Россией надо строить под знаком мира и доброго согласия. Это создаст предпосылки для нашей дружбы с Россией, а следовательно, и того, что столице России с нашей стороны ничего не будет угрожать, и Германии не будет позволено перенести сюда военные действия...

— Правильно сказано! — закричали с галерки. у Со скамей правых бросали на галерку сердитые взгляды: чего там разорались, потише!

Морщины под глазами у Ингмана стали глубже. Он зло смотрел на Арокаллио: «Неужели этот человек — финский священник?»

— Независимости Финляндии нельзя добиться с помощью оружия, — спокойно заявил Арокаллио. — Тут нужны другие силы. Силы мира и дружбы, силы труда и братства. И если к тому же мы добудем хлеб голодным, то тогда — и только тогда! — мы будем в безопасности.

Последние слова Арокаллио вызвали бурю одобрения среди рабочих депутатов:

— Правильно! Верно!

Комула увидел, как какой-то рабочий, перегнувшись через барьер, крикнул так громко и отчетливо, что все услышали:

— Хоть один честный поп есть в Суоми!

В перерыве Комула подошел к Арокаллио:

— Спасибо, — сказал он. — Ваши слова действительно пророческие, а рабочие охотно слушают хороших пророков.

Арениус приехал в Хельсинки по делам каменоломни. С одним из своих хельсинкских компаньонов он случайно оказался на Сенатской площади в то время, когда там проходил массовый митинг. Рабочие выражали протест против попытки правящих кругов создать армию и решительно выступали против каких бы то ни было военных приготовлений.

Арениус и его компаньон остановились в стороне. Им было любопытно, как настроена толпа.

Арениус негодовал. Подумать только! Эта чернь пытается оказать давление на сейм. Да еще ищет поддержки у русских! Торговец Сормунен был с ним вполне согласен.

— Жалко, что у нас нет сильной армии, которая навела бы порядок в стране, — посетовал коммерции советник. И, как бы поясняя свои слова, сжал кулак.

— Да, и покончила бы с этими сборищами черни, — добавил Сормунен.

На Симонкату они остановились. Мимо прошли два красногвардейца с широкими красными повязками на рукавах.

— Понацепили красные тряпки... Да еще говорят о «воле миллионов». Откуда им знать, какова она, воля миллионов? Миллионы-то — вот где! — Арениус похлопал рукой по карману. — А воля миллионов — вот здесь, — он указал пальцем на свой лоб.

Сормунену это понравилось. Он рассмеялся. Потом сказал:

— Только бы правительство догадалось вовремя вернуть домой егерей. Они теперь нужны здесь.

— Да, очень. Наш Армас-то ведь тоже там, — похвастался коммерции советник.

— Ну? — удивился Сормунен. — Впрочем, я так и думал: давно о нем ничего не слышно.

Сормунен стал рассказывать, что о возвращении егерей хлопочут, что часть из них, наверное, уже в Финляндии. Он шептал с таинственным видом:

— Я слыхал, что Свинхувуд послал представителей в Германию и Швецию для переговоров. Да, да! Ельт в Берлине, а Грипенберг в Стокгольме. И немцы, и шведы пообещали помочь нам, если придется туго. Оружие мы получили, но ожидается и кое-что другое. В Берлине, кажется, готовят экспедиционный корпус на случай, если у нас начнется заваруха. Только, конечно, все это между нами... — подмигнул Сормунен.

Арениус сделал вид, будто впервые слышит об этом и выразил удивление по поводу такой осведомленности Сормунена. На самом же деле он был в курсе всей тайной деятельности военного комитета.

Белые готовились лихорадочно: рабочих надо застать врасплох. Верховным командующим назначили Клауса Шарпантье. Но скоро в сенате поняли, что выбор неудачен: Шарпантье слишком медлителен, нерешителен, — и начали подыскивать другую кандидатуру. Надо было найти человека, способного возглавить заговор. И тогда на горизонте снова появился Маннергейм.

— А я-то оказался прав, — заявил однажды обрадованно Игнатиус Окерману. — Из России вернулся Маннергейм. И, говорят, обитает где-то здесь.

— И что лее он собирается делать?

— Это пока неизвестно. Вероятно, думает отсидеться, дождаться лучших времен, а потом снова вернуться в Россию...

— Да, его стезя там, близ царя, — заметил Окерман саркастически. Его всегда возмущало безразличие, с каким этот самодовольный царский генерал относился к движению финских активистов.

— Революция оборвала его карьеру в России. Мороз загнал свинью в свой закуток, — рассмеялся Игнатиус со злорадством.

Генералу уже не раз предлагали принять участие в борьбе за независимость Финляндии, но он всякий раз давал понять, что служит и будет впредь верой и правдой служить русскому престолу. Он даже не ответил на обращение, адресованное ему через газету «Фриа Орд» в 1914 году. Поэтому многие из активистов относились к генералу с неприязнью.

— Теперь времена другие, — сказал Игнатиус примирительно. — И Шарпантье не та фигура...

— Ну и что?

— Так вот, Маннергейму предложен пост Верховного Главнокомандующего.

Окерман ответил, не скрывая изумления:

— Да он же царский холоп! Не думаю, чтобы он согласился перейти на сторону Германии...

— А я, напротив, не думаю, чтобы все его антипатии были настолько серьезными. Пригласим его на собрание, а там видно будет.

Связаться с генералом Маннергеймом поручили Окерману.

Старик Вяхяторппа вернулся из Хельсинки удрученный. Оказалось, ездил он впустую. «Оружия нет, но духом не падайте, — сказали ему. — И смотрите в оба, следите, что буржуи там, на местах, затевают».

Жизнь в деревне шла своим чередом. Но по ночам мимо деревни по большаку куда-то на север шли люди, тянулись обозы.

Однажды, уже под вечер, старик Вяхяторппа зашел в кооператив. Заговорившись с продавцом, он не заметил, как пролетело время. Было уже совсем темно, когда он вышел из магазина.

Около колодца старик увидел целую толпу возчиков, поивших лошадей. В образовавшейся перед колодцем толстой наледи было вырублено небольшое углубление, из которого было удобно поить лошадей.

Старик подошел поближе: что это за люди и откуда? Он даже полюбопытствовал у одного, из каких, мол, краев. Но ему не ответили.

Разглядывая, какая сбруя на лошадях, как одеты возчики, старик заметил, что это, по-видимому, сынки зажиточных мужиков из соседних волостей.

— Нет, не из соседних, — усмехнулся один из возчиков и повернулся к нему спиной. Но старик успел заметить, как при этих словах возчики многозначительно переглянулись.

К ним подошел человек в больших овчинных рукавицах, наверно, старший, потому что он начал поторапливать остальных.

— В чем дело? — обратился он к старику.

— Да вот гляжу, куда-то вы путь держите, — простодушно ответил Вяхяторппа.

— Это уж наше дело, старик, куда мы едем, — отрезал человек в овчинных рукавицах.

— Хлеб, что ли, везете? — невозмутимо продолжал старик, разглядывая возы.

— Хлеб. По распоряжению сената. Так что за более подробными сведениями обращайся туда. Ясно?

Старик медленно направился к дому. По дороге он еще раза два оглянулся назад. Потом долго стоял в раздумье перед своей избушкой, прислушиваясь к долетавшим с дороги звукам. Обоз тронулся в путь. Из деревни он сворачивал на лесную дорогу.

Старик вошел в избу и принялся писать письмо в редакцию «Тюёмиес», как ему советовал Комула. Письмо получилось обстоятельным и длинным.

КУЛЛЕРВО И УНТАМО

Вот опять подошло рождество. Уже давно они не встречали этот праздник так бедно и убого.

Предпраздничная суматоха всегда раздражала Карпакко. Обычно начиналось с того, что Эстери принималась за уборку. Она торопилась, злилась и ворчала. Весь дом становился словно голым: все было в стирке. Так и теперь. Несколько дней окна были занавешены старыми газетами, и в доме было неуютно. Но накануне рождества комната преобразилась: все блестело, старательно выглаженные белоснежные занавески и скатерти возвратились на свои места. Это значило — пришел праздник.

Аукусти сходил на базар и купил елочку. Он украсил ее как мог — пусть Сиркку порадуется! Развесил самодельные украшения из бумаги и ваты, зажег несколько овечек и поставил елку на стуле у самого окна, так что она была видна даже с улицы.

Глядя, как Сиркку, радуясь, крутится около елки, Аукусти задумался.

Неласковой была для них, финских тружеников, родная страна. Немного она давала им. «Да, мы для нее как пасынки», — думал Аукусти.

И все-таки они любят ее, эту страну тысячи озер и скудных каменистых полей. Любят глубокой и строгой любовью, как может любить только тот, кто возделывал эту землю своими руками, в поте лица добывал свой хлеб и не бежал в чужие края на поиски счастья. И хочется им, чтобы будущее их родины было светлее, чтобы детям жилось легче, чем им.

Хозяева верфи приготовили рабочим к рождеству свой «подарок». Накануне праздника было объявлено, что компания решила не принимать заказы, полученные из России, и поэтому вынуждена временно свернуть работы на своих предприятиях. После праздника половина рабочих будет уволена...

Аукусти Карпакко и Яли Висанена увольняли с верфи уже второй раз за этот год. А устроиться на работу теперь было еще труднее.

Получая расчет, Аукусти обругал хозяев и даже погрозил кулаком кому-то из конторских служащих. Потом просунул голову в окошко кассы и велел девушке-кассирше передать хозяевам компании привет от него, Аукусти Карпакко.

Дома Эстери заохала, заахала. Как же они теперь будут жить? Денег в доме почти нет.

Аукусти обнял жену и сказал:

— Ерунда. Свою семью и самого себя Аукусти Карпакко всегда прокормит. Чего бы это ни стоило...

Потом он взял Сиркку на руки и, расхаживая по комнате, запел: «Мы не пропадем, мы не пропадем...». А самому было совсем не до песен.

В Рабочем доме решили устроить традиционный новогодний «вечер с кашей». Но оказалось, что кашу варить не из чего. «Какой же это «вечер с кашей», если он без каши», — горько шутили рабочие. Но все же решили: всем чертям назло соберемся, проведем вечер вместе. А когда стало известно, что на вечере с докладом выступит товарищ Комула из Хельсинки, настроение сразу поднялось.

И хотя в новогодний вечер в Рабочем доме не стояли длинными рядами, как бывало раньше, праздничные столы, зал был набит битком. Люди пришли послушать Комулу. Что он скажет? Ведь он там близко к сейму, к правительству.

Супруги Карпакко опоздали, как всегда, из-за Эстери. Она никогда не успевала собраться вовремя. Двадцать раз ей надо было подбежать к зеркалу, взглянуть, как сидит платье. Потом с прической возится... Они торопились, бежали — Аукусти, отмеривая длинные шаги, а Эосу, семеня рядом с ним.

Когда они вошли в зал, выступал Комула. Они остановились у дверей, высматривая себе место.

Комула вспомнил «Калевалу», легенду о Куллерво и Унтамо. Он рассказывал о том, как некогда жили два брата, Куллерво и Унтамо. Братья поссорились, и жестокий и жадный Унтамо вырезал семью Куллерво, оставив в живых лишь маленького сына Куллерво, которого сделал рабом.

Мальчик рос с клеймом раба на лбу, выжженным раскаленным железом. Это клеймо жгло его душу и отравляло ему жизнь.

Куллерво был пастухом, и не было у него другого наследства от отца, кроме ножа. Но однажды сломался и нож. Злая жена Унтамо запекла в хлеб камень. И когда пастух стал резать хлеб, лезвие обломилось. Вскипела душа Куллерво, и с уст его сорвались проклятья...

Эту Комула был отличный оратор. Он говорил низким, несколько монотонным голосом, отчетливо выговаривая каждое слово. Сидевшие в зале внимательно слушали — это народное предание было им знакомо, оно словно об их сегодняшней жизни.

Тяжелый темно-красный бархатный занавес чуть колыхался позади Комулы, расхаживавшего перед рампой.

— Для нас, рабочих, предание о Куллерво — это рассказ о человеке, который не побоялся восстать против рабства. Мы видим человека, обездоленного и угнетенного, искавшего свободу и сражавшегося за нее. Ибо тот не человек, кто терпит рабство и мирится с участью раба...

Карпакко не отрывал глаз от Комулы. Ему показалось, что редактор сильно похудел, побледнел. Но голос такой же ясный и твердый и взгляд острый.

Комула продолжал:

— Когда фруктовое дерево перестает плодоносить, его выкорчевывают и сжигают, а на его место высаживают новое, так как людям нужны плоды. И нашим детям нужен хлеб...

Аукусти старался не пропустить ни одного слова. Иногда он бросал взгляд на соседей: как они, доходит ли до них смысл речи? Он боялся, что не все понимают Комулу, и несколько раз порывался растолковать соседям, что и как.

— Подневольный труд, голод и насмешки — вот что всегда было уделом простого труженика. Но он никогда не подчинялся этой участи безропотно, — говорил оратор.

— И не подчинится! — вставил опять Аукусти и так громко, что все в зале невольно покосились на него.

— Что он там бормочет... Молчал бы лучше, тоже нашелся... — послышался сердитый женский голос.

Карпакко обернулся, чтобы ответить этой женщине, но Эстери ткнула его локтем в бок.

— Молчи!

— Капитализм подобен дереву, которое отжило свое и которое нужно свалить. Оно, это дерево, уже гниет. Но само оно не рухнет, его надо срубить, свалить, как это сделали в России.

Люди в зале понимали значение этих слов и жадно внимали им.

— Капитализм принес нам нищету и голод.

И тут у дверей кто-то насмешливо выкрикнул:

— А сам-то ты знаешь, что такое голод?

В зале вдруг стало тихо. Все оглядывались, негодуя: кто это так нахально перебивает оратора? Около дверей стоял «Гроза Турку». Это он крикнул. Аукусти поднялся с места и начал пробираться к выходу.

Комула посмотрел в сторону, откуда раздался выкрик, затем спокойно продолжил речь. Он говорил о продовольственном положении, о том, что рабочие должны бороться со спекулянтами. Его больше не прерывали, хотя Маркканен, стоявший рядом с «Грозой Турку», толкал парня в бок и шептал: «Ну, давай еще!»

Комула говорил о величии трудового народа, о его неисчислимой силе, могучей, как бушующий океан.

— Нас так много, что горстка эксплуататоров по сравнению с нами — словно капля в море. Но среди простых людей еще немало таких, кто идет на поводу у господ, против своих же братьев. Или сторонится борьбы.

Аукусти обвел взглядом зал. Он искал Энокки: тот обещал прийти, даже слово дал, но в зале его не было.

Комула продолжал:

— Мы теперь не бунтари-одиночки, каким был Куллерво. Мы уже сознательные борцы, у нас есть идея, великая и благородная, во имя которой мы боремся. Нам ясен путь нашей борьбы, нам ясно, куда он ведет, нам ясна наша великая цель.

Комула рассказал рабочим Турку о выступлении в Хельсинки на конференции социалистической партии представителя России.

— Но современные Унтамо тоже действуют и действуют сообща. Они тоже объединяются, помогают друг другу. Германская и шведская буржуазия помогает всем этим арениусам, ретингам, свинхувудам...

При упоминании имени Арениуса Алма-София вздрогнула и, покраснев, опустила голову. Она впервые была в Рабочем доме, да и сегодня Миркку чуть ли не силой затащила. И хотя Комула больше не называл имени ее отца, Алма-София сидела, не поднимая глаз. Какой стыд!

Комула закончил речь патетическими словами:

— Настанет время, когда рабочий класс в нашей стране поднимется. Поднимется вся огромная армия, натруженными руками которой возделана эта земля. Восставший пролетариат разобьет оковы рабства и пойдет вперед — к свободе! Солнце свободы уже взошло на востоке. Скоро оно будет светить и нам!

Сотни ладоней долго и горячо хлопали оратору. Все были охвачены одним порывом.

Старик Халонен слышит впереди чей-то сочный бас:

— От имени организаторов вечера предлагаю спеть «Интернационал».

Загремели стулья. Потом где-то сбоку тонкий женский голос начал звонко и высоко:

Вставай, проклятьем заклейменный...

Песню подхватывают десятки сильных мужских голосов. Старик Халонен чувствует себя счастливым: он, рядовой великой армии труда, дожил до великой поры, когда рушится мир насилья, как поется в песне. Он будет разрушен, этот мир.

Сразу после концерта Алма-София поспешила домой. Там ее ждал приятный сюрприз. Сразу два письма! Одно — из Петрограда, от Сергея!

Алма-София торопливо распечатала письмо, быстра пробежала его глазами.

Сергей на свободе, жив-здоров, но долго болел. Теперь он опять в Петрограде. Обещает скоро приехать. Пишет, чтобы ждала. Он будет в Хельсинки и сможет оттуда заехать в Турку.

Всего несколько коротких теплых строк... Но как счастлива была Алма-София. Для нее они были лучшим новогодним подарком. Тем более что прошедший год был таким нелегким...

Не снимая шляпки, Алма-София распечатала и второе письмо. Большой пушистый кот, мурлыча, расхаживал около ее йог. Поглаживая одной рукой кота, Алма стала читать. Письмо было от Армаса. Брат прислал его с кем-то из своих товарищей.

Либава, 19. XII. 1917.

«Милая Алма!

От нас едет человек к вам, и я пользуюсь случаем и пишу тебе, дорогая сестра.

Здесь поговаривают, что скоро нам предстоит отправиться на родину. Не знаю почему, но я все больше начинаю побаиваться нашего возвращения. Особенно после того, как побывал прошлым летом дома.

Правда, нам еще ясно не сказали, с кем придется воевать, но догадываемся.

Не думай, что я трус. Если бы я дрожал за свою жизнь, то не поехал бы сюда, в чужую страну. Нас тревожит судьба нашей страны. Кажется, ей готовят что-то нехорошее. Напиши мне, что и как у вас там. Я верю в тебя, милая сестра.

Обо всем остальном я написал отцу и матери. Большой привет всем вам и особенно тебе, дорогая сестра. Желаю всем вам здоровья. Передай привет Алисе, если увидишь ее.

Твой брат Армас».

Алма-София перечитала письмо. Оно было написано на бумаге в крупную клетку ровным мужским почерком.

Тон письма встревожил Алму-Софию. Что ответить брату? Ведь те же заботы и сомнения мучают и ее.

Алма-София умылась и пошла на кухню ужинать.

В гостиной были гости. Там встречали Новый год.

Алма-София не вышла к гостям, хотя мать приходила звать ее. Марта накрыла стол на кухне. Она пыталась поговорить с Алмой, но Алма отвечала с неохотой или отмалчивалась.

ВЕЛИКИЙ ПОСЕВ

В красном Петрограде каждый день решались вопросы, которые становились вехами в истории народов. И случилось так, что в последний день старого года, на исходе его последних минут, был решен вопрос о предоставлении самостоятельности Финляндии.

В то самое время, когда в Турку Комула поднимался на трибуну в актовом зале Рабочего дома, в Петрограде три господина подходили к Смольному, где заседало Советское правительство. Сгущались сумерки. Три господина медленно поднялись по широкой лестнице на второй этаж. С любопытством озираясь вокруг, они шли за сопровождавшим их человеком по полутемному коридору.»

Эти три господина говорили между собой по-фински.

— Посмотрим, что они теперь скажут? — произнес господин, шедший посередине, обрюзгший и толстый. Он ступал тяжело и неуклюже. Это был глава белого сената Финляндии Свинхувуд.

— Я тоже не верю, чтобы все это решилось быстро, — отозвался круглолицый и моложавый Илман.

— Да, могут сказать, что еще не успели обсудить, придете, мол, в другой раз, — сухо сказал государственный секретарь Карл Энкель.

Утром он занес в Смольный официальное письмо, в котором от имени финского народа излагалась просьба об отделении Финляндии от России и о юридическом признании Россией самостоятельности Финляндии. Ленина в Смольном не оказалось, и Энкель оставил документы Председателю Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета Якову Свердлову.

— Вопрос входит в компетенцию Совета Народных Комиссаров, — пояснил Свердлов, пообещав передать документы Ленину.

В длинных коридорах Смольного было многолюдна: служащие и рабочие, матросы в черных бушлатах, солдаты в серых шинелях с котомками за плечами. Озабоченные и деловитые, они куда-то торопились, о чем-то спрашивали друг друга, кого-то искали. Финны смотрели на все это с удивлением и любопытством, не скрывая своего иронического отношения к происходившему вокруг. «Так вот, значит, штаб их революции?!»

Финнов провели в кабинет управляющего делами.

— Да, да. Ваше письмо уже у товарища Ленина, — сказал секретарь, поздоровавшись, и предложил гостям сесть. — Сегодня вечером Совет Народных Комиссаров рассмотрит его.

Секретарь собрал кипу бумаг и жестом пригласил гостей следовать за собой.

Опять прошли. мимо часовых. Наконец их ввели в небольшой зал, где находилось несколько человек. Два больших окна, на стенах — революционные плакаты, а сбоку дверь, ведущая в соседнюю комнату.

— Там заседают комиссары, — шепнул Энкель Свинхувуду.

— Интересно было бы это увидеть, — ответил тот.

Время шло. Посетители приходили и уходили, а заседание Совета Народных Комиссаров все продолжалось. Финны начали нервничать.

Представители финского сената уже побывали во многих странах. Однако куда бы они ни обращались с просьбой признать независимость Финляндии, всюду следовал отказ. На Западе отрицательно относились к стремлениям малых стран добиться самостоятельности. Финнам предложили сначала обратиться в Петроград. Такие ответы были получены из Англии и Франции.

Пришлось поехать в Петроград, хотя Свинхувуд не хотел иметь никаких дел с новой Россией, правительства которой финский сенат не признавал.

«Посмотрим, что они решат!»

Дверь снова открылась, из зала заседаний вышел секретарь. Энкель поднялся ему навстречу.

— Еще минуточку. Сейчас разбирается ваша просьба.

— Как, по-вашему, решится дело?

— Не могу сказать.

Свинхувуд достал часы. Шел двенадцатый час. В эти последние минуты уходящего года на весы истории была брошена судьба Финляндии — решался вопрос о ее самостоятельности.

Приемная опустела и, казалось, стала сумрачнее. Из окон в комнату вливалась густая тьма. На улице один за другим гасли огни. В коридорах стало тихо.

Свинхувуд встал, подошел к окну и долго всматривался в темноту. Где-то за Невой мерцали далекие огоньки. Время от времени он нетерпеливо поглядывал на часы.

Вдруг он представил себе, как вытянутся лица у русских комиссаров, когда они узнают, что представители Финляндии уже в Смольном и пришло время выполнить обещания. «Ну, что ж, дал слово — держи», — усмехнулся он про себя.

Правда, речь Сталина в Хельсинки была обнадеживающей, но ведь всегда можно найти тысячи отговорок...

Пухлое лицо Свинхувуда скривилось в усмешке:

— Ничего. Если откажут — опять же нам карты в руки. Тогда мы скажем всему миру: «Смотрите, как эти «рюсся» выполняют свои обещания».

Он никогда не называл русских иначе как оскорбительно «рюсся».

Энкель одобрительно кивнул головой. Они втайне злорадствовали над тем, в какое затруднительное положение поставили большевистское правительство Петрограда! Нет, не так-то просто великим державам отказаться от подвластных им территорий.

А если большевики все-таки сдержат свое слово? Ну, что ж, тем лучше. Это развяжет нам руки. Можно войти в сделку с германским кайзером. А когда из Финляндии уйдут русские, можно будет взяться и за своих красных и покончить с этой заразой. Германия, конечно, поможет. Лишь бы Маннергейм начал дело по-настоящему.

Илман уже в который раз принимался рассматривать красочный плакат на стене. На плакате был изображен земной шар, крест-накрест, словно обручами, перехваченный железными цепями. А рядом рабочий заносит тяжелый молот, бьет с размаху так, что цепи рвутся и разлетаются на куски.

Илман повернулся к Энкелю, собираясь что-то съязвить по поводу плаката, но дверь отворилась, и в сопровождении секретаря в приемную вошел невысокий коренастый мужчина. Его прищуренные глаза смотрели с любопытством. Финны поднялись ему навстречу. Они узнали Ленина.

Ленин быстро подошел к ним и поздоровался с каждым за руку.

— Ну вот, пожалуйста, — спокойно сказал Ленин, протягивая резолюцию.

Свинхувуд схватил со подобно ястребу и стал читать.

«...Совет Народных Комиссаров в полном согласия с принципами права наций на самоопределение постановляет:

а) войти в Центральный Исполнительный Комитет с предложением признать государственную независимость Финляндской республики...»

Дальше говорилось об образовании особой комиссии по подготовке вытекающих из этого акта практических мероприятий.

Финны были поражены: невероятно! Полное право народа Финляндии самому решать свои дела!

— Ну, как, господа? — спросил Ленин. — Довольны ли вы теперь?

Свинхувуд заверил, что они больше, чем довольны, они счастливы. Финский народ с благодарностью будет вспоминать этот час. Его спутники улыбались официально вежливо.

— Ну, тогда все хорошо. Я был бы рад, если бы вы смогли передать от меня наилучшие пожелания финскому народу.

— Спасибо, спасибо, — отвечали гости.

— Примите это признание самостоятельности, как выражение нашей искренней дружбы к финскому народу. Царизм угнетал Финляндию и причинил ей много зла. Мы хотим исправить это и построить наши отношения на совершенно иной основе. Пусть это решение будет исходным пунктом для новых отношений между народами Финляндии и России.

Ленин снова посмотрел на гостей, как бы изучая их. Потом он извинился, что у него нет времени побеседовать с ними. Была полночь, а заседание все еще продолжалось. Да и о чем, собственно, ему было говорить с этими господами, которые спекулировали суверенитетом своей страны. Они говорили красивые речи о финском пароде, а на самом деле готовили ему жестокий удар. И не было среди них ни одного представителя трудового народа. Ленин вернулся в зал заседаний, где народные комиссары ожидали его. Он немного постоял молча, а потом возмущенно заговорил:

— Как неприятно, что пришлось дать признание самостоятельности таким матерым буржуям. Да еще говорить любезности. Но что ж поделаешь, — Ленин пожал плечами. — Мы обещали Финляндии самостоятельность и верны своему слову. Но обстоятельства сложились так, что пришлось дать ее врагам финского и русского пародов, так как они пришли просить от имени народа Финляндии.

Пальцы Ленина быстро перебирали бумаги, он говорил обычной скороговоркой:

— Конечно, надо было бы дать ее социалистам, представителям финских рабочих. Но они медлят, не берут власть. Вот и пришлось дать самостоятельность буржуазии, хотя мы хорошо знаем, что она сразу же продаст независимость своей страны Германии...

Начался новый, 1918 год. Казалось, для финского народа наступают новые, светлые времена. Его длительная борьба за независимость увенчалась победой без единого выстрела. Он получил свободу и самостоятельность в дар от великого восточного друга — трудового народа России. Рядом с ним, в соседстве с ним суждено финскому народу идти навстречу грядущим временам...

Красная гвардия сражается. Книга вторая

ТОРППА И ПОМЕСТЬЕ

I

Год тысяча девятьсот восемнадцатый начался снежными вьюгами и сильными морозами. Уже миновало самое темное, тоскливое зимнее время с тягучими рассветами и короткими серыми днями, угасавшими, чуть забрезжив...

По озерам и рекам, скованным льдом, затейлива петляли санные пути. Природа ждала весны, а зима будто и не собиралась отступать. В последние дни она особенно расстаралась. Люди едва успевали расчистить снег и протоптать дорогу, как снова налетал вихрь и заносил все кругом.

Январским вечером, пригнувшись под ударами встречного ветра, Аукусти Карпакко шел в сторону Аура-реки. Он решил сходить в Раунистула, навестить брата Энокки и узнать, не вернулся ли отец с большой сходки торппарей.

Мело. Стены домов казались пушистыми от инея. Справа темным привидением маячил собор. Проходя мимо него, Аукусти повернулся спиной к ветру. Он посмотрел наверх, но ничего не увидел: высокая башня пряталась в снежной пелене. Снег хлопьями летел прямо в лицо, слепил глаза, набивался за воротник.

Недалеко от моста Аукусти повстречался какой-то человек. Они лишь мельком обменялись взглядами, но Карпакко узнал прохожего. Это был сын инженера Энгстрема, неожиданно пропавший куда-то в самом начале войны. Тогда поговаривали, что он тайно перебрался в Германию на офицерские курсы.

Удивленный Карпакко проводил его долгим взглядом, пока тот не свернул на улицу Хяменкату и не скрылся из виду.

«Смотри-ка, перкеле! Опять он здесь. Интересно, откуда пожаловал?»

На другой стороне реки женщины убирали снег. Решив передохнуть, они воткнули лопаты в сугроб и оживленно заговорили о чем-то.

Проходя мимо, Аукусти услышал их разговор:

— А ведь Яландера выпустили на свободу, — сказала немолодая женщина, поправляя съехавший с головы толстый платок.

— Это какого же Яландера?

— Да начальника полиции. Видать, угодил императору, что с ним так милостиво обошлись.

— А ты думаешь, такой пост легко получить?

— Да-a, как бы не так...

О том, что бывший нюландский губернатор, начальник полиции барон Яландер выпущен из тюрьмы, в последнее время много говорили. Аукусти тоже слышал об этом, когда в прошлый раз был в Раунистула.

...Отец сидел тогда на своем любимом месте у плиты и грел руки. Говорил он с трудом, и Аукусти отметил про себя, что старик дышал тяжелее обычного.

Рэта хлопотала у плиты. она внимательно прислушивалась к словам Аукусти и думала: «Вот смутьян-то, Господи». Однако вскоре Аукусти заговорил о деле, которое заинтересовало и Рэту.

Аукусти вычитал в газете, что торппари из поместья Лаукко снова подняли шум насчет земли, и теперь ведутся переговоры, чтобы государство выкупило хозяйскую землю и разделило ее между бедняками. И еще газета писала о том, что нынешние владельцы имения Лаукко, выходцы из старинного рода Стандершельд-Нордестам, будто бы согласны продать имение государству за десять миллионов марок.

— Ты слышишь, Энокки? —обратилась Рэта к мужу, лениво растянувшемуся на кровати.

— Слышу, слышу...

— Неужели это правда? — обрадовался отец. — Поняли наконец-то и нас, торппарей... Даже не верится.

— Ни черта не поняли. Просто боятся, — возразил Аукусти.

— А чего им бояться?

— А что их земли могут скоро улыбнуться. Тю-тю! Без копеечки, как в России...

Рэта вновь метнула на мужа сердитый взгляд. Энокки по-прежнему валялся в постели, не проявляя к разговору никакого интереса.

— Энокки, слышишь?

— Да слышу... Не глухой же, — буркнул тот.

— Так ты поедешь? — спросил отец у Аукусти, когда он рассказал, что в Тоттиярви решено провести большую сходку торппарей.

— Не-ет. Пусть Энокки.

— Верно, пусть Энокки едет, — подхватила Рэта.

Но отец недоумевал — какой толк от Энокки, ведь он и рта раскрыть не смеет.

— Мой Энокки не хуже других, зря вы так говорите, — Рэта обиженно вступилась за мужа. — А может, за эту землю еще платить надо, тогда нам и торопиться нечего.

— Рэта права, — согласился отец. — Надо все разузнать, насильно не заставят...

— А мне наплевать на их землю. Ни за деньги, ни даром не надо, — Аукусти махнул рукой. — А Энокки пускай едет, если хочет.

— Да и ты бы мог поехать, заодно навестил бы братьев, — пытался уговорить Аукусти отец.

— А чего их навещать... Добро бы хоть девки, а то подумаешь — парни из торппы. Уж на кого-кого, а на торппарей я, слава богу, насмотрелся.

Отец укоризненно покачал головой: говорит так, словно это и не он рассказал им про сходку в Тоттиярви, куда приглашают всех бывших и нынешних батраков имения Лаукко. В голосе старика прозвучала обида:

— Торппарей ты, Аки, не задевай. Они за эту самую землю дрались, когда рабочих тут еще и в помине не было... — и, повернув к Аукусти раскрасневшееся от плиты лицо, отец строго посмотрел на сына и глухо добавил:

— Да, да, и не поглядывай. Я правду говорю. А дубинная война? Кто тогда поднялся? Те же торппари, земледельцы... Или ты забыл?

Принесенная Аукусти весть поразила старика Карпакко. «Неужто революция сломала даже хозяев такого имения, как Лаукко? Господам, видать, туго приходится, коль они стали настолько сговорчивыми...»

Энокки так и не собрался поехать на сходку, и отец отправился в Тоттиярви один. Его тянуло взглянуть на прежние места и навестить семью брата в Вяхяторппа.

Старик Карпакко гостил там уже целую неделю. Так что Аукусти напрасно ходил сегодня в Раунистула — отец еще не вернулся...

II

Лошадь легонько трусила по укатанной дороге. Все вокруг было подернуто мягкой предутренней дымкой. Снег весело поскрипывал под полозьями.

Ману Вяхяторппа лежал в санях, зарывшись в сено. Ему было тепло и уютно, запах сена будил в душе заманчивые воспоминания лета, а на крутых поворотах, когда сани сильно заносило, у Ману приятно захватывало дух.

Иногда под скрип полозьев он забывался и, уставившись в небо, бездумно следил за кружившимися снежинками.

Изредка рядом раздавался голос Вихтори, понукавшего лошадь:

— Ну-ну, давай...

Вихтори выехал из дому под утро, но все равно приходилось торопиться, чтобы вовремя быть на месте, когда управляющий имением начнет распределять работы.

Ману не выспался, и его клонило ко сну. Вчера он пришел домой поздно — в Рабочем доме ставили самодеятельный спектакль «Смерть Элины». Мартти, брат Ману, участвовал в нем.

В основе пьесы лежало подлинное событие, случившееся очень давно в имении, куда они с Вихтори как раз направлялись. Это был рассказ о некой Элине из дома Суомела и о ее муже, жестоком бароне Клаусе Курки. В припадке ревности барон поджег свой дом, сгорели жена и только что родившийся ребенок... Ману знал дом Суомела. Вон он мелькнул на пригорке за поворотом дороги.

Ману батрачил третий год, и понемногу батрацкая повинность почти целиком легла на его плечи, хотя он был еще мальчишкой. Старший брат Мартти обзавелся семьей и занимался своим хозяйством. Отец был совсем стар, да и много времени у него уходило на общественные дела: батраки выбрали его своим доверенным лицом.

Вот уже миновали последний большой поворот, и скоро подъехали к развилке, где от большака начинается проселок, ведущий к старинному поместью.

Время от времени лошадь всхрапывала и замедляла бег. Тогда Вихтори натягивал вожжи, повелительно покрикивал, и сани начинали скользить быстрее.

Ману при этом на какой-то миг нехотя открывал глаза и еще уютнее свертывался клубочком под шубой, опять предаваясь сладким мечтам о весне и лете... Только жаль, что прозрачная ранняя весна пролетает так незаметно... Интересно, почему именно весной у людей рождаются большие надежды? Хотя весной больше забот и работы — зато тепло и весело на душе. Солнышко светит всем — и бедным и богатым. Зимние же холода сильнее обижают бедняка: тому, кто живет под надежной крышей, холода нипочем. Но теперь зиме скоро конец, а там и до лета рукой подать...

Первыми из теплых стран вернутся скворцы, вестники весны. А когда взовьется в небе голосистый жаворонок, считай, пришло лето.

— Ты спишь? — спросил Вихтори, тронув Ману рукой.

— Да нет, — раздалось из-под сена.

— Не замерз?

— Не-е...

— Скоро приедем, теперь недалеко...

Ехали нолями. На открытом месте ветер задувал сильнее, а светало там заметней чем в лесу. Кобыла настороженно повела ушами и несколько раз тревожно фыркнула.

Вихтори стал тихонько напевать нехитрую песенку про Юкку Ансси. Ману не любил таких удалых песен, прославлявших поножовщину. Но вот Вихтори замолк и принялся тормошить Ману:

— Спой теперь и ты что-нибудь...

«Отчего ж не спеть», — думает Ману и заводит песню, но на морозе не поется — голос то и дело срывается. Ману поет свою любимую песню про маяк Ханкониеми. Голос постепенно крепнет, и вот уже песня льется широко, свободно.

...Я не звезда путеводная,

Я всего лишь маяк Ханкониеми.

Когда день покидает землю,

Я ищу моряка во тьме,

Чтобы он не разбился о скалы,

Невредимым вернулся к тебе...

Вихтори подтягивает:

...Чтобы он не разбился о скалы,

Невредимым вернулся к тебе...

Но петь не очень хотелось. Чем ближе подъезжали они к имению, тем тревожнее становилось на душе. Вихтори, стоя на коленях, правил лошадью. Ману глядел на блеклое небо.

Навязчиво вспоминались недавние разговоры дома. В губернии Вааза белые начинают поднимать голову. «Теперь хорошего не жди», — сказал отец. Говорят, что в Вимпели даже открылась военная школа, и там обучаются сотни людей. Всю зиму белые возили на север зерно и оружие. А теперь стали подтягивать туда и вооруженные отряды.

Отец снова вспомнил, как прошлой осенью он подошел к обозу и спросил, куда это везут хлеб. Но мужики, поившие у колодца лошадей, оказались не очень-то разговорчивыми. В ответ они только буркнули: «Не твое дело, старик».

«Я сразу заподозрил недоброе, — в который раз повторял отец. — Я даже написал об этом Комуле в редакцию «Тюёмиес».

В ту субботу они долго засиделись после бани. Медный кофейник неутомимо посапывал на плите, из него то и дело наливали кофе, и все говорили, говорили.

Маленькая семилинейная керосиновая лампа едва освещала комнату. Мать уже спала, а мужчины, обеспокоенные невеселыми думами, никак не могли разойтись. Потом Мартти ушел к себе в хибару, и они остались втроем: отец, дядя Карпакко и он, Ману.

Отец убавил в лампе огонь, проговорив:

— С керосином тоже туго, в магазинах его уже нет.

Ману молча смотрел на отца и на дядю. Недавно они побывали на сходке торппарей в Тоттиярви и сейчас завели об этом разговор. Требования торппарей сводились к тому, чтобы им дали свободу и землю без выкупа и отработок.

Ману вслушался в разговор внимательнее — это его кровно интересовало. Ведь он один гнул теперь спину за несчастный клочок земли, называемый Вяхяторппа. «Зимой-то на отработках легче, Коли не угодишь на скотный двор убирать навоз, как это было на прошлой неделе. Да и в риге не слаще. Зато заготовлять дрова в лесу даже приятно», — думал Ману.

Старики говорили о том, что торппари должны объединиться в борьбе, завоевать свои права... Ману не вмешивался в разговор, но ему невольно подумалось, что старики свое уже отвоевали. Он представил себе их тощие спины, которые только что тер им в бане, и ему стало до боли жаль этих старых торппарей, так и не дождавшихся в жизни настоящего счастья. Выдохлись, высохли старики. Где уж им работать, а тем более бороться. Глядя на стариковские руки, Ману думал, что они умеют держать мотыгу, привыкли ворочать валуны и так сдружились с землей, что потемнели и огрубели. Толстыми узлами вздулись на руках вены, а нажитый с годами ревматизм скрючил пальцы.

«Да, — думал Ману, — хотя отец еще не так и плох, силы у него уже не те. И разве удивительно? Почти сорок лет он гнул спину на барона, тянул унаследованную от отца лямку, как повелось из поколения в поколение. Работать в имении приходилось на своих харчах и всегда в самую горячую, страдную пору, когда и дома работы хоть отбавляй. Барским работам — время, своим — час, да и то ночью, урывками».

Если бы отец трудился только на себя и вложил бы всю силу в свою землю, они жили бы сейчас в достатке и их Вяхяторппа не была бы такой заброшенной. Правда, на таком жалком клочке земли далеко не разбежишься...

Ману не раз собирался бросить все и уйти куда глаза глядят. Нет, ни за что он не будет весь век торппарем в барском имении. Он не согласен батрачить даже на таких условиях, как у Рийхи-Кустаа. Если не произойдет никаких перемен, то Ману тоже подастся в город, на завод. Правда, ребята говорили, что и там не сладко, а вчера дядя рассказывал, как живут в Турку, его двоюродные братья Аукусти и Энокки. Им тоже порядком достается. «И все-таки там лучше», — думает? Ману.

Но кто тогда будет ходить на поденщину? А не отработаешь положенного, всех выгонят из торппы — и отца, и Мартти с семьей, потому что земля-то хозяйская. Так же вот согнали с земли дядю Карпакко с сыновьями. Разве это справедливо, что одному хозяину принадлежат почти целиком две волости, все лучшие земли? Недаром отец всегда этим возмущается...

Торппари ждут перемен, а хозяевам они ни к чему. Им живется неплохо. Более ста пятидесяти семей трудятся, например, круглый год в имении барона. Каждый день около ста пятидесяти работников, которым не платят ни гроша.

Раньше, когда отец еще ходил на отработки, он всегда говорил перед уходом:

— Охо-хо, опять в рабство идти приходится.

Поденщина и впрямь была чем-то вроде рабства, а иные торппари были рабами и в душе. Они боялись даже заикнуться о своих правах, не то что бороться за них.

А вот отец всегда открыто отстаивал интересы торппарей. Зато управляющий никогда и не забывал об этом и посылал его на самые тяжелые работы. Тому же, кто умел держать язык за зубами, работы доставались полегче.

Ману понимал, что ему уготована отцовская доля. Может, потому так сильно и хотелось перемен в жизни? Отец уверен, что перемены наступят и очень скоро. В России издаются какие-то новые законы и манифесты. Должны же они дойти до Суоми. Хотя кто его знает — ведь Финляндия стала теперь самостоятельной, независимой от России.

«Бороться нам надо, бороться за себя. Вот так, сын мой». — частенько говорил отец, сжимая в кулаки свои жилистые руки. «А кому бороться-то?.. Не старикам же. Выходит, слово за нами, за сыновьями».

Ману отлично понимает это.

III

Имение барона было одним из самых крупных л Финляндии. В его владении находились огромные земли. Хозяева имения, происходившие от именитого дворянского рода, известного еще со времен шведского господства, отличались высокомерным нравом.

Сама усадьба была расположена чуть в стороне от дороги. По-барски подбоченясь на пригорке, господские дома властвовали над всей округой.

Между имением и большаком, у самой дороги, было небольшое озеро, на берегу которого темнел ельник. С ним были связаны какие-то таинственные истории, и с давних пор в народе шла о нем нехорошая молва. Ману вспомнились слышанные от стариков рассказы. Вихтори, видимо, тоже стало не по себе, и он с опаской оглянулся на оставшийся позади лесок.

Сразу за ельником начиналась проселочная дорога к усадьбе. На повороте кобыла вдруг метнулась в сторону, испугавшись чего-то. Вихтори даже подумал, уж не передался ли лошади его суеверный страх. Но в тот же момент он увидел перед собой человека в серой суконной тужурке, с винтовкой в руках. Тихо, но настойчиво человек спросил:

— Кто вы такие?

Услышав ответ, он пропустил их и пробормотал вслед: езжайте, езжайте, там как раз нужны люди.

— Зря, кажется, едем, — проговорил Вихтори. — Теперь не до работы. — И он сердито добавил: — И что это за часовой тут на дороге...

Спустя минуту Вихтори прикрикнул на лошадь, срывая на ней досаду:

— Плетется как мертвая! Но-о, пошла живей!..

Подстегнутая кобылка быстро домчала их до усадьбы. Во дворе Вихтори привязал лошадь, дал ей охапку сена и накрыл попоной.

Когда Ману поднялся из Саней, стало видно, какой он длинный и тощий. Ростом — настоящий мужчина, сложением — паренек. Подхватив сумки — одну на плечо, другую под мышку, — Ману бегом направился в большую избу.

Там за столом было полно мужиков. Они не обратили никакого внимания на вошедшего. Ману остановился у порога, снял мохнатую шапку и стряхнул с валенок снег. Льняные волосы волной упали на лоб, и он привычным движением откинул их назад.

Пехтор только что заходил в людскую и объявил, что все работающие на вывозке должны подготовиться к дальней дороге, быстро привести в порядок лошадей и сани. Остальные отправятся в амбар затаривать в мешки рожь и овес.

Перевозка зерна была привычным делом. Каждой осенью длинными вереницами свозили на подводах зерно в Турку, на элеваторы.

— Куда же путь? — полюбопытствовал старый торппарь Исо-Ранила, по прозвищу Большой.

— Нас мобилизуют на перевозку воинского продовольствия, — сухо ответил управляющий. Он не любил разговаривать с торппарями.

Слова пехтора озадачили торппарей. Военные перевозки означали войну. Подозрительно и то, что по усадьбе сновали какие-то вооруженные люди.

Спустя пару часов сани были нагружены, и длинный обоз потянулся не в Турку, а в другую сторону, на север, к Ботническому заливу. «Это неспроста», — думали батраки.

Ману вместе с другими грузил зерно, а когда подводы тронулись в путь, его послали в сарай колоть дрова.

На улице дул сильный ветер, пошел мелкий, колючий снег. Начиналась пурга.

В центре имения стояло два господских дома — старый и новый. Старый был низкой деревянной постройкой, выглядевшей старомодно и неказисто рядом с современным двухэтажным каменным зданием с застекленными верандами.

Окна старого дома были завешены шторами, за которыми лишнего не разглядишь. Видно было только, что в доме много цветов и большие люстры. А в новом здании и того не увидишь — оно все утопало в зелени, ветвистые деревья укрывали его от посторонних глаз.

Зато все хозяйственные постройки были хорошо знакомы Ману — конюшни и скотные дворы, подвалы, амбары и склады, риги и сенники на дальних полях, дровяные сараи, кузницы и навесы для машин. Эти постройки тянулись от имения длинными рядами. Во многих из них Ману уже успел поработать. Здесь познавал оп батрацкую долю, то ярмо, о котором с горечью говорил своим сыновьям старый Вяхяторппа.

Все вечера Ману проводил в просторной людской избе, заполненной разговорами торппарей, тяжелым полумраком и едким махорочным дымом.

Старый барон недавно умер. Незадолго до смерти оп завещал, чтобы его похоронили не на церковном кладбище, а возле имения, в том самом темном ельнике возле озера. Старик словно хотел быть поближе к родному дому, чтобы знать дальнейшую судьбу своей богатой усадьбы. Неужели и его земли раздадут торппарям? Кто знает, о чем думал перед кончиной хозяин...

Последнюю волю старого барона выполнили: в ельнике вырыли могилу и похоронили его там в ветреный зимний день. Торппари наблюдали за похоронами со стороны, собравшись на большаке. Странной, предвещавшей что-то недоброе показалась тогда им эта церемония. И кому, кроме старого барона, могла прийти m голову такая нелепая мысль — лежать не на кладбище, а в священной роще, под косматыми елями древнего мольбища. Но с желанием барона пришлось примириться даже церкви, и священники пришли благословить его прах для предания земле, на которой в былые времена молились поганые иноверцы, принося жертвы своим языческим богам.

IV

Пехтор был тем человеком в имении, с кем батракам из Вяхяторппа приходилось сталкиваться чаще всего. Управляющий назначал арендаторам отработки и распоряжался всем хозяйством. Ману не любил пехтора, особенно за то, что он зло покрикивал на бедняков, стараясь их больно обидеть. И часто совсем ни за что.

Нередко и Ману чувствовал на себе тяжелый, враждебный взгляд пехтора. Он сверлил парня будто насквозь. Мягкое выражение серых глаз Ману становилось тогда суровым, глаза его постепенно темнели, в них зажигался дерзкий огонек.

Пехтор был высокий, худощавый, с крупным вытянутым лицом. Во всем его облике было что-то странное, даже в одежде. Вот и сейчас Ману обратил внимание на новенькую, широкую шапку, которую управляющий положил на стол. Шапка была оторочена черным гладким мехом. На шелковой подкладке красовался желтый ярлык фирмы.

Торппари залюбовались шапкой. Ману повернул голову, чтобы получше разглядеть иностранные слова на ярлыке. Тщедушный и близорукий Рийхи-Кустаа вытянул шею и прочитал по слогам незнакомое слово: «Huxley».

В слове была редкая, необычная для финского языка буква «х», но старый Кустаа знал эту букву и умел ее произносить.

Пехтор сердито взглянул на Рийхи-Кустаа и язвительно передразнил:

— Вот как... Хуксли, значит. Да не Хуксли, а Хаксли, болван.

Ману больно задели слова, которые управляющий бросил старому безобидному Рийхи-Кустаа, не скрывавшему своего восхищения заграничной шапкой. Ману оглядел мужчин, но все молчали, невольно отступив подальше от стола. Боязливо попятился даже соседский Вихтори, который за спиной пехтора обычно бахвалился своей смелостью. «Молчат, как в рот воды набравши, — подумал Ману, оглядывая торппарей. — Могли бы и заступиться за старика...»

Пехтор еще раз посмотрел на Ману, но парень выдержал злобный взгляд. Ману не боялся управляющего, да и почему он должен его бояться? Он ведь честно выполняет свою работу.

С язвительной усмешкой управляющий проговорил: «Тоже мне Хуксли...» Лошадиные зубы пехтора при этом как-то странно лязгнули.

Управляющий поднялся и неторопливо, с чувством собственного превосходства, принялся застегивать свободную, длинную куртку. На ней было шесть прорезных карманов, отделанных коричневой кожей. Карманы отчетливо выделялись на сером сукне — два больших кармана по бокам и два спереди, чуть пониже пояса, а сверху еще два маленьких нагрудных карманчика.

Из окна людской Ману видел, что управляющий остановился посреди двора. Вид у него был очень самодовольный. Парню вдруг нестерпимо захотелось выйти на улицу и сказать что-нибудь злое и грубое этому хозяйскому холую, как-то защитить торппарей и самого себя. Отец всегда говорил сыновьям, что человек не должен ничего бояться. Ни хозяев, ни бога, ни смерти. Ману помнит об этом и при встрече кивком головы, первым здоровается с хозяевами, но, если они не отвечают на его приветствие, он им больше не кланяется.

Ману приучен подчиняться и исполняет распоряжения пехтора, но вовсе не из страха. Он делает это скорее по принуждению, потому что мир пока еще так несправедливо устроен.

Не испугался Ману пехтора и прошлым летом... Тогда пехтор послал его косить траву в господском яблоневом саду, прямо за новым каменным домом. «Косить аккуратно и яблок чтобы не трогать», — предупредил управляющий.

Об этом Ману можно было бы и не напоминать. Он ничего не ответил, только презрительно взглянул на пехтора.

— Да, да, заруби себе на носу... Не трогать, — повторил управляющий, поддразнивая Ману.

Трава под яблонями была густой, сочной, и косить ее было приятно, хоть и нелегко. Таков уж крестьянин. По врожденной любви к земле он радуется и сочной траве в хозяйском саду, и богатому хозяйскому урожаю.

Ману косил в одной рубахе, закатав рукава. При каждом взмахе Косы трава ложилась ровным рядком, наполняя воздух пьянящими запахами полевых цветов. Послушное тело поворачивалось и двигалось, как маятник, коса описывала длинную дугу и, прошуршав в траве, начинала новый полукруг... Шаг за шагом, взмах за взмахом, неторопливо, чуть наклонив вперед голову, так что прядь льняных волос спадает ему на глаза. Еще короткий шаг, и в широком размахе поет, звенит коса!..

Когда вечером Ману закончил работу, большая часть сада была скошена, и свежая трава лежала на земле ровными полукружьями. В дальнем конце сада Ману присел на груду камней и устало огляделся. Как щедра природа: даже на такой каменистой земле растит столько трав и кустов — таких сочных, пахучих. И как они разрослись! Тут и малина, и смородина, а трав и цветов даже не перечесть. Какие-то воздушные соцветия, словно тонкая паутина, камнеломки, толстые и длинные дудки, дикая цепкая вика — и все это переплелось между собой, сливаясь в сплошной яркий ковер.

Отдохнув немного, Ману поднялся и натянул на себя черный жилет. Из хозяйского дома доносился веселый шум и женский смех. Ману не хотелось идти через двор к калитке, а другого выхода из сада не было. Поэтому он перемахнул через ограду и с косой на плече пошел обочиной поля к дороге.

Как раз в это время пехтор появился в воротах. Он заметил Ману и остановился. Когда тот подошел, пехтор огромными ручищами стал шарить у него по карманам.

— Не прихватил ли ты с собой яблок? — злорадно спросил управляющий.

— Не прихватил, и привычки такой не имею.

— Вот как... Не имеешь...

— Не имею. Мы рабочие люди, и у нас не воруют.

— Ну, это еще как сказать.

— А хоть как... — сдерзил Ману.

— Конечно, рабочий не ворует, он просто берег. Будто свое собственное, — издевался управляющий.

— Нет, не берет. И если бы вы могли даже видеть насквозь, и то у меня ничего не нашли бы. Лучше я за всю жизнь яблок не попробую, а чужих не трону. Будьте спокойны.

Парень весь дрожал от злости. При каждом обидном намеке или унизительном окрике он вспыхивал от негодования. Накапливаясь, обида рождала злобу, оскорбленное человеческие достоинство восставало против унижения.

Не обнаружив ничего в карманах Ману, пехтор с разочарованием и даже немного растерянно посмотрел на парня. Что с ними будет, с этими сыновьями Вяхяторппа? Дерзкие, как и отец: тот только и знает, что подстрекать торппарей против господ. Старший сын весь в отца. А теперь и этот туда же клонит. Яблочко от яблони недалеко падает. Когда Ману последний раз оглянулся, пехтор все еще стоял посреди дороги, качая головой.

Этот прошлогодний случай живо припомнился сейчас Ману, когда он смотрел из окна людской на пехтора. Подойти бы к нему и бросить в лицо что-нибудь резкое. Но что-то мешало сделать это. Может, забитость и приниженность, которую веками старались привить торппарям, заставляя их терпеливо сносить унижения. Сковывая волю, эта привычка к покорности делала батраков безответными перед хозяевами.

Сам Ману не боится их, ни пехтора, ни хозяев. «Мы тоже люди». Ману хорошо запомнил эти отцовские слова. Ни отец, ни Айартти не кланяются господам в пояс. И Ману не будет, потому что он тоже из Вяхяторппа. Братья Вяхяторппа не пугливого десятка, не задрожат перед господами. И они оба гордятся этим. И Ману, и Мартти.

ПРОЩАЙ, ТОРППА!

I

Торппари вернулись домой усталые. Обоз с хлебом пришлось тащить до самого побережья, почти что до города Усикаупунки. В тех местах сосредоточено много белых, и ходили слухи, что скоро там начнутся военные действия. на север тянулись по дорогам группами и богатые хозяева со своими сынками и батраками. Одни на лошадях, другие на лыжах или пешком.

Обо всем этом и шел сейчас в людской разговор между торппарями.

Здесь обычно решались все батрацкие дела, а некоторые батраки и жили тут во время отработок. В дальнем углу избы дощатой переборкой были отгорожены две тесные каморки. В одной из них пекли хлеб, в другой жил скотник с женой и кучей ребятишек, постоянно крутившихся в людской под ногами. Ману частенько играл с ребятишками, но сейчас ему было не до игры. Он слушал рассказ Вихтори о том, что вчера возле озера им встретилось десятка два лыжников, снаряженных будто на войну.

Узенькая дверь вела из людской направо, в боковушку. Там жил Рийхи-Кустаа со своей доброй, улыбчивой женой. Она и мать Ману были сестрами, поэтому Ману жил у них. После работы, умывшись и переодевшись, он первым делом отрезал большой ломоть хлеба, намазывал его маслом и с куском в руке выходил в людскую. Хлеб и масло Ману привозил из дому, а похлебку и кофе варила ему тетя Рийхи.

Сегодня в людской неспокойно. Что за каша опять заваривается в стране и чем все это кончится? Общее мнение сводилось к тому, что дело кончится войной. Это очень беспокоило всех. «А что, если и впрямь война?» — подумалось Ману. Тогда и он отправится воевать.

Рийхи-Кустаа приходилось с ночи затапливать риги, чтобы с самого утра можно было начинать молотьбу.

Ранним утром Кустаа всегда был на ногах. Нередко ему доводилось первым разузнать кое-какие новости. Тогда он торопился в людскую, чтобы тут же рассказать обо всем торппарям. И сегодня он появился на пороге, стряхивая со стоптанных опорок снег. Бросив на скамейку варежки, он подошел к столу. Уже по лицу Кустаа было видно, что он хочет сообщить что-то важное. Но Кустаа не торопился. Посапывая, он сначала набил трубку, а потом многозначительно произнес:

— Так вот, началось...

Двое торппарей, дымивших у стола трубками, покосились на него.

— Что началось? — недоверчиво переспросил один из них и выжидающе взглянул на Кустаа. Этого старика не сразу поймешь — дело он говорит или шутки шутит.

— Да война... Война началась. Ночью звонили пехтору. По телефону из Турку. Сенат теперь перебрался в Ваазу, а Хельсинки в руках красных. Да и почти весь юг страны. Говорят, были уже и первые схватки...

Слова старого Кустаа взбудоражили всех. Никому не хотелось идти на работу, особенно Ману. Но идти надо.

Ману наколол большую кучу дров и сейчас складывал их. Дрова были сырые, осиновые, от них исходил кисловатый запах. То и дело прерывая работу, он выпрямлялся и прислушивался. А когда женщины с кухни прибегали за охапкой дров, Ману, сунув рукавицы под мышку, заводил с ними разговор, расспрашивал про новости.

Наконец по усадьбе загудел большой колокол, возвещая об обеде. А может, сегодня работа на этом и кончится? Может, кончится навсегда эта поденщина? С такими мыслями сходились торппари в людскую.

Собравшись, они долго не могли приняться за еду. Из рук в руки передавали газеты, читая их наперебой. Буржуазная газета сегодня не вышла, из Хельсинки получен только «Тюёмиес», из Турку — «Сосиалисти» и какая-то местная церковная газетка. Торппари уже который раз перечитывали революционную декларацию народу Финляндии, напечатанную в газете «Тюёмиес» на первой полосе по-фински и по-шведски.

Под вечер Мартти тоже пришел в усадьбу. Вместе с председателем рабочего союза, высоким худощавым человеком, и Вихтори они ходили на почту звонить по телефону в Турку. Этот долгий разговор несколько прояснил положение, и теперь они знали, как действовать.

В Рабочем доме соседней деревни вечером состоялось большое собрание. Торппари давно ждали этих перемен в жизни. В батрацких умах проснулась надежда, что, может быть, решится в конце концов вопрос о земле. Пусть хоть детям живется полегче, чем их отцам и матерям.

Мартти и председатель пошли в зал, поднялись на сцену и подошли к столу. Лампа мигала. Мартти повернул фитиль, прибавив огня, и приготовился читать декларацию рабочего исполнительного комитета о переходе власти в руки рабочих.

— Ну-ка, потише там, — сказал председатель и очень торжественно оглядел собравшихся. Люди тесно сидели на длинных скамейках. И когда наступила полная тишина, Мартти громко произнес:

«Пробил час великой революции финляндского рабочего класса».

Весь зал сразу насторожился, всколыхнувшись от этих слов. Что это значит? Революция... Выходит, и в Суоми он встал, проклятьем заклейменный, мир голодных и рабов!

Прошло с минуту, прежде чем Мартти смог продолжить чтение:

«Сегодня пролетариат столицы отважно сверг тот мрачный главный штаб олигархии, который начал кровавую войну против своего народа. Члены преступного сената готовили гнусное пролитие братской крови... Свобода и жизнь всего нашего народа оказались в большой опасности.

Всю государственную власть в Финляндии решено взять в надежные руки трудящегося народа страны.

Налоги надо перевести с плеч неимущих на плечи богачей-эксплуататоров...»

Стоя в дверях, Ману слушал брата, взволнованно читавшего революционную декларацию. Слушал, как чудо. Каждое слово запоминалось и так легко укладывалось в памяти, что Ману мог бы тут же повторить все слово в слово.

«Торппари и бобыли должны быть немедленно освобождены от власти хозяев».

«...От вас самих, революционные товарищи рабочие, зависит теперь прежде всего, насколько больших результатов мы добьемся. Никакой Совет Уполномоченных...»

— Кто, кто? — раздался в зале громкий голос.

— Слушать надо, — строго сказал председатель, но все же попросил Мартти еще раз перечитать последние слова. Мартти повторил:

«Никакой Совет Уполномоченных сам по себе не сможет совершить истинного переворота. На это способен лишь сам народ... Ясно?»

— Вот теперь ясно! — послышалось в ответ.

Тогда Мартти продолжил:

«Пусть теперь рабочие организации Финляндии и гвардия исполнят свой долг. Твердый революционный порядок должен быть сохранен в наших рядах.

Не допускать нигде колебаний и отступления! Полагайтесь на силу пролетарской революции! Она приведет к победе!»

Потом огласили закон, по которому все торппари и безземельные крестьяне объявлялись независимыми от прежних хозяев. Батраки сами становились теперь владельцами арендуемых земель, на которых проживали. Закон о земле слушали с благоговением, словно тяжелая ноша свалилась вдруг с батрацких плеч. Потом его перечитали еще раз — таким насущным был он для торппарей.

После Мартти слово взял председатель союза и начал разъяснять сложившуюся в стране новую обстановку. Посыпались вопросы. Он отвечал на них, как умел.

— Как же это понимать — «пусть теперь рабочие и гвардия исполняют свой долг»?

— А разве не ясно? Так и понимать. Наш долг — бороться против лахтарей всеми средствами, как и они против нас.

— Ага, понятно.

— От революционного правительства получен приказ повсеместно создавать и укреплять отряды Красной гвардии, принимать в них новое пополнение. Красная гвардия будет снабжаться в первую очередь оружием и боеприпасами.

Председатель все более вдохновлялся.

— Теперь слово за вами, за молодыми. Вам первыми вступать в боевые отряды и уходить на фронт, — обратился он к молодым батракам, — Но если нужно, то и наше, старое поколение, возьмется за оружие и встанет вместе с вами на защиту революции. Мы готовы хоть на смерть, если дело этого потребует.

Собрание закончилось только поздно ночью. Взволнованные, возбужденные разъехались по домам торппари, чтобы за ночь успеть сделать кое-какие приготовления. Многих уже ждала боевая дорога. Готовились к ней и братья Вяхяторппа. Домой они возвращались втроем, на санях Вихтори.

Все небо было затянуто тучами, ни одна звезда не мерцала над головой, хотя Ману пристально вглядывался в небосвод. Сани кренились на крутых поворотах, а лошадка все веселее бежала по знакомой дороге. По дороге домой.

Ответственным за приготовления к отъезду назначили Мартти. Для обоза нужны были хорошие лошади. Их решили взять из хозяйской конюшни.

Мартти пошел к пехтору объявить о решении штаба Красной гвардии мобилизовать хозяйских лошадей в обоз местного красногвардейского отряда.

Пехтор долго молчал. В душе он горько сожалел о том, что вместе с зерном не отправил тогда на север и всех лошадей. И, как назло, не было дома самих хозяев имения. Зиму они обычно проводили в Швеции и нынче уехали туда еще до рождества.

— Так что мы идем выбирать лошадей, — твердо произнес Мартти, так и не дождавшись ответа управляющего.

— Но вы должны дать мне расписку.

— Конечно, расписка будет выдана.

Мартти вышел. Пехтор последовал за ним. Молча, как тень.

Посовещавшись, красногвардейцы отобрали лучших лошадей и стали выводить их на улицу.

Гулким эхом отозвался в конюшне стук кованых копыт о толстые деревянные половицы.

Пехтор в конце концов не выдержал и заговорил.

— Вы еще ответите за это, — пригрозил управляющий. Стоя на пороге конюшни, он все время записывал что-то в свой блокнот.

— Все в свое время за все ответят, — жестко бросил в ответ Мартти.

— Нет, именно вы, парни из Вяхяторппа, — подчеркнуто произнес пехтор, — и именно за это. Вас еще привлекут к ответу за этот... разбой.

— Попридержите язык... — оборвал его Мартти. — Это не разбой. Мы берем по решению штаба Красной гвардии... И действия наши самые законные.

— Штаб штабом, — пробормотал пехтор уже чуть сдержаннее. — А своих лошадей вы небось не берете, жалеете.

— Понадобится, возьмем и своих. Сейчас нам нужны крепкие лошади, и решено взять этих... Все равно без дела стоят.

— Во всяком случае... отвечать перед хозяевами будете вы.

— Поживем — увидим, — ответил Мартти, поглощенный какими-то своими мыслями, и поспешил к навесу, под которым стояли сани.

Ману с усмешкой взглянул на управляющего и отправился вслед за братом. Пехтор же еще долго стоял у конюшни, хмурый и растерянный. Увели лучших лошадей. Не одну, а полдюжины. Пехтор прошелся по конюшне, растерянно поглядывая на опустевшие ясли и ругая себя за то, что не сумел отстоять лошадей. Но что он мог поделать? Торппари хозяйничали в имении, как у себя дома.

Напоследок, когда все было уже готово, Мартти и Ману забежали еще раз домой. В кожаный мешок Ману, с которым он ходил на отработки, мать положила пару шерстяных носков, чистые рубашки и красный мягкий свитер, который. — мать знала — так нравился Ману. Той же ночью отряд отправился в путь, чтобы примкнуть в Турку к красногвардейской кавалерийской роте.

II

После долгих морозов внезапно потеплело. Снег потемнел и стал тяжелым. Теперь из него хорошо было лепить снежки. Дворовые мальчишки весь вечер скатывали огромные комья для стен снежной крепости. Забавное, увлекательное дело! Наступило время задорных мальчишеских войн.

Уже темнело, когда ребята наконец покинули свою снежную крепость и разошлись по домам. Сеппо тоже явился домой и остановился на пороге, посиневший, дрожащий от холода.

Руки окоченели от сырого снега, а ноги промокли насквозь. Очень хотелось есть, но не это больше всего беспокоило сейчас Сеппо. Он вдруг заметил, что пришел с улицы без варежек, и бедняга парень даже не знал, где они.

— Куда ты опять подевал варежки?

Матери хотелось схватить сына за волосы и больно оттрепать. Но тот казался таким жалким и смотрел на мать с полным сознанием своей вины.

— Ну, так, где же они?

В том-то и дело. Если бы Сеппо знал, где они... Парень громко вздохнул и посмотрел на мать испуганными глазами.

Они, малыши, катали снежные комья, а большие мальчишки строили стены. За работой Сеппо стало так жарко, что он скинул варежки... Еще бы! На одной из крепостных стен из снега поставили высокую башню и на ней подняли красный флаг. Сеппо мог бы об этом так много рассказать матери, а куда подевались его варежки — он не знал.

— Ну что мне с вами делать? Все рвете, все теряете, — сетовала Халоска, — Вот как надеру тебе уши...

Сеппо знал, что мать не сделает этого, она только грозится. И еще Сеппо надеялся, что дедушка заступится за него. Он слепой, зато все слышит и обязательно скажет матери: «Ну, ну, Сийри, будет тебе...». Сеппо незаметно подвинулся к плите погреть иззябшие руки.

— Сколько варежек ты уже потерял за эту зиму? Чего молчишь? Тебя спрашивают...

Голос у матери был строгий, но Сеппо знал, что на этот вопрос можно уже не отвечать.

В каждом дворе свои мальчишки, свои игры, свои тайны. Мальчишкам с соседнего двора не понравилось, что во дворе дома номер десять на снежной крепости развевался теперь красный флаг. Они не раз нападали на крепость, но каждый раз их встречали градом синеватых, обледенелых снежков.

Снежные войны были излюбленной забавой Тойво в прошлые зимы, теперь же ему было не до снежков. На смену играм пришли заботы. Пусть другие мальчишки защищают теперь крепость с красным флагом. Тойво целыми днями пропадал на горе Тяхтиторни и домой возвращался только поздно вечером. Сегодня ему не спалось. Распахнувшееся перед ним зимнее небо уже голубело, и комната наполнялась рассеянным светом.

Завтра они отправляются. «Куда?» — спросила мать. Но этого Тойво и сам не знал. Куда-то на север, в сторону Тампере. Так все предполагают.

Тойво тоже едет, вместе со всеми. Ему уже выдали винтовку и патроны.

Сийри Халонен очень беспокоилась, ведь Тойво еще так молод. Какой из него боец? Тощий и хилый, хотя ростом и вышел. Даже патронташ ушивать пришлось.

В последнее время Тойво заметно изменился. Удивительный это период в жизни каждого — переходный возраст, когда человек расстается с детством и всей душой устремляется в заманчивую юность.

Паренек, который еще до последнего времени держался на танцах в стайке мальчишек, падких на всякие выдумки, вдруг незаметно вытягивается, начинает следить за собой и однажды появляется на людях аккурат по причесанным, в блестящих ботинках и в галстуке. Раньше он только дразнил девчонок и дергал их за косички, теперь же посматривает на них другими глазами. Появляются новые знакомства, новые интересы.

Никогда человек не меняется так быстро, как в этом возрасте. Вот так же, незаметно для матери, вырос и возмужал Тойво. Особенно отчетливо Сийри увидела это в последние дни, когда настала пора собираться в дальний, неведомый путь. Тойво старался держаться среди взрослых. Мальчишки с их озорством и полудетскими тайнами его уже не интересовали. Он стал сторониться и подростков. Зато его неодолимо влекло к большим парням, уже считавшим себя настоящими мужчинами.

Последняя ночь дома. Завтра в путь. На душе неспокойно. Неизвестно, где застанет их завтрашняя ночь... Тойво думал, и разные мысли приходили ему в голову.

Вдруг вспомнилось, что до отъезда надо еще сдать в библиотеку книги, хотя расставаться с книгами было жаль. Тойво охотно взял бы с собой какую-нибудь, ту, например, где рассказывается об удивительных ящерах, населявших землю миллионы лет назад.

Матери тоже не спалось. она вздыхала и ворочалась в постели.

— Тойво, — вдруг раздался в темноте ее голос. — Что?

Парень приподнялся на локтях.

— А что ты обуешь? — озабоченно спросила Сийри.

— Ботинки, наверное...

— Они же рваные.

— Ну, тогда попрошу новые. Дядя Юкка обещал. — А он где возьмет?

— Не знаю.

На станции собралось много народу. Более сотни отъезжающих красногвардейцев, да еще провожающие, Сийри Халонен тоже пришла проводить сына.

Бедная вдова никак не могла взять себя в руки, на глаза у нее навертывались слезы, а подбородок мелко дрожал от еле сдерживаемого плача. К горлу подступал тяжелый комок — не от горя, не от боли, а просто от сильного волнения. Она то и дело нервно кусала красную шерстяную варежку, пока та не намокла и не заледенела на морозе.

Добрым мальчишеским сердцем Тойво очень жалел мать, и ему было тяжело смотреть сейчас на нее, но пока он не умел еще утешать. К. тому же Тойво немного стыдился ее слез и смущенно повторял:

— Мам, ну ладно... Не плачь...

Они стояли вдвоем на платформе, и мимо них торопливо проходили командиры Красной гвардии, оживленно разговаривая, возбужденные, чуть-чуть взвинченные.

— Вон видишь Лундберга, он не едет, — сказал Тойво. Ему хотелось отстраниться от матери, но она крепко держалась за сына и все приговаривала:

— Будь осторожен, Тойво, береги себя... И помни про бога. Молись каждый день. Не забудешь?

Тойво никогда не молился. Он не верил в бога, да и молитв-то никаких не знал, кроме тех, которые его заставили вызубрить в школе. Но сейчас он все же ответил:

— Хорошо, хорошо, мама...

— И сразу же напиши с места. Обещаешь?

— Ну, конечно, напишу.

Тойво знал, что его приятель Илмари Кавандер где-то среди оркестрантов. Отец Илмари уезжает с красногвардейцами и оставляет сыну свою трубу и место в оркестре Рабочего дома. Тойво и Илмари выросли на одном дворе, и Илмари тоже хотелось бы на фронт, вместе со всеми.

— Нас, может, еще тоже возьмут, — сказал он вчера Тойво. — Один дядька говорил, что на войне и трубачи нужны. А ты как думаешь? Ведь раньше, говорят, в армии были свои барабанщики. Ты читал? Я вот читал в «Сказаниях прапорщика Стооля»[10]. А здорово было бы, если б и нас взяли, верно?

Пока Тойво вспоминал этот вчерашний разговор, Халоска приглядывалась к отъезжающим и заметила, что ее Тойво одет хуже всех.

— Ты замерзнешь там в снегу. Холодно ведь.

— Да не замерзну.

Последние слова Тойво произнес с заметным раздражением.

У многих мужчин были темные осенние пальто, а у Тойво только короткая тужурка, да и та уже старенькая. У других, видать, было и под низ поддето что-то теплое, свитер или рубашка, а у Тойво ничего. Он только обернул грудь газетами и туго затянулся патронташем. Натянув меховую шапку поглубже на уши, он шутливо сказал матери:

— Вот видишь, вовсе и не холодно. А ты волновалась.

Состав был уже готов к отправке — длинная цепочка небольших товарных вагонов и два пассажирских вагона посередине. Тойво пританцовывал на месте, постукивая ногой об ногу. Ему хотелось, чтобы скорей поехали.

Услыхав, как Халоска волнуется за сына, стоявший рядом Аукусти Карпакко начал ее успокаивать:

— Да вы не беспокойтесь, мы о нем позаботимся. И одежонку ему теплую раздобудем.

— Уж будьте добры, присмотрите хоть вы за ним.

Губы у Сийри при этих словах дрогнули, она опять поднесла варежку к лицу и отвернулась.

Теперь она остается одна с Сеппо и со слепым стариком, и жить ей будет еще тяжелее. Да и кто знает, вернется ли Тойво. Уедет сейчас — и поминай как звали. Ведь случилась же беда с Тенхо. А тоже растила — надеялась, а вырастила и потеряла.

Подошли начальник поезда Юкка Ялонен, начальник рабочей милиции Лундберг и остановились недалеко от Халоски.

— Ну, смотрите, семьи остаются на ваше попечение, — сказал Юкка. — Если тут жарко будет, то действуйте...

— Постараемся. Будьте спокойны.

Лундберг был очень деятельным человеком. Когда в начале года нужно было раздобыть хлеб для рабочих Турку, он добрался до революционного Петрограда, побывал на приеме у Ленина и доставил в Турку целый вагон зерна.

— Если что случится, держи связь с Тампере. Там будут знать, где мы находимся, — говорил Лундбергу на прощание Юкка.

Повернувшись к товарищам, Лундберг протянул руку Туулиахо, одному из активнейших организаторов рабочей милиции в Турку. Туулиахо — высокий и сутуловатый, да оно и неудивительно: добрую половину своей жизни он таскал в порту тяжелые доски и огромные тюки. Говорили, что этот человек наделен необыкновенной силой, недаром же он считался самым выносливым грузчиком в порту.

При посадке в вагоны образовалась толкучка. У пулеметов возились два веселых с виду человека. Тойво встречал их иногда в спортзале Рабочего дома, оба они занимались борьбой.

Тот, что поменьше ростом, напевал себе что-то под нос и озорно подталкивал друга. А второй приплясывал, чтобы согреться, энергично размахивал руками и похлопывал себя по лопаткам. Одеты они были довольно легко, на голове у обоих были серые лыжные капюшоны.

Того, что был повыше, звали Аки Финтерус. Его провожала жена Айли с маленькой дочкой. Он подхватывал их по очереди на руки и приговаривал:

— Ну, чур не реветь. Как слезы увижу, так и сила из меня вон...

Айли склонилась над дочкой, чтобы поправить ей шапочку и прикрыть получше ушки, хотя все было и так в порядке. Просто хотелось скрыть блеснувшие в глазах слезы.

Эстери бодро суетилась вокруг Аукусти. Она была взволнована торжественностью и ответственностью момента. Подумать только! Из Турку сразу уезжает столько народу. И среди других ее Аукусти. Она стучала ему по груди маленьким кулачком и уже в который раз повторяла:

— Веди себя хорошенько. И нечего тебе вечно спорить. Чтобы не пришлось тут за тебя краснеть.

— Как это хорошенько? — взъелся Аукусти. — Что я, должен вежливо кланяться каждому проклятому лахтарю и спрашивать, мол, позвольте вас пристукнуть, господин хороший? Нет, Эссу, лахтарям я кланяться не стану, с ними у меня будет разговор короткий...

Карпакко нагнулся и зашептал что-то на ухо Эстери. Та покраснела и шлепнула мужа варежкой:

— Бессовестный... И не стыдно.

Эстери казалась рядом с ним совсем девчонкой. На ногах у нее были самодельные бурки из серого сукна, на руках зеленые шерстяные варежки. В глазах светился озорной огонек, а разрумянившиеся на морозе щеки алели, как яблоки. Эссу не могла ни минуты спокойно стоять на месте. Она то и дело тормошила Аукусти, дергала его за рукав и все время что-нибудь поучительно говорила.

— Знаешь, присматривай там за Яли, — напутствовала она мужа. — Чтобы он за девками не бегал.

— Там нам не до девок будет, — улыбнулся в ответ сам Яли Висанен.

— Не говори. Уж тебя-то мы знаем.

Эстери погрозила рукой перед самым носом Яли:

— Ну, берегись, если ты только изменишь Айни.

— И в мыслях такого нет, — засмеялся Яли.

У Айни и Яли было уже двое детей. Девочке исполнилось только полгода, поэтому Айни не смогла пойти провожать мужа. Они простились дома.

Халоска вдруг увидела Ялонена и Старину из Сёркки, шагавших по перрону вдоль состава, и потянула Тойво в сторону, чтобы укрыться в толпе. Но Старина уже заметил их. Прощаясь с Сийри, он надолго задержал ее руку в своей. Тойво даже показалось, что чересчур надолго.

— Ну, так мы едем, — задумчиво проговорил Старина, глядя Сийри в глаза.

— Желаю вам счастья. Возвращайтесь скорее живыми и невредимыми, — невесело улыбнулась в ответ Халоска.

Тойво незаметно отошел от них и разыскал Илмари. Тот радостно кивнул ему. Глаза парней светились восторгом. Илмари залюбовался другом: Тойво теперь как герой. В руках у него настоящая винтовка, и он отправляется на фронт. Илмари с гордостью взял отцовскую трубу и заиграл «Марсельезу».

— Прощай, Сийри. Желаю тебе всего хорошего, — ласково повторил Старина из Сёркки. — И меня не забывай.

— Прощай, Кости.

Это вырвалось у Халоски, как стон. Губы ее дрогнули, а глаза защипало от слез.

Краем глаза Тойво наблюдал за ними, потом его внимание привлек Юкка Ялонен, торопливо переходивший от вагона к вагону.

«Дядя Юкка во всем непохож на остальных. Даже винтовку носит не так, как другие... Она у него за плечом стволом вниз, и придерживает он ее за ремень как-то по-особенному, большим пальцем правой руки», — подумал Тойво. Юкка уже прошел было мимо него, но вдруг вернулся и протянул Тойво винтовку:

— Подержи-ка и мою. Надо узнать, чего там машинисты копаются...

Илмари очень хотелось хоть немного подержать в руках настоящую, тяжелую винтовку Тойво, но он не смел сказать об этом другу. Кавандер-старший стоял мрачный рядом с сыном и поучал его:

— Смотри, береги трубу. Не стукай ее... и чужим не давай... Да мать слушайся. А чуть что, так и знай: приеду — взгрею.

— Взгреешь, если с ремнем вернешься, — вставил кто-то со смехом.

— Куда же он может подеваться? — удивился Кавандер.

— А туда же, куда и мы, если не вернемся.

— Ну, если не вернемся, тогда другой разговор.

При этих словах Илмари оторопело взглянул на отца. И хотя ему частенько доставалось от него, Илмари стало жутко при одной только мысли, что отец может не вернуться домой. В этот момент в воздухе прозвенела команда Юкки Ялонена:

— По вагонам, ребята!

Полутемный пассажирский вагон был уже битком набит, когда Карпакко втиснулся туда, энергично работая локтями и таща на плече огромный рюкзак. Юкка поднялся на подножку вагона последним.

Паровоз свистнул, и поезд тихонько поплыл мимо платформы. Оставшиеся махали руками и провожали взглядом состав. Старенький паровоз пыхтел изо всех сил, набирая скорость.

Халоска, тяжело ступая, медленно шла по привокзальной площади. Деревья стояли притихшие — на их ветвях толстым слоем лежал снег. Было так тоскливо и необычно тихо после шумной сутолоки проводов.

Илмари догнал Халоску и зашагал с ней рядом, неся под мышкой отцовскую трубу. Потом к ним присоединился и старик Висанен, проводивший Яли. Илмари с любопытством прислушивался к разговору между матерью Тойво и стариком Висаненом. Он потом подробно расскажет обо всем матери — что видел и слышал. С отъездом отца Илмари почувствовал (некоторое облегчение, но в то же время и свою ответственность перед матерью. И еще ему показалось сегодня, что на лице отца, таком простом и знакомом, и на многих других лицах было начертано что-то суровое, роковое.

А старик Висанен все не переставал удивляться, зачем это Анстэн отправился на фронт.

— Уж нам-то, старикам, там нечего делать. Ну какая от него польза? — не унимался Висанен.

— Так ведь Анстэн всегда был вместе с ними, — просто ответила Халоска. — Потому и сейчас поехал.

Висанен тоже помогал при сборах отряда на фронт. Как-никак, это общее дело. Но в глубине души он не одобрял всей этой затеи.

На перекрестке они расстались. Старик Висанен попрощался и зашагал в сторону Корппола-горы. Халоска и Илмари дошли до угла Мартинмяки и свернули на улицу Итяйнен.

III

Вдоволь накружившись за день по лесам и полянам, злые вихри теперь словно старались засыпать снегом деревни и уже замели сугробами заборы до самых верхушек.

Поезд, деловито пыхтя, уносил красногвардейцев все дальше и дальше на север, и постепенно ночная тьма поглотила его.

Ялонен приказал погасить в вагонах огни, потому что еще в Турку его предупредили, что красногвардейские поезда, отправившиеся до них из Хельсинки, были обстреляны в пути белыми.

В вагонах было шумно и оживленно, то и дело звучали шутки. Многие уже принялись за еду, запивая ее крепким кофе.

Тойво оказался в одном вагоне с Юккой Ялоненом, и теперь он с нескрываемым любопытством вслушивался в разговоры.

Юкка вышел в тамбур покурить. Вечером на станции, когда он перед отправкой в спешке носился по перрону, он опять ощутил в груди знакомую острую боль. Теперь боль стихла, и Юкка, немного отдохнув, снова чувствовал себя бодрым.

С некоторым волнением и в то же время с гордостью Юкка думал, какие замечательные люди едут с ним. Богатырями их не назовешь, зато в выдержке они никому не уступят. Нелегкий труд на заводах и верфях, в порту и на стройках закалил их, приучил к порядку. Это не какие-нибудь голодранцы, а крепкие заводские парни, трудовой народ — душа и костяк Красной гвардии.

С такими людьми можно смело пойти и в бой, и в разведку. Юкка, конечно, понимал, что у них не было достаточной военной подготовки, и поэтому в.-глубине души немного побаивался, каким окажется их первое боевое крещение. К тому же все они были неважно одеты, обуты и снаряжены, да и война — это тебе не маршировка во дворе Рабочего дома и не парад на стадионе. Теперь условия будут иные. Утопая в снегу, придется идти под огнем противника. В первом же бою будут потери — первые рапы, первые жертвы.

Чувство локтя — хорошее дело, но на одном этом далеко не уедешь. «Сердце и разум не все постигнут сразу», — вспомнилось Юкке замысловатое любимое выражение старого Анстэна. Вот если бы тот же Карпакко Аукусти знал о социал-демократии еще что-нибудь, кроме нехитрой истины — бей буржуя по морде да покрепче, — то наверняка и он действовал бы иной раз осмотрительнее, обдуманнее. А таких, как Карпакко, много в его отряде.

И еще Юкка побаивался, как-то рабочие отнесутся к командирам. Они ведь не любят, когда над ними командуют. Они привыкли противиться господам со всеми их приказами. К рабочим нужен особый подход. Иной раз стоит попросить их о чем-нибудь запросто, по-товарищески, так эти же люди в лепешку разобьются, но все сделают и выполнят.

Обо всем об этом и размышлял Юкка Ялонен, стоя один на площадке вагона.

Глаза Ялонена уже давно привыкли к темноте, и Юкка увидел, как железнодорожная насыпь свернула вправо, и поезд потянулся по ней темной змейкой. Пышущая паровозная топка бросала на снег красный отсвет, а из трубы время от времени вырывался столб дыма и танцующих искр. Ветер тотчас же подхватывал их и торопливо, словно пряча, рассеивал вдоль дороги, по низкорослым кустам.

Еще вчера все эти люди, ехавшие сейчас в поезде, спали у себя дома. У каждого были свои дела, заботы, кто-то любил повозиться вечером с ребятишками. Теперь поезд мчал их все дальше от дома и от семьи. Некоторые дремали под мерный стук колес, другим не спалось. Сегодня в поезде, завтра неизвестно где. И он, кузнец Ялонен, в ответе за всех и. за все. «Только бы не оплошать, а то рабочий народ судит строго, ему лишь попади на язычок». От всех этих тревожных мыслей Юкке было не до сна.

Тойво тоже не спал, лежа на верхней полке. Сначала он пытался смотреть в окно, но там были видны только снежные поля да темный лес. Иногда по пути мелькали деревеньки или одинокие хутора. Когда ему надоело смотреть в окно, он снова стал прислушиваться к хвастливой трепотне весельчаков-пулеметчиков Фингеруса и Кярияйнена.

Тойво видел, как они выступали иногда на вечерах в Рабочем доме со своими шутками, весь смысл которых сводился к тому, что высокий, грузный Аки Фингерус и маленький, но шустрый Кярияйнен затевали борьбу при таких до смешного неравных силах. Фингерус (нарочно топтался на месте, как медведь, а Кярияйнен то и дело нападал на него сзади, барабаня кулаками по. мягкому месту. Пока Фингерус тяжело и медленно поворачивался лицом к противнику, Кярияйнен проскакивал у него промеж ног и снова колотил его кулаками по широкой спине. Во время этой «схватки» Фингерус держался очень серьезно. Ловкий Кярияйнен обычно выходил из борьбы победителем. Зрители всегда встречали их дружным смехом.

Тойво принялся осторожно вытаскивать из-под рубахи газеты. Бумага предательски шуршала, хотя он и старался действовать очень тихо.

— Что ты там шуршишь? — спросил Кярияйнен.

— Да вот хочу вытащить газеты, — тихо раздалось в ответ.

— Какие к черту газеты?

— А мать обернула меня газетами... Чтобы теплее было.

— Так ты что же, решил почитать в темноте?

— Не-е... я их просто вынимаю.

— Да почитай немного, сделай одолжение, — поддержал товарища Фингерус. — Глядишь и мы узнали бы, что новенького в мире.

— Новости мои староваты, — отозвался Тойво, стараясь поддержать шутку.

Кто-то рядом с Тойво, за стенкой, тяжело кряхтел на жесткой полке, кто-то похрапывал в конце вагона, а кто-то громко вздыхал, ворочаясь и устраиваясь поудобней... И только Фингерус с другом, казалось, чувствовали себя отлично и продолжали перекидываться шуточками. Фингерус хвастался, что покрыл чешуей пойманного леща крышу своего дома, да еще и на соседский сарай хватило. Кярияйнен на секунду задумался, как бы похлеще ответить Аки.

Карпакко не любил этой пустой болтовни. Он встал, подошел к окну и некоторое время вглядывался в темноту. Потом что-то неопределенно хмыкнул и вышел в тамбур.

Юкка все еще стоял там, наедине со своими думами. Он сразу же обернулся на звук открываемой двери.

— Ты чего на сквозняке торчишь? Недолго и простудиться, — заворчал на него Аукусти.

— Да просто так. Не спится что-то.

Карпакко закурил и, глубоко затянувшись несколько раз, хрипло закашлялся.

Когда Ялонен и Карпакко вернулись в вагон, там было уже тихо. Тойво тоже решил поспать. Он снял ботинки и подложил под голову котомку.

— Ты опять там возишься? — раздался голос Кярияйнена. — Вшей небось давишь?

— Нет у меня этого добра.

— А кто тебя знает...

— Ну что, ребята, не спится? — дружески спросил Юкка, укладываясь на боковую полку.

— Да разве можно всем спать. На войне всегда кто-то должен быть та часах. Сейчас наша очередь, — шутливо пояснил Фингерус.

Тойво старался уснуть, но вдруг нахлынули, мысли о доме... Он находился уже в том возрасте, когда у человека сами собой рождаются раздумья о чем-то хорошем в жизни, надежды и ожидания. Слишком тяжела жизнь с ее буднями, когда снашивается последняя одежда и завтра уже нечего надеть, когда обуваешь прохудившиеся ботинки и боишься, что они того и гляди развалятся. Хочется порыбачить, побродить по лесу или покататься на лыжах, но вместо этого приходится рано вставать и идти на работу. И так изо дня в день — восемь часов тяжелого труда. А когда усталый приходишь домой, надо еще помочь матери. И если вечером доберешься наконец до книги, то от усталости она скоро валится из рук и глаза невольно смыкаются. Зато благодать в воскресенье! Сиди дома хоть целый день и читай себе сколько хочешь.

Ворочаясь на жестких досках, Тойво невольно подумал, что дома у него по крайней мере была подушка и плохонькое одеяло, хотя ему и приходилось спать на полу, вместе с братишкой Сеппо. Тойво свернулся калачиком и едва закрыл глаза, как в мыслях снова оказался дома. Со Стариной из Сёркки они навезли матери дров на всю зиму. Купили их на том дровяном складе, где Старина в последнее время работал. Этих дров должно хватить надолго...

Тойво очень хочется повидать дальний север. Он знает его только по книгам, понаслышке, и пока север представляется ему каким-то суровым, заманчиво прекрасным краем. Он читал много разных историй про Лапландию. И быль, и небыль показались Тойво одинаково красивыми — описание северной тундры и сказка про великолепного царственного оленя, жившего на севере когда-то давным-давно. С тех пор прошло сто пятьдесят миллионов лет. Это такой большой срок, что кружится голова, как только подумаешь. Тойво сам прожил всего пятнадцать лет, но это тоже немало. За это время в его жизни было много всякого. Но больше тяжелого. на картинках он видел огромных ящеров и динозавров, живших на земле миллионы лет назад. В самых крупных музеях мира, говорят, хранятся окаменевшие останки этих удивительных животных, обитавших раньше на земле.

Рассказывают, что рога того северного оленя напоминали огромную корону в три, а может, и четыре метра. шириной. Олень поэтому и не смог жить в лесах, ему нужен был простор, чтобы прямо и гордо нести свою красивую голову. И тогда он перебрался на степное раздолье, в седую тундру, залитую радужными пересветами северного сияния. Там, в тундре, оленя преследовали жадные волки, но он боролся с ними и побеждал. Тогда природа была не такой, как теперь. Солнце припекало жарче, а морозы были просто лютыми... Хорошо и интересно написал о белом безмолвии Севера Джек Лондон, и Тойво хотелось бы самому побывать на севере, своими глазами увидеть эту белую снежную пустыню. Куда-то туда улетели, спасаясь от злого хозяина, и гуси-лебеди, унося с собой под крылом сказочного мальчика с пальчика.

Древние животные-великаны вымерли, и их уже нет на свете. Но человеку, впервые приехавшему в Лаппи, они могут иногда привидеться... Ведь рассказывается же в книге Алексиса Киви, как семерым братьям Юкола являлись разные духи и привидения. Говорят, что этот огромный царственный олень был одним из самых красивых и величественных зверей на свете. Вот бы Тойво увидеть хоть краем глаза где-нибудь такого оленя, во всем его великолепии, с короной на голове, в мерцающем блеске северных зарниц. Рога его сверкали бы тогда, наверно, как серебро. Тойво, правда, никогда еще не видел, как блестит серебро, но люди так говорят.

Теперь настало и его время. Он едет куда-то далеко, у него настоящая винтовка. Разве мог он об этом даже мечтать?.. А поезд все торопится, унося его в страну заветной мечты...

Еще Тойво думает о том, что он теперь член социал-демократической партии Финляндии. Иначе его по молодости лет не приняли бы в Красную гвардию. А что значит быть членом партии, он еще и сам толком не понимает. Ну ничего, потом разберется, когда начнет ходить на собрания.

Погруженный в эти мысли и убаюканный мерным покачиванием поезда, Тойво наконец уснул.

Под утро небо прояснилось и проступили первые звезды. Дома, в верхний угол их окна, всегда заглядывает одна и та же беспокойная, бессонная звезда. Она словно говорила: «Ты видишь, я не сплю. Не спи и ты, раз мысли не дают тебе покоя...» В такие ночи Юкка думал обо всем, и о Тойво тоже. Толковый парень растет, настоящим кузнецом будет.

Юкка Ялонен приглядывался к нему с тех самых пор, как Тойво стал работать в его бригаде. Старшим братьям и сестрам в рабочих семьях достается. Детям бы еще сидеть в школе за партой и учиться, а нужда гонит их зарабатывать хлеб насущный. Такая же судьба и у Тойво.

А поезд все бежал вперед. Станции мелькали одна за другой и оставались позади. Вот миновали крупный железнодорожный узел Тойола. На рассвете красногвардейский состав был уже на подходе к Тампере.

ВЯРИНМАЯ

I

Отряд Ялонена промаршировал по Тампере к зданию театра на улице Хяме. На мосту Таммеркоски Фингерус покачал головой, удивляясь, неужели про этот неказистый мост поется в одной популярной финской песне...

Пока Юкка пошел узнавать, какие будут насчет них распоряжения штаба, все расположились на улице, перед зданием театра.

Аки Фингерус имел привычку таскать с собой куски хлеба. Вот и сейчас, порывшись в карманах, он вытащил начатую краюху и принялся грызть ее.

— На морозе у меня дьявольский аппетит, — пояснил он стоявшим рядом красногвардейцам. — Свежий воздух к хлебу вроде приправы.

Тойво впервые был в Тампере и с жадным любопытством озирался вокруг. «Вот оно как, на войне-то!» — удивленно думал он. Потом он заметил дядю винтовки, с широкой красной повязкой на левом рукаве.

Тойво слышал, как проходившие мимо красногвардейцы озабоченно говорили о чем-то, часто упоминая название Вилппула. Оказывается, там перерезан железнодорожный путь, там уже дерутся, там настоящий фронт. «Там она, война», — решил Тойво. Туда, наверно, пошлют и их. Не доведется ему на этот раз повидать ни Лаппи, ни тундры, ни оленя с серебристыми рогами. Путь на север закрыт, дальше им не проехать.

В Тампере из отряда Ялонена была сформирована рота. К ним присоединили еще группу людей и несколько подвод для обоза. На подводах оказались два двоюродных брата Карпакко: приземистый Мартти и сухопарый Ману. Не задерживаясь в Тампере, обоз двинулся сапным путем дальше. Основная часть роты Ялонена должна была встретиться и сомкнуться с обозом где-то в окрестностях поселка Вилппула.

Захватив значительную часть губерний Ваазы и Оулу, белые укрепились в Вилппула и держали теперь в руках стратегически важные мосты. Красные должны были выбить лахтарей оттуда, взять мосты в свои руки и тем самым продвинуть линию фронта на север. Прибывшее из Турку подкрепление было направлено на этот участок, и уже к концу следующего дня рота Ялонена оказалась на подступах к Вилппула.

Станция и поселок Вилппула находились за проливом и соединялись несколькими мостами с южным берегом, на котором сейчас сосредоточивались для удара подходившие красные части. На противоположном берегу белые соорудили из огромных рулонов бумаги и спрессованной бумажной массы оборонительную линию.

Попытка красных прорваться с ходу не удалась, хотя орудия Красной гвардии активно поддерживали наступление своим огнем. Яростно гремели пушки. После боя рассказывали, что одно попадание разрушило церковную колокольню, с которой белые вели наблюдение за ходом боя. У красных не было такого удобного наблюдательного пункта, и Эйно Рахья забрался с биноклем на высоченную сосну, но это чуть не стоило ему жизни. Едва он спустился вниз, как шальным вражеским снарядом срезало макушку сосны, и подсеченная крона тяжело рухнула на землю.

Новая атака была назначена на завтра, но потом поступило донесение, что готовится широкое наступление красных по всему фронту и сейчас подтягиваются силы. Поэтому пока было приказано вести разведку и готовиться к предстоящему бою.

Рота Ялонена получила задание вклиниться с левого фланга в позиции белых и вслед за отрядом под командованием Кокко пробиваться к деревне Вяринмая. Деревушка эта лежала северо-западнее Вилппула, примерно в двадцати километрах от дороги, по которой красные рассчитывали вести дальше наступление на населенный пункт Руовеси.

Зябко жавшиеся к земле серые домишки, унылые риги и сараи, окутанные предутренней дымкой, казалось, удивленно глядели на людей, которые ранним морозным утром, легко одетые, направились куда-то по занесенной лесной дороге. И это посреди зимы! Шагали быстро, у каждого за плечом винтовка да вещевой мешок. Мороз спуску не давал, приходилось то и дело натягивать шапку то на одно, то на другое ухо. За отрядом потихоньку тянулся обоз. на шести подводах везли провизию и боеприпасы.

Отряд Кокко прокладывал дорогу. Небольшая горсточка красногвардейцев — всего шестьдесят человек — прорвалась вперед, выдержав нелегкий бой за деревней Мюллюмаа, в ложбине между двумя лесными кряжами. Белые, укрепившись на склонах, заняли выгодную позицию, и только отчаянным пулеметным огнем красным удалось проложить себе в лощине дорогу и заставить врага отступить. Пятеро красногвардейцев остались навечно лежать в этой ложбине. Со страхом перед неведомой опасностью поглядывали люди Ялонена на лесистые склоны, мимо которых пролегал их путь. Пока кругом было тихо. Склоны примолкли — нигде ни выстрела. Но пятеро товарищей из отряда Кокко погибли, погибли именно здесь, обагрив своей кровью глубокий снег. А сколько еще впереди таких лощин и кряжей! По этим местам уже прошла война, и настроение от этого было тревожное, как летом в предчувствии надвигающейся грозы.

Шагали молча, лишь изредка перекидываясь вполголоса парой слов. Лица у всех были серьезны и суровы.

Ману и Тойво прошли вперед на лыжах. Они успели уже побывать в деревне и вышли к опушке леса встречать роту Ялонена, которая без боев, но изрядно измотанная долгим маршем, подходила к местечку Вяринмая. Ребята рассказали, что белые ушли куда-то из Вяринмая, и что отряд Кокко поджидает там Ялонена, чтобы вместе продолжить наступление. Но когда рота из Турку добралась до Вяринмая, Кокко неожиданно получил приказ вернуться немедленно в Люлю.

Большую часть своих людей Юкка поселил в огромном доме Сеппяля. Деревенские женщины рассказывали, что в этом доме размещалось человек тридцать белых конников. По вчера вечером они поспешно направились по лесной дороге в сторону Вилппула. Уходя, белые говорили что-то про оборону деревни Похьянкюля — там, мол, теперь горячие денечки.

Нетерпеливый Туулиахо со своими людьми отправился преследовать противника. Время от времени со стороны Вилппула доносилась беспорядочная стрельба. Потом все стихло, и через некоторое время красногвардейцы Туулиахо стали небольшими партиями возвращаться обратно в деревню. Вид у них был усталый и немного смущенный.

— Ну, что там? — обеспокоенно спрашивал Ялонен. — А где сам Туулиахо?

Бойцы рассказали, что Туулиахо свернул с дороги и пошел на выстрелы, прямиком по глубокому снегу.

— Не беда, ребята! За мной! — подбадривал он бойцов и сам упорно брел вперед.

Но цепочка красногвардейцев стала распадаться. Укрывшись в лесу за камнями, белые обстреливали со склона горы растянувшийся длинной вереницей отряд. Тогда под прикрытием темноты отряд небольшими группами отошел обратно к дороге. Не было только Туулиахо. А время шло. «Не ночевать же нам здесь, на дороге», — решили в конце концов бойцы и разрозненно побрели в деревню Вяринмая.

Ману стоял во дворе рядом с Ялоненом. Он только что заглянул в конюшню и заметил, что коня Мартти, серого в яблоках жеребца, на месте не было. Значит, брат тоже где-то там. А вдруг он ранен?

— Не поискать ли мне его? — неуверенно предложил Ману.

— Пожалуй. Только прихвати кого-нибудь с собой.

Но Ману отправился один, верхом на лошади. Юкка видел, как привычно, парень оседлал коня и легко вскочил на него. Потом ласково потрепал коня по крутой шее. Еще минута, и Ману исчез из виду.

Лошадь рысцой бежала по незнакомой лесной дороге. Темнота обступила Ману со всех сторон. Было страшновато, но его подгоняла мысль, что где-то там впереди товарищи. И это рассеивало страх.

Время от времени Ману останавливал коня и прислушивался. Кругом было тихо. Он слышал лишь собственное дыхание да лесные шорохи, похожие на тяжкие, долгие вздохи. Тогда Ману трогал поводья и ехал дальше. Мать наказывала им при отъезде беречь друг друга. И чудно получалось: дома они частенько смеялись над словами Каина из библии: «Разве я сторож брату моему...», а на деле выходило, что сторож.

Вдруг конь резко остановился, словно наткнулся на что-то, и, круто выгнув шею, метнулся в сторону. И тут же впереди огненной вспышкой грянул выстрел. Потом еще и еще, и копь рухнул на землю. Только теперь Ману сообразил, что заехал слишком далеко.

Он так растерялся, что даже не смекнул снять со спины винтовку. Темень хоть глаз коли. В трескотне выстрелов Ману даже показалось, что теперь стреляли и сзади, со стороны деревни. Не раздумывая, он бросился в лес и угодил в какую-то канаву. Мягкий снег укрыл его, словно помогая спрятаться. Жадно хватая ртом воздух и пригнувшись пониже к земле, Ману торопливо уходил все дальше от дороги. Вслед ему доносилось жалобное ржание бившейся лошади.

Первый раз в жизни Ману было так страшно. Им овладел какой-то панический ужас. Он притаился за кустами. Со стороны послышались мужские голоса, обрывки разговора... Пару раз там чиркнули спичкой. Ману казалось, что огонек осветит все кругом, и тогда белые обязательно заметят его следы на снегу... До Ману отчетливо донеслась сердитая ругань:

— Перкеле! А куда же подевался всадник?

Ману лежал в снегу. Руки его сводило от мороза, но винтовку он держал на взводе. Он подпустит их поближе, к самым кустам, и тогда только откроет огонь. Но голоса постепенно стали удаляться и наконец смолкли. Наступила жуткая тишина.

Холод сковывал Ману все сильнее. Поглядывая на небо, он заметил, что низко нависшие над лесом облака стали рассеиваться. Туманным пятном обозначилась луна. Казалось, она просто спряталась за облаками, чтобы вот-вот выглянуть и посмотреть, что же творится на земле.

А на земле шла война. Жизнь и смерть, смелость и страх шагали рядом, побеждая друг друга. Вот уже и Ману поборол свой страх и поднялся из-за кустов во весь рост. Кажется, за ним не следили. Только теперь Ману заметил, что снег у дороги был весь истоптан, кусты помяты. Наверное, здесь шел бой. Ману вышел на дорогу.

Его конь был убит. «Бедняга», — подумал Ману и пустился бегом по дороге. Ему все время чудилось, что кто-то целится в спину. И когда это ощущение становилось нестерпимо явственным, Ману останавливался и напряженно вслушивался в тишину...

II

Первое боевое крещение было получено. Ману вернулся в деревню усталый, взмыленный. Встретив на дворе Мартти, он облегченно вздохнул. О Туулиахо все еще не было никаких вестей.

Удивительно тихая ночь опустилась сегодня на землю. Луна все выше поднималась по небосводу, с любопытством оглядывая места, где недавно шел бой и лилась кровь. На снегу коченели трупы. Оставшиеся в живых крепко спали в деревне.

Но вот луна задержала свой взгляд на бугорке, темневшем на снегу. А когда пригляделась повнимательнее, ей показалось, что бугорок иногда чуть шевелится.

Кругом стояла такая мертвая тишина, что голодная лисица наконец решилась выйти из своей норы на залитую лунным светом поляну. Она легко и мягко проскользила по снегу, чутко принюхиваясь к чему-то.

Когда она, пугливо озираясь, остановилась на опушке леса, ей вдруг ударил в нос странный залах.

I Лисица забеспокоилась. Уткнувшись острой мордой в снег, она стала вынюхивать следы. Их было много. Вот здесь большое красное пятно. Лисица понюхала его и сладко потянулась от предвкушаемого удовольствия.

Но в тот же миг она вздрогнула. С открытой поляны подул легкий ветерок, и хищница почуяла в нем что-то незнакомое. Прильнув к твердому насту, она осторожно поползла по поляне, готовая в любую минуту стрелою метнуться в лес.

Лиса приподняла голову и выжидающе остановилась. Она боялась человека, который может оказаться рядом и больно опалить огнем ее глаза. А вдруг выскочит собака и, зло урча, начнет рвать острыми зубами ее рыжую шубку? Лиса осторожно оглянулась.

И тут раздался стон. Тягучий и жалобный. Лиса плотнее прильнула к насту, а когда снова приподняла голову, то увидела впереди что-то черное. Оно слабо шевельнулось лишь один-единственный раз, но это не ускользнуло от острого лисьего глаза. Несколько осторожных, бесшумных прыжков из стороны в сторону, и вот лиса уже у темного бугорка. На миг она окаменела. Бугорок снова шевельнулся, словно приподнимаясь.

...Долго пролежав в снегу, раненый Туулиахо пришел в себя и понял, что замерзает. Он поднял голову, с трудом разомкнул тяжелые веки и тут же увидел перед собой блестящую морду и горящие звериные глаза — дикие и любопытные. При свете луны Туулиахо хорошо разглядел их. Ему хотелось крикнуть, но вместо крика вырвался лишь хриплый стон.

Человек начал туманно вспоминать, где он и что произошла. И тут его резанула мысль: беда!

Лиса стремглав бросилась прочь. Вдогонку ей раздался новый стон, на этот раз уже погромче. Он донесся даже до дороги, куда Ману снова пришел вместе с Фингерусом. Едва расслышав стон, они торопливо пошли в ту сторону. Вскоре они набрели на Туулиахо. Тот был ранен в голову и спину и лежал без памяти.

Утопая в снегу, мужчины на руках вынесли раненого на дорогу. В волосах Туулиахо запеклась кровь, голова его безжизненно свешивалась.

Однако на перевязочном пункте он пришел в себя и сказал Ману и Аки:

— Привет ребятам. Скоро я отсюда выберусь. Грузчики из Турку от таких царапин не умирают. Слава богу, что пуля мозги не продырявила. А все остальное не беда...

Ночь прошла в напряженном ожидании. Сменяя друг друга, красногвардейцы дежурили за деревней на лесной дороге. Под утро наступила очередь Карпакко.

Он разбудил Тойво, тихо сказав ему:

— Ну, парень, пошли, раз тебе так не терпится...

Тойво уже, собственно, и не хотелось уходить из теплой избы, но он быстро вскочил, натянул на себя куртку и вышел вслед за Аукусти. Он поежился от холода и посмотрел на небо. Там в вышине, наверно, ветер, раз облака плывут так быстро. Вон как они спешат друг за другом, будто огромные клубы пара, просвеченного луной. Отсюда, с земли, Тойво кажется, что облака проплыли совсем рядом с луной, едва не задев ее.

Когда Туулиахо доставили в перевязочную, Юкка сказал Ману:

— Сходи-ка и скажи санитарам, чтобы его сразу отправили на санях на станцию, а оттуда поездом в Тампере.

— А можно я отвезу его?

— Почему же нет, если ты не очень устал.

— Я не устал, — ответил Ману. — Да и дело нетрудное — сиди да погоняй лошадь.

Юкка знал, что братья Вяхяторппа — лучшие возницы в их обозе и что они сызмальства имеют дело с лошадьми.

Ману отправился в путь рано утром. Он пытался разговаривать с Туулиахо, но взгляд у раненого был безразличный, и глаза его то и дело невольно закрывались.

Медленно занимался рассвет. Косые лучи восходящего солнца весело играли на заиндевелых ветвях плакучей березы. Солнце позолотило тонкие веточки, и они красиво отливали на морозе. Порывы налетавшего ветерка сдували с березы снежный пушок.

— Вам не холодно? — спросил Ману у Туулиахо, но ответа не последовало.

— Тпруу-у... — Ману натянул вожжи, и лошадь остановилась. Парень соскочил с саней и увидел, что Туулиахо лежит, как и раньше, чуть приоткрыв рот, но глаза его, широко раскрыты. Они были потухшие, безжизненные, как стекляшки.

Туулиахо умер. Ману растерянно огляделся, словно ища помощи, но кругом было пустынно и безмолвно. Бесшумно подсела к ним в сани незваная попутчица. Ману не заметил, когда Туулиахо умер.

Другого выхода у парня не было: надо продолжать путь и доставить покойника к поезду. Прикрыв лицо Туулиахо, Ману стал погонять лошадь. Непривычно и немного жутко было ехать в одних санях с покойником.

Туулиахо был хорошим человеком, и вот его уже больше нет в живых. Вчера на посту Фингерус рассказывал, что они с Туулиахо вместе работали в порту. Работали... А теперь Туулиахо никогда больше не будет грузить суда у Причалов Турку. К этой мысли трудно привыкнуть.

В голову лезли разные истории про покойников. Хотя Ману и не был суеверным, он то и дело поглядывал на бездыханное тело Туулиахо. Теперь он был один в лесу, с ним только винтовка. Ману слез с саней и зашагал рядом. Он уже больше не торопил лошадь, и та устало тащилась по дороге.

— Значит, бедняга Туулиахо скончался по дороге, — сокрушался Анстэн, слушая рассказ возвратившегося Ману. — Закончился на этом его Путь... Жена-вдовушка да для старой матери горюшко.

О Туулиахо говорили много. Он стал первой жертвой в роте Ялонена, и его смерть глубоко потрясла всех. На Ману смотрели с уважением, а Карпакко даже сказал своему двоюродному брату:

— Крепкий ты парень, перкеле...

Анстэн продолжал задумчиво размышлять:

— Такова она, жизнь. Каждый несет свое бремя, пока конец не наступит. Придет старуха с косой и... Я вот тоже был молодым, была у меня тогда сила.

Душа так и рвалась к работе. От жизни мы ожидали куда больше, чем получили. Теперь даже зло берет, что были робкими, все старались держаться паиньками. Кое-чего мы, правда, добились. Конституцию, например, парламент. Там теперь и от рабочих есть свои депутаты. Вам, молодым, сейчас легче действовать.

Тут Анстэн с минуту помолчал, а потом добавил:

— Я вот стар, а все еще хочется бороться...

Ману с удивлением смотрел на Анстэна. Многое, о чем старик говорил, было для него расплывчатым, непонятным. Без этого вполне можно обойтись в жизни. Земля — вот что главное. Своя земля, свое хозяйство.

По чем больше Ману слушал разговоры рабочих, тем больше он замечал, что все они рассуждали так же, как Анстэн. А чего зря языки чесать, когда в жизни так много (настоящих дел. И опять на первое место у него выплывала земля и торппари. У рабочих, наверно, тоже есть свои большие вопросы, но о них почему-то рабочие говорили редко и мало.

Ялонен и Анстэн строят огромные корабли. И Тойво там же работает. Но и они многого не знают, не могут они, например, объяснить Ману, почему это большие корабли держатся на воде и не тонут, хотя сделаны из железа. Ману спросил об этом у Тойво, но парень только пожал плечами, а говорят, прочитал горы книг.

Рабочие все время говорят, что мир надо переделать.

— Кто же его, по-вашему, переделывать будет? — недоверчиво спрашивает Аукусти.

— Рабочие, конечно, — спокойно и уверенно отвечает Юкка. — Но не в одиночку, а все-вместе.

— Все вместе... — язвительно усмехается Карпакко.

Ману уже познакомился поближе со своим двоюродным братом, и у него сложилось впечатление, что Аукусти удивительно колючий человек. Вечно он недоволен чем-то, вечно возражает и спорит... Если все «за», то Аукусти непременно «против». Это у него, наверно, в крови.

— Странный ты человек, — сказал Юкка Аукусти, все еще ворчавшему, что мир не переделать.

— Почему это? — непонимающе спросил Аукусти.

— Да так, вечно ты против, хоть что тебе скажи.

— Кто же это говорит? Уж не ты ли?

— И я тоже.

— Брехня! Не верю я трепачам, которые думают мир переделать. Я не дурак.

Эти последние слова были у Карпакко вроде самозащиты. Мол, знай наших, не такой уж я глупый, как вы думаете.

Анстэн взглянул на Аукусти так, словно собирался с ним поссориться. Он еще сомневается, хотя все ясно. Для Анстэна в жизни не было неясных вещей. И он опять заговорил:

— Да понимаешь ли ты, революция — это борьба. И она действительно переделает мир. Только в этом наше спасение, как сказал писатель Рантамала.

Сказал ли так Рантамала на самом деле или нет — это мало беспокоило Анстэна. Он рассуждал примерно так: раз ему вспомнились такие слова, значит, они сказаны, а кем и когда — (не столь важно.

Старик был опять в ударе.

— Думать надо. Думать — это та же работа. Поразмыслив, человек становится чуточку умнее...

Ману теперь тоже думал. Сама обстановка заставляла его размышлять обо всем происходящем. Он задумывался и над философствованием старого Анстэна, и над печальной судьбой Туулиахо.

Юкка молчаливо сидел у стола и курил, погруженный в раздумья. Уставшие люди крепко спали. Винтовки расставлены по углам, всюду развешана мокрая одежда, на плите сохнет обувь, кругом висят чулки и портянки. Тускло мигает лампа...

Ялонену не спится. Из Вяринмая можно бы быстро продвинуться по дороге к местечку Руовеси, а оттуда через узловую станцию Хаапамяки выйти в тыл белым. Досталось бы тогда на орехи лахтарям в Вилппула! Юкка уже звонил в Люлю и даже послал письменное донесение, в котором просил, чтобы им послали подкрепление и разрешили бы действовать.

Заботы о роте и о боях перемежались с мыслями о доме. Кайя писала, что получила денежное пособие от штаба Красной гвардии. На судоверфи в Турку возобновлены работы. От письма жены мысли снова переносятся к сегодняшнему дню.

«Туулиахо-то был умелый организатор, — думает Юкка. — Посмотрим, как пойдут дела у Гренлунда. Красногвардейцы выбрали его сегодня командиром. Гренлунд тоже хороший человек, но уж больно тихий да медлительный. На войне люди быстро распознаются, и иной раз от такого тихони больше толку, чем от краснобая. Ведь многие в Турку били себя кулаками в грудь, а на фронт не пошли. Зато такие, как Гренлунд, молча вскинули винтовку и встали в строй».

Братья Вяхяторппа лежали рядом. Мартти сразу же заснул, повернувшись спиной к Ману и укрывшись пальто. Ману не спал, он лежал на спине, заложив руки под голову.

— Не спится? — спросил Юкка.

— В голову всякие мысли лезут...

— По дому, наверно, соскучился?

— Скучновато, но больше по работе истосковался. Не привык я без работы...

— Что верно, то верно. Меня тоже домой тянет.

Помолчав немного, Ману сказал:

— Мне лошадь жалко.

— А что поделаешь...

— Мы забрали ее у нас в усадьбе, под свою ответственность. Здорово она косилку тянула. За нее с нас еще могут спросить. Пехтор тогда грозился...

III

Рано утром прибыл вестовой и передал приказ о том, что рота Ялонена должна немедленно возвращаться в Люлю.

Юкка был ошеломлен. Что же это получается: сначала с боем берут деревню, а потом сами, добровольно, оставляют ее.

Командующий фронтом Карьялайнен писал, что из Тампере получен строгий приказ сконцентрировать все силы для решающего удара.

Юкка недоумевающе повертел в руках письмо и еще раз перечитал: «Деревня Вяринмая вообще не имеет никакого стратегического значения. Вы только зря тратите там силы. Поэтому, как только получишь этот приказ, ты должен сразу же вернуться назад».

Юкка считал, что именно теперь им бы следовало без промедления двигаться вперед. Но приказ есть приказ, его надо выполнять.

Ялонен велел разрушить в деревне телефонную станцию, а аппаратуру забрать с собой. Погрузили в сани и пятьдесят пар лыжных ботинок, капюшоны и белые маскхалаты, припасенные когда-то лахтарями для себя.

Фингерус и Карпакко были удручены больше всех.

— Какая же это к чертовой матери война! — бушевал Фингерус.

— Не шуми. В мире много вещей, которых твоим умишком не понять, — резонно заметил Анстэн.

— Ну и пусть, я и не спорю. Ты вот считаешь себя большим умником, объясни тогда, какого черта мы захватили эту деревню, которая, оказывается, не имеет никакого стратегического значения. Ну, как ты это понимаешь?

Даже Анстэн не нашелся сразу что ответить, и Фингерус обозленно продолжал:

— Я лично считаю, что командирам, которые сочиняют такие приказы, грош цепа. Если и дальше так пойдет, то нам крышка.

Ялонену было неловко. У штаба действительно могли быть какие-то планы, в которых деревушке Вяринмая не отводилось никакой роли. Но тогда зачем его послали с ротой в бой за эту деревню? Выходит, Туулиахо погиб зря, ни за что, ни про что.

Вяринмая. И название-то какое-то подозрительное — «Неверный двор». «Вот уж точно не ко двору пришлись», — злился Юкка. Вся эта история очень сердила его.

Фингерус заглянул в сарай и увидел там большие санки, на которых возят воду.

— Слушай, Эйкка, давай возьмем их.

Они осмотрели санки. Крепкие, добротные.

— Точно, возьмем. Это будет наша тачанка, и никакой лошади нам не надо.

Маленький хозяйский сынишка, чуть не плача, смотрел, как незнакомые дяденьки вытаскивали санки из сарая. Потом он быстро шмыгнул в избу, пожаловаться матери, что дяди забирают их санки. Через минуту мальчуган снова выбежал во двор и ухватился за санки руками.

— А ну-ка, топай отсюда! — сказал Фингерус и отстранил парнишку рукой.

Подводы уже ждали на дороге. Красногвардейцы складывали в них свои вещевые мешки, а к последней подводе привязали приглянувшиеся Фингерусу санки.

Обоз тронулся в путь, когда мальчуган с криком вбежал в избу:

— Мама!.. Мама, они увезли наши санки!

— Не надо было отдавать.

— А они все равно взяли! — всхлипывал мальчуган.

— Ну и пусть, сдались им эти санки, — успокаивала мать плачущего сына. — Хорошо еще, хоть отца и лошадь не увели. Ну, перестань реветь, а то уши надеру. Слава богу, что сами-то они убрались отсюда.

Хозяин дома уже вторые сутки прятался в стогу, и хозяйка была довольна, что они легко отделались.

Небо было свинцово-серым, но день выдался теплый. В лесу тихо, ничто не напоминает о войне.

По дороге, в голове роты, тянулось пять подвод. На поворотах казалось, что сани вот-вот опрокинутся, но лошади упрямо тащили свою ношу и выходили на прямую.

На первой подводе везли двух тяжелораненых. На следующей был пулемет и телефонные аппараты. Две подводы были загружены вещевыми мешками и продовольствием, а на последней поочередно отдыхали пожилые бойцы.

Понемногу удрученное состояние рассеивалось. Снова слышались разговоры, звучали шутки. Вдобавок в пути произошло событие, которое окончательно вернуло людям прежний хороший настрой.

Обоз двигался мимо небольшого луга, километрах в двух от деревни. На краю леса виднелись невысокие сараи, вдоль канав то здесь, то там темнел кустарник. Вдруг откуда-то из-за кустов раздались выстрелы.

Обоз остановился, и красногвардейцы открыли ответную стрельбу.

— Кто там пуляет, перкеле? — несколько раз выкрикнул Фингерус.

Ответа не последовало. С дороги снова выстрелили раза три-четыре. С поля ни звука. Тогда двое красногвардейцев осторожно пошли в обход по краю поляны. И вдруг впереди пропищал чей-то слабый голос:

— Это же я, я...

— Кто — ты?

— Я, Хейкки Ахава... Не стреляйте, я сдаюсь.

И тут из-за кустов поднялся неказистый мужичонка и по глубокому снегу побрел через поляну к дороге.

— Я сдаюсь, я не могу больше стрелять... У меня кончились патроны...

— Ух ты, гад ползучий! — прошипел при виде его Карпакко.

Мужичок брел по глубокому снегу, странно разводя руками, словно плыл по воде. Выбравшись на дорогу, он уставился на красногвардейцев прищуренными маленькими глазками, как будто бы глубоко вдавленными в его морщинистое, обросшее лицо.

Аукусти нацелил на него винтовку и взвел курок.

— Зато у нас пока есть патроны...

Ялонен пригнул винтовку Карпакко к земле и спокойно сказал:

— Не дури!

Повернувшись к мужику, он спросил:

— Так-таки все и расстрелял?

— Все как есть, до единой пули, — бойко ответил мужичонка. — Пока патронов хватало, мне было хоть бы хны. Я знай строчил из-за кустов... А потом страшно затрещало сзади...

Красногвардейцы плотным кольцом обступили мужика. Кто-то вырвал у него из рук винтовку и со злостью спросил:

— Небось сразу поджилки затряслись?

— Ага, так уж получилось. — Хейкки Ахава нервно усмехнулся. — А что бы ты без патронов делал? При такой игре, неровен час, и голову потерять недолго...

— Ну и мерзавец! Тебе бы давно пора голову с плеч, — пригрозил мужику Фингерус. — И как только такую сволочь земля носит...

Мужик испуганно слушал сыпавшиеся со всех сторон угрозы и вдруг торопливо начал объяснять:

— Мне стало чертовски плохо, когда вы давай палить по кустам. Да еще в обход пошли. А я сижу в кустах, как заяц затравленный.

— Хорош беляк, — усмехнулся Анстэн.

— А если мы тебе сейчас пулю в лоб? Как лахтари нашим?.. Что тогда?

— А это неправильно, вот... Ведь я сам сдаюсь в плен, и по военным законам вы должны содержать меня, как военнопленного, — голос мужика дрожал, а глазки боязливо бегали.

— Пошел ты, знаешь куда...

Карпакко схватил мужика за ворот старенького пальто и несколько раз тряхнул. Ялонен снова отвел руку Аукусти и уже довольно сердито сказал:

— Не кипятись.

— Отпустите его, пусть идет своей дорогой. Что нам с него, с проклятого старикашки... — раздался в толпе неуверенный голос.

— Отпустите, правда... Что вам с меня, со старого человека, — тут же откликнулся старик и заискивающими слащавыми глазками поискал в толпе говорившего.

— Нет, перкеле, не пойдет, — стоял на своем Карпакко. — С чего это мы будем отпускать шпионов. Кончать — и баста.

Маленькие мышиные глазки старика пугливо блестели из-под большой нахлобученной ушанки. Ялонен решил разобраться, что это за. человек перед ними:

— Ты кто такой будешь?

— Я Хейкки Ахава из Саккола. Я просто так...

— Ишь ты, просто так, — усмехнулся кто-то.

В Юкке вдруг проснулась непонятная жалость к старику. Если взять его в плен и доставить в штаб, то Карьялайнен, наверно, будет недоволен, скажет, чего за собой хвосты тянете...

— Ну его к лешему, — произнес Кярияйнен и, повернув старика за плечи, подтолкнул его:

— Давай топай.

В глазах хозяина из Саккола блеснула лукавая искорка.

— Потопаю, потопаю, только вы не стреляйте. Боюсь ужасно. Не будете?..

— Заткнись ты да проваливай!

Старик быстро засеменил по дороге в сторону Вяринмая, то и дело оглядываясь.

Карпакко и Кярияйнен еще долго стояли и глядели вслед старику, проявившему вдруг необычайную резвость.

— Смотри, перкеле, как припустил.

Рота с обозом тронулась дальше. Карпакко подумал-подумал, да и вскинул винтовку, выстрелив вдогонку бегущему. Аукусти даже не целился, а пальнул просто так, для острастки. Юкка обернулся на выстрел. Он был против кровавых расправ и чувствовал сейчас в душе облегчение.

Оказавшись на безопасном расстоянии, Хейкки Ахава остановился перевести дух и злобно погрозил:

— Ну ничего, перкеле, мы еще встретимся. Хоть вы и отобрали у меня винтовку, я достану другую. Тогда и расквитаемся. Хе-хе!

IV

Изрядно устав в дороге, рота Ялонена прибыла в Люлю. Юкка сразу же отправился в штаб. Там еще спали, но он велел часовому разбудить начальство.

Когда Юкка вошел в комнату, Карьялайнен быстро поднялся и сел на краю кровати. Усталый и сонный, он слушал Ялонена.

— Мне уже известно, что вы там наделали. Вопреки приказу.

«Как это наделали? И почему вопреки приказу?» — удивленно подумал Ялонен, но промолчал и только недоумевающе глядел на командующего, пока тот спокойно закуривал, все еще сидя на постели и шевеля босыми ногами.

Про Карьялайнена говорили, что он человек действия, решительный и энергичный. Но сейчас Ялонен усомнился в этом. Командующий фронтом представлялся ему опытным, мудрым военачальником, который всегда принимает твердые и обдуманные решения. А он, оказывается, такой же, как и все. Ялонену даже показалось, что Карьялайнен любит командовать и покричать.

В комнате стояла еще и вторая кровать. С нее поднялся высокий красивый мужчина с густыми светлыми волосами и стал одеваться. По столам были раскиданы карты и какие-то бумаги, в беспорядке сдвинуты грязные кофейные чашки, кусок булки, остатки колбасы и колотый сахар. Возле кровати Карьялайнена стоял стул, на нем папиросы и спички. Ремни и кобура от пистолета висели на спинке стула.

— Так, так... — проговорил Карьялайнен с кислой миной. — Ну что ж, сделанного не воротишь... Так ты говоришь, что содрал там со всех домов телефоны?

— Да, мы их сняли. Они в санях.

— Все это некрасиво получилось. Ну подумай сам, разве это порядок? Кто вам позволил заниматься таким делом?

Карьялайнен подошел к столу, сел. на стул.

Его сосед по комнате стоял рядом и, подтягивая ремни, поучительно, тоном старшего, заговорил:

— Это же личная собственность, и она неприкосновенна. На этот счет имеется строгое предписание. Мы же не какие-нибудь грабители...

Юкка испытующе смерил его взглядом с ног до головы.

— Предписания мне известны, и я отвечаю за свои действия, — решительно проговорил он.

— Да нет, видимо, неизвестны, коль такое творишь, — вставил Карьялайнен. — По-хорошему я бы должен отправить тебя обратно, вернуть эти аппараты. Скоро, возможно, нам самим потребуется телефонная связь с Вяринмая. Если деревню придется брать снова...

«Если деревню придется брать снова». При этих словах у Юкки вскипело в душе, но он заставил себя сдержаться и говорить спокойно:

— Зато у нас теперь есть аппаратура. Можно протянуть связь куда угодно. И по крайней мере белые уже не смогут воспользоваться этой линией.

— Да ты не оправдывайся, не защищай себя. Весь этот ваш рейд в Вяринмая был совершенно напрасным. А теперь в довершение ко всему он еще выглядит разбойничьим налетом. И какого дьявола вас туда потащило? Ну и болваны!

— У нас был приказ. Ты же сам говорил, действуйте, мол, по своему усмотрению... А оттуда можно было бы крепко ударить по тылам Вилппула, вплоть до местечка Хаапамяки. Туго пришлось бы тогда лахтарям в Вилппула.

— Послушай, Юкка, — сказал командующий, — мы ведем честную войну, и никаких ударов в спину в наших действиях не может быть. Так поступают только лахтари, это их тактика. Рабочий же класс так не сражается. Заруби себе это на носу.

Красивый блондин вышел тем временем на улицу. Сейчас он вернулся в комнату, громко топая и стряхивая с сапог снег.

— Оказывается, вы еще занимались там разбоем, — сказал он с порога.

— Каким еще разбоем? — Юкка был поражен. Эта история начала не на шутку возмущать его.

— Какие-то там сапки или сани... Бойцы твои на дворе хвастались.

— Об этом не стоит и говорить. Если у вас другого дела нет, то...

— Погоди, Ялонен, — Карьялайнен снова включился в разговор. — И санки тоже с твоего позволения взяли?

— Да, с моего... на нужды Красной гвардии. Для пулемета. Лошадь не может пройти по снегу, а на санях ребята сами легко тянут пулемет...

— Но это не меняет дела, — оборвал Юкку блондин. — Посягательство на частную собственность считается в любом случае... самоуправством, а это запрещено...

Юкка просверлил его взглядом и резко спросил:

— А кто вы такой?

— Это вас не касается.

— Нет, касается. Я пришел в штаб Красной гвардии и не желаю, чтоб каждый мне тут читал мораль. И если вы не состоите при штабе, то лучше придержите свой язык.

Ялонен нахлобучил ушанку, собираясь уходить. Тогда Карьялайнен поднялся из-за стола и примирительным тоном произнес:

— Ну ладно, не горячись из-за чепухи. А товарищ этот из Тампере.

— Ну и пусть. А вот Туулиахо из Турку уже нет в живых. Его везут теперь домой хоронить. В роте Кокко тоже погибло несколько товарищей. Вот какой ценою заплачено за Вяринмая. А вы подняли шум из-за каких-то санок. Постыдились бы!

Накипавшая в груди злость прорвалась наружу, и Юкка вспылил...

— Ну, я пойду, пожалуй, — сказал Юкка, понизив голос и заканчивая напрасный спор. — Мы устроимся где-нибудь у станции или расселимся по домам.

— Да, да, идите, — крикнул Карьялайнен. Он тоже говорил уже более сдержанно.

Ялонену и самому было неловко за свою горячность. «Но что же будет дальше, — думал он, — если наши командиры дальше своего носа не видят. Даже Карьялайнен, командующий фронтом! Столько времени толковали про несчастные телефоны и санки...» Хотя Юкка и сам не одобрял того, что без спросу взяли чужие санки, сейчас он был готов оправдать даже этот поступок.

Войдя в помещение станции, он сразу заметил что-то неладное. Его красногвардейцы стояли в глубоком молчании, подавленные. Юкка взглянул на товарищей и тихо сказал:

— Что случилось?

В ответ кто-то молча показал глазами та скамейку. Там лежал труп. На нем были одни кальсоны. Первое, что бросилось Юкке в глаза, это большие, бескровные, синие ступни покойника. Все лицо было в запекшихся кровавых ссадинах, подбородок вздернут вверх, рот открыт.

Самым ужасным была грудь. На нее было страшно взглянуть — впалая, худая, ни кровинки... В груди торчал большой ржавый гвоздь. Юкка подошел поближе: на груди был прибит профсоюзный билет. Не в одной сотне таких книжек он поставил свою подпись, делая отметку об уплате членских взносов.

— Кто это?

— Его нашли на озере, у проруби, — тихо ответил Анстэн. — Наверное, собирались утопить.

Местные жители признали в покойнике председателя профсоюзной организации деревни Вилппула.

— Этот товарищ сполна уплатил свой взнос... И отметка в билете сделана, — с болью и горечью проговорил Анстэн.

— Ну и звери, ну и звери... Ой, господи... — причитала рядом какая-то полная женщина. Она с трудом сдерживала плач, на глазах ее блестели слезы.

Ялонен оглядел своих людей. Мрачно и молчаливо они стояли вдоль стен. Карпакко стиснул зубы. Кярияйнен и Фингерус стояли необычно серьезные, словно окаменев на месте. Ману смотрел кругом так, будто спрашивал: да правда ли все это? У Кавандера лицо сделалось почти серым, глаза часто мигали, а щека нервно дергалась. А потом он вдруг уставился в одну точку тупым, холодным взглядом.

Постояв так некоторое время, Кавандер круто повернулся и выбежал на улицу. Юкка вышел следом за ним и увидел, как Эмели остановился во дворе и помотал головой, словно желая что-то выкинуть из нее. «Пусть успокоится», — подумал Юкка и вернулся в помещение.

Аукусти Карпакко все еще стоял возле трупа и, почти не отрываясь, глядел на торчащий в груди ржавый гвоздь и окровавленный членский билет. Время от времени он поднимал глаза, оглядывая своих товарищей. В душе его нарастал суровый, жестокий гнев.

— Этого мы не позабудем, — поклялся Аукусти, и слова его прозвучали как приговор.

Понемногу все стали расходиться на ночлег. Перед домом, куда Ялонен с Карпакко направлялись переночевать, они ненадолго остановились, продолжая разговор, который шел на довольно высоких нотах:

— Нет, пусть и лахтари дрожат от страха. Будем мстить. Око за око, кровь за кровь, как говорится.

— Так-то оно так. И все-таки... Нам же давным-давно известно, на что буржуи способны. А ты это только теперь понял и разбушевался.

— Ничего я не разбушевался, — упрямо спорил Карпакко, — но разве ты сам не видел, как это подействовало на людей? Кавандера так всего даже передернуло.

— Все это пройдет, — успокаивал Юкка. — Мне сначала тоже нехорошо старю... Живым в их лапы нельзя попадаться, а с мертвым пусть делают что хотят. Я лично так решил.

При этих словах Карпакко удивленно взглянул на Юкку.

И ГРЯНУЛИ БОИ...

I

Понемногу в роте Ялонена распределились обязанности.

Когда основные хлопоты дня оставались позади, Тойво устраивался где-нибудь с книгой, Фингерус и Ману шли за водой или колоть дрова. Ману охотно бывал вместе с Аки, уж очень нравились парню его побасенки. Кярияйнен днем обычно возился с пулеметом, а по вечерам он, как и Карпакко, любил растянуться на постели, поддерживая разговор, который заводил обычно Анстэн.

Мартти заботился об обозе и продовольствии. В деревне он доставал картошку и молоко. Вместе с Ману он часами пропадал в конюшне возле лошадей.

Юкка был вечно на ходу, не зная усталости. Он разместил людей по домам, организовал питание, расставлял караулы, подыскивал помещение для перевязочного пункта, продумал систему связи. Он. везде таскал с собой один из телефонных аппаратов, взятых в Вяринмая. На каждом новом месте красногвардейцы сразу подключали этот аппарат к телефонной сети, часто даже на марше. Так что теперь у Юкки была постоянная связь со штабом. Ялонен никогда не командовал, не приказывал, не заставлял, а только говорил: «Я просил бы сделать...» Этого бывало достаточно.

Ману и Тойво сильно привязались к Ялонену и следовали за ним буквально по пятам. И само собой получилось так, что они, самые молодые в роте, стала вестовыми. Парни расторопно передавали приказы командиров, проявляя при этом мальчишеский задор и некоторое любопытство. Когда Ялонен или кто-нибудь другой говорил по телефону, ребята старались оказаться поблизости.

Ману расхаживал с винтовкой, за плечами, в кожаных рукавицах, лихо заломив шапку на правое ухо. Из-под серой куртки выглядывал любимый красный свитер Ману. Внимательно выслушав поручение Юкки, он тут же с готовностью отправлялся его исполнять. И в этом была какая-то своя прелесть — появиться перед командиром взвода и эдак четко, веско сказать:

— Командир роты послал... Просит прийти...

В один из вечеров Юкка сидел у стола и курил. Его беспокоило затишье и бездействие на фронте. Странно получалось: начата вооруженная борьба, а дни и недели тянутся у них в непонятном ожидании. И Юкка улавливал в этом какую-то беспомощность и нерешительность командования.

Скоро две недели, как они в походе, а обстановка почти не изменилась. Никаких действий. Только разведывательные дозоры да изредка незначительные вылазки. Оставили позади уже несколько деревень, но что толку.

Вначале вроде бы наметились довольно активные действия в районе Вилппула, но скоро там все затихло. Явная ошибка была совершена в Вяринмая. Тогда надо было наступать и наступать, обойти белых с тыла и зажать их в Вилппула. В этом Юкка Ялонен был сейчас совершенно убежден.

Такое длительное бесцельное ожидание только убивает в людях боевой дух и уверенность в победе. А противник тем. временем действует, готовится, и для красных это может плохо обернуться. Возможно, белые специально оттягивают и распыляют их силы по мелким деревням... Наверно, и другие красногвардейские части бездействуют так же, как сейчас рота Ялонена.

Может быть, белые задумали какой-то большой обходный маневр, чтобы окружить и загнать в котел разрозненные красные отряды, растянувшиеся вдоль железной дороги.

Обо всех этих сомнениях Ялонен никому не говорил. Лишь однажды он заикнулся о своих предположениях Карьялайнену, но тот только посмеялся над ним и сказал, что не так страшен черт, как его малюют. Никакой беды и в помине нет. И все же Юкке показалось, что за излишне бодрыми словами командующего таилась беспомощность. Во всяком случае Карьялайнен не мог сказать Юкке ничего определенного или убедительного.

А потом внезапно грянули кровавые бои за Вилппула. Рота Ялонена получила задание продвинуться по направлению к местечку Ямся. Боевой приказ сразу поднял настроение людей. Значит, красные действительно собирали силы для удара... «Сейчас красногвардейской атакой двинем вперед по всему фронту», успокоено думал Юкка.

Мороз свирепствовал. В кожаных ботинках у людей сильно мерзли ноги, тем более что у многих не было даже шерстяных носков. Озабоченный, Юкка вошел в комнату:

— Слушайте, ребята, надо бы спирта раздобыть. Любой ценой.

Карпакко глядел на него с удивлением, и Юкка пояснил, что спирт нужен не ему. Двое красногвардейцев отморозили ноги. Врач говорит, что их надо растереть спиртом или водкой.

II

Усадьба, где они разместились сегодня на ночлег, называлась Хилккала. Дома оказалась только хозяйская дочь Илона. Самой хозяйки уже не было в живых, а хозяин с сыном куда-то скрылись. Куда? Илона сказала, что не знает. Да и сама она вскоре поднялась наверх, в чердачную комнату, и заперлась там на весь вечер.

В доме стоял тот приятный, сытый запах свежего хлеба, какой бывает лишь в зажиточных домах. Комнаты нижнего этажа были просторные и светлые. Через весь пол протянулись домотканые половики спокойных, неярких тонов, на стенах висели выдержки из библии, написанные серебряной краской на черном стекле.

Едва ли не половину дома занимала широкая плита. Торцом к стене стоял длинный стол, а вдоль стен тянулись простые деревянные лавки. У самой двери на вешалке висело много рабочей мужской одежды.

Приоткрыв дверь в горницу, Карпакко увидел там две широкие деревянные кровати и комод. Посреди горницы стояла качалка. Аукусти бросился в нее и тут же задремал.

Бойцы закусывали бутербродами, запивая их холодной водой из ушата. Усталые, они скоро растянулись на лавках и на полу.

Та же самая белолобая луна, которая недавно рассматривала поле боя, сейчас с любопытством заглядывала в дом. В чердачную комнатку Хилккала, за занавеску, луне было трудно заглянуть, да и ничего особенного она там увидеть и не ожидала. Как и раньше, там, конечно, спала красивая девушка.

Зато в большие окна нижнего этажа луна ухитрилась подсмотреть. Озарив своим серебристым светом горницу, луна просто поразилась, как много там спало мужчин. Та же картина предстала перед ней и на другой половине, куда луна заглянула краем глаза уже под самое утро.

Везде спали люди, кто как сумел устроиться. Все это были незнакомые мужчины, и лупа, помнится, раньше их здесь никогда не видела. Заинтересовавшись, она внимательно изучала лица и позы. Судя по всему, это был заводской, мастеровой люд, работяги. Об этом говорила их одежда, а главное — руки... Луна была любопытной по природе, и поэтому она особенно внимательно разглядывала трудовые мужские руки, носившие на себе отпечаток того дела, которым занимается человек... Вот она увидела насквозь пропитанные маслом жилистые руки машиниста, а вот крючковатая, грубая пятерня носильщика, тут же шершавые, повидавшие виды руки кочегара и монтера, токаря и слесаря, сапожника и столяра... Вот чьи-то мозолистые ладони земледельца, а вот мягкие, гладкие руки лекаря или парикмахера. Лица у всех серьезные и спокойные.

Но луна не могла разглядеть, что в доме Хилккала спят сейчас не просто труженики, а думающие люди, социалисты и демократы, верующие и безбожники, приверженцы церкви и отрекшиеся от нее, грамотный, читающий парод. Многие из этих людей играли в оркестре и выступали в любительских спектаклях, многие состояли в различных клубах и избирательных комиссиях. Все они читали газеты, а иные и сами пытались писать. Все они искали в жизни путей к лучшему. Они не сулили людям рая, а упорно боролись за светлую жизнь на земле.

Среди них были и искатели правды, и мечтатели, и зубоскалы, и молчуны, но не было среди них бандитов, как называли их белые.

Луна задержалась в доме Хилккала. Ей хотелось ко всему получше присмотреться. В одном углу она вдруг заметила оружие и испугалась. Но любопытство все-таки взяло верх, и луна принялась осторожно изучать эти винтовки с отогнутыми книзу штыками. Оказалось, что винтовок в доме много — по углам, на стенах, на полу, рядом со спящими. Луне уже не раз доводилось видеть, что люди делают такими винтовками.

Чем дольше она разглядывала Хилккала, тем больше сегодня дивилась. Вот уже столетия луна серебрится и кружит над этими местами, но никогда раньше не видела здесь ничего подобного. Народ нравился ей, и луна почувствовала невольную симпатию к этим людям, спавшим на твердых лавках и голом полу, прямо в верхней одежде, в неудобных позах. Бледная ночная спутница земли с радостью пригрела бы спящих, но лучи ее были холодны.

Вдруг в доме кто-то проснулся и сел на полу. Потом встал, вышел во двор... Прошло довольно много времени, но человек не возвращался. Он сел на скамейку возле крыльца покурить при луне. Сидел он долго, согнувшись, упираясь локтями в колени. Он думал. Потом он поднял голову и долго глядел на лунный диск, который неторопливо двигался по своей орбите и освещал землю, укутанную снегами.

Это был Юкка. Лунные тени вырисовывались на снегу длинными четкими стрелами. Часового нигде не было видно.

Юкка даже выглянул за ворота, но и там было пусто и тихо. Нигде ни души. Лишь откуда-то издалека ветер донес до Юкки одинокий, тоскливый и протяжный лай, словно собака, жаловалась всему миру на свою собачью долю.

От этого лая у Юкки заныло сердце и по телу побежали мурашки. Он быстро вернулся в дом. На кухне вповалку спали люди, плотно прижавшись друг к другу. Ялонен выискивал среди них Карпакко. Вот он нашел его и потряс за плечо.

— Проснись же, Аукусти.

Карпакко встрепенулся и непонимающе заморгал глазами.

— Что? Что случилось?

— Чья сейчас очередь быть на карауле?

— Хейнонена, кажется...

— А почему его там нет?

— Должен быть.

— Нет же, я говорю.

Тут Карпакко вскочил на ноги, подтянул брюки и выругался:

— Ну, перкеле! Куда же он делся?

Разыскав среди спящих похрапывавшего Хейнонена, он растолкал его. Тот сонно пробормотал что-то в ответ на ругань Карпакко. Но Аукусти не унимался, и Хейнонен поднял голову, протирая глаза:

— На минутку зашел... погреться... И заснул. Да кто там придет к нам?..

— А ты откуда знаешь?

— В других ротах тоже никаких часовых нет. Только у нас выставляют... и совсем зря...

Хейнонену все же пришлось покинуть теплый ночлег. Взглянув на часы, Карпакко повелительно напутствовал:

— Будешь нести караул до самого утра.

Утром снова направились к тем сараям, где пристреливались весь вчерашний день. Вечером усталые возвращались обратно. Только в двух местах красногвардейцы выставили часовых — наблюдать за дорогой. Это был уже шестой день в Хилккала.

Начиналась вьюга. Пронзительно посвистывал ветер.

— Знаешь, Юкка, я не пойду больше в тот дом, где мы ночевали, — сказал Ялонену Анстэн, когда они подошли к деревне.

— Почему?

— Да баба нам злая попалась.

— Тогда пошли к нам, у нас места хватит.

Красногвардейцы зашли в дом, и Карпакко сразу же занял свое место в качалке. Анстэну он сказал, махнув рукой на одну из двух деревянных кроватей:

— Ложись сюда. Ничего с ней не случится. А Юкка ляжет на другую кровать. Вы постарше нас, а мы себе место всегда найдем.

Но Анстэн не осмелился лечь в чужую постель. Составив вместе несколько стульев, он устроился на них возле печки.

Молодая хозяйка рано утром была уже на ногах. Она подоила коров, напоила и накормила их. Потом снова заперлась в своей комнате. О девушке только и знали, что звать ее Илона. Утром она подолгу стояла у окна и сквозь легкую занавеску наблюдала, как красные строились во дворе и выходили на дорогу.

Тойво и Ману не ушли сегодня вместе с другими. Их оставили кашеварить. В роту было обещано прислать походную кухню, но обещаниями людей не прокормишь. Поэтому ребят оставили кухарничать.

— Ты варить умеешь? — спросил Юкка у Тойво.

— Приходилось иногда... Картошку... ржаную заваруху... похлебку...

— А соусы со свиным салом ты готовишь? — спросил Фингерус.

— Ну, еще бы!

— А я бы и этого не сумел сварганить. Даже не знаю, что сперва кладут — муку или сало.

Тойво усмехнулся и стал объяснять.

— Если бы вы еще каких-нибудь кексов напекли...

Это было уже слишком. Тойво нахмурился и сердито сказал:

— Лично я никаких кексов печь не умею.

— Приготовить хороший обед не менее важно, чем стрелять наугад, как мы. Палим в сторону леса. А сами даже не знаем, есть там лахтари или нет.

— А ты бы сначала сходил посмотреть, а потом и стрелял бы, — поддел его Анстэн.

— Да надо бы сбегать, — согласился Аки. — Вчера я уже кричал во всю глотку, есть ли там кто в лесу или нет. Но никто ничего не ответил.

Когда все ушли, парни еще долго топтались во дворе, раздумывая, с чего им начать.

Тойво немного почитал книгу, рассказал о чем-то Ману. Потом ребята горячо взялись за дело. Скоро плита накалилась докрасна, а у парней разрумянились щеки. За работой они и не заметили, как Илона вышла из своей комнатки и, остановившись на лестнице, наблюдает за ними.

— Не смогу ли я вам чем-нибудь помочь?

Парни молчали, и тогда девушка достала из стенного шкафа фартуки и протянула их ребятам.

— Возьмите, а то одежду испачкаете. Да и вообще лучше...

Илона усмехнулась застенчивой, доброй улыбкой. Лицо у нее самое обычное, а глаза большие и ласковые. На ней была красивая широкая юбка из добротной клетчатой шерсти.

Девушка принялась помогать ребятам. Вместе с Ману они сходили в погреб и принесли по большому кувшину молока. Вечером бойцов ждал хороший обед. На столе было вдоволь молока и хлеба. Картошка и мясной соус стояли на горячей плите.

— Знали мы, кого поварами оставить, — добродушно посмеивались довольные красногвардейцы.

— Да у них тут хорошая помощница, — сказал кто-то за столом, когда Илона спустилась за чем-то вниз и подошла к плите.

— Да-а, уж нам бы ни за что не найти такой служанки, — засмеялся Фингерус.

— А я не служанка, — сухо ответила девушка. — Могу и не помогать. — И, гордо тряхнув головой, она прошла мимо стола и стала подыматься к себе. На лестнице она все же обернулась и посмотрела на ребят. Тойво кивнул ей в ответ, зато Ману даже не поднял головы от тарелки. Парни покраснели, им было неловко за своих товарищей...

Если Аки Фингерус брался за дело, он быстро и будто шутя выполнял даже самые трудные работы. При этом он постоянно жевал свою излюбленную корку хлеба.

Назавтра Аки был на ногах раньше всех. Все еще спали, когда он принес полные ведра воды, в которых тоненько звенели льдинки. Потом сходил в сарай за дровами и, с шумом швырнув на пол перед плитой огромную охапку поленьев, нарочито громко, произнес:

— Так-то, конечно, дивья воевать... Вы тут спите — дымок столбом, а моя мельница уже с самого утра крутится.

Фингерус нарочно гремел чайниками и котелками, переставляя их на плите с места на место. Ему хотелось доказать ребятам, что варить каждый сумеет. И очень скоро в плите весело затрещал огонь.

— Оно и слышно, что твоя мельница завертелась.

Это проговорил Анстэн. Взлохмаченный со сна, он сидел возле печки и курил.

Между Фингерусом и Анстэном постоянно шла маленькая словесная «война». Анстэн, на правах старшего, считал себя идейным наставником и даже советчиком Ялонена. Как-никак он прочитал книг больше, чем все остальные в их роте. Аки в общем-то не возражал против этого, но все же частенько подтрунивал над стариком.

— Я привык хозяйничать, — говорил Аки, возясь у плиты. — У меня жена и полный дом ребятишек. Здесь-то что, а вот как дома надо мной командуют... Сбегай за булками да по пути вынеси помои, потом наколи дровишек да развесь заодно пеленки... Здесь, на войне, я хоть чуточку отдохну. Но чтобы так дрыхнуть! Да и характер мой не позволяет мне все время спать, как вы, да еще храпеть так безбожно, как этот Аукусти. Вы только послушайте!

Аукусти действительно богатырски храпел на полу, подложив под голову вещевой мешок.

Вскоре все поднялись, выпили кофе и стали собираться в путь. Мужчины изрядно обросли. Редко кто из них брился каждый день. Таких было, пожалуй, только двое — Юкка и Яли.

В конце февраля, утром между семью и восемью часами, предрассветная дымка отдает густой синевой. Потом, если поглядеть в окно, она вроде сгущается, становясь фиолетовой, и все на улице — и снег, и дома, и серые стволы деревьев — отливает темной голубизной.

Эта игра сменяющихся красок проходит быстро. Занимается день, и синева блекнет. Деревья, кусты и даже пестрая одежда людей выглядят издали темными. Только огоньки светятся бледно-желтыми пятнами.

Но мгла понемногу рассеивается, все отчетливее начинают проступать цвета. Пройдет еще четверть часа, и вот уже можно различить, что на голове у лыжника синяя шерстяная шапочка, что сани тянет гнедая лошадь и что на рукаве красногвардейской грубой сермяги повязана красная лента.

Старик Анстэн вышел на крыльцо и долго всматривался вдаль. Все сливалось перед его взором в мутную, туманную пелену... «Или уж я под старость стал слабоват глазами, что не различаю утренних красок?»

Он постоял еще некоторое время, словно решил проверить себя. «Ага, вот уже стали вырисовываться дома, да и цвета вроде появляются... Не слеп старый Анстэн», — подумал старик, довольный собой.

Каждое утро, постояв на крыльце, Анстэн старательно счищает с обуви снег и с порога заводит разговор о погоде:

— Ну и мороз сегодня. А ветер-то какой, прямо со свистом. В такую погоду недолго и простудиться.

Слова Анстэна остаются без ответа. Те, кто еще не встал, только натягивают на уши одеяло и поворачиваются на другой бок, думая про себя: и не лень старику языком шевелить. На дворе всегда либо мороз, либо тепло, либо дождь, либо нет. Да и не все ли разно. Трудовому человеку приходится шагать в любую погоду — и в дождь, и в снег. Он к этому привык.

Аукусти даже остановился от удивления: настолько странный человек шел ему навстречу по другой стороне дороги. Мужчина тоже остановился и, явно заинтересованный, крикнул через дорогу:

— Ты чего так смотришь?

— Смотрю и все, — неприветливо буркнул Аукусти.

У мужчины была огромная голова, а сам он был коротышка, приземистый и удивительно мешковатый. Из-под широкополой шляпы во все стороны торчали светлые, слегка вьющиеся волосы. Мужчина шел вперевалочку, смешной утиной походкой. Винтовка и патронташ дополняли эту забавную фигуру.

Аукусти, пожалуй, еще никогда не видел такого круглого и так самодовольно улыбающегося лица.

— Опять мне встретился этот мужик, похожий на бога, — сказал Аукусти, войдя в дом.

Красногвардейцы удивленно посмотрели на Карпакко: что за чепуху он несет?

— Так кто же тебе встретился?

— Да тот большеголовый и курчавый.

— Не надо смеяться над человеком, — наставительно сказал Анстэн.

— Никто и не смеется...

— Ведь и в библии говорится, что бог сотворил Адама, первого человека, по своему образу и подобию, — вмешался Фингерус. — И если человек, которого повстречал Аукусти, похож на бога, значит, он похож и на Адама. Я лично так считаю...

— Похож на Адама... — все больше злясь, передразнил Анстэн. — Откуда тебе знать, на кого был похож Адам?

— Да я и не знаю, и разве я так сказал?.. Аукусти-то знает. Он говорит, что у этого дядьки была в зубах такая большая трубка, как у самого бога. Какой бишь была эта трубка, Аукусти? Я что-то запамятовал...

Громко сопя от недовольства, Анстэн покрутил головой. Он даже не нашелся сразу, что ответить, и лишь огрызнулся:

— Аукусти знает... Ни хрена он не знает, твой Аукусти!

Старик рассердился не на шутку. Он не был верующим, но и не был до конца атеистом. Он принципиально придерживался мнения, что религию нельзя осмеивать. Вера в бога — личное дело каждого, и надо терпимо, с пониманием относиться к убеждениям верующих.

Крыльцо дома Хилккала выходило на просторный двор. Напротив крыльца был навес, под которым разместилась прибывшая наконец походная кухня. Сейчас там варился картофельный суп, и доносившийся с кухни соблазнительно-приятный запах манил к себе. Самые нетерпеливые уже не раз выходили на крыльцо узнавать, скоро ли будет обед.

Как только обед был готов, Аки со своей большой белой эмалированной миской подошел к кухне одним из первых. Взяв миску обеими руками, он стал пить похлебку, будто чай.

— Чтобы разобраться, какой у варева вкус, я должен выпить его и закусить хлебом, — говорил он.

Рассаживаясь на ступеньках крыльца, все принялись за еду, переговариваясь друг с другом.

Пришел за своей порцией и тот «похожий на бога» человек в черной широкополой шляпе.

— Чего ты опять глядишь? — тут же спросил он у Карпакко, едва встав в очередь.

— А просто так... В жизни не встречал такой физиономии — вот и смотрю.

— А что, тебе не нравится? Или что-нибудь неладно?

— Да все ладно, только уж больно ты странный.

Оказалось, что мужчину зовут Хейкки Эсколини, то есть «настоящий человек», как он себя представил, стоя в очереди за супом.

— И сам в толк не возьму, как это угодила в Куопио такая странная фамилия... Многие удивляются. Эско могло быть именем какого-нибудь прадеда, но вот откуда взялось это Лини, никто не знает. А ведь некоторые меня так и называют: Эско-Лина, Эско-Лена... Кто как...

Большеголовому было уже под пятьдесят. Он вступил в Красную гвардию Куопио и сражался там до конца, но бои под Куопио были недолгими. Красногвардейцам пришлось сдаться и сложить оружие уже на десятый день. Но Эсколини никак не мог смириться с этим и бог весть какими путями пробрался в Тампере, чтобы снова быть на фронте.

— Я родом из Саво, но не трус. По своему нутру я классовый боец... Тут заваривается такая каша, и сын мамаши Эсколини не должен быть в стороне, когда красные будут мериться силой с белыми.

Для своих лет он был быстр и подвижен. Эсколини оказался метким стрелком, а по характеру — добряк со щедрым чувством юмора... На шутку умел ответить хорошей, остроумной шуткой и, как истинный уроженец Саво, улыбался во все лицо широкой, открытой улыбкой.

Когда-то в голодную годину родители Эсколини перебрались в Россию. Спасаясь от голодной смерти, они много недель брели пешком, подгоняя жалобно мычавшую изголодавшуюся коровенку. Наконец добрались до Выборгского шоссе и пришли в местечко Келтто — Колтуши, недалеко от Петрограда. Там, в деревне Янила, они и переждали голодное время и спаслись от гибели. Потом отец бросил их с матерью и женился на одной местной вдове. Хейкки, тогда еще подросток, вернулся вместе с матерью в Финляндию, к родным берегам озера Каллавеси.

— В рабочих семьях сыновья обычно всегда бывают на стороне матери, если в семейной жизни возникает разлад, — объяснял Анстэн. — Матери больше всех достается, и дети ведь видят, сколько тягот и забот ложится на мать. В детях уже с самых ранних лет развивается острое чувство справедливости.

Так философствовал старый Анстэн, выслушав историю Хейкки Эсколини, рассказанную им самим.

III

В длинные зимние вечера вдруг захочется петь. С песней время бежит быстрее. И вот в полумраке комнаты кто-то тихо заводит печальный напев голодной зимы:

Смотри, там, в избушке

При смерти мать-старушка,

А дети, худые, босые,

От голода-холода плачут

И просят у матери хлеба...

Песня тянется тоскливо, щемяще, но все-таки она хоть немного отвлекает от тяжелых дум. И уже слышится новая мелодия.

Сначала она чуть доносится из угла комнаты, и кажется, что человек еще не поет, а только настраивается на нужный мотив. Да и многим незнакома эта боевая песня, пришедшая в их далекую лесную глушь с чужой стороны. Ману услышал выделявшийся густой бас своего двоюродного брата Аукусти, когда красногвардейцы дружно подтянули:

И взойдет за кровавой зарею

Солнце правды и братства людей.

Купим мир мы последней борьбою,

Купим кровью мы счастье детей...

У Ману что-то шевельнулось в душе, и он тоже стал подпевать, когда призывно зазвучал припев песни:

Вставай, подымайся, рабочий народ!

Вставай на врагов, брат голодный!

Раздайся, крик мести народной! Вперед!

Песня росла, ширилась и звучала все сильнее. Ее пели теперь почти все. Кое-кто подпевал тихонько, не зная слов, но красногвардейцы помоложе пели от души, задорно и уверенно. Слова этой новой песни сразу стали для Ману близкими, и песня еще долго звучала у него в ушах. Илона тоже вышла из своей комнатки и остановилась на лестнице послушать. В их доме еще никогда не пели таких песен. Припев повторялся снова и снова, и звонкие, смелые слова наполняли весь дом:

Вставай, подымайся, рабочий народ!

Вставай на врагов, брат голодный!

Рано утром красногвардейцы выстроились во дворе. Был получен приказ овладеть большим хутором Кангас и прорвать фронт белых.

Сумрачное утро было заполнено трескучим морозом, мохнатым инеем, отрывистым лаем собак, хлопаньем дверей и скрипом шагов. И во всем этом было что-то бодрящее.

Рота Ялонена тронулась в путь. До хутора было километра четыре. Там на пригорке выстроились дома, окруженные высокими заборами. Издали хутор был похож на большую деревянную крепость. Сразу за хутором вздымался ощетинившийся лес.

Наступление было неплохо подготовлено, и это поднимало в людях боевой дух. Где-то слева уже гулко ухала пушка и строчили пулеметы. Их было по крайней мере три. С левого фланга начала свое наступление красногвардейская рота из Хельсинки. Когда противник сосредоточит на ней все внимание, в атаку пойдут бойцы Ялонена, укрывшиеся пока за большим каменным сараем. Им предстоит напрямик пересечь снежное поле, на котором темнели огромные камни-валуны — вечная помеха земледельцу — да навозные кучи. За ними можно укрыться, лишь бы добежать...

Впереди виднелась длинная стена сарая. В высоком фундаменте строения темнели отверстия — небольшие окошки, которые могут оказаться очень опасными, если там притаились пулеметы. Из-за сарая выступал кусок крыши и угол зеленого хозяйского дома.

Пушка продолжала обстреливать хутор, и уже не раз со двора дома поднимались в воздух клубы дыма и земли. Пулеметы красных строчили по окнам сарая.

И вот пришло время идти в атаку роте Ялонена.

— Вперед, ребята, за мной!

Юкка поднялся и, чуть пригнувшись, побежал вперед. Тут же ринулись в атаку другие, обгоняя его. Сперва бежали цепью по глубокому снегу, но потом все сбилось, перепуталось, перемешалось. Скорее к дому, в укрытие, пока артиллерия ведет огонь.

Рота из Хельсинки уже добралась до крайних строений, и там шла теперь ожесточенная перестрелка. Белые в панике перебегали во двор усадьбы Кангас.

И вот оттуда заговорил белый пулемет. Вовремя заметив опасность, Аукусти бросился к самому склону горы. «Туда огонь не достанет», — мелькнула мысль. Увидев вдруг, как пулеметная очередь подкосила тех, кто добежал до изгороди, Карпакко пригнулся и зарылся с головой в снег. Немного погодя он приподнял голову и огляделся, собираясь бежать до ближайшего забора. Неожиданно где-то совсем рядом раздался душераздирающий крик.

Аукусти обернулся и обомлел. Навстречу ему, покачиваясь, шел человек с обезображенным, окровавленным лицом. Раненый, хватая руками воздух, тяжело повалился на изгородь. Снег под ним начал быстро краснеть...

Все это близко видел и Кавандер. Вначале он будто окаменел, а потом вдруг заорал не своим голосом. Аукусти решил, что Кавандер тоже ранен, но тот быстро вскочил и яростно ринулся вперед, словно убегая от страшного видения.

Карпакко раздумывал. Вообще-то надо бы остаться с раненым и помочь ему, но тогда он отстанет от своих. «Ничего, скоро придут санитары», — решил Аукусти и бросился вдогонку за бойцами.

Темная цепочка наступающих уже растянулась по склону за скотным двором. Аукусти еле поспевал за ними, но вот уже и он оставил позади себя последнюю изгородь.

Высокую изгородь повалили на снег, и тонкие жерди только трещали под ногами красногвардейцев. Впереди крутой подъем на вершину бугра, а там под прикрытием длинной стены скотного двора можно прорваться прямо во двор усадьбы Кангас.

В воздухе неприятно посвистывали пули, словно торопясь рассечь его на невидимые кусочки. Цок-цок... цок-цок... фью...

— Эй, ребята, они драпают! А ну, прибавьте огня! Жми белым на пятки!

Эти решительные слова, прозвучавшие откуда-то слева, подбодрили людей. Тяжело дыша, все дружно поднимались на бугор. Вот кто-то, поскользнувшись, с размаху растянулся на земле.

За углом скотного двора у белых был установлен пулемет. Теперь он молчал. Мужчина в кожаной куртке неподвижно лежал на пулемете, словно хотел прикрыть его.

— А ну-ка посторонись! — сказал Аки и оттащил убитого в сторону. Голова белого пулеметчика запрокинулась в снег.

Аки и Эйкка склонились над пулеметом. Он был сильно поврежден.

— Сломан. Хорошо, что вовремя замолчал, а то бы нам на эту горку не влезть... — сказал Эйкка. — Он бы нас в решето превратил, этот кожан.

И, захватив пулемет, они устремились за своими.

Вбежав во двор, Аукусти увидел там несколько трупов. Какой-то батрак в сермяге лежал на лестнице, поджав ноги. Карпакко перешагнул через него и вошел в дом. Где-то в комнатах истошно плакал ребенок.

В грохоте стрельбы и шуме боя Карпакко не расслышал крика Юкки:

— Не ходи туда, там никого нет!

Аукусти вошел в избу. По всему было видно, что жили здесь зажиточно. Всюду чистота, на полу длинные полосатые половики. Посреди комнаты детская люлька, а в ней надрывался ребенок. Аукусти оторопел: что же с ним делать? Но тут ребенок перестал плакать, и Аукусти быстренько выбежал во двор.

Подошедший вскоре Юкка увидел возле крыльца мрачно стоявших красногвардейцев.

— Там в избе... Взгляни-ка, — проговорил кто-то многозначительно.

Юкка вошел в дом и увидел Миркку, баюкавшую на руках грудного ребёнка. Малыш весь посинел от крика. Между люлькой и окном ничком лежала женщина, верно, мать плачущего ребенка.

Окно было разбито, и холодный сырой ветер колыхал белую занавеску, из-за которой женщина, видимо, выглядывала в окно. Больше не слышно было ни стрельбы, ни шума. Как-то внезапно стало очень тихо.

Мужчины стояли молча, подавленные. Никто из них не знал, чья пуля скосила женщину. Кто застрелил ее? А может, ее настигла шальная пуля?

— Что вы нюни-то распустили, — вдруг грубо прервал молчание Карпакко. — На войне еще и не то бывает.

Бойцы осуждающе посмотрели на Карпакко. Кто-то, наверное, подумал, уж не он ли это и убил ее, кто-то просто отвернулся.

— Черт побери, надо же такому случиться, и еще в нашей роте, — с горечью процедил сквозь зубы Анстэн.

Миркку возилась с ребенком, завернула его в одеяльце и кое-как успокоила. Мужчины вышли во двор.

Карпакко стоял в стороне и курил. Юкка подошел к нему:

— Как же это случилось?

— А я откуда знаю!..

Аукусти не смекнул, что подозрение пало на него, и поэтому буркнул:

— А мало ли они убивают... даже детей.

Юкка отчужденно поглядел на Карпакко, словно не узнавая его...

— Да-да... Если мы будем вот так, невинных людей... — тихо и холодно звучал голос Анстэна.

— Они ведь безоружные... Мать и дитя.

Красногвардейцы собрались в батрацкой избе. Все молчали. Докурив папиросу и бросив окурок в плиту, Ялонен коротко спросил:

— А Карпакко где?

Кярияйнен вышел во двор и позвал Аукусти:

— Зайди-ка в избу.

Только теперь Карпакко догадался, что товарищи считают его убийцей. Он неуверенно взглянул сначала на Ялонена, затем на остальных.

— Я не убивал ее. Нет и нет, черт возьми!

Это была правда, и Карпакко был поражен. Как они могли подумать о нем такое!

— Нет, я ее не убивал... Я просто сказал, что они с нашими вытворяют. А мы чересчур жалостливые, каждого лахтаря готовы оплакивать больше, чем своих.

— Нас же назовут убийцами. И так уж распускают слухи про зверства красных. И теперь речь идет не о лахтарях, а о безвинной женщине.

— Хорошо, хорошо! Но они-то нас не пожалеют. Ни нас, ни наших жен и детей.

За весь вечер Аукусти не проронил больше ни слова. Он курил, изредка бормоча что-то себе под нос. Несколько раз он выходил на улицу, подолгу стоял на одном месте и молча возвращался в избу. Спать он улегся сегодня раньше всех, с наступлением первых сумерек.

Анстэн, тоже долго молчавший, в конце концов тихо сказал, почти про себя:

— Мы, рабочие, и вправду частенько кровь врага жалеем больше, чем свою собственную. Такие уж мы есть. Может, это и есть пролетарский гуманизм?

Старик еще долго раздумывал о случившемся.

В этом доме до них, наверно, счастливо жили. Да и чем тут не житье. А они явились сюда и принесли с собой несчастье. И разве эта женщина — единственная жертва? А кто положил начало бойне? Сенат с его белыми генералами! Какими же глазами Маннергейм посмотрит когда-нибудь на те многие тысячи детишек, у которых по его вине убиты отцы?..

Мысли Аукусти Карпакко были суровее и прямолинейнее:

«Пусть и враг на своей шкуре почувствует, что такое горе и беда. Почему только наши дети должны страдать? Они же без малейшей жалости отнимают последний кусок у наших детей. Выгонят отца с работы, и в семью уже стучится голод и холод. Дети плачут, но все это считается привычным делом. — Карпакко горько усмехнулся. — Еще бы! Ведь они — рабочие выродки. Чего их жалеть. Они и рождены только для того, чтобы страдать. Терпеть и холод, и голод, и оскорбления».

На дворе уже давно стояла глубокая ночь. Мрачная ночь после отгремевшего боя.

РАБОЧИЙ И КРЕСТЬЯНИН

I

Прошло несколько дней. Все в роте притихли, молча выполняя приказания. Приумолкли даже Фингерус и Кярияйнен.

Когда они чистят свой пулемет, Тойво всегда возле них. Прищурив один глаз, Кярияйнен привычно разбирает затвор, и это у него выходит быстро и ловко. Фингерус, закатав рукава, стоит рядом. Тойво любуется его крепкими, мускулистыми руками, когда Аки протирает и смазывает части затвора. «Интересно, сумеет ли Кярияйнен так же быстро собрать его?» — думает Тойво.

Да, это он умеет. Части затвора ложатся друг к другу будто сами собой. Раз-два, и готово.

Грозная штука — пулемет. Тойво видел совсем близко, как Аки и Эйкка строчили, из него по белым в бою за хутор Кангас. Сами они распластались на снегу позади санок, установив орудие поперек. Пулемет весь дрожал в руках Кярияйнена. Из ствола непрерывно вырывался огонь. Отстрелянная лента бешено подпрыгивала, струясь на снег змейкой, а Аки подавал новую.

— Смотри и учись, парень, как с этой трещоткой обращаться, — говорит Аки Фингерус Тойво.

И Тойво вертится возле пулемета. Иногда ему разрешают подержать в руках отдельные части пулемета. «Представляю, как вытянется лицо у Илмари Кавандера, когда я напишу ему, что имел дело с настоящим пулеметом. А ведь может случиться, что и мне придется стрелять из него».

Анстэн раздобыл свежие газеты и примостился с ними у стола.

— А ну-ка, посмотрим, что тут Ирмари Рантамала опять пишет? Уж он-то умеет... — Анстэн говорил таким тоном, словно писатель Рантамала его хороший знакомый.

С этими словами старик разворачивает газету «Тюёмиес».

Жесткие волосы Анстэна торчат ежиком, лицо изрезано глубокими морщинами. В такой ответственный момент, когда старик взялся за газеты, его нельзя тревожить, но Фингерус все же решается и заводит разговор:

— Не растолкуешь ли ты мне, Анстэн, кто такие гуманисты, о которых ты давеча говорил? А идеалисты тогда что такое?

Старик откладывает газету в сторону и не спеша раскуривает спою трубку. При этом он поверх очков поглядывает на присутствующих.

— Идеалисты, говоришь? — с некоторым недоверием в голосе переспрашивает он наконец.

— Они, кажется, немного того, свихнувшись? — вставляет Эйкка, оттирая тряпкой с рук смазочное масло.

— Идеалисты, значит... Они прямая противоположность материалистам.... Это сторонники поповской морали.

— Ну, а кто же такие материалисты?

— A-а, это те самые, которые хотят все поровну разделить. Я про них что-то такое слыхал... — Кярияйнен делает вид, что он тоже в курсе дела.

Анстэн уже победно улыбается, предвкушая радость, в глазах его светятся хитрые искорки. Морщинки на лбу и лукавый прищур глаз выдают его внутреннее торжество. Он начинает с достоинством объяснять.

— Ну и серый же вы народ, ребята. Все эти ваши рассуждения, они как... вонючие буржуазные помои.

И Анстэн с жаром говорит о политэкономии, об учении Маркса и Энгельса. В разговоре он упоминает Каутского с Бернштейном.

— А вот с ними я что-то незнаком. На котором берегу реки Ауры они живут? — с серьезным видом вдруг спрашивает Фингерус.

— Много чести тебе будет с ними знакомиться, — сердится Анстэн. Он не любит, когда в таких важных вопросах дурачатся и каламбурят. — Это не простачки из Турку. Мне они тоже лично незнакомы, но я читал их книги. Нас вот теперь много взялось за оружие, поди, около ста тысяч, а знаний у всех маловато.

Анстэн высказывает эти прописные книжные истины неторопливо, словно клубок разматывает. Он сидит, положив ногу на ногу, на коленях — газета, на ней огрубевшие руки. Ботинок у Анстэна рваный, но это не мешает ему горделиво помахивать ногой.

Пулемет уже давно вычищен и собран. Ребята расселись на полу перед плитой и серьезно, с любопытством слушают Анстэна. Лица их ярко озарены пламенем.

— Неужели нас, красногвардейцев, так много? — удивляется Фингерус.

— Так говорят, — подтверждает старик. — У нас есть вера, есть решительность, а вот марксистским духом мы не пропитались. Да и дисциплинка хромает.

— В словах Анстэна много верного, — говорит Аки, уставившись на огонь. — Тут все, как в спорте. Если ты не занимался борьбой, то незачем и на ковер вылезать. Одной силы мало, коли привычки нет. Схватит тебя соперник да как тряхнет, только искры из глаз. Так и в нашем деле. Я, например, целиком поддерживаю Анстэна.

Ману с удивлением наблюдает за красногвардейцами из Турку. Ближе других Ману подружился с Тойво.

Отец часто рассказывал Ману о городских. Говорил, что им легче бороться, потому что они все вместе, на крупных заводах и стройках. Не то что торппари. Тут каждый думает о своем доме, о своем клочке земли, мечтая хоть когда-нибудь стать хозяином.

«Да, это правда, — раздумывает Ману. — Вот и соседский Вихтори скоро станет самостоятельным хозяином». Ходят слухи, что он уже договорился с владельцами усадьбы. Потому-то в последнее время его и не видели на собраниях торппарей. Видать, он сумел заиметь свою торппу в одиночку. Об этом однажды с упреком сказал ему старик Вяхяторппа, хотя Вихтори в общем-то неплохой человек.

Парней же из Турку ничуть не мучила их собственная бедность. Напротив, иной раз они просто хвастались этим и, по мнению Ману, даже слишком. При случае они всегда старались подчеркнуть, что, мол, мы, рабочие, не то, что вы, торппари. Вы только и требуете: подавай вам землю да освободи от отработок. Первое (время Ману казалось, что они говорили совершенно серьезно. Потом он понял, что это просто безобидная шутка. Парни из Турку нравились Ману все больше и больше, и теперь он уже нередко и сам весело ухмылялся при их болтовне.

Часто по вечерам Тойво рассказывал о книгах. Перед самой отправкой на фронт он прочитал одну интересную книгу про гонения на христиан во времена Римской империи. Книга называлась «Борьба за Рим». В пей повествовалось о каких-то готах, отправившихся покорять Рим, великий город. С тех пор как эти дикие готы, пытались покорить Рим, прошло уже более двух тысячелетий...

Тойво описывал Ману готских королей и военачальников. У них были какие-то смешные имена. Запоминались они хорошо, хотя Ману и слышал их впервые: Теодомир, Теодорик, Аларик, Аталарик, Амаласунда, Витигес, Тотилас и наконец Тейя. Он был последним королем и полководцем готов в походе на Рим. Молодой красивый Тейя сражался смело и храбро, был всегда впереди и погиб как воин в горном ущелье, куда готы были загнаны противником. Им пришлось сдаться на милость победителя, и победители разрешили им уйти восвояси. Уходя в свои края, воины-готы высоко на руках несли труп Тейи...

Тойво охотно рассказывает, а красногвардейцы сидят на полу у плиты. Ману слушает, обхватив руками колени. Руки у него большие, обветренные. На нем красный свитер, который застегивается на пуговицы. Но теперь ворот расстегнут, у плиты и без того жарко.

Затем Тойво начинает пересказывать другую книгу, которую он тоже только недавно кончил, — о героической борьбе буров против англичан. Про эту войну слыхал, видать, и Анстэн, раз он поправляет иногда Тойво, а то и дополняет его рассказ.

— Да нет же, в ней именно так говорится о битвах за Трансвааль, — пытается доказать Тойво.

— А я тебе толкую, как все на самом деле было, — настаивает на своем старик. — Это английский империализм хотел подавить независимых буров. И в конце концов он своего добился.

Ману удивленно, с уважением смотрит на старика, для которого вся история за многие тысячелетия яснее ясного, как на ладони. Он употребляет и какие-то странные слова, которых Ману никогда раньше не слыхал.

II

Старик Анстэн уставал больше других. После похода или боя он забирался куда-нибудь в угол и тут же засыпал. Он не вставал даже есть, хотя его всегда будили. Поэтому утром первым бывал на ногах и гремел посудой, ища что-нибудь перекусить. Потом он выходил на улицу разведать погоду.

Несмотря на усталость, Анстэн в любой момент готов был идти, куда прикажут, и терпеть не мог отнекивания и отлынивания. У этого маленького пожилого человека были завидная выносливость и упорство. А так как он любил поговорить, вокруг него всегда толпились люди. Старик порой сбивался в своих рассуждениях, но всегда умело находил выход. В рабочем движении он был верным сторонником эту Салина, которого считал человеком самых решительных действий.

— Это тонкий ход, что Совет народных уполномоченных издал указ о торппарях, — принялся как-то размышлять старик. — Свобода и земля торппарям. Этим указом Совет сразу завоевал на свою сторону торппарей. Теперь-то они, конечно, поддержат народное правительство. Так что лично я считаю, что это был умный ход.

Карпакко сразу же возражает:

— Да как только деревенщина получит землю, она палец о палец не ударит: ей ведь больше ничего и не надо. И, чего доброго, еще станет драться против нас.

Вот увидите. Будет спокойненько стрелять в нас за нашу доброту. Спасибо, дескать, что добыли нам свободу и землю...

Братья Вяхяторппа поражены словами своего двоюродного брата. Мартти весь побагровел от возмущения, а Ману глядел на него так, будто спрашивал: почему ты не встанешь, почему не скажешь этому Аукусти?.. И что он вообще воображает из себя, этот городской родственничек?

Словно в ответ на мысли Ману, Мартти поднялся с места, поставил на стол свою миску и сердито сказал:

— Ты думаешь, мы только за одну землю боремся, раз много о ней говорим? По-твоему, у нас никаких других убеждений и нет?

— Я не думаю, а знаю, — отрезал Карпакко. — Знаю по Энокки, по своему родному брату.

— В таком случае ты ни черта не понял в марксизме. И нечего нас деревенщиной обзывать... — Мартти не на шутку разгорячился. — Да, мы торппари, и не стыдимся этого. А торппарь — это тот же рабочий, если хочешь знать...

Фингерус и Кярияйнен многозначительно переглянулись и, подмигнув друг другу, обернулись в сторону старшего Вяхяторппа. Дескать, тихоня-тихоней, а вон как разошелся!

Ману с одобрением взглянул на брата, потом на Аукусти: знай, мол, наших, и мы сумеем дать сдачи.

Мартти уже хотелось закончить этот неприятный разговор, но у него еще вырвались слова:

— Вот ты что за птица! И еще вечно разводишь споры.

Он произнес это с оттенком презрения.

Сердито хлопнув дверью, Мартти вышел на крыльцо и, опираясь на перила, закурил. После подобных вспышек он должен побыть хоть недолго наедине с собой.

Когда споришь с господами, то в душе не остается такого неприятного осадка. Наоборот, чувствуешь какое-то удовлетворение, что не растерялся и сумел так смачно ответить... Совсем другое дело спорить со своими. Да ведь Аукусти и сам был когда-то торппарем.

Анстэн нашел в газете что-то важное. Это было заметно по выражению его лица:

— Ребята, послушайте, что Рантамала пишет!

— Ну-ка, ну-ка, — Аки попытался взять со стола газету, но старик строго сказал:

— Не трогай.

Подняв указательный палец, Анстэн прочитал заголовок статьи:

— «Рабочий и крестьянин». «Без промышленных рабочих крестьянство было бы в нашей стране беспомощным и жалким. Рабочими руками изготовлены все те многочисленные машины и механизмы, с помощью которых крестьянин выбрался из вековечной бедности. Если бы крестьянин был вынужден изготовлять в своем хозяйстве иголку и гвоздь, оконное стекло, ножи и вилки, посуду, инвентарь, карандаш и бумагу, если бы он сам должен был перерабатывать свою продукцию, готовить из дерева бумагу и пиломатериалы, из овчины делать кожу, а из шерсти пряжу и тому подобное, то он, как первобытный человек, был бы обречен на вечную бедность, темноту и нищету...»

Кто-то хмыкнул, собираясь возразить, но старик повелительно сделал рукой запрещающий жест.

— Не мешайте, — сказал он и с пафосом продолжал: — «Своим трудом и потом рабочий создал основу для настоящего и будущего развития крестьянского хозяйства. Всюду на заводах льется рабочий пот, чтобы помочь крестьянину, облегчить его жизнь и труд. Промышленный рабочий одевает крестьянина, обувает, мастерит для него часы, сворачивает папиросы и сигареты. Нет в жизни крестьянина момента, когда бы он не пользовался плодами труда и крови рабочего. Нет той минуты, когда бы рабочий наших заводов и фабрик не облегчал участь крестьянина, подталкивая его вперед. И никакие небесные силы не в состоянии сделать для крестьянина того, что делает для него рабочий».

Старик оглядел присутствующих и серьезно произнес:

— Далее Рантамала говорит о том, что глупо поступают сейчас многие крестьяне, предавая своих братьев-рабочих и переходя на сторону белых.

Мартти к тому времени уже вернулся в избу и внимательно прислушивался к разговору.

— И рабочие туда же уходят, — вставил он.

— Да, это верно, — ответил Анстэн. — Но Рантамала говорит здесь о крестьянах, и вот что он пишет в конце: «Объясните вы финскому крестьянину, чтобы он не убивал своего друга и брата, товарища по труду и лишениям. Чтобы не губил свою опору и надежду. И чтобы вечно помнил: предашь друга — изменишь чести, и тогда в твой дом заползет ночь и покроет тебя позором».

Слова эти доходили до ума и сердца, глубоко западая в душу. Это было видно по глазам. После короткого молчания Мартти спокойно, беззлобно заговорил:

— Конечно, тут все правильно сказано. Но ведь и то верно, что крестьянин кормит рабочего. Руками и потом мужика добыто все то, что рабочий ставит на стол для себя и своей семьи.

— Безусловно, — поддержал его Анстэн. — Это точно, хотя об этом не всегда помнят...

Ману не вступал в разговор, но каждое услышанное слово давало свежие всходы в его отзывчивой, юной душе.

Пот рабочих льется где-то там в городах, в жарких цехах заводов и фабрик. А здесь Ману уже повидал, как рабочая кровь обагрила белый снег. Она была пролита за победу народной власти, а значит, и за свободу торппарей.

Фингерус и Мартти стояли рядом. Желая загладить неприятный разговор, Аки попытался свести все к шутке:

— Так что, брат, деревенщина тоже нужна, хоть это и несознательный элемент. Вот и писатель об этом пишет...

Мартти уловил шутливый тон Аки и ответил ему в том же духе, помахав перед носом Фингеруса своим костлявым кулаком:

— Ну, ты это брось, или не слышал, про что тут читали...

В тот же миг Аки ухватил Мартти сзади, и они померились силами. Мартти упирался, широко расставив ноги, в его, суховатом на вид, теле была и сила, и твердость, но Аки, кроме этого, обладал еще умением и хваткой настоящего борца. Он держал Мартти, словно в тисках. Тот напрягался каждым мускулом, но вот ноги его оторвались от пола и смешно промелькнули в воздухе, когда Аки поднял его на плечо, а потом с силой опустил на скамью, так что та даже затрещала.

— Кончайте, ребята, — сказал Ялонен. — Скамейки-то хоть не ломайте.

— Вот как мы с этими торппарями расправляемся, — засмеялся Аки и под общий смех спросил у Карпакко: — Не так ли, Аукусти?

Все это было простой шуткой. Силачи — обычно люди веселого нрава. Таким добряком был и Аки Фингерус, один из самых славных красногвардейцев Турку.

Теперь и Ялонен вмешался в разговор. Как правило, его слушали не перебивая:

— Напрасно вы тут спорите и копья ломаете. Ведь борьба идет за свободу для всех. Человек рождается свободным и в рабочей лачуге, и в хибаре торппаря. И никому не дано права сделать человека рабом. А у нас как получается? Дети трудового люда уже с самых ранних лет вынуждены работать. Ему бы в школу ходить, а его приводят на завод и ставят к станку. Так было со мной и с Тойво. Когда ты к нам на верфь пришел? Да, правильно, два года назад, а теперь тебе пятнадцать. И не мать в этом виновата, нет. Когда умер отец, то она осталась одна с тремя детьми и слепым стариком свекром. Потом нелепо погиб Тенхо, старший сын. Ни пенсии, ни помощи ниоткуда. Одна дорога — работать. Это и есть капиталистическая кабала. Против нее мы и поднялись теперь с оружием в руках. В Тампере ведь тоже завод к заводу теснится, и именно там работает особенно много детей и женщин. Эти фабрики — настоящие мельницы, выжимающие пот...

А на окраинах страны что делается? Там и по сей день хозяин может отхлестать вожжами батрака или служанку. Их ведь даже за людей не считают. Как и детей, рожденных в безотцовщине. А разве они виноваты в том, что появились на свет вне брака? По церковной морали — да, а по нашей — нет.

Кто-то возле печки попытался вставить какую-то фразу, но Анстэн сердито посмотрел в ту сторону:

— А ну-ка там, потише...

Юкка продолжал говорить чуть хриплым голосом:

— А каково в деревнях? Сколько приходится вкалывать детям торппарей? Только за то, что живут на хозяйской земле. Жить-то живут, но земли так мало, что она не может их всех прокормить. Вот и приходится наниматься к хозяину на работу.

Юкка оглядел красногвардейцев. Все слушали сосредоточенно.

— А когда хозяин продает землю и лес лесопромышленникам, заодно продаются и торппы. Но промышленнику они не нужны, и он сгоняет торппарей с обжитых мест. Торппы пустеют, разоряются, люди вынуждены идти по миру, искать себе работы в городе. Нас, рабочих, обзывают лентяями. А почему? Я вот думаю, потому что фабриканты богатеют не так быстро, как им хотелось бы. В Швеции, говорят, можно разбогатеть скорее. Вот их и бесит, что где-то кто-то огреб больше. Поэтому-то они и обзывают нас, рабочих, лодырями и бездельниками.

Ману видел, как Илона несколько раз прошлась взад и вперед. Вот она опять поднялась к себе в комнатку и вскоре вернулась, одевшись потеплее. Ману тоже оделся и вышел на крыльцо. Вместе они направились погулять. У них были свои, очень личные разговоры, и им надо было так много сказать друг другу.

Проходя в воротах мимо часового, Ману и Илона немного смутились.

НА ПОБЫВКУ ДОМОЙ

I

Юкка лежал на стульях возле печки рядом с Карпакко. В комнате было тихо. Слышалось только ровное дыхание спящих да монотонное тиканье старинных стенных часов. «Надо бы письмо домой написать», — подумалось Ялонену.

Ночью все проснулись от жуткого крика и испуганно повскакивали. Крик раздался из того угла, где спали старик Анстэн и Кавандер. В темноте слышалось прерывистое дыхание и взволнованный, задыхающийся голос:

— Стреляйте же, сволочи!.. Чего тянете?!

Так мог кричать только человек, доведенный до крайнего отчаяния. Потом послышались тяжелые вздохи, какая-то возня, словно кто-то боролся в темноте, и приглушенный плач.

— Зажгите лампу, — сказал Юкка.

Ману нащупал лампу и зажег ее. И когда слабый огонек осветил комнату, все увидели Кавандера сидящим на постели. Он тревожно оглядывался и вздрагивал, волосы его были взъерошены, а глаза, расширенные от ужаса, казались почти круглыми, Анстэн держал его за руку, уговаривая:

— Успокойся, дружище... Успокойся...

Вид у Кавандера был страшный. Он дрожал каждым мускулом, а глаза лихорадочно бегали. Взгляд был тупым, бессмысленным. Казалось, им владеет одно желание — спрятаться куда-нибудь.

— Кончайте скорее... не мучайте! Чего тянете? — произнес Кавандер, с трудом выдавливая из себя слова, уже потише.

Внезапно он вырвался из рук Анстэна, схватил одеяло и натянул его до самых глаз.

Карпакко и Фингерус поднялись со своих мест и босиком по холодному полу прошлепали к Кавандеру. Тот следил за ними с неописуемым ужасом. Потом вскочил на ноги и рванулся к двери, но его силой удержали:

— Что с тобой?.. Успокойся... Успокойся...

— Эмели, это же мы, свои... Или не узнаешь?

Знакомые голоса подействовали на Кавандера успокаивающе. Его уложили в постель, и он неподвижно лежал на спине, уставившись в потолок. Дышал он по-прежнему тяжело, но уже не дрожал... Приступ кошмара стал понемногу проходить.

Время от времени красногвардейцы с тревогой поглядывали на Кавандера: «Чего ему там мерещится?» В конце концов было решено, что Кавандера следует отправить с кем-нибудь в Турку.

— Может, ты поедешь? — обратился Юкка к Карпакко. Тот охотно согласился.

Кайя сидела одна возле остывающей плиты. Ребята уже спали, а она штопала Юкке шерстяные носки. В кругу желтого абажура, подвешенного под самый потолок, жужжа, металась муха. «Откуда она взялась в зимнее время?» — подумала Кайя. Тень от мухи скользила по потолку темным пятном. Широким большим кругом отбрасывалась и тень от абажура.

Кавандеры жили в этом же доме, внизу, под ними. Беднягу привезли вчера с фронта домой. У него с головой не все в порядке. Как это ужасно! Значит, там нелегко, хотя Юкка и пишет, что все хорошо... Карпакко заходил вчера передать от него привет и тоже сказал, что Юкка жив-здоров. При этих словах Кайя усмехнулась. Уж она-то знает, что у Юкки, конечно, частенько покалывает в груди, как и дома.

Кайе было жаль семью Кавандера. Несчастный! Как откроет рот, так и понес какую-то чушь, а иногда — подумать только! — говорит, что побывал в аду.

Карпакко обещал еще зайти к Ялоненам за бельем и за теплыми носками для Юкки. Он просил привезти это. «Вы только соберите, а уж я-то довезу, — смеялся Карпакко. — С оказией дойдет и письмо».

Вот Кайя и просидела целый вечер, собирая мужу белье и штопая носки. Потом она придвинула стол поближе к плите, чтобы было потеплее, и принялась за письмо.

«Дорогой Юкка. Привет тебе от всех нас. Мы все здоровы и живем неплохо. Только бы вы там выдержали. В штабе нам сказали, что если будет туго, то нас переведут куда-нибудь в безопасное место. У Кавандера дело плохо. Жалко и его и Ауне. Куда она теперь с детьми денется, если Эмели не поправится?.. Вы-то хоть бы в живых остались. Мы ждем каждый день вестей с фронта, но новости пока не радуют...»

Кайя еще о многом написала. Рассказала, что с продуктами теперь стало получше. Но ни словом не обмолвилась о том, что каждый вечер она молится за него и за всех них. Юкка этого не любил.

Айни, наверно, тоже пишет сейчас письмо своему Яли, да и многие другие жены пишут. Только Эстери Карпакко на этот раз не надо писать. Она и так наговорится со своим Аукусти. Рэте тоже не надо писать писем, потому что ее Энокки не пошел на фронт.

Еще вчера женщины с их двора зло. издевались над Рэтой. Та приходила по делам в Раунистула, и Кайе даже сейчас неловко вспоминать, какой шум и крик поднялся во дворе. Женщины кричали, как на базаре, а уж язычки-то у них острые.

Но и Рэта за словом в карман не полезет. Она тоже кричала на весь двор:

— Пусть идут те, кому хочется. А мой Энокки не такой, он со всякими негодяями не водится!

— Вот-вот! Уж ты-то своего Энокки от всех бед сбережешь. Посади его лучше себе под юбку, — насмешливо кричала в ответ Эмма Оваскайнен.

— И сберегу, и не пущу его никуда. Мой Энокки не хуже других. Мужчина как мужчина, такой же, как и все.

— Мужчина!.. — презрительно фыркнула Эмма. — Тоже мне мужчина... Тьфу, только и есть-то мужского, что штаны. Ему бы юбку носить, твоему Энокки!

— Юбку! Ишь ты... Это вы все от зависти кричите. Энокки вам как бельмо на глазу. А все потому, что Энокки умеет держаться, а не лезет в драку, как ваши петухи...

— Охо-хо!.. Энокки умеет!.. Да сказать ли тебе, что он умеет?

— Скажи ей, скажи, — подзадоривали Эмму женщины, обступившие их с Рэтой.

— Сказала бы, да не стоит. А то Рэта, чего доброго, разнюнится. Или еще побежит жаловаться своему Энокки...

— И побегу. И он вам еще покажет...

Кайя отложила письмо в сторону, решив дописать его завтра.

В душу Айни понемногу стала заползать тревога.

Уже с осени Айни частенько со страхом задумывалась над тем, что же будет, если она останется одна. «Как я буду жить без Яли?»

Столько лет промучилась одна с ребенком. Ей казалось, что новой разлуки она не перенесет. Но расстаться пришлось, и именно тогда, когда жилось так хорошо и дружно. После рождения второго ребенка Яли стал особенно внимательным и заботливым. И вот его нет дома уже много недель, и Айни чувствовала, как в ней нарастает гнетущая тоска. В голову лезли всякие мысли.

Снова и снова Айни перебирала в памяти все, что они пережили вместе с Яли. Воспоминания доставляли хоть какое-то облегчение, и не было вечера, чтобы она не вспомнила о муже и их прежней любви. Только сейчас она по-настоящему оценила, каким большим счастьем было для нее жить вместе с Яли и как сильно она его любит. Особенно остро это чувствовалось теперь, когда его не было с ней. Айни даже упрекала себя за то, что не умела ценить свое счастье, когда Яли был рядом, когда он каждый вечер приходил с работы домой. Тогда это казалось таким привычным. Думалось, что же тут особенного? А теперь... Айни всегда любила Яли. Но именно теперь она по-настоящему полно ощутила свою любовь, когда по вечерам упорно ждала Яли домой, зная, что сегодня он еще не придет... Зато всегда оставалась надежда на завтра.

Айни теперь часто бывала у родителей Яли на Корппола-горе. Старики Висанены помогали ей присмотреть за детьми, да и вместе им было веселее. Айни возилась с ребятишками и старалась шутить, тая ото всех свою грусть, но Ялонены отлично понимали, отчего у невестки такие печальные глаза.

Айни слышала, что Карпакко приехал на побывку домой. И сегодня она просидела целый вечер у Эстери, ожидая Аукусти, ушедшего куда-то по делам. Ей бы уже пора к старикам, в муммола, как дети называли дом бабушки, от слова «муммо» — бабушка. Скоро надо детишек укладывать в постель, но уходить не хотелось. Айни нужно повидаться с Аукусти, расспросить его обо всем и самой, своими ушами услышать, как там Яли и скоро ли они вернутся домой.

Но Аукусти задерживался. «Куда же он запропастился?» — удивлялась и Эссу. Ведь сегодня они собрались погулять.

— Куда?

— В Рабочий дом.

— А что там сегодня?

— Вечер должен быть. И танцы.

— Танцы во время войны? — удивленно переспросила Айни.

— А что такого, — засмеялась Эстери. — Молодые любят потанцевать и повеселиться даже во время войны.

Эстери старательно наглаживала платье. Она была изобретательна на выдумки, и большая мастерица перешивать старое на новый лад. Эссу взмахнула в воздухе отглаженным платьем, и Айни не могла не похвалить искусную рукодельницу. Эссу это было так приятно, что от удовольствия у нее даже порозовели щеки. Обновка нравилась ей и самой: перелицованное старенькое синее платье выглядело совсем недурно в сочетании со вставкой из серой шерсти.

Айни наряды в последнее время совершенно не интересовали. Она думала только о Яли. Эссу, конечно, легче, она всегда может быть уверена в своем Аукусти. А Яли не такой, он не похож на других. И как на грех девушки заглядываются именно на таких парней, как Яли, — веселых, красивых, общительных. Айни знала об этом и в душе даже гордилась тем, что у нее такой интересный муж. Правда, это же доставляло ей и огорчения. Особенно когда Айни видела, как забавно Яли умел смешить девушек и как весело они хохотали, собравшись вокруг него в Рабочем доме. Айни ревниво замечала, что молодые женщины поглядывали на Яли лукаво, а щеки у них невольно рдели. В такие минуты Айни откровенно ревновала своего Яли ко всем и ко всему на свете. В такие минуты она готова была уйти из Рабочего дома и увести с собой Яли, чтобы он улыбался только ей одной. Но Айни старалась не показывать своей ревности, и тогда она завидовала Эстери, что ее Аукусти — человек совсем иного склада, серьезный и даже чуть грубоватый. Эстери никогда не придется его ревновать.

Догадливая Эстери словно прочитала мысли Айни и неожиданно для нее проговорила:

— Да ты не беспокойся. Никуда твой Яли не денется.

При этих словах Эстери бросила на Айни испытующий взгляд, как бы предлагая ей поделиться думами и раскрыть свою душу, но тут же сама перевела разговор на другое.

— Слушай, Айни, а может, и ты пойдешь с нами?

— Нет. нет.

— Знаешь, одолжи-ка мне тогда свой голубой шарф. Тот, с серыми кистями.

Эстери любила пощеголять нарядами, и платья Айни были ей впору, хотя та и была чуточку повыше ее.

Свисавшие на лоб завитушки делали Эстери похожей на девчонку, придавая ее круглому лицу мягкое доброе выражение. Эссу была сегодня в хорошем настроении, и улыбка то и дело озаряла ее лицо.

— Правда, дай мне на вечерок свою шаль. Только принеси ее, пока Аукусти не пришел. Раз своей нету, так хоть в чужой покрасуюсь.

Айни ушла на свою половину и пробыла там довольно долго.

За это время Аукусти вернулся домой, и Эссу успела шепнуть ему на ухо:

— Не рассказывай Айни ничего такого про Яли, если что и было. Девка и так нервничает, извелась вся.

— А что мне рассказывать, — буркнул в ответ Аукусти.

Вскоре пришла Айни. Они пили кофе и беседовали. Аукусти рассказывал, как им живется на фронте. Айни интересно было узнать новости про Яли и Юкку, своего брата.

— Ходите ли вы там на танцы? — вдруг спросила Айни.

Эссу многозначительно взглянула на мужа, мол, не оплошай, помни, что я тебе говорила. Аукусти сидел, облокотившись о стол и обхватив голову большими ладонями. Потом он резко откинулся на спинку стула и обозленно заговорил:

— Иногда случается и потанцевать... Когда белые заводят свою музыку. Только охота быстро отпадает, да и ноги можно потерять... У милиционера Туулиахо, например, охота уже отпала. Не танцуется, я думаю, больше, и тому парню из Хельсинки, которому пуля угодила в мягкое место, как раз пониже спины... Или вот еще Ярвинен. Ярвинена-то вы, наверно, знаете?

Еще бы. В Турку многие хорошо знали красивого, стройного парня. А теперь он лежит, тяжело раненный, и возможно, ему придется навсегда распрощаться с ногой.

Время клонилось к вечеру, и Эстери с Аукусти пора уже было идти в Рабочий дом. Аукусти недовольно смотрел, как Эстери, стоя перед зеркалом, повязывала большую шерстяную шаль Айни.

— Что за привычка... — раздраженно проговорил Аукусти.

— Какая привычка? — переспросила Эстери.

— А такая, что вечно надо тянуть на себя что-нибудь с чужого плеча. Подумают еще люди, что у Аукусти Карпакко баба вечно в чужом ходит. И мужа заодно ругнут, мол, одну жену одеть не может...

— Как это, между прочим, и есть, — бойко вставила Эстери и задорно подмигнула Айни. — А оттого, что люди языками чешут, у меня голова не болит.

— Ну, ладно, ладно, пошли, пока не рассорились.

— Пошли, я готова, — отозвалась Эстери и повисла на руке у Аукусти.

Айни было с ними по пути, и они втроем спустились с горы. На развилке дороги Айни распрощалась с четой Карпакко и направилась на Корппола-гору. Эссу и Аукусти быстро и дружно зашагали к Рабочему дому, как, бывало, раньше, в старые мирные времена.

— А ведь и правда, — ухватилась Эстери за начатый разговор. — Вы, нынешние мужья, женам и нарядов-то купить не можете.

— Нынешние мужья, — передразнил ее Аукусти. — Тебе этого не понять, что ваши нынешние мужья делают и какой ценой. А если бы понимала, то не болтала бы глупости.

— Да ладно тебе, любишь ты поворчать...

— Сама и виновата, вечно зубоскалишь. Лучше подумала бы... что станут надевать на себя вдовы и сироты, когда кончится эта война. Кто о них позаботится? А мы как-нибудь обойдемся. Если живы будем. А если нет, так и нарядов не надо...

Эстери примолкла. Внезапно ей пришла в голову страшная мысль. Действительно, ведь ее Аукусти тоже может не вернуться. Что же тогда? Она покрепче прижалась к мужу и испуганно взглянула на него, тоже заметно взволнованного разговором. Меховая шапка Аукусти была надвинута на левое ухо. Вечер был морозный, и уши пощипывало.

Танцев в Рабочем доме сегодня не было. Завтра состоятся похороны красногвардейцев, погибших на фронте. Вечер поэтому был отменен.

II

Их было шестеро, в шести гробах. Шестеро мужчин с синевато-бледными лицами.

Аукусти пришел на похороны вместе с Эстери. Двоих из погибших он знал. Похоронная процессия двинулась от холерных бараков. Прилежащие улочки и больничный двор были забиты людьми, пришедшими проводить бойцов в последний путь.

Двинулись молча, очень медленно. Провожающие скорбили по усопшим, отдавая последнюю дань уважения родным, близким, друзьям... Иные просто пришли проводить товарищей — знакомых или незнакомых — какая разница? Погибшие выполнили до конца свой долг и уснули вечным сном. Их покой уже ничто не потревожит, и они уже больше ни о чем не узнают. Но зато они познали, как умирают за идею, как за правое дело жертвуют собственной жизнью. Эти шестеро красногвардейцев сложили свои головы где-то на севере или на Аландах.

Аукусти было жаль товарищей. И себя немного тоже. Ведь может статься, что и ему предстоит скоро этот скорбный путь, в таком же вот грубовато сколоченном гробу.

Где-то здесь поблизости на кладбище лежит и Туулиахо. Было как-то неприятно и странно сознавать, что тот самый Туулиахо, с которым еще пару недель назад они хлебали из одной миски и вместе брели по колено в снегу, лежит теперь в мерзлой земле. А могло бы быть и наоборот. Могло бы случиться, что он, Аукусти Карпакко, лежал бы сейчас в гробу, а Туулиахо провожал бы его в последний путь.

Карпакко попросили сказать на могиле несколько прощальных слов от имени фронтовых товарищей. Не привыкший к речам Аукусти обдумывал, чтобы ему сказать, и ему казалось, что они приближаются к кладбищу слишком быстро. Мелкими хлопьями сыпал снег, тихо ложась на землю. Это действовало успокаивающе. «Природа делает торжественными даже такие скорбные минуты», — подумал Карпакко.

Народ все прибывал, и за_ церковной оградой стало тесно от людей, плотным кольцом обступивших открытые могилы. Красногвардейцы выстроились в почетном карауле. Сняв шапки, товарищи говорили последнее «прощай» павшим бойцам.

Аукусти напряженно всматривался в молодые кладбищенские сосенки, словно изучая их, а они стояли вокруг него строгие, запорошенные, склонив под тяжестью снега свои игольчатые лапы. Этим соснам шуметь еще и тогда, когда в памяти людской уже сотрутся имена тех, кого сегодня предают земле.

«Нет, — возразил Аукусти своим же мыслям. — Нет, они не будут забыты никогда». Вот об этом он и скажет.

Сейчас говорил паренек лет пятнадцати. Одет он был в суконную серую куртку, и на его жесткий ежик волос тихо падали снежинки. Дрожащим от волнения голосом мальчишка рассказывал о своем отце и его боевых товарищах, жизненный путь которых оборван белыми пулями. Женщины нервно кусали вздрагивающие губы, сжимая в руках носовые платки.

И вот наступила очередь Карпакко. Он посмотрел на верхушки сосен, перевел взгляд на свинцовое небо, словно ища там нужные слова. С минуту он помолчал, потом встал потверже на мягкий песчаный холмик и тихо, неторопливо сказал:

— Дорогие товарищи, родные и друзья тех, кого мы сегодня хороним.

В этот момент он увидел, как какая-то сгорбленная женщина незаметно отделилась от толпы и побрела прочь. Плечи ее вздрагивали. Аукусти смотрел на эту женщину, пока она не скрылась за соснами между могил.

Карпакко говорил вначале не очень связно, но голос его крепчал, становясь все более уверенным.

— Когда месяц назад мы уезжали из Турку, мы и представить не могли, что борьба потребует от нас таких тяжелых жертв. — Аукусти бросил взгляд на гробы, поставленные в ряд, оглядел безжизненные лица, которые тоже словно прислушивались к его словам. Глубоко вздохнув, Карпакко продолжал: — Мне запомнились слова, только не помню чьи, что мы боремся ради счастья наших детей. Так оно и есть. Для них мы хотим создать Суоми, где бы всем хватало тепла и хлеба. И тогда трудовая Финляндия вспомнит добрым словом своих борцов: и тех, кого мы сегодня хороним, и тех, кто сегодня сражается там, на севере. Прощайте, товарищи. Мы вас не забудем.

Последние слова прозвучали совсем тихо. Аукусти потоптался еще немного на месте, потом низко поклонился и отступил на несколько шагов. Женщины с венками посторонились, пропуская его. Одна из них взглянула на Аукусти с явным изумлением: «Скажите, пожалуйста, как красиво умеет говорить этот грубоватый Карпакко. Очень красиво». Аукусти стоял, сурово сжав губы. В этот момент из-за сосен появилась женщина, отходившая в сторону. Побыв одна, наедине со своим горем, она успокоилась. Женщина никому не хотела показать свои слезы. Горючие вдовьи слезы.

Вернувшись с похорон, Илмари положил трубу на скамеечку под вешалкой и украдкой посмотрел на отца. Тот сидел к нему спиной и глядел в окно. Словно ощутив на себе взгляд Илмари, отец отвернулся от окна и встал.

Обратив на сына свой тяжелый взгляд, Кавандер подошел к Илмари и мрачно спросил:

— Где ты был?

— Играл в оркестре...

— Ах вот как, ты играл...

Отец потянулся, чтобы схватить Илмари за вихры, но тот ловко вывернулся. В словах отца и во всем его облике было что-то пугающее.

— Для кого же ты играл? Для них?!

Злоба еще больше исказила лицо Кавандера. Парень растерялся, не зная, что ответить. Он подумал, что отец имеет в виду погибших красногвардейцев, и неуверенно ответил:

— Да, для «их.

— Ах так, для них...

Отец снова и на этот раз гораздо решительнее двинулся к Илмари, но тот опять увернулся и бросился в дверь. Он не имел ни малейшего желания испытать на себе тяжелые отцовские кулаки. И только тут Илмари догадался: отец, наверное, думает, что они играли для белых. Поэтому так и разозлился.

Илмари бродил по двору, не смея войти в дом. Отец занял свое прежнее место у окна и мрачно смотрел на улицу. В такие минуты ему бесполезно что-либо говорить.

Илмари жалел отца и немного побаивался его. Чаще всего тот сидел на одном месте, тупо, молчаливо уставившись в окно. Но иногда на отца находили приступы ярости, и в такие моменты он всегда набрасывался на Илмари. Мать и маленькую сестренку отец никогда не трогал.

III

— Ничего, еще несколько таких похорон, и они образумятся. Тогда кончится вся эта дурацкая возня...

Кухмо поднялся из-за стола, оставив недопитым свой кофе и бросив в кресло газету. Он подошел к окну и остановился, словно залюбовавшись чудесным зимним видом, открывающимся в парк. Но на самом деле он продолжал развивать в уме свою недосказанную мысль. «Во многих рабочих семьях теперь задумаются. Отец-то в могиле, а как же мы?.. Так вам и надо».

Кухмо усмехнулся и от удовольствия потер руки. Арениус зажег сигарету и вопросительно поглядел в сторону Кухмо, ожидая, что тот еще скажет. Уж очень неожиданно он оборвал свой разговор и встал из-за стола. Но Кухмо только молча смотрел на зимний сад, не замечая его красоты, и улыбался своим мыслям.

Этот господин из Хельсинки доводился Арениусам родственником — он был шурином коммерции советника. Вчера он совершенно неожиданно прибыл сюда, на дачу Арениусов, находившуюся в живописном местечке неподалеку от Наантали. У Кухмо было гладкое, холеное лицо и светлые волосы. В аристократической среде он считался хорошим знатоком в военных вопросах. Весь вчерашний вечер и все утро он рассказывал Арениусу о событиях в Хельсинки.

— Так что тебе бояться нечего. В Хельсинки есть шишки покрупнее, но их и то не тронули, — сказал вчера Кухмо.

«Нечего бояться, — подумал Арениус. — А чего же ты сбежал сюда? Свалился как снег на голову, даже не предупредив. И еще нарушил мой покой на даче, хотя я приехал сюда специально поправить нервы».

Газета «Сосиалисти» поместила длинный отчет о похоронах погибших красногвардейцев. Остальные газеты не выходили, и поневоле приходилось просматривать эту рабочую газетенку.

— Хорошо, коли образумятся, — поддержал Арениус мысль Кухмо. — Кончилась бы тогда эта нервотрепка.

Арениус чувствовал, что нервы у него начали сдавать. Он понял это еще в тот день, когда красногвардейцы приходили к ним искать оружие. Трое пожилых мужчин заявились в дом и приказали сдать все имеющееся оружие. Правда, они извинились за беспокойство, мол, что поделать — таков приказ. С тем они и ушли.

Однако этот случай до сих пор злит Арениуса. «В своем собственном доме нет покоя, — возмущался он. — А что будет, если еще узнают, что я осенью участвовал в многочисленных совещаниях, проводившихся белыми в Сяннясет и в Хельсинки, в Ритарихуонэ?»

Здесь на даче, в одиночестве, нервное напряжение ощущалось еще острее. И днем, и ночью один-одинешенек в огромном доме. Дворник со своей семьей жил отдельно, в маленьком флигеле за разросшимся садом.

Арениус и раньше частенько приезжал сюда один. В прошлые годы ему это даже нравилось. Но теперь совсем другое дело. Жизнь переполнена тревожными слухами, а кое-кого из господ эта красная сволочь уже отправила на тот свет. У них разговор короткий. Напуганный слухами, Арениус нередко вскакивал по ночам с постели и настороженно вглядывался в темные окна. Но кругом было тихо. Припорошенный свежим снегом, спал старинный парк, а в комнату струилось сумеречное безмолвие февральской лунной ночи. Иногда днем, когда Арениус встречал около дачи незнакомых людей, его невольно охватывала боязливая дрожь.

— Знаешь, как промучаюсь всю ночь без сна, то потом мне мерещатся всякие ужасы. Особенно почему-то под утро. Вот и нынче тоже. Будто бы в том месте, где ты сейчас стоишь, в углу под фикусом, торчала чья-то нога. Ей-богу. Вижу — стоит обрубленная страшная нога. Ужас какой-то, тьфу. И главное, мне показалось, что это моя собственная нога. Проснулся весь в холодном поту и давай ощупывать свою ногу — на месте, чувствую, но затекла... Наверно, неудобно лежал...

— Брось чепуху молоть. — Кухмо уже поднадоели эти рассказы про ночные кошмары. — Не лучше ли тебе все-таки вернуться в Турку?

— А что я могу поделать, если мне все время чудятся ужасы. Иногда даже посреди бела дня.

— Одевайся и пошли погуляем. Это тебя освежит.

Через несколько минут они появились на крыльце дачи в пальто, подбитых мехом.

В эти дни зима особенно щедро выставляла напоказ свою красоту. Природа проделала поистине ювелирную работу, сотворив сказочно белый мир тончайших кристаллов, в которых переливались озорные солнечные лучики.

Большой рыжий пес крутился у господ под ногами, радостно виляя хвостом. Его звонкий лай далеко разносился по пустынному парку... Покрутившись возле людей, пес вдруг бросался в сугроб и начинал яростно скрести лапами, поднимая снежную пыль.

От нетронутых сугробов веяло холодом. Особенно это чувствовалось в тени, когда ускользало прочь хотя и яркое, но негреющее солнышко. Снег казался там синеватым, а сам воздух был словно просеян через тончайшее сито и весь напоен морозной свежестью.

— Мне что-то холодновато, — сказал Арениус и поежился. Дойдя до конца дорожки, они повернули обратно и направились к дому. Вскоре они уже сидели за обедом в теплой кухне, и Кухмо продолжал рассказывать про Хельсинки, про «большой свет». После обеда пили кофе с коньяком, приятно согревающим тело. Арениус сразу оживился, повеселел.

— Хоть бы парни скорее вернулись из Германии. Когда же они прибудут, ты не знаешь? — нетерпеливо спросил он у Кухмо.

— На этой неделе должны быть в Ваазе.

— Надо бы и нам податься на север, — вдруг воодушевился Арениус. — Там по крайней мере можно бы действовать. А здесь сидишь, как мышь в норе. — Коньяк заметно придал ему бодрости и смелости.

— Погоди, придет еще и наше время, — успокаивал его Кухмо, которого теперь больше интересовали дела будущего.

— Надо бы договориться с Германией и развязаться с Россией. От Германии мы находимся, правда, на почтительном расстоянии, зато она была бы для нас вполне надежной опорой. Держались бы за немцев, а дела в стране вершили бы на свой лад.

— Ну, это еще как сказать, — усомнился Арениус. Он уже прослышал об одном тайном торговом соглашении с Германией. Сделку заключил Хельт, крупный делец, но заключил не по доброй воле, а по принуждению. По этому соглашению Финляндия оказывалась в экономической зависимости от Германии, а вся торговая политика исходила из выгод германской стороны, потому что Германия диктовала финнам свои условия. Именно это и беспокоило коммерции советника.

Кухмо был того же мнения, но утешал Арениуса тем, что пока еще говорят пушки. Пусть они доделают свое дело, а потом в игру вступят деловые люди. Тем более что в военных вопросах немцы знают толк. А потом, после войны, наступят другие времена, и другие люди продиктуют тогда свои условия.

— Да, сейчас говорят пушки, — рассуждал Кухмо, — Ведь кое-кто из военных думает, что он действует по своей воле, а на самом деле выполняет лишь чьи-то приказы. Решают за него другие. Военные действуют только по указке. Взять хотя бы того же Маннергейма. Сейчас он герой, и рубит и колет. Воюет он неплохо, но до поры до времени — пока ему велят и пока он нужен другим. И ни капельки больше.

— Ну-у, кто их знает, — неуверенно протянул Арениус. — Про того же Маннергейма говорят, что он царский шпион и ярый монархист, из бывших дворян Лоухисаари.

— Да, это так, — согласился Кухмо.

Они выпили еще по рюмочке коньяку, и господин из Хельсинки многозначительно повторил, выразительно поводив указательным правым пальцем перед самым носом Арениуса:

— Ни тютельки больше. Попомни мои слова.

Арениус был раздражён. Его злило буквально, все и особенно то, что Алма-София уехала куда-то. Чего доброго, еще перешла на сторону красных. Злило его и то, что Бруно не попал в Ваазу, а скрывается неподалеку от Турку. Одно и было утешение, что хоть Армас со своими, с егерями.

Кухмо говорил почти без передышки, и Арениусу показалось, что этому конца не будет. Он, правда, слушал, но думал о другом, о своем. Поглядывая недоверчиво на незваного гостя, он, например, размышлял:

«Интересно, зачем ты сюда пожаловал? Сидел бы у себя в Хельсинки, раз там так хорошо. Сам же говоришь, что сейчас там люди позарез нужны». Кухмо тем временем развивал дальше свои мысли:

— Рабочие волнуются. Не надо бы напрасно раздражать их постоянными притеснениями. В наше время требуется больше гибкости.

— От кого?

— От вас, от капиталистов.

Кухмо прошел к окну и заглянул в него с таким видом, словно ожидал увидеть там кого-то из знакомых.

— Надо побольше говорить о наших собственных трудностях. Например, о снижении курса, об осложнениях в торговле, поскольку мы уже ничего не вывозим в Россию. Надо нажимать на то, что рабочие, дескать, тоже должны понимать это и чем-то жертвовать ради общего блага... Надо говорить, что все это временно, что трудные времена пройдут, и тогда...

— Ну и говорите. Кто вам запрещает. Вы ведь там верховодите, вам и карты в руки. Ну, ничего, мы еще сквитаемся, и многим тогда головы не сносить...

Арениус так разошелся, что потребовал составлять уже теперь списки смертников. Такого же мнения был на этот счет и пастор Рэнквист. Кухмо только посмеивался и зубоскалил в ответ. Он был сторонником более хитрой и более тонкой политики.

— Вон оно что, ты жаждешь крови. Не думал я, что ты такой кровожадный, Арениус. А нервишки-то у тебя пошаливают, — ухмылялся Кухмо. — Тебе, значит, хочется, чтобы у нас было как в древнем Риме? Виселицы вдоль дорог или черепа по заборам, а?

— Не по заборам, а над каждыми воротами. Чтобы не забывали ни днем ни ночью. Чтобы пожелтевшие черепа «товарищей» вечно напоминали живым об этом красном восстании...

ВОЗВРАЩЕНИЕ

I

Крепким льдом скован Ботнический залив. Над ним черное небо. Кругом бездонная, безотрадная ночь. Жутковато было подходить к родным берегам тайком, среди ледяного безмолвия.

Армас Арениус вглядывался в море, но ничего не видел. Ни отблесков северного сияния, ни Полярной звезды, ни мигающих огоньков. Только холод и мрак. Все было не так, как они думали.

Сопровождавшие их шведские корабли уже повернули назад, и только ледокол «Сампо» дымил впереди, прокладывая им дорогу во льдах. Два грузовых судна — «Артур» и «Кастор» — с трудом пробивались сквозь ледяное крошево. Монотонно, устало стучали машины. Каюты и трюмы были переполнены людьми. Там было тяжело и душно. Поэтому Армас и бродил по палубе, прислушиваясь к завыванию ветра... Душу терзали сомнения и недобрые предчувствия. Уж как-то слишком крадучись, по-воровски тихо подходили они к родному дому, к финским берегам.

Молодому Арениусу было удивительно, как безмятежно спали в трюме под палубой егеря. Два дня назад они погрузились в Либаве на эти суденышки. Их было около тысячи молодых людей, ударная егерская сила.

Сейчас эта ударная сила направлялась в Финляндию, гнать из страны русских, как им говорили. На самом деле все обстояло не так, и Армас Арениус знал об этом.

Недавно он прочел в газете «Тюёмиес» статью Ирмари Рантамала «В час прощания». Финляндия получила от Советского правительства независимость, и Рантамала писал, что в этот наступивший час прощания русские и финны должны протянуть друг другу руку дружбы, чтобы стать добрыми соседями и хорошими друзьями. Русский человек сам отказался от положения хозяина Финляндии и этим завоевал на свою сторону сердца финнов.

Армас и Контулайнен поддерживали эту статью, зато Бертель Энгстрем и другие обругали на чем свет стоит и статью и ее автора. Высокий и добродушный Вильо Контулайнен только посмеивался им в ответ — мол, из-за этого мы еще не раз будем на кулаках.

Размеренно гудели внизу судовые машины, где-то жалобно поскрипывали натянутые тросы. Льдины со звоном терлись о железный корпус судна, а студеная вода тяжело ударялась о борт. Армас зябко поежился, поднял повыше воротник куртки и перешел на другую сторону палубы, защищенную от порывов ветра.

В трюмах у них опасный груз — оружие и боеприпасы. В стране идут бои. Буржуазия схватилась с рабочими не на жизнь, а на смерть. И вот они спешат на помощь белым, прикрываясь разговорами о русских угнетателях. Под таким соусом их приезд выглядит даже благородно. Самое ужасное в том, что их везут убивать. Убивать трудовой народ своей страны, рабочих и торппарей.

«Может, надо было все-таки остаться в Либаве, как сделали Вильо Контулайнен и десятка два других парней?» — эта мысль постоянно беспокоила Армаса.

«Я не пойду против брата», — сказал Вильо. Его брат Кости работал в профсоюзе и был известен среди рабочих по прозвищу Старина из Сёркки.

Какое-то отчуждение пробежало между ними, когда при прощании Вильо загадочно проговорил:

— Смотрите, не перестарайтесь там. Когда придушите рабочих, не насадите слишком черный режим... Мы ведь тоже домой вернемся, но другими путями и к другим причалам.

Слова Контулайнена то и дело всплывали в памяти Армаса. Ветер продувал палубу, словно стараясь вылизать ее начисто. Продрогнув, Арениус спустился в каюту и лег рядом с Бертелем. Тот спал в толстом шерстяном свитере, подогнув под себя ногу.

Два года провели они в Германии, ожидая этого часа, думая о родине и о ее освобождении. Но теперь, когда их ожиданиям наступил конец и родина позвала их, возвращение не доставляло Арениусу радости. Наоборот, оно было даже неприятным.

Раздумья мешали Армасу уснуть. Другие спокойно спали, похрапывая, и никто не терзался никакими сомнениями. Дело, на которое они шли, было для них правым. Наконец-то они смогут показать себя и заслужить долгожданное повышение, Бертель проклинал Контулайнена и всех, кто остался в Либаве. «Таких надо бы посылать в дисциплинарные роты, знали бы тогда, как артачиться», — злился Энгстрем.

Береговой припай был настолько крепким, что ледокол не смог пробиться к самому порту. Пришлось высаживаться на лед далеко от берега. Темной цепочкой тянулся по льду из Ваазы народ встречать егерей. Прибывшие петляли среди торосов, направляясь к берегу. Нескончаемой вереницей перевозили в Ваазу оружие и военное снаряжение егерей. Так продолжалось целый день и всю ночь.

В Ваазе егерям выдали новенькую военную форму, и они расхаживали по городу с заносчивым видом.

В первый же день егерей выстроили на городской площади для торжественного парада. Длинными колоннами застыли они на заснеженном плацу. И Маннергейм в высокой белоснежной барашковой папахе, придерживая рукой саблю, быстрым шагом обходил колонны.

Командиры вышли ему навстречу безукоризненным строевым шагом и отдали рапорт. Егеря наблюдали всю эту церемонию с натянутой вежливостью. Кое-где в колоннах раздался насмешливый шепоток: смотрите-ка, этот царский холуй поднимается на трибуну. Он хочет говорить.

Что это? Ирония судьбы, насмешка истории? Они, финны, должны стоять навытяжку и слушать человека, который и по-фински то говорит коряво. И он еще осмеливается говорить им о родине, хотя сам предал свою страну и стал прислуживать притеснителям Финляндии. Да и теперь он, наверное, действует в интересах царской фамилии. В мыслях Армаса Арениуса проносилось все, что ему довелось слышать о Маннергейме.

И где они только выискали этого прославившегося своей жестокостью генерала, палача поляков? Тридцать лет прослужил он в России при царском дворе. Где же он был тогда, когда сыны Финляндии боролись за независимость страны? И что станется с независимостью, если эти генералы сумеют осуществить свои цели и, если в России восстановится царская власть?

— Дорокие екери... Я прифетствую вас... с прибытием на родину!.. В такой время, когда судьба страни... Мы долшны создать... великий Финляндия...

Вдоль улиц заснеженной Ваазы стояли рабочие, провожая марширующих егерей сердитыми, обвиняющими взглядами. Пристыженный этими немыми упреками, Армас опустил глаза и закусил губу.

Еще на пути в Ваазу экипаж «Сампо» пытался взорвать ледокол и вывести из строя машины на обоих грузовых судах, но попытка не удалась, и виновные были задержаны. Четырнадцать машинистов и матросов. Что с ними теперь будет? Почувствовав на себе чей-то ненавидящий взгляд, Армас вдруг вспомнил об этом случае на море. «Без страха, с такой готовностью против неравной силы», — с удивлением подумал молодой Арениус.

Руководство егерей добивалось приема у сенатора Ренвалла. Наконец тот принял их. Три представителя оставили ему заявление о том, что егеря не желают подчиняться русскому генералитету. Егеря выставили требование, чтобы прибывшее из Либавы пополнение было сосредоточено в одной воинской части, например в составе одного батальона, со своими командирами. Они уже выдвинули их из своей среды, теперь оставалось только официально узаконить командный состав.

Сенаторы были обескуражены подобным заявлением. Это щекотливое обстоятельство сразу омрачило радость встречи: на егерей возлагались большие надежды. Хейкки Ренвалл уже в который раз терпеливо разъяснял:

— Поймите, уважаемые господа, другого выхода сейчас нет. У нас нет своих генералов. Они либо русские, либо шведы. Приходится довольствоваться тем, что имеем. Когда из вашей среды выдвинутся люди, мы будем это только приветствовать. И мы уверены, что у нас скоро вырастут свои генералы... А пока их нет.

Егеря слушали его очень серьезно. Это были статные молодые парни, подтянутые, стройные, с отличной воинской выправкой. В них чувствовалась немецкая военная школа. Слова Ренвалла производили на них двоякое впечатление — и нравились и злили одновременно. По их лицам можно было понять, о чем они думают.

Конечно, скоро они станут военачальниками и генералами новой, восходящей Финляндии. Тогда этим старикам придется посторониться. Но разве нельзя пригласить сейчас главнокомандующего из Германии?

— Видите ли, — усмехнулся Ренвалл. — Вопрос сложный. Во всяком случае пока принято такое решение, и с ним придется согласиться. Повторяю — вопрос очень сложный.

Он обещал поговорить по этому поводу с Маннергеймом, но заранее просил егерей быть лояльными.

Представители егерей ушли ни с чем, едва сдерживая злобу.

На следующий день сенаторы собрались в ставке в Сейняеки. Там у них было большое совещание с главнокомандующим. Обсуждались в подробностях различные военные вопросы, и сенаторы не могли не заметить, что Маннергейм все время старался оттеснить их от решения наиболее важных вопросов, но, тем не менее, они сумели обо всем договориться, и после окончания деловой части Маннергейм пригласил своих гостей на обед.

Ренвалл подошел к Маннергейму и сказал, что хотел бы поговорить с ним наедине. Маннергейм кивнул в ответ, и они прошли в спальный вагон генерала. Главнокомандующий скинул с плеч длинную синевато-серую шинель и предложил сенатору сесть.

— «Видите ли, вопрос касается егерей, — начал Ренвалл без лишних разговоров.

Из уважения к генералу он говорил по-шведски, чтобы Маннергейму было легче объясняться.

«Опять егеря!» Это стало уже не на шутку раздражать генерала.

— Они просили меня поговорить с вами по одному делу, которое считают весьма важным. Относительно их использования на фронте. Как бы вам сказать... Суть просьбы, собственно, в том, что егеря просятся в бой, но только в составе одной егерской воинской части... И еще... я должен вам сказать прямо, что они не желают оставаться под началом прежних русских...

Маннергейм резко оборвал Ренвалла:

— Разве сенат больше доверяет им, нежели главнокомандующему?

— Нет, что вы! Вопрос вовсе не в этом.

— В таком случае позвольте мне решать эти дела... Сопливые мальчишки! — генерал даже не пытался сдерживать своего возмущения. — Пару лет пробыли на выучке у немцев и возомнили о себе черт знает что. А сами еще и пороху не нюхали!

— Они только просили меня довести это их пожелание до вашего сведения. А может, все-таки стоит встретиться с их представителями?

— Это не в моей манере. Как главнокомандующий, я буду решать все военные вопросы лично. И егеря в этом смысле не исключение.

— Досадно. Не хотелось бы обострять отношений. И потом... мы тоже должны понимать их. Они и так испытывают некоторую горечь.

— Я не понимаю такой горечи, когда только что вылупившиеся прапорщики и сержанты начинают поучать главнокомандующего.

— И все-таки егеря составляют значительную силу. Не зря же их учили.

— Именно поэтому их и надо использовать самым разумным образом, в качестве инструкторов и командиров в различных частях. — Маннергейм говорил повышенным тоном, чеканя каждое слово, будто диктовал приказ. — Как можно использовать в составе одного батальона такую командную силу?! Это было бы по меньшей мере глупо. Как, кстати говоря, столь же глупо и то, что они уже наперед поделили между собой командирские места. Подобные вопросы находятся только в компетенции главнокомандующего. И только его. И даже сенат не должен в это вмешиваться. Простите, но таков порядок.

— Ну, если вы даже не хотите... — оскорбленно произнес Ренвалл и поднялся.

Маннергейм, видимо, и сам заметил, что говорил слишком повелительным тоном. Поэтому он счел нужным еще раз извиниться.

— Простите, если я был резок. Но это постоянное вмешательство в военные дела...

— Мы можем и не вмешиваться. Но тогда... нам, вероятно, придется принять еще кое-какие решения.

Между сенаторами однажды уже обсуждался вопрос о возможной замене главнокомандующего. И Маннергейм знал, как охотно принял бы этот пост Вильгельм Чеслев, которого егеря наверняка поддержали бы. Поэтому Маннергейм счел сейчас благоразумным пойти на некоторые уступки.

— Мы оба немного погорячились, не так ли? —примирительно произнес он, обращаясь к Ренваллу. — Действительно, отчего бы нам не встретиться с егерями и не выслушать, чего они желают. Но, однако, пора к столу, там нас уже ждут.

II

На этот раз Аукусти Карпакко было гораздо тяжелее уезжать из дому, чем тогда, при отправке, вместе со всеми. Даже обычно веселая Эстери нервничала, но труднее всего было расстаться с Сиркку.

Тоненькими ручонками девочка обхватила отца за шею и ни за что не хотела отпускать его. И сотни раз раньше эти детские ручки доверчиво обвивались вокруг грубой, обветренной теп Аукусти, но никогда они не прижимали его к себе так крепко, как сегодня. Повиснув на отцовской шее, Сиркку шептала ему в самое сухо:

— Папа... папочка... Не уходи. Не уйдешь ведь, правда?.. А то Сиркку будет плакать.

— Папе надо идти. Но папа скоро вернется.

Даже детская постелька и маленькие ботиночки Сиркку — все просило, все требовало остаться. И больше всего умоляли об этом опечаленные, растревоженные глаза дочери. Аукусти было невыносимо тяжело смотреть на дочку, на ее поношенные ботинки с дырочками, на худые, бледные ручонки... Девочка еще сильнее прильнула к отцу, притянула его к себе и горячо зашептала в ухо:

— Пап, ну не уходи! Не уйдешь?

— Папе надо. Там меня ждут. Я скоро вернусь.

— Когда скоро? Завтра?

— Очень скоро.

Стоявшая рядом Эстери опустила глаза и отвернулась.

Заметив на полке в кухне кофейную мельницу, Аукусти осторожно расцепил детские руки и сказал, доставая с полки мельницу:

— Я возьму ее с собой.

— Бери, — отозвалась Эстери. —А у вас там нет?

— Не везде. В иных домах даже из-за кофейной мельницы ворчат.

Эссу пошла проводить Аукусти до станции. Сиркку на это время оставили у соседей.

Был обычный синеватый морозный вечер. На вокзале толпилось много народу. Аукусти подумал, что станция всегда напоминает большой муравейник. Старик Висанен тоже пришел проводить Аукусти и принес пакет для Яли и Юкки. Подойдя к Карпакко, он сказал:

— Русские, кажется, тоже едут...

Там и тут мелькали серые солдатские шинели и черные матросские бушлаты. По перрону прогуливались прощавшиеся парочки.

— Посмотри на этих девчонок, совсем голову потеряли, — сказала Эстери, дергая Аукусти за рукав. Она с любопытством смотрела на девушек, провожавших русских парней. Но Аукусти не обратил на них внимания. Он разговаривал со старым Висаненом.

Размещавшийся в окрестностях Турку 421-й пехотный полк получил приказ отойти в направлении Рийхимяки — Хямеенлинна, поближе к линии фронта и к железнодорожным путям. Полк должен находиться в полной боевой готовности, чтобы защищаться в случае нападения. А случат такие уже бывали. Напав неожиданно на русские части, расположенные севернее, белые застигли их врасплох и изрядно потрепали. Это был горький урок.

Началась посадка, и народ повалил в вагоны. Аукусти тоже пробрался в свой вагон, таща рюкзак, из которого выглядывала ручка старенькой кофейной мельницы с деревянной кнопкой на конце. Заняв место у окна и оставив там свои вещи, Аукусти выбрался на перрон. До отхода поезда было еще довольно много времени.

Обнимая на прощание Эстери, Аукусти почувствовал, что она вся дрожит, а из глаз ее вот-вот брызнут слезы. Карпакко стало не по себе. Горький комок подступил к горлу и сильно защипало глаза, как дома, при прощании с Сиркку. Торопливо, словно убегая, он похлопал Эссу по плечу, с трудом выдавил из себя: «Ну, будьте здоровы!» — и ушел в вагон. Перебегая от окна к окну, Эстери увидела наконец Аукусти и остановилась. Она еще что-то говорила ему, взволнованно жестикулируя, но Аукусти не расслышал через стекло.

На перроне Висанен заметил пастора Ранквиста в высокой черной папахе. Тот разговаривал с русскими матросами. Старик подошел к ним и, приподняв шапку, приветствовал пастора.

Веселый матрос повернулся к Висанену и сказал:

— Не горюй, дед. Ленин любит вас, понимаешь, Ленин! Он поможет финскому народу...

Старик усмехнулся и закивал головой.

— Что он говорит? — спросил Висанен у пастора.

— Он сказал... что Россия еще покажет Финляндии...

Висанену стало неловко, да и добродушная улыбка матроса как-то не вязалась с такими недружелюбными словами.

— Вот как... Но он что-то говорил про Ленина?

— Говорил. Очень нехорошее...

— Хм... — удивленно протянул Висанен. — А в газетах пишут совсем другое.

На протяжении всей осени русские военные части понемногу оттягивались обратно в Россию. А теперь, после Брестского мирного договора, демобилизация стала проходить еще энергичнее. Уставшие от войны солдаты с радостью возвращались домой.

Командование 42-го корпуса, находившегося в Выборге, настаивало на ускоренной демобилизации войск, но командиры отдельных воинских подразделений считали, что надо добровольно остаться в Финляндии и силой оружия воспрепятствовать осуществлению темных замыслов Маннергейма. Настойчивее других этого требовал полковник Свечников, член солдатского комитета и командир 106-й дивизии.

Свечников оказался теперь в довольно затруднительном положении. Военное бюро ЦК Российских партийных организаций назначило его командующим всеми русскими войсками в Западной Финляндии и поручило организацию обороны Тампере. Командование корпуса требовало отвести войска к Рийхимяки и далее к Выборгу. Которому же приказу подчиниться? Что делать?

Главный штаб Красной гвардии тоже просил его быть военным советником на участке фронта у Тампере.

И вот перед Свечниковым два противоположных приказа. Из Выборга торопят с отводом войск. Совсем недавно оттуда звонили:

— Почему не выполняете приказ?

— Мы решили обороняться. У нас разработан план действий, и солдатский комитет поддерживает его.

— Ваш план можете сунуть в печку. И не мудрите. Белые свернут вам шею, если вы окажете сопротивление. Немедленно отходите на Выборг.

— Но из Хельсинки нами только что получен совершенно иной приказ.

На этом разговор оборвался: в Выборге повесили трубку. При этом разговоре случайно присутствовал подполковник артиллерии Булацель.

— Ну, что ты об этом думаешь? —спросил у него Свечников, после того как был составлен рапорт о только что состоявшемся телефонном разговоре.

Булацель пожал плечами.

— А им-то что нервничать? Питер под боком. Чего им не сидится? — заговорил он неторопливо, полувопросительно.

Булацель давно ненавидел запятнанную кровью власть царского дома Романовых. Старший сын его Сергей был арестован и отбывал ссылку далеко на Сучанском руднике. Из-за Сергея у отца были неприятности по службе, и его несколько раз переводили с места на место. В прошлый раз он получил неожиданный перевод из Бессарабии на север, в Финляндию.

Сейчас Булацель обучал финских красногвардейцев заряжать пушки и рассчитывать дальность стрельбы. Подполковник сначала показывал сам и заставлял красногвардейцев проделывать то же самое.

Когда красногвардейцы понемногу освоились и научились обращаться с орудиями, Булацель довольно закивал головой, подозвал к орудию молодого финна и скомандовал по-фински:

— Ампу![11]

Красногвардеец дернул за шнур. Снаряд с завыванием умчался в сторону Нясиярви, подняв где-то там вдалеке снежный столб.

— Ничего. Дело пойдет, — похвалил подполковник и перешел к следующему орудию.

Настроение у Булацеля было в последнее время приподнятое. Сергей недавно написал ему, что уже совсем поправился и скоро приедет. Подполковник ждал сына с нетерпением и частенько старался представить себе Сергея, но это не получалось. Они не виделись уже целых три года, а годы эти были нелегкими. Сергей, должно быть, здорово изменился.

Сегодня Булацель чувствовал себя по-весеннему бодро. Он присел на зеленый ящик с боеприпасами и с удовольствием наблюдал, как красногвардейцы возились у орудий. Крепкие ребята, спортсмены.

Подполковник задумался. Как скупо дарит здесь солнце людям свое тепло. Только чуть-чуть пригревает, но никогда не заливает страну такими брызжущими лучами, как у него на родине. Булацелю невольно вспомнилась раздольная Украина и жаркая Бессарабия... А здесь все каменисто и сурово, но парод любит эту землю — другой он не знает. Да и сам народ под стать земле — суровый и чуть замкнутый. Мало тепла и солнца досталось на его долю. А когда солнце не греет, то и на душе невесело.

Так сидел и размышлял старый подполковник. «Вот и меня на склоне лет забросила судьба в этот угрюмый край. А пожалуй, оно и неплохо. Я узнал новый народ. Каким упорным трудом добывают люди хлеб в этом краю. Потому-то они и дерутся так отчаянно за свою свободу».

III

Погромыхивая на стыках, длинная вереница небольших финских вагончиков приближалась к Белоострову. Припорошенные инеем темно-серые вагоны отливали серебром. За несколько недель нелегкого пути этот товарный состав пересек почти всю Россию от Финляндии до Сибири. Теперь он возвращался обратно, тяжело груженный хлебом.

Эшелон с драгоценным грузом миновал немало городов, охваченных голодом, но всюду его пропускали без малейшей заминки, потому что у начальника поезда Яакко Мяки был пропуск от самого Ленина. Вот и Белоостров, последняя пограничная станция. Мяки легко спрыгнул с подножки первого вагона и стал объяснять подоспевшим пограничникам, откуда и куда следуют эти сорок вагонов с зерном.

Василий Демин, подсевший на поезд в Петрограде, тоже сошел на платформу. Вдруг он заметил, что к хвосту поезда метнулась солдатская шинель. Демин бросился туда. Едва Василий вскочил на подножку, как поезд тронулся.

— Нельзя сюда, давай прыгай вниз, — сердито крикнул Демин, напирая грудью на непрошеного пассажира.

— Это почему же? — переспросил солдат, прикидываясь простачком.

— А потому, что хлеб везем, и посторонним тут делать нечего.

— Да не съем я ваш хлеб.

Раздался противный лязг железа, что-то надрывно скрипнуло, и колеса закрутились, сначала медленно, будто нехотя, а потом все быстрей и быстрей, набирая скорость... Солдат с любопытством озирался вокруг, хотя он уже не раз проезжал этой дорогой в Финляндию и обратно, через этот мост на пограничной реке Сестре.

Устроив винтовку поудобнее, солдат повернулся к Демину и дружеским тоном спросил:

— Верно, что хлеб везете?

— Конечно. Полный эшелон.

— Куда?

— Куда приказано.

Граница уже давно осталась позади, а колеса продолжали свой однообразный перестук, отсчитывая версты.

— Вот уж чего я не понимаю, так не понимаю, — ворчал солдат. — В Петрограде голод, а хлеб вагонами увозят... черт знает куда.

— Не понимаешь, так помолчи, — наставительно ответил Демин, — Ленин, наверно, знает, где хлеб нужнее.

— Ему-то, конечно, виднее... Ясное дело. По его приказу везете?

— Вот именно.

Поезд громыхал мимо молчаливо застывшего леса. То здесь, то там мелькал огонек, расплываясь туманным пятном в морозной темноте.

Поинтересовавшись у солдата, кто он и откуда родом, Демин узнал, что того зовут Тарас Кардаев и что он провалялся больше месяца в Сестрорецком госпитале, а теперь возвращается обратно в свою часть, которая должна быть где-то под Тампере.

— Нда-а, и в Петрограде несладко... Четвертушка хлеба на день, и будь здоров. Народ голодует, а хлеб вывозим.

Солдат упрямо твердил свое, качая головой:

— Умники, нечего сказать.

— Так что же, по-твоему, мы не должны помогать финским рабочим?

— Должны, конечно.

В Петрограде Демину довелось слышать, что говорил об этом Ленин на съезде партии, куда собрались делегаты большевиков со всей страны. Демин был в Петрограде на собрании солдатских представителей, где разъясняли существо Брестского мира.

России навязан тяжкий мир. Но иного выхода, как подписать эти условия, у большевиков не было. Мир — главное, а кто против немедленного, хотя и тяжкого мира, тот губит Советскую власть. В связи с Брестским миром возник спор и о судьбе Финляндии.

Противники Ленина в этом споре только упивались революционной фразой, грозившей погубить революцию. «Мир — это позор, предательство рабочего класса Финляндии и Польши», — уверял Пятаков.

Ленину пришлось повести самую решительную борьбу против революционного фразерства. Он доказывал, что нелепо говорить о предательстве рабочих Польши и Финляндии, подставляя первую в мире социалистическую республику под удары империализма и тем самым обрекая революцию на верную гибель.

— Мы обязаны подписать этот самый гнусный мирный договор или нас уничтожат... Товарищи в Финляндии и Польше знают, что, сохраняя Советскую власть, мы оказываем самую лучшую, самую сильную поддержку пролетариату всех стран. Но если рабочая власть в России не выстоит, то ей не продержаться ни в Финляндии, ни в Польше и ни в какой другой стране. В России решается сейчас вопрос о судьбах международной рабочей революции.

Василий Демин постарался хорошенько запомнить все, что рассказывал об этих спорах товарищ, присутствовавший на съезде. Особенно ему врезались в память слова Ленина о помощи финским рабочим.

— Мы будем бороться всеми средствами революционной борьбы... Мы не прекращаем нашей рабочей революции, мы не прекращаем нашей военной помощи, мы посылаем финнам оружие, — гак говорил Ленин. — Мы никому не изменяем, мы никого не предаем... Мы помогаем, чем можем, и Украине, и Финляндии... За эти пять дней мы помогли нашим финским товарищам, — Ленин не сказал, чем и сколько, но руководители финской Красной гвардии это сами хорошо знают. — Слова о том, что мы предали Финляндию, являются ребяческой фразой. Мы не отказываем в помощи своим собратьям. Социалистический пролетариат России будет всеми силами поддерживать братское революционное движение.

Так сказал Ленин.

Уж кто-кто, а Демин-то отлично знал, чем русские помогли и помогают сейчас революционным финским рабочим. Не далее, как вчера, они были у Подвойского и договорились об отправке оружия и хлеба в Финляндию.

Все это Демин и поверял сейчас солдату. Тот слушал и согласно кивал головой, время от времени приговаривая:

— Так-то оно так. Ясное дело.

Состав нырнул под железнодорожный мост. На минуту стало совсем темно и загудело в ушах. Сразу за мостом дорога круто сворачивала вправо, и Демин с солдатом увидели головную часть поезда, десятки груженных хлебом вагонов. Из трубы паровоза то и дело выбрасывался сноп искр. Поплясав несколько мгновений, искры гасли и бесследно исчезали в ночи.

На следующей остановке Демин и солдат Тарас Кардаев, оба изрядно продрогшие, поспешили в вагон для команды, сопровождавшей состав. Кардаев вскоре сошел на станции Рийхимяки, и ему не довелось видеть, как торжественно встретили рабочие Хельсинки этот эшелон с хлебом.

Кардаев так сердечно прощался с Деминым, что даже не заметил другого военного, тоже спрыгнувшего с поезда в Рийхимяки и оставшегося на перроне ждать поезда, идущего на север.

Сразу можно было заметить, что шинель на этом молодом военном с чужого плеча. Сергей Булацель действительно надел старую отцовскую форму. Сшитая из добротного голубовато-серого сукна, из какого шились парадные мундиры высшему офицерству, шинель была велика Сергею и болталась на нем, как балахон. Закинув за спину небольшой рюкзак, он прохаживался по перрону.

Революция застала Сергея Булацеля на Сучанском руднике. Больной и обессилевший, он с трудом добрался до Москвы и едва сошел с поезда, как тут же оказался в объятиях матери.

До конца лета и всю осень она заботливо выхаживала сына, с трудом доставая на рынках продукты. Потом она отвезла Сергея в деревню, в свои родные места, к красивому озеру Селигер. Там он поправился и окреп. Революционные события красной осени заставили его вернуться в Москву. Московское вооруженное восстание потребовало больше жертв, чем в Петрограде. Сергей участвовал в боях в Замоскворечье. Рабочие отчаянно дрались там целую неделю, с боем отвоевывая дом за домом. Сергей возглавлял отряд молодых красногвардейцев, но однажды при схватке на чердачной лестнице он оступился и сильно повредил ногу. После этого ему пришлось пролежать в больнице почти два месяца.

Сейчас он был снова здоров и ехал к отцу. Вообще-то его тянуло в Турку, но сначала надо было навестить отца. Говорят, старик сильно сдал за последнее время: постарел и почти оглох. Да и разве удивительно — всю жизнь в артиллерии.

Сергей написал Алме-Софии, но еще не получил от нее ответа. И все же он был почему-то уверен, что скоро встретится с полюбившейся ему финской девушкой, о которой много думал все эти годы. Любовь способна и не на такие испытания. Алма-София обещала ждать его — значит, ждет.

Задумавшись, Сергей неторопливо шагал по платформе и вдруг наткнулся на Тараса Кардаева. Старые знакомые обрадовались неожиданной встрече и разговорились.

IV

До Тойолы Аукусти ехал в одном вагоне с русскими. Там они пересели на поезд, идущий к югу, в направлении Рийхимяки или Хямеенлиины...

Аукусти с нескрываемым любопытством наблюдал за русскими и вслушивался в их песни.

Особенно запомнилась ему одна. Он слышал ее уже и раньше, в Турку, но сейчас слова этой песни приобрели какой-то особый смысл, особое звучание.

Все русские были одеты в серые солдатские шинели, только у одного в их вагоне был черный матросский бушлат и бескозырка, лихо сдвинутая на затылок. Аукусти даже удивился, каким чудом она у него держится на голове... Из-под бескозырки торчал русый вихор. Чей-то сочный голос выводил песню, а потом все дружно повторяли припев. Голоса звучали сильно, хотя порой нескладно. Грустная мелодия заполняла вагон.

Песня была невеселая. Беглый каторжник прощался в ней с родными, с детишками, с любимой женой и старухой матерью. Снова и снова повторялись слова о том, что «жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда...». И слова песни, и печальный напев брали Аукусти за душу, к тому же русские солдаты пели ее удивительно задушевно, тягуче.

События последних недель потрясли Карпакко. Не забывается бесследно смерть товарища, когда видишь, как он угасает, истекая на снегу кровью... Или случай с Кавандером, похороны шести красногвардейцев, недавнее прощание с Сиркку и Эстери... Ему казалось, что душа у него размякла и он стал чувствительнее. И хотя по натуре Аукусти не был склонен к лирическим излияниям, эта песня на него сильно подействовала. Особенно врезался в память печальный тягучий мотив.

Аукусти уставился в окно и тихо напевал песню русских солдат. Те уже давно сошли с поезда, а песня осталась с Карпакко. Аукусти даже пытался выводить отдельные слова:

«же-е-ена най-дё-от... себе дру-го-ово...»

Рано утром Карпакко вернулся в Хилккала. Юкка уже ждал его и потому очень обрадовался, услыхав с порога приветствие Аукусти:

— Доброе утро! Привет из Турку!

— Ну, как там делишки? — с ходу спросил Аки Фингерус.

— Ничего, все в порядке. Жены ждут не дождутся, когда эта война кончится.

— Когда кончится? А я так считаю, что она еще и не начиналась.

Карпакко подал Юкке письмо от Кайи, и тот начал читать его, лежа в постели.

Всех интересовала судьба Кавандера.

— Как вы с ним доехали? — спросил Ялонен, прочитав письмо.

— Да ничего. Правда, один раз Эмели здорово разнервничался, уже недалеко от Турку. Но слава богу, все обошлось.

— А как его жена встретила?

— Для нее это тяжелый удар.

По тому, как односложно и сдержанно Аукусти Карпакко отвечал на вопросы, было понятно, что ему не хочется рассказывать всего, что он повидал и услышал в Турку.

Аукусти сразу заметил, что настроение у людей изменилось. Уже не так ладно клеился разговор, и усталость стала заметней. Многих мучили раздумья. То один, то другой нередко выходили на улицу, побыть в одиночестве.

Видно, у всех был еще жив в памяти тот страшный выстрел. Как было бы хорошо, если бы его не было. И не было бы этой беззащитной жертвы — женщины с ее плачущим в люльке ребенком. Невинные, случайные жертвы порой удручают сильнее, чем гибель павших в сражении бойцов.

ФРОНТОВЫЕ БУДНИ

I

— Привести в порядок патронташи! — послышалась команда. — И захватите с собой запас побольше, — добавил Юкка уже по-приятельски.

Огрубевшими пальцами красногвардейцы запихивали желтые латунные патроны в холщовые патронташи. Карпакко набил патронами еще и карманы. Тойво уже давно заполнил свой патронташ и теперь с удовольствием набивал чужие. Получалось это у него быстро и ловко. Набитые патронташи Тойво относил и вешал у дверей, чтобы каждый мог утром быстро взять свой.

Было еще темно и туманно, когда рота вышла из деревни. На морозе тяжело дышалось. Ночью выпал снежок, и теперь каждый след отчетливо выделялся на дороге.

Юкка, Яли и Карпакко были в голове роты. Анстэн отставал и шел одним из последних.

В небольших стычках прошел и этот день. И вот уже на землю опускался вечер. Люди лежали прямо на снегу. Он был весь затоптан и стал грязным от сотен мужских следов.

И что удивительно: когда на снегу следы, по нему уже как-то легче шагается. Значит, там, впереди, уже кто-то есть. И одно это подбадривает путника. Куда страшнее первым прокладывать путь по свежему насту.

Вечернее небо голубело, и только узенькая розоватая кайма на западной стороне говорила о том, что мороз еще усилится. Налетавший порывами холодный пронизывающий ветер сдувал с сугробов свежий снежок. Завидя столб дыма, вихрь налетал на него и разносил по ветру.

— Ну и морозец же, перкеле!

Карпакко покрутился на снегу и перезарядил винтовку. Руки были сильно обветрены, их больно пощипывало.

Уже в течение многих дней Тойво видел, как гибли красногвардейцы, безжизненно падая на снег. Страшно смотреть, когда из раны течет кровь и ее ничем не остановить. Теряя кровь, человек терял вместе с ней и силы. От огня белых полегло уже много знакомых бойцов.

Совсем недавно они с Карпакко вынесли на дорогу громко стонавшего мужчину, которого потом на санях отправили в тыл. Аукусти тащил его под мышки, а Тойво придерживал за ноги. Дядя Аукусти тяжело дышал, но донес раненого до перевязочного пункта. Тойво хотелось немного отдохнуть в безопасном месте у речушки, однако дядя Аукусти сразу же повернул назад, и Тойво последовал за ним.

На дорогу вынырнули со своими санками пулеметчики. За ними бежал маленький мужичишка в широкополой шляпе. Сняв шляпу, он принялся внимательно рассматривать ее.

— Поглядите-ка, моя жизнь была на волоске. Вон где пуля прошла, — бойко говорил Эсколини, показывая в шляпе отверстие от пули. Ему действительно повезло.

— Чего мы тут стоим? Пошли, — проговорил Карпакко.

Вскоре рота возвращалась в деревню, оставив на дороге караул, чтобы белые не застали врасплох.

Уже несколько дней Юкку не оставляет боль в груди. И только вечером, когда можно было прилечь и отдохнуть в тепле, ему становилось легче. Вот и сегодня он попросил Карпакко проверить людей, а сам постарался заснуть. Но сон не шел, да и сердце не давало покоя. «Надо бы показаться врачу, но где его сейчас найти. В Тампере, конечно, есть, но разве туда поедешь. Еще подумают: дескать, в подходящий момент у Ялонена сердце зашалило...»

Когда Аукусти вернулся с вечернего обхода, он застал Юкку и Старину из Сёркки за столом друг против друга.

— Кого я вижу, Старина! — приветствовал Аукусти гостя.

Старина из Сёркки был взят для особых поручений в штаб Карьялайнена. Сейчас он прибыл к Ялонену, чтобы выяснить обстановку. На столе перед ним лежала карта Тампере и его окрестностей. Карта была русская, но на ней были вписаны финские названия. Возле каждого населенного пункта обозначена численность белых и красных войск, а также фамилии командиров. Облокотившись о стол, Тойво тоже пытался заглянуть в карту.

— Матери-то пишешь? — спросил Старина из Сёркки у Тойво.

— Пишу.

— Будешь писать, и от меня большой привет передай.

Мужчины еще долго сидели, обсуждая положение на фронте. Старине из Сёркки утром предстояло отправиться на лыжах обратно в Оривеси. Юкка написал письмо Кайе и сыновьям и отдал его гостю, чтобы тот опустил письмо в почтовый ящик.

Все давно спали, а Юкка еще и глаз не сомкнул. Его лихорадило, а сердце прямо разрывалось от боли.

Аукусти спал рядом на стульях, укрывшись пальто. Юкка потормошил его:

— Аукусти, ты спишь?

Тот сразу же проснулся и спросонья спросил:

— А что?

— Не сварить ли нам кофейку? Что-то мне нездоровится.

— Давай сварим.

Карпакко быстро поднялся, и они отправились на кухню. Там тоже спали бойцы.

— Не будем лампу зажигать, а то проснутся.

Присев на корточки, Аукусти стал разжигать плиту. Дрова быстро разгорались, и в отсвете огня Аукусти увидел красное, потное лицо Юкки. Дышал он тяжело и часто.

Они подвинули табуретки к плите и тихо говорили о поездке Аукусти в Турку. Собственно, ради этого Юкка и разбудил его. Уж очень хотелось ему узнать, как там дела дома.

— Ты расскажи все поподробней, — просил Юкка.

— Да и рассказывать нечего, живут вроде бы ничего.

— А Кайя как?

— Бодрой показалась. С продуктами, кажется, тоже неплохо. Да, я слышал, что Россия сделала заказ на плуги и сепараторы. Их изготовляют теперь на верфи.

С минуту они помолчали, а потом, взглянув озабоченно на Юкку, Аукусти спросил:

— Сильно болит?

— Иногда очень... — И тут же Юкка спросил: — А как там жена Кавандера?

— Разве я днем не рассказывал?

— Мало.

— Сам Кавандер был очень угрюмый. Даже не сразу узнал своих. Дочку только ласкал, схватил ее на руки и вдруг заплакал.

— А жена?

— Нет, не плакала. Я даже удивился, какая она терпеливая, бедняжка. Заходил я к ним перед отъездом. Протянул на прощание руку...

— Кому?

— Да Эмели. Но он не подал руки, только сидел и тупо смотрел. Вроде и не признал меня. Опять взял девчонку на колени и заплакал...

— Заплакал?

— Да. И веришь, так это на меня подействовало. Сил не было глядеть на него.

Они опять помолчали. Затем Карпакко стал тихонько рассказывать:

— Тогда, там, на поле, помнишь, перед тем как наступать на хутор Кангас... Рядом со мной упал раненый, почти без лица. В душе у меня тогда все перевернулось, и ненависть меня охватила тогда такая лютая... Вот я и наговорил всего, помнишь, с женщиной-то... Зря, конечно.

— Не стоит об этом вспоминать, — отозвался Юкка.

Аукусти насыпал кофе, и скоро душистый аромат распространился по всей кухне. Сняв медный кофейник с плиты, Юкка и Аукусти пересели за стол.

— Подложу-ка я еще немного дров, чтоб светлее было, — сказал Аукусти. — Да и теплее им спать будет.

Тихо приоткрылась дверь, и в кухню на цыпочках вошел Фингерус в теплой фланелевой рубашке. Сев верхом на скамью, он спросил:

— Чего вы здесь кукуете посреди ночи?

— Да так, поговорили немного. Наливай кофе.

— Тебе плохо? — спросил Аки у Ялонена.

— Да, сердце опять барахлит.

— Правильно, кофе помогает. А к кофе у вас ничего нет? Я не умею пить просто так.

— Сахар есть.

— Нет, надо бы чего-то на зуб, — и Фингерус пошарил глазами по столу. — Я сейчас что-нибудь притащу.

Вскоре он вернулся и положил перед каждым по сухарю.

— Вот, нашел.

— Пожалуй, детей нам уже больше не видать, — мрачно проговорил Аукусти.

— Как так? — Фингерус глядел на него, вытаращив от удивления глаза.

— Вот увидите. Попомните мои слова. Когда я в этот раз уезжал из дому и прощался с Эссу и Сиркку, это было совсем не то, что в первый раз. Эссу плакала, мол, всех нас ждет та же участь. Вернемся домой, как Кавандер, или вовсе не... Там как раз хоронили шестерых погибших. Я тоже был на похоронах.

— Но Тампере-то должен выстоять, я думаю. Или как по-твоему?

— Мы все тогда думали, что вот возьмемся за оружие и покажем лахтарям. То-то они испугаются! А что вышло? Они бьют нас, как скот на бойне...

Эти слова глухо прозвучали в темноте. Сам же Карпакко с вызовом смотрел на Юкку и Аки. Фингерус кивнул ему. знай, дескать, говори, а я послушаю.

— Наши дети останутся сиротами, — продолжал Карпакко. — Как мои, так и твои, — кивнул он в сторону Аки. — В поезде ехали русские солдаты. Они пели ту самую песню, помнишь? Жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда. Так и наши дети. Никогда уже не вернутся к ним отцы...

Аки все еще сидел верхом на скамейке и изумленно глядел на Карпакко. Потом устало обхватил голову руками и задумался о чем-то своем.

Говорят, что кофе сгоняет сон, но на Юкку он подействовал по-другому. Тот крепко заснул. Аки и Аукусти еще долго лежали, не смыкая глаз. У всех у них были дома жены и дети. Как-то они оправляются там теперь одни. А как будут жить потом, после войны, если случится непоправимое? На войне всякое бывает...

У Ману не осталось больше чистой рубашки, и он чувствовал себя неловко. Дома мать и Марта заботились об этом.

Он долго не решался, но потом все же попросил Илону выстирать ему рубашку. И вот вчера Илона позвала его к себе в комнату и, протягивая только что выглаженную рубашку, сказала, чуть поклонившись:

— Пожалуйста.

— Большое спасибо, — ответил Ману, покраснев. — Теперь я у вас в долгу.

— Да нет, мы в расчете. Ведь и ты мне немало помогал.

Это была правда. У Илоны хватало хлопот с коровами и свиньями, и Ману частенько помогал ей по хозяйству.

В комнате девушки все было чистенько и просто. Ману даже залюбовался, ему захотелось остаться здесь подольше, но нельзя: мужики тут же начали бы об этом зубоскалить. И все же несколько минут, проведенные сейчас с Илоной, запомнились ему. Голос и глаза девушки сказали ему больше, чем все слова.

И вот им пришло время расставаться. Рота Ялонена получила приказ немедленно покинуть деревню.

Они стояли у ворот. Илона задумчиво глядела в землю и носком пьексы гладила снег. Изредка она поднимала глаза на Ману. Ему хотелось сказать ей что-нибудь очень хорошее и нежное, но все нужные слова куда-то пропали.

За эти несколько дней Ману сильно привязался к девушке, которая стояла теперь перед ним в своей суконной куртке и в толстом шерстяном платке. Длинная темная коса свисала до самого пояса. «До чего удивительно, — думал Ману, — что в мире есть такое красивое и застенчивое существо, как эта Илона Хилккала». Ману так много думал о ней в последнее время и так много хотел сказать ей, но вот они расстаются, а он словно язык проглотил.

Красногвардейцы один за другим выходили на дорогу и, проходя мимо Илоны, кивали ей на прощанье. Юкка остановился возле них и сказал девушке:

— Извините, хозяюшка, что побеспокоили вас. Но сами понимаете, так нужно.

— Ничего, — улыбнулась Илона. — Не беспокойтесь. Желаю вам удачи.

— И вам также, — ответил Юкка. — Будьте здоровы!

Отряд удалялся все дальше. Пора и Ману вставать на лыжи. Тойво поджидал его на дороге, опершись на лыжные палки.

— Прощай, Илона! — сказал Ману, протянув ей руку.

— Прощай, — чуть слышно прошептала девушка.

Ману закрепил лыжи, и ребята быстрым шагом пошли вперед, догонять своих. Илона смотрела им вслед, и ей казалось, что Ману чувствует себя на лыжах привычнее, увереннее и свободнее, чем Тойво. Он шел просто красиво...

Ману охватила вдруг светлая радость. Он нашел в жизни нечто особенное, принадлежавшее только ему. И хотя теперь ему пришлось расстаться с этой чудесной девушкой, он не забудет ее и когда-нибудь обязательно разыщет... Ни с кем и никогда ему еще не бывало так хорошо, как с Илоной.

Сегодня первый раз в жизни Ману пожал теплую девичью руку и почувствовал, каким удивительным и многообещающим было это рукопожатие. Раньше ему было даже невдомек, что простое пожатие руки может так много сказать человеку.

Илона долго стояла у калитки. Домой не хотелось, там было пусто. А ведь еще совсем недавно в доме раздавались веселые шутки красногвардейцев. Поднявшись к себе в комнату, Илона задумчиво стояла у окна.

На дороге уже никого не было видно. Отряд красногвардейцев скрылся за лесом, в направлении Тампере.

Оконное стекло запотело от теплого дыхания Илоны, и девушка стала выводить на нем буквы. На стекле появилось то же самое имя, которое она написала и вчера, когда они с Ману стояли вдвоем у окна. Ману написал рядом другое имя, а Илона все стерла, весело смеясь. Со стекла, конечно, легко стереть любое имя, но сердцу не прикажешь. Душу переполнила тоска.

Ману обещал приехать к девушке. Но когда это будет и будет ли вообще? И зачем им суждено было встретиться, раз так быстро пришлось расстаться?

Дома Ману всегда любовался женой брата. Марту нельзя было назвать красавицей, но она была необыкновенно душевной. Ману ни разу не слышал, чтобы она когда-нибудь сказала грубое слово Мартти, хотя тот иногда излишне горячился. Марта выросла в большой семье, жившей в бедности и постоянных заботах. Ко всем она относилась мягко, с теплотой, а с Ману бывала ласкова, как мать.

Иногда Марта подтрунивала над Ману, что, мол, будет время и ты встретишь свою милую. Тогда узнаешь, как это хорошо и радостно. Он же только ворчал в ответ, что такого никогда не случится. «Не зарекайся, — лукаво улыбалась Марта. — Чтобы такой красивый парень да девушку не нашел...»

И вот теперь случилось то, о чем говорила Марта. И хорошо, что случилось. Ману полюбил, а для влюбленного весь мир кажется прекрасным, и вся жизнь полна надежд. Ману шел так быстро, что Тойво еле-еле воспевал за ним.

Отец уже давно обещал купить Ману велосипед. «Дай нам только чуток разбогатеть, — добавлял при этом старик. И все же Ману верится, что у него будет еще свой велосипед, который теперь ему особенно нужен. И когда-нибудь накануне Иванова дня он сядет на велосипед и поедет далеко-далеко, в Хилккала, повидаться с Илоной. Ему придется ехать долго, может быть несколько дней... По пути он остановится на песчаном берегу озера и будет смотреть на восход солнца. Он увидит, как лучи позолотят верхушки прибрежных сосен. А потом солнечные лучики будут ярко переливаться в блестящих колесах велосипеда, когда он будет проезжать деревню за деревней.

Вечером, в Иванов день он приедет в Хилккала, придет к праздничным кострам и там встретит Илону. Вместе они пойдут погулять. Люди будут удивляться: с кем это Илона? Кто это такой? Откуда он появился? Но только одна Илона будет знать об этом. Тогда они (вспомнят и эти суровые, зимние фронтовые дни. И глаза Илоны улыбнутся ему опять восторженно, нежно, любяще.

II

В последнее время Миркку все чаще старалась бывать с Яли. Она с интересом слушала его рассказы, как-то странно смеялась и при этом часто-часто мигала своими веселыми глазами. Иногда Миркку, покусывая тонкий прутик или соломинку, подолгу глядела на Яли, а когда и тот обращал на нее внимание, девушка стукала его этим прутиком... И усмехалась как-то многозначительно.

Миркку влюбленно смотрела на Яли. Она даже и не скрывала этого. Щеки девушки заливал яркий румянец, а глаза светились радостью, когда она встречала Яли, который тоже привязался к Миркку. Яли относился к девушке совсем не так, как другие мужчины. Он заботился о ней и был внимателен.

Миркку начиталась всяких любовных историй, но отношения с Яли не походили ни на одну из них. Нигде она еще не читала о любви двух молодых красногвардейцев. У всех бывала своя любовь, непохожая на другую. Ведь любовь — это что-то необыкновенное. Какая романтичная, например, любовь у Алмы-Софии. Миркку никого не осуждала, и другим нечего ее судить.

Да и случалось ли кому любить в таких условиях, как у них. Они борются за общее дело и ради этого жертвуют всем. Их жизнь может оборваться в любой момент. Поэтому у них полное право открыто признаться друг другу в любви.

Дальше этого Миркку не задумывалась, да и не хотела. Ей просто нравилось жить и шагать рядом со смелым и веселым Яли Висаненом. Она готова была ползти за ним на поле боя, под пулями, с тяжелой сумкой за плечами. Многим ей уже пришлось оказывать первую помощь, перевязывать раны, но всегда она стремилась к Яли, чтобы уберечь его от пуль! Мать, конечно, выругала бы ее за это, но, слава богу, ее нет здесь и она ничего не знает.

Миркку чувствовала себя женщиной, и в душе ее нарастала потребность любить. От этого весь мир становился красивым и светлым. Миркку казалось, что она выдержит любые испытания, лишь бы быть вместе с Яли.

Как-то вечером Яли пришел о школу, стоявшую на горе посреди деревни. Там размещался медпункт. Алма-София заметила на дворе молодого человека. Миркку так много рассказывала ей об одном парне из Турку, что Алма-София по описанию сразу решила, что это он и есть.

Шел снег, но Миркку и Яли долго гуляли на улице. Потом Миркку остановилась и тихо сказала:

— Пойдем к нам.

Они вошли в теплую комнату. Миркку зажгла лампу и задернула на окне занавеску.

В перевязочной все было завешено белыми простынями. Там стояли кровать, деревянный диванчик, два стула и стол. На столе лежали медикаменты, накрытые марлей. В помещении пахло лекарствами.

Миркку сняла пальто. На ней было черное платье и белый передник с красным крестом на груди. Девушка села рядом с Яли. Лицо у нее горело, а рука была горячая. Яли пожал ее. Миркку нежно погладила волосы Яли и тихо произнесла:

— Яли.

— Что?

— Мне так хорошо. А тебе?

— Мне тоже.

— Я так скучаю, когда не вижу тебя несколько дней. Я тогда совсем не сплю. Мне кажется почему-то, что если я не сплю, то ты там в безопасности. Странно, не правда ли?

Они долго молчали. Потом Яли сказал:

— Мне пора идти. Надо немного отдохнуть.

— Не уходи. Спи здесь.

— Где?

— На моей кровати.

— А ты где?

— А я на диванчике устроюсь.

Яли ничего не ответил, и Миркку продолжила:

— Побудем хоть раз вместе. Всю ночь. Оставайся! Позабудем про войну и про все на свете.

Они погасили лампу и долго сидели в темноте, взявшись за руки. Через плечо Миркку Яли видел тонкие ледяные узоры на оконном стекле. Миркку понимала, о чем думает Яли, хотя он и старается отвлечься от своих мыслей.

Девушка ласково обвила руками шею Яли, села к нему на колени и прижалась головой к его плечу. Так они сидели обнявшись, чувствуя тепло друг друга, и им было хорошо.

Яли уже освободился от недавней скованности и терзавших его мыслей. Айни ведь никогда не узнает об этом. Он крепко обнял Миркку и поцеловал ее. Она ответила долгим поцелуем. Яли видел теперь глаза девушки совсем близко. Они светились счастливой радостью. Жаркое, прерывистое дыхание девушки выдавало ее внутреннее волнение. И вдруг она решительно начала раздеваться, вешая белье на спинку стула. Притянув Яли к себе, она прошептала:

— Иди сюда.

Миркку юркнула под одеяло, схватила Яли за руку и взволнованно проговорила:

— Знаешь что? Я хочу... все.

Эти слова отрезвили Яли.

— Как это все?

— Тебя всего. И навсегда.

Это окончательно вывело его из состояния очарованности и заставило вспомнить о доме. И ум, и сердце снова целиком заполнила Айни с детьми. Яли стало ужасно стыдно за себя и за свою минутную слабость. Опустив голову, он сидел на краю кровати и держал руку Миркку в своей. Девушка все поняла. Потом Яли осторожно высвободился из ее объятий, отошел к столу. Миркку тоже встала.

Некоторое время оба молчали. Миркку грустно смотрела ему в глаза. Наконец она тихо спросила:

— Спать будем?

Яли не ответил. Миркку поняла его и начала стелить себе на диване. Затем она повернулась к Яли и сказала:

— Ложись. Тебе надо отдохнуть.

— И тебе тоже. Завтра, наверно, будет трудный день.

Миркку прижалась к нему.

— Прости меня, — шепнула она. Потом ее голос изменился, в нем прозвучал какой-то вызов, когда она добавила: «А я все равно люблю тебя. И буду любить. Только тебя».

С БОЯМИ К ТАМПЕРЕ

I

Сергей Булацель встретился с отцом в Тампере. Ио в тот же вечер отец отправился в местечко Оривеси, где положение было угрожающим. Так что у Булацелей не было даже времени поговорить.

Со всех сторон к Тампере тянулись отступающие отряды Красной гвардии. Складывалось довольно странное положение. В то время, когда одни вели яростные бои, отчаянно держались за каждый дом и каждый перекресток, неистово дрались за каждый клочок земли, в то же самое время другие отряды торопливо двигались на запад, к Тампере. Одни просто поворачивали домой, другие спешили на помощь Тампере, которому угрожала белая осада. Фронт в районе Оривеси был прорван, но отдельные красногвардейские отряды все еще продолжали небольшие бои, чтобы выиграть время для переброски артиллерии в местечко Мессукюля. Булацель-старший руководил там организацией обороны, выбрав для орудий падежные огневые позиции на высотах Мессукюля.

Сергей написал два письма. Одно в Турку Алме-Софии, второе в Москву, матери. В первом он больше писал о себе, во втором об отце, как и обещал матери перед отъездом. Он писал о том, что у отца очень много дел, что слышать он стал совсем плохо и ему теперь приходится громко кричать в самое ухо.

Солнце пригревало все сильнее, и днем снег начинал подтаивать. Лица бойцов загорели, огрубели от ветра. Да и не удивительно, все время на улице: то часами лежат на снегу, то бредут по начинавшейся весенней распутице.

И вдруг снова ударили морозы. Мокрый снег заледенел, и наст замело чистой свежей порошей. Зима словно всполошилась: ведь на дворе пока только март. В тени еще сохранились глубокие снега, а на открытых местах кое-где даже проглядывала земля.

Однажды поздним ясным вечером Сергей Булацель отправился с прапорщиком Столбовым проверять оборонительные линии. Столбов был одним из тех добровольцев, которые остались помогать красногвардейцам, несмотря на условия Брестского мира.

На окраине деревни русские усиленно патрулировали обходные пути, чтобы белые не смогли окружить. Справа по большаку все двигались войска в сторону Тампере.

Сергей со Столбовым подъехали к крайнему дому и поставили свою лошадь у ворот. Дом стоял на пригорке. Сразу за ним начиналось большое поле, а дальше виднелась река, поросшая кустарником. Вдали за рекой темнел лес.

По другую сторону дороги находился большой каменный скотный двор. Там должны быть красногвардейцы с пулеметом.

Приветливо светила луна. Тени от домов и деревьев отчетливо выделялись на свежем снегу. Маленькая льдинка, затерявшаяся среди снега, искрилась лучисто, как звездочка, лукаво переливаясь. Через поле пролегала дорога, вдоль которой тянулись покрытые инеем телефонные провода.

Услышав на дороге шаги и чей-то разговор, Тарас Кардаев пошел навстречу идущим, крепче сжав в руках винтовку.

Прапорщик Столбов просил ребят продержаться еще до утра. К тому времени все основные части успеют отойти. Тогда и они смогут отступить к Тампере.

— Постараемся, — ответили ребята.

Столбов и Сергей уселись в сани. Полозья легко и мягко заскользили по дороге. В тишине далеко разносился цокот копыт.

— У нас на Украине никогда не бывает на небе столько звезд, — с сожалением произнес Столбов.

Сергей слушал его, а сам все думал о том, что ему никак не удается по-настоящему взяться за дело. Вот и сейчас он просто сопровождал Столбова. Сергей хотел остаться с красногвардейцами, но Столбов сказал, что торопиться не надо, что и для него найдется задание.

Прапорщик тем временем продолжал рассуждать про звезды:

— Ты веришь в то, что говорится о звездах? Будто, когда умирает много переживший человек, то на небе загорается новая звезда. И чем больше, мол, человек здесь, на земле, мучается, тем ярче звезда. Скажи, веришь ты в это?

Сергей молча оглядывал звездное море. Красивая сказка, хотя он, конечно, не верит во все это.

— Ну и трудолюбивый народ эти финны, — продолжал Столбов, — и если поверить в эту сказку, то много же слез и горя в сиянии каждой такой звезды...

Сергей и сам это отлично знал. Он служил в Финляндии и знал финнов. Может, где-то там в вышине сияет уже и звезда Алмы-Софии? Сергей не получил ответа на свое письмо и теперь думал, что ему надо было бы сначала съездить в Турку, а потом сюда.

Интересный человек этот Столбов. Статный, плечистый южанин, малоросс. По чину — прапорщик, душой — большевик. Ему поручено организовать отступление красных войск, а он о звездах философствует. «Ишь, размечтался», — подумал Сергей и поймал себя на том, что он тоже мечтает. Может, и Столбов вспоминает родных, которые там, на родине, наверно, тоскуют о нем.

Вдруг откуда-то со стороны донесся звон бубенцов. Он стал быстро приближаться.

— Тпру-у! — Столбов осадил коня и выскочил из саней.

Звон бубенчиков был все ближе, все торопливее. В памяти Сергея вдруг всплыли знакомые картины вятских снежных равнин и бескрайних просторов Сибири. Там почтовые тройки тоже весело звенят бубенцами.

Впереди на горе показались небольшие санки, мелькнул белый женский платок.

Столбов остановился на краю дороги. Сдерживая бег саней, лошадь упиралась в дорогу тонкими, стройными ногами.

Сергей отвел свою лошадь за ригу на обочине дороги. Столбов выскочил на дорогу и зычно крикнул:

— Сто-ой!

Лошадь остановилась и затопталась на месте, когда Столбов крепко взял ее под уздцы. Он принял девушку за разведчицу белых и скомандовал:

— Сидеть на месте! Не двигаться!

Илона не поняла, чего от нее хотят. Столбов сказал, чтобы Сергей глядел в оба за девушкой, а сам отправился предупредить караулы.

Вскоре он вернулся, и они поехали в штаб, увозя с собой безропотную Илону.

Ману был несказанно обрадован, когда ему передали, что девушка из Хилккала ждет его во дворе. Парень схватил пальто и опрометью выскочил на улицу.

Илона разрумянилась от мороза и долгой езды. Некоторое время оба смущенно молчали. Потом Ману сказал:

— Чего же мы тут стоим, пошли пройдемся.

Они дали лошади сена и медленно пошли по дороге. Возле белых березок остановились.

— Мне стало так скучно, когда вы уехали, — сказала Илона. — Я целый день просидела, а наутро запрягла лошадь и поехала за вами вдогонку. Столько осталось недосказанного...

— Тебе тоже так кажется? — и Ману благодарно взглянул на девушку.

Илона рассказала о своих дорожных приключениях. Ее сначала доставили в какой-то штаб и допросили. Потом утром ее отпустили и сказали, где можно найти отряд из Турку.

— Вот так я и разыскала тебя, — улыбнулась Илона.

В одном глазу у нее была небольшая коричневая точечка. Ману разглядел ее лишь сейчас, внимательно всматриваясь в лицо Илоны. Ее взгляд запомнился Ману на всю жизнь. В нем было и отчаяние, и надежда, и тоска.

— Спасибо, что приехала, — тихо и ласково промолвил Ману.

Они вернулись к дому, где Илону поджидал гнедой красавец конь. При виде хозяйки он радостно заржал.

— Про дело-то чуть и не забыла, — сказала Илона и, приподняв сиденье санок, достала оттуда сверток. — Привезла тебе чистую рубашку, а то неизвестно, где опять постираешь.

Ману растерялся, но не стал отказываться, чтобы не обидеть Илону.

— Спасибо, — тихо проговорил он и взял из рук Илоны пакет. — Когда-нибудь я верну тебе ее. После войны.

— Надеюсь, — довольно улыбнулась Илона. Она была рада оказать Ману хоть маленькую услугу.

Ману отвязал коня и привычным движением сунул ему в рот удила. Илона уселась в санки и выехала на дорогу.

Конь пустился рысью, и бубенцы снова зазвенели. Илона еще раз обернулась, помахала Ману рукой, а потом ее белый платок исчез за домами.

II

Словно огненный шар, над лесом опустилось солнце. Весь западный край неба пылал, как в огне. Голые деревья легко пропускали последние солнечные лучи, придававшие морозному вечеру какой-то суровый, кровавый оттенок.

Понемногу лес потемнел, но розоватые краски зари еще долго алели на темно-сером небе. Казалось, что где-то за горизонтом догорает гигантский костер.

Красногвардейцы лежали на полянке между железной дорогой и лесом.

— Неплохо бы сейчас в баньке попариться, — проворчал Карпакко.

— А разве вечером об этом не договорились? — спросил Юкка.

О бане действительно было решено еще вечером, и Эсколини уже ушел в деревню топить баню.

Когда рота вернулась в деревню, красногвардейцев ждали две жарко натопленные бани. В лицо ласково ударяло теплом и приятным запахом веников.

Вскоре люди гуськом потянулись в баню. С каким наслаждением они снимали с себя одежду, чтобы быстро юркнуть в раскаленную полутемную баню. Парилка была битком набита. На камни то и дело подкидывали горячей воды, и она с шипением превращалась в пар. Мужчины усердно замахали вениками, а кое-кому пришлось поневоле спуститься пониже.

— Ну и парок! Одно удовольствие! — слышались довольные голоса.

— Теперь уж я напарюсь, пусть хоть сто лахтарей придет сюда, — разглагольствовал Карпакко. — Однажды Раатикайнен из Турку хотел оставить нас без бани, так я ему тогда показал вот этот рабочий свод законов, — и он потряс своим большим кулаком. — Или топи баню, или этот кулак испортит тебе физиономию, и что вы думаете, послушался, голубчик...

В парилке стоял такой шум и гомон, что никто не расслышал двух выстрелов, прогремевших в деревне. Но зато какая поднялась суматоха, когда дверь бани распахнулась и раздался чей-то тревожный крик:

— Ребята, а ну скорей! Лахтари в деревне, перкеле!

Однако даже тогда с полка еще кто-то выкрикнул: — Кончай дурака валять... Поддай-ка лучше пару! Тут на дворе раздался взрыв, и на пол со звоном полетели куски разбитого стекла. В баню ворвалось облако морозного воздуха. Бледное пламя небольшого фонаря угрожающе задрожало, но все же не погасло.

Теперь уже стало не до шуток. Сухое белье было трудно натягивать на мокрое, разгоряченное тело. Многие выбегали из бани с бельем под мышкой, ругаясь на чем свет стоит:

— Перкеле, даже попариться спокойно не дадут!

Ялонен и Ману стояли на крыльце. Юкка приказал занять позиции возле скотного, двора, за которым слышались выстрелы.

Дверь бани осталась распахнутой настежь. Фонарь помигал еще немного на окошке предбанника, но холодные порывы ветра задули вскоре этот огонек. Опустевшая баня клубилась на морозе теплом и паром.

Красногвардейцы один за другим выбегали на дорогу. Аки и Кярияйнен устраивались со своим пулеметом возле ворот.

— Ну и дадим же мы им сейчас жару! — говорил сквозь зубы Аки, готовя пулемет к бою.

Но «дать жару» не пришлось. Ялонен приказал всем немедленно отходить к дороге, чтобы не оказаться в окружении. Этого Юкка боялся больше всего. Такое уже случалось в Куопио и Варкаусе.

Позади раздавались выстрелы, и пули со свистом проносились мимо, исчезая в высоких сугробах.

Фингерус тянул санки с пулеметом, Эйкка подталкивал их сзади. На голове у него была меховая шапка, он запыхался и со злостью ворчал:

— Ну, перке... Такую баню и кофе бросили...

Двор дома опустел лишь ненадолго. Вскоре там появился коротенький мужичонка с винтовкой наперевес. Выйдя из лесу, он прокрался к бане и заглянул в дверь.

— Хе-хе... Удрапали, — злорадно хихикнул старикашка. — Кажись, никого нет. Иль есть тут кто?

Мужик осмотрел баню и подбежал к воротам.

— Ишь, перкеле! Только пятки сверкают... Эк я вас выкурил. Недаром меня хитрецом зовут. Вы еще попомните хозяина из Саккола. Теперь и у меня есть из чего палить.

Встав за угол дома, он зарядил винтовку и выстрелил вслед красногвардейцам, злобно выкрикивая:

— Я вам подсыплю перцу! Ишь вы, чужое добро делить задумали... Вы хотели раздать беднякам зерно Саку-Хейкки, но я вам покажу конфискацию... пулей в задницу...

Так, чертыхаясь, он еще долго стрелял из винтовки. Мимо бежали вооруженные люди из белого отряда. Мужик из Саккола стоял на крыльце и смотрел им вслед.

— А пусть бегут. Зайду-ка я лучше в дом, — сказал он себе. — Наверно, у них кофе на огне, после бани-то, хе-хе...

Старик отварил дверь и вошел в дом. Скоро он уже сидел за столом и пил горячий кофе. Сахар он сразу же сгреб в карманы.

Рота Ялонена, к счастью, отделалась на этот раз очень легко. Когда все собрались на лесной дороге, Юкка сосчитал бойцов. У многих остались в деревне вещевые мешки и кое-какие вещи. Один парень был ранен в ногу. Его усадили на санки с пулеметом.

— Да, хорошо попарились, но хорошо и пробежались, — (ворчал Анстэн.

Начался длинный ночной марш. По заснеженной лесной дороге пришлось идти в быстром темпе, чтобы люди не простудились после бани. Понемногу настроение поднималось, а некоторые весельчаки уже начали шутить.

— А ведь чуть было нам конец не пришел, ребята. Ей-ей, — говорил Фингерус. — Кажись, это была самая крупная баня во всей военной истории Финляндии. Попомните мои слова, об этом еще напишут кучу мемуаров...

Глубокой ночью красногвардейцы вошли в деревню Оривеси...

III

Рота пополнялась, на смену погибшим прибывали новые бойцы. В Оривеси к Ялонену присоединили группу рабочих из Пори. Среди новичков один заметно выделялся громким голосом и высокомерными манерами.

Этот «парень из Пори», как его сразу же прозвали, говорил без умолку и все время позировал, засунув руки в карманы.

Было в нем что-то общее с Аки Фингерусом. Оба рослые, здоровяки. Фингерус, правда, подшучивал не только над другими, но и над собой. А парень из Пори высмеивал только других, не позволяя задеть себя и словом. Он без конца рассказывал забавные истории про Лапатоссу, прослывшего в финском народе шутником и балагуром, и сам же громче всех хохотал.

— Знаешь, у меня уши вянут от твоих побасенок, — как-то заметил ему Аки. — Я знал все это, еще когда под стол пешком ходил... — произнес Фингерус с особым выговором, на диалекте Турку.

— Э-э, да ты, брат, говоришь так, что действительно уши вянут. А между прочим, у нас в Пори за такой некрасивый язык просто штрафуют, — поддел парень Фингеруса.

За ужином он попытался снова завести с Аки колкий разговор. На этот раз вопрос касался грамматики.

— Послушай-ка, Фингерус, — спросил он, — что ты предпочитаешь, пост или препозицию?

Аки был настороже. На такой каверзный вопрос надо ответить быстро, но метко.

— Мне, пожалуй, лучше подходит постпозиция. Она больше попахивает луком. А как по-твоему?

— Ну... как тебе сказать... Не знаю, — неопределенно промямлил парень из Пори.

— Чего же спрашиваешь, коли сам не знаешь. А скажи-ка тогда, кого ты стал бы охотнее пасти — ослов или мартышек?

Парень из Пори не уловил в вопросе никакого подвоха и с ходу ответил:

— Пожалуй, ослов...

— Я так и знал. Ты им родней доводишься...

Грянул взрыв хохота, и парень из Пори смутился.

На следующее утро парень из Пори сходил на кухню и вернулся оттуда озабоченный. Было заметно, что ему не терпится поделиться новостями.

— Слушайте, ребята, что я узнал, — заговорил он с порога.

— Недосуг нам сейчас слушать старые истории про Лапатоссу, — отозвался Аки.

— Э-э, нет, Аки. Речь не о Лапатоссу, а о подлинном событии на Карельском фронте. Там командует красными некто Хейкки Кальюнен. Чертовский парень...

— Ну и что этот чертовский парень натворил? Убил, что ли, кого-нибудь?

— Не-е, не убил, но около этого.

И парень из Пори рассказал одну неприличную историю про Кальюнена:

— Кальюнен назначил на железнодорожные станции своих комиссаров. Но один из них вскоре вернулся: начальник станции не признал комиссара и, смерив его насмешливым взглядом, сказал, что у него в штанах есть комиссар и почище. «Ах вот как», — вскипел Кальюнен. Придя к начальнику станции, Кальюнен приказал: «А ну, показывай своего комиссара!» — «Какого комиссара?» — заикаясь переспросил начальник, не отрывая взгляда от огромного маузера в руках Кальюнена. «Мне сейчас не до шуток. Ну, живо!» Начальнику станции ничего не оставалось, как расстегнуть брюки...

Все захохотали. Трясясь от смеха, Карпакко спросил:

— А чем дело кончилось?

— Да тем, что Кальюнен сказал: «И только-то?» А потом опросил, что, дескать, если я застрелю твоего комиссара? «Христа ради прошу вас, господин начальник, не делать этого», — кое-как выговорил перетрусивший начальник станции.

— Ну как, Аки? Разве не славная история? — спросил парень из Пори, довольно улыбаясь и потирая руки.

— Во всяком случае лучше, чем твои прокисшие побасенки. Но знаешь, слишком похабно, я такого не люблю...

Анстэн тоже не любил подобных сальных историй.

Он раздраженно думал о том, что к двум своим трепачам теперь еще третий прибавился. Старик встал и вышел из комнаты, сердито бросив на ходу:

— Утер бы лучше сопли под носом. И помалкивал бы про Кальюнена. Он настоящий командир.

За весь вечер старик Анстэн не проронил больше ни слова.

IV

Лошади дружно мчали в сторону деревни Лянкипохья. Первой подводой правил Мартти Вяхяторппа, второй Ману. Они спешили.

Лянкипохья находилась восточнее железной дороги, примерно в 25 километрах от станции Оривеси. Там на заснеженных открытых просторах рабочие Южной Финляндии схватились с объединившимися хозяевами провинций Лалуа и Хярмя.

Целый день длился бой за Лянкипохья, и вот уже шестнадцатое марта стало клониться к вечеру. Цепи красных из последних сил сдерживали натиск белых. Немало в этот день вынесли с поля убитых и раненых. Рота Ялонена подоспела на помощь в самый тяжелый момент.

Бойцы были охвачены пылом боя, хотя все уже устали и тосковали по дому. Юкка и сам охотно съездил бы в Турку, но кто же будет драться с белыми, если все разойдутся по домам... Кое с кем Ялонену даже пришлось крупно поговорить по этому поводу, но таких разговоров он старался избегать. А то еще возьмут да скажут — мол, чего командуешь?

Обо всем этом Юкка с горечью думал по пути, но сейчас все были едины духом и готовы в бой. Ни страха, ни усталости, ни обессиливающей тоски по дому. Деревню Лянкипохья надо отстоять любой ценой.

Там и тут на снегу алела кровь. Красногвардейцы залегли в канаве под прикрытием кустов и открыли огонь.

Ялонен знал, что против них дерутся прославившиеся своей жестокостью лапуасцы, возглавляемые Лаурила и его сыном. Батраки Лаурила были по-собачьи преданы своим хозяевам. У лапуасцев силы были, видимо, тоже на исходе, и Лаурила сообщил командованию белых, что наступать они больше не могут. В ответ на это связной принес приказ ни в коем случае не прекращать наступления. Деревней Лянкипохья необходимо овладеть во что бы то ни стало.

Суровое лицо старика Лаурила помрачнело: «Ничего не поделаешь, попытаемся еще раз».

И вот Лаурила снова поднял людей и сам повел их в атаку. Сын бежал с ним рядом, стараясь сдерживать отца. Но старик не обращал на него никакого внимания. Утопая в вязком снегу, он озлобленно бежал вперед и мысленно призывал на помощь Христа. Он умолял его помочь им на этот раз. Один-единственный раз в жизни...

Вдруг Юкка услыхал рядом чей-то испуганный возглас:

— Это лапуасцы!.. Идут прямо на нас...

— Пусть идут!.. — голос Ялонена задрожал от негодования. — Больше огня и меньше паники!

Он приподнял голову, но так и не разглядел, кто из цепи бросился бежать прочь.

— Ложись! — крикнул Юкка, но охваченный страхом человек едва ли расслышал его команду. Пригнувшись, он убегал все дальше.

Среди снежных сугробов бойцы цепенели от холода. Вырытые в снегу окопчики грозили для многих стать могилой. Выстрелы белых раздавались все ближе.

— Перкеле!.. Я больше не могу... Я окоченел!..

Юкка увидел, как кто-то опять поднялся и, пошатываясь, направился к дороге. Но едва он распрямился, как его свалила пуля.

Фингерус и Кярияйнен закрепились справа, на пригорке, с которого вся местность хорошо простреливалась. И вот их пулемет оглушительно заговорил, разметая цепи лапуасцев, все ближе подступавших по снежной целине.

Пули свистели уже совсем рядом. Юкка пригнул голову. Но тут замолчал их пулемет. В томительном ожидании прошло несколько минут. Ялонен огляделся и увидел, как Аки с Кярияйненом тянут пулемет к сараю на лесной опушке. С ними был и парень из Пори.

Гранаты белых рвались уже у самых окопов. Красногвардейцы отстреливались, выжидающе поглядывая в сторону пулемета. Наконец он снова затрещал, подкашивая лапуасцев с фланга короткими, но меткими очередями. И тогда со стороны белых раздался испуганный крик:

— С Лаурила беда! На помощь, ради бога! Лаурила упал...

Этот вопль разнесся далеко вокруг.

Кто-то подполз сзади к Ялонену. Юкка оглянулся и увидел Карпакко. Тот был весь в снегу.

— Пришлось помочь одному товарищу, — пояснил Аукусти.

— Кому?

— Не из наших он. — Аукусти с минуту помолчал, а потом добавил: — Меня тоже малость царапнуло в руку.

Левая рука Карпакко была перевязана какой-то тряпкой. Винтовку он все же держал крепко, и Юкка ничего не сказал ему, хотя раненых надо бы отправлять в тыл. Ялонен пополз вперед. Карпакко тоже. За ними поднялась вся рота. И не было уже в людях страха перед лапуасцами.

Зимние сумерки сгущались быстро. Ялонен вдруг испугался, как бы их пулемет по ошибке не открыл огонь по своим. Он повернулся, чтобы подать пулеметчикам знак, но те уже спешили к ним на помощь.

— А ну огонька, ребята! — подбодрил их Юкка.

Белым так и не удалось овладеть деревней Лянкипохья. На подходах к ней на ночь были выставлены надежные караулы. Рота Ялонена получила приказ отойти в деревню и отдохнуть. И по мере того, как бойцы отогревались, снова начинали звучать шутки и смех, словно недавней смертельной опасности и в помине не было.

— Знаете, ребята, а ведь наша волна — это такая новинка, что ее и в Германии еще не знают. Даже егеря.

— А кто ее изобрел?

— Мы с Эйккой, — усмехнулся Фингерус.

— Вы? — удивился Анстэн.

Разговор привлек к себе внимание. Фингеруса слушали с легкой усмешкой, но все-таки охотно.

— Да, это ценнейшее изобретение. И как только мы до него додумались — сам удивляюсь. Залегли, понимаешь, лахтари за бугор, и ничем их оттуда не выманишь... И тогда мы решили стрелять волнами — одна очередь повыше, другая пониже, одна повыше, другая пониже... И до того ловко это стало получаться, ну будто свинцовый ливень. Тут же лахтарям нет спасения...

Пулеметчики шутили и веселили других, а еще какой-нибудь час назад им было не до смеха. Пулемет замерзал на морозе... И каких трудов стоило заставить его заговорить — знают только те трое, кто отогревал его своим теплом.

Для убедительности Фингерус даже показал руками, как они направляли пулемет, а Аки махал в воздухе, изображая волны.

— Я жму изо всех сил, а Эйкка наводит пулемет... Точно? — и он хитро подмигнул Кярияйнену. — Пули сами собой подцепляли лахтарей, как на крючок...

— Ясно. Как на рыбалке, — довольно кисло протянул Анстэн. Но в комнате уже раздался хороший, здоровый смех. К тому же все отлично знали, как надежно чувствуешь себя в цепи, когда рядом строчит свой пулемет.

Аки был сегодня в ударе. Он без конца шутил, перемежая добрый вымысел со смешной былью, подтрунивая над другими и над самим собой. Настроение у него было самое что ни на есть добродушное, и все же с парнем из Пори у них вышла ссора.

Тот тоже начал зубоскалить. Уткнув лицо в ладони и упершись руками в стол, он говорил Кярияйнену:

— Если бы ты меня по-настоящему уважал, ты бы сейчас приготовил мне жареную индейку с суфле. А впрочем, вы знаете, что такое суфле? И хорошо бы приправить его восточным душистым горошком...

— У тебя и от простого-то гороха тяжелый дух, — вставил Анстэн.

— Я говорю об ароматах. Известно ли вам, что такое ароматы и откуда они исходят?

— Известно и даже очень. Эти твои ароматы частенько ударяют нам в нос.

— Святая простота! Объясни ты им, Эмели, что значит аромат.

Парень из Пори имел обыкновение называть всех Эмели.

— Какой я к черту Эмели? — возмущенно отозвался Аки.

— Это не имеет значения.

— Ах, не имеет значения, черт побери. Так запомни же: если ты еще хоть раз назовешь меня Эмели, то больше тебе не придется рта раскрывать... Да, да, и не смотри на меня. Я тебя предупредил.

Парень из Пори немного струхнул. Он принял все за чистую монету. Тем более, что впервые видел Фингеруса таким злым.

— Ну, ладно, ладно, Ахиллес Фингерус, — пошел он на попятную, нарочито растягивая последнее слово.

— Ну то-то... А то я подумал, что ты по-доброму не смыслишь, только по-плохому... Ан нет, расслышал.

На эту тему парню говорить явно не хотелось, и он перевел разговор на другое, завернув для начала длинную, замысловатую фразу:

— Позвольте мне заметить при всем моем почтении к вам, что вы несколько заблуждаетесь относительно вашей стрельбы волнами...

Он нацеплял фразы одну на другую, словно хотел показать, как вычурно можно, говорить о самых простых вещах. Это был своего рода реванш, хоть небольшое превосходство над Фингерусом.

— Очень может быть, — отозвался Аки, терпеливо выслушав длиннейшее изречение, сооруженное изобретательным парнем. — Заблуждаться мне иногда случается, — согласился Аки, широко улыбаясь.

— А теперь я осмелюсь напомнить, не приступить ли нам совместными усилиями к мероприятиям по ликвидации чувства голода...

— Ты хочешь сказать, что пора поесть, не так ли?

— Именно. И поскольку ваши природные дарования по этой части настолько бесспорны, то состояние моего желудка вынуждает меня просить вас...

Не дав парню закончить, Фингерус громко принялся хвалить его:

— Хоть раз-то ты прав на все сто, — и с этими словами Аки приятельски похлопал собеседника по плечу. Парень довольно рассмеялся, но тут Аки внезапно схватил его за пояс и, легко приподняв, одобрительно сказал:

— А ты хороший парень. Люблю таких. Особенно, когда они слушаются умных людей.

Миновали страстной четверг и длинная пятница... Впереди пасха.

Но нынче пасха была безрадостной, без куличей и семейных торжеств.

Не было ни времени, ни возможности подумать о празднике.

— Улыбнулись нам в эту пасху куличики... — произнес кто-то.

Они брели по дороге, усталые и сонные. Ночью выпал снег и под ногами чавкало грязное месиво. Ноги у всех насквозь промокли.

— Как это там у Христа было? Неделю постились, потом праздновали пасху и ели куличи. А как в ваших краях?

Эсколини старался поддержать разговор с Аки и Анстэном, но старик взглянул на уроженца из Саво и проворчал:

— Куличи-то? У нас их тоже пекут. А то и в магазине покупают.

— А мы всегда сами делаем...

Дорога поднималась в гору. Шагать было очень скользко и тяжело. Впереди маячила церковь. Анстэн запыхался, но продолжал говорить:

— И ведь этот обычай пошел, говорят, от Христа. За столом торжественно разламывали большой караваи и всех голодных приглашали вкусить от него. Так отмечали на небесах пасху или, как ее называли, праздник освобождения, чтобы народ Израиля вернулся на свою обетованную землю. И при этом всегда говорилось: сегодня живем рабами, завтра свободными! И пелись благодарственные гимны: «О осанна, сын Давида!»

— Откуда ты все это знаешь? — удивился Фингерус.

— Откуда? — усмехнулся Анстэн. Вопрос явно польстил самолюбию старика. В удивленном тоне товарища сквозило почтение. — В книгах об этом рассказывается. Довелось мне на своем веку кое-что почитать.

Дорога забирала все круче, и все тяжелее становился шаг. Направо за каменной оградой темнело кладбище, а посреди деревни высилась серая церковная колокольня. Вдруг грохнули, загудели колокола. Первые удары, раздавшиеся почти рядом, заставили вздрогнуть от неожиданности и поплыли над округой тяжелым металлическим звоном: бом... бом... бом... Все торопливее, все громче.

— Гудят, проклятые, как назло, — мрачно проговорил Карпакко. — Что за радость у них такая?

— Пасхальное воскресенье, будто не знаешь.

— Им теперь весело. Радуются небось, что нам досталось...

— А сами проповедуют: мол, будьте братьями во Христе, не притесняйте слабых.

— На хрена попу справедливость и законы! Крови они сейчас жаждут, вот чего, потому и проповеди у них теперь пошли об усмирении.

— И этот звонарь — ни дна ему ни покрышки — тоже наверно молит господа, чтобы тот послал на нашу голову карающий огонь...

— Ну, огонька-то они нам подсыплют, — произнес Эсколини. — Если не здесь, то под Тампере непременно.

Трезвонили пасхальные колокола. Где-то мирно справляли старинный обряд. Где-то усаживались за стол, принимаясь за праздничное угощение. Где-то жарко молились. Кто за что, кто за кого. Но больше всего церковники молили бога о поражении красных, о победе белых, о скором взятии Тампере и о помощи от немцев.

Колокольный перезвон слился в единый гул... Все глуше, все тревожнее, все надрывнее лился он из открытых ставен колокольни. Звонарь злорадно поглядывал оттуда на дорогу, на длинную вереницу красногвардейцев, устало отступавших к маленькой железнодорожной станции.

...Бом, бом, бом!

Со стороны железной дороги донеслась стрельба, хотя никаких боев там не должно было быть. Оказалось, что это бронепоезд красных остановился невдалеке. Железнодорожный путь был впереди разрушен, там срочно велись ремонтные работы.

Фронт был прорван, и поток красногвардейцев устремился лавиной к Тампере. Станция Оривеси находилась уже в руках белых, но отдельные отряды Красной гвардии все еще прорывались с боями с севера. Оттуда шел и этот бронепоезд, которым командовал Кокко.

Белые, захватив Оривеси, хвастливо заявляли, что теперь ни один пуникки[12] не проскользнет сквозь их посты. Они разобрали во многих местах рельсы и выставили вдоль полотна свои пикеты. Но красный бронепоезд упорно пробивался вперед, отстреливаясь от наседавших врагов и ремонтируя разобранную дорогу под огнем противника. Обстрелянный, опаленный бронепоезд рвался к своим. Вблизи маленькой станции рота Ялонена подсела на бронепоезд Кокко. Костяк отряда Кокко составляли рабочие Восточной табачной фабрики Хельсинки. Это были люди разных профессий — слесари, грузчики, дорожники, ремонтники. В конце поезда шла платформа с рельсами, шпалами, болтами, ломами, лопатами...

Помощником Кокко был Сааринен, очень энергичный человек. Вот он под прикрытием огня спрыгнул с подножки и первым побежал к развороченному участку дороги. За ним, пригнувшись и таща инструмент, потянулась цепочка красногвардейцев. В эти считанные минуты решались судьбы многих людей, прикрывавших сейчас своим огнем товарищей. Ремонтники трудились так же геройски, как и сражались — не на жизнь, а на смерть. Глухой лязг сдвигаемых рельсов сменился быстрым перестуком молотков...

Красногвардейцы вели пулеметный огонь из-под бронепоезда, чтобы ребята могли закончить ремонт. Дорога восстанавливалась.

Но вот все готово. По вагонам! И бронепоезд осторожно минует наспех отремонтированное место и понемногу набирает скорость. До следующей вынужденной остановки.

В голове поезда было два паровоза. Первый уже выведен из строя, топки в нем давно погасли, а машинист с кочегаром погибли. Их окоченевшие трупы покоились в вагоне для команды. Второй паровоз был надежно защищен толстыми досками, мешками с песком и листовым железом. Толкая перед собой разбитый, пустой паровоз, он со скрипом тянул бронепоезд. Микко Кокко ехал на этом втором паровозе. И бронепоезд пробился сквозь цепи белых. Пробился наперекор врагу. Укрывшись за железнодорожным полотном, лахтари грозились взять красногвардейцев в плен. Но прокопченный, израненный бронепоезд, пыхтя, двигался вперед, оставляя за собой километр за километром. Жарко, с сердитым свистом дышал паровоз, и ничто не смогло остановить его.

ТАМПЕРЕ В ОГНЕ

I

Когда во второй половине марта редактор Эту Комула прибыл из Хельсинки в Тампере, он ужаснулся: настолько угрожающей была сложившаяся там обстановка. Комула ходил по городу, побывал в штабах и местах размещения отрядов Красной гвардии.

Город был переполнен, а люди все прибывали со стороны Мессукюля. Многие отряды тут же направлялись на передовые, жалкие остатки потрепанных частей и разрозненные группы растекались по домам или попадали на караульную службу. В разговорах нередко прорывалось желание сбежать куда-нибудь... Время от времени это пестрое людское море волновалось и гудело, ободренное известиями о том, с какой отчаянной яростью оборонялись под Тампере красные. Белые прорывались там ценой огромных потерь. Вот только что Комула выслушал рассказ очевидцев про бои за деревню Лянкипохья.

Такие рассказы немного поднимали в людях боевой дух, но в целом в Тампере царило смятение, которое легко могло вылиться в панику, в трусливое бегство. Самым страшным было то, что главный штаб бездействовал. Влияния его совершенно не ощущалось. Он был словно парализован. Начальник штаба Вастэн — человек по натуре тихий, безвольный — все эти дни вместе с Хюрскюмурто находился где-то у Мессукюля. Хаапалайнен был отозван из штаба, а Эйно Рахья уехал в Хельсинки за подкреплением.

Вечером Комула заказал разговор, с Хельсинки, с Советом народных уполномоченных. Комула подробно рассказывал о своих впечатлениях от Тампере. Но говорить обо всем открыто было рискованно — могут подслушать. Поэтому Комула, стараясь соблюдать предосторожность, подчеркнул, что положение в Тампере очень тревожное и требует самых срочных мер.

На следующий день в Тампере прибыли народные депутаты Юрье Сирола и Отто Куусинен. Их приезд приободрил бойцов, заставил подтянуться.

По инициативе Сирола и Куусинена было срочно созвано совещание командиров Красной гвардии, представителей штабов и прочего военного начальства. На совещании обсуждалось положение на фронте, и организация оборони Тампере, был разработан план действии и сформирован новый штаб Красной гвардии. Командовать фронтом назначили Гуго Салмела. До этого он возглавлял западный участок фронта и проявил себя смелым, энергичным организатором.

Основные силы были брошены в район Оривеси и Мессукюля. Но удержать в своих руках железную дорогу на Хельсинки все равно не удалось. Через несколько дней белые стремительно пробились на станцию Лембала. Связь с югом была теперь прервана. Тампере оказался полностью отрезанным, и кольцо блокады день ото дня сжималось все сильнее. Лембала оставалась в руках белых — попытки отбить станцию не привели к успеху. Рахья с подмогой так и не смог прорваться с юга сквозь белые заслоны.

И если в первые дни Комула наблюдал в городе беспорядок и панику, то теперь он видел, как быстро водворялся боевой порядок. Новый командующий работал без устали, и его пример воодушевлял других. Защита города была организована, и когда белые попытались овладеть городом с востока, перед ними встала прочная стена обороны. Комула видел, какая огромная сила заключена в рабочих руках, руководимых энергичными, деловыми людьми.

Гуго Салмела был родом из Котки, по профессии портовый рабочий, а по призванию талантливый актер. Больше десяти лет он выступал на сцене Рабочего дома в Котке, а в последние годы руководил рабочим театром. Комула вначале сомневался, справится ли Салмела с организацией обороны, но вскоре убедился, что этот блондин с открытым взглядом стальных глаз отлично подходил для своей новой должности. В словах его звучала уверенность, ему целиком доверяли. В тех условиях это означало очень много. В накаленной обстановке боевых дней из рядов красногвардейцев выдвигались военные таланты, которыми трудовой народ мог по праву гордиться.

Комуле хотелось поближе познакомиться и поговорить с Салмела, но пока он решил не мешать ему и не отрывать от дел. У Салмела и без него было достаточно хлопот. Со склона горы Ратины к суконной фабрике и далее мимо казарм к лесному массиву Калева протянулась от дома к дому, от забора к забору линия обороны. Белые об этом не подозревали, но зато очень скоро почувствовали на своей шкуре.

Вернувшись из города, Комула зашел в штаб узнать новости. Там собралось много народу, все были усталые, раздраженные. Салмела стоял у телефона и настойчиво крутил ручку. Связи с Хельсинки не было. На звонки все время отвечала какая-то промежуточная станция, но связаться с Хельсинки так и не удалось. Салмела кричал в трубку, поглядывая с укором на окружающих, словно говорил: «Ну что же вы сидите?! Действовать надо. Дорога каждая минута».

В Тампере решалась судьба красной Финляндии. Бои за город уже начались. Жестокие сражения велись возле Мессукюля и в предместьях Тампере. Грохот орудий раздавался и со станции Сиуро.

Если выстоит Тампере, то выстоит и трудовой Хельсинки, и Совет народных уполномоченных сможет удержаться у власти, и белые не пройдут тогда на юг. Если же Тампере падет, то связь красного правительства с Выборгом и с востоком будет прервана. Это приходилось разъяснять людям снова и снова.

Отворилась дверь, и в штаб вошел возбужденный красногвардеец. Остановившись у порога, он обвел присутствующих вопросительным взглядом:

— Кто тут будет Салмела?

— Я. А что?

Продолжая держать в руках телефонную трубку, Салмела повернулся в сторону вошедшего. Тот назвался связным и сообщил, что войска красных отступают с запада по железной дороге от Пори. Оставив с боями станцию Сиуро, они вошли в черту города. Командиры послали связного узнать, как действовать дальше.

— Как действовать? — глухо переспросил Салмела. — Вам же было приказано удерживать Сиуро. Ничего страшного там пока не произошло.

— Произошло, значит, раз решили отойти. Пошли даже такие разговоры, что белые уже хозяйничают в Тампере.

— Не хозяйничают, как видишь. И не скоро будут, если соберемся с силами и дадим им отпор.

Комула стоял, опершись плечом о теплую печь-голландку из пестрого изразца. Он чувствовал беспомощность штаба. Что-то угнетающее было и в тяжелом молчании, с каким все эти усталые, несколько суток не спавшие люди слушали разговор.

Присев на краешек стола, Салмела принялся подробно расспрашивать связного, сколько у них людей и оружия, какое у бойцов настроение, каковы силы белых и откуда они наступают.

Связной долго и обстоятельно рассказывал. Его не перебивали. В конце связной еще раз повторил:

— Так что мы стали побаиваться... что другие уже отступили, а мы остались в мешке.

— Отступать отсюда некуда. Тут будем драться, драться крепко. И еще неизвестно, пройдут ли белые. Это будет зависеть от нас. Не пройдут, если не пропустим...

Салмела хотел добавить: «и если немцы не высадят на юге десант», но не сказал этого.

— Драться, драться надо. И выполнять приказания штаба. Иначе дело не пойдет, — произнес Салмела твердым тоном.

— Вам-то здесь хорошо кричать и приказывать, — недовольно проговорил связной. — А там другое дело, когда лахтари прямо на голову садятся...

— Ну что ж, давай поменяемся местами, — спокойно ответил Салмела, глядя в упор на связного. — Я готов пойти туда, на передовую, и охотно займу в строю свое место. Если, по-вашему, там трудно, а здесь легко...

Связной смущенно вертел в руках меховую шапку, не отрывая от пола глаз. Потом он посмотрел на Салмела, надевавшего пальто.

— Вы тут действуйте, а я схожу в Эпиля, — сказал Салмела и отправился со связным.

Раньше Комула с удовольствием бывал на рабочих собраниях. Обычно там долго спорили, прежде чем принять какое-то решение. Сейчас же, подумал он, во имя революции такие собрания надо запретить. Даже правильные действия начальства нередко вызывают у подчиненных долгие разглагольствования и разбирательства. От них один только вред. В военное время нужны военные методы руководства, нужна дисциплина.

II

Окна многих домов зияли темными дырами... Здания содрогались от грохота орудий, и тогда из окон со звоном летели стекла. Кое-где окна были заделаны рогожей, кое-где наглухо заколочены досками. Где-то на окраине полыхало пожарище, разнося над городом едкий дым.

Комуле было обидно и грустно сознавать, что трудовой, пролетарский город стал местом кровопролитных боев. Тампере, одни из самых славных рабочих центров Финляндии, красивое место на узеньком перешейке меж двух озер. На север от него простирается огромное озеро Нясиярви, а на юг вытянулось длинное Пюхяярви.

Озера были сейчас покрыты льдом и снегом, и только быстрая река Таммеркоски бурливо несла свои воды через весь город, ныряя по пути под три больших моста. Потоки черной, плотной воды взбивали у заснеженной прибрежной кромки крутую желтую пену.

На берегах Таммеркоски — более ста фабрик и заводов. Притулившись к воде, они теснили друг друга, образуя сплошную стену заводских корпусов. Нигде больше не вздымались в Финляндии так густо заводские трубы.

В Тампере впервые в Финляндии закрутились прядильные машины, первая бумагоделательная машина перемолола щепу, здесь задышала жаром первая в стране домна, а люди, работавшие на этих фабриках и заводах, постепенно крепли, сплачивались и учились бороться.

Комула много раз бывал в Тампере и хорошо знал город. В Тампере было проведено много крупных рабочих собраний, здесь были основаны многие рабочие союзы и организации, здесь собирались первые сходки торппарей, здесь провозглашено создание профсоюзов Финляндии.

И уже не раз звучал в Тампере боевой клич, обращенный к рабочим всей страны, к трудовому крестьянству, ко всем неимущим и угнетенным. Здесь выпестовалось, например, красное воззвание 1905 года. Десять недель бастовали тогда рабочие на фабриках и заводах Тампере, и полицейским не удалось защитить штрейкбрехеров.

Три с лишним столетия назад грозный, жестокий Клаус Флеминг пришел в эти места, чтобы подавить крестьянскую «дубинную войну». Во главе «дубинпиков» стояли Якко Илкка и Пентти Поуту. Восставшие были повешены, их дома сожжены, скот угнан. У порогов водопада Таммеркоски стояло тогда всего четырнадцать домов, восемь из них осиротели.

Теперь к городу подходили другие палачи, их называли белыми. Вот и встали друг против друга — Гуго Салмела с Красной гвардией и Маннергейм со своей белой армией.

Но теперь против белых выступала уже не прежняя крестьянская масса, вооруженная дубьем да вилами, а организованный рабочий класс, вставший с оружием в руках единым фронтом. Рабочий класс Финляндии был, правда, еще молод и неопытен, но он уже осознал свои силы и выставил свои требования. Пока он проходил только школу вооруженной борьбы, но быстро набирался умения и опыта. Наглядным доказательством тому была оборона красного Тампере.

Комула поднялся на второй этаж технического училища, классы которого были превращены в казармы. Снизу, из штаба, постоянно доносился шум: хождение и не умолкавшие ни днем, ни ночью разговоры. Комуле не спалось. Он долго простоял у окна, вглядываясь в ночь. Морозный ветер рисовал на стекле причудливые узоры, напоминавшие диковинный лес.

Окно выходило на озеро Нясиярви. Там было темно и пустынно, и лишь изредка отблески разрывов освещали, подобно зарницам, снежную мглу. Гулким эхом отдавались в городе далекие взрывы. «До чего же удивительна природа, — думал Комула. — На берегах Ледовитого океана нет никаких лесов, только ледяные утесы да скалы, а вода тяжелая, чёрная и соленая.

Там и узоры-то на стеклах, поди, совсем другие. А интересно бы посмотреть, какие же... Наверно, волны и ледяные горы...»

Потом мысли Комулы перенеслись в Хельсинки, и на душе у него сразу стало тревожно. «Что творится сейчас в Совете? Ведь немцы начали высадку». Это был нож в спину рабочим. Комула вспомнил, как однажды перед отъездом из Хельсинки он шел на вокзал за газетами и услыхал там разговор о скором вторжении немцев.

Уже тогда ходили слухи, что германский император обещал направить в Финляндию карательный корпус. Было также известно, что председатель сената Свинхувуд специально для этого ездил в Германию. Теперь обещанный корпус прибыл. Германский империализм собрал свои силы для удара по красной Финляндии.

Кое-кто в Финляндии ожидал прихода немцев как манну небесную, простаивая дни напролет у окон своей хельсинкской квартиры и с напряженным ожиданием глядя на Финский залив — не появится ли на горизонте долгожданный дымок парохода, не покажутся ли на рейде немецкие военные корабли. Говорят, Юхани Ахэ и Эйно Лейно тоже ждали. «Пусть теперь порадуются приходу немецких освободителей», — горько усмехнулся Комула.

Из крупных писателей, пожалуй, только один Рантамала до конца сохранил верность идеалам борьбы. Он, не раздумывая, пришел в редакцию газеты «Тюёмиес» и тем самым определил свое место в борьбе. С тех пор его статьи появлялись в каждом номере газеты.

Рантамала видит далеко вперед и трезво оценивает обстановку. Это проступает в каждой его статье. «На пороге гибели», — писал он совсем недавно. Эти строки показались тогда Комуле слишком мрачными, и он сказал об этом Рантамале. Тот только усмехнулся и односложно ответил:

— А разве это не правда? А если немцы ударят?

И вот немцы высадили десант в Ханко и Ловизе. Вооруженные до зубов немецкие солдаты двигались с юга на Хельсинки и Лахти.

Статьи Рантамала надолго останутся в финской литературе, чем бы ни окончилась борьба. В этом Комула уверен. В таких раздумьях Эту сел писать для «Тюёмиес» отчет о положении в Тампере.

III

Кругом, куда ни посмотри, одна темнота. Вечернее небо дрожало от гула, вспыхивая кое-где огнем выстрелов и взрывов.

Комула ждал возвращения Эйно Рахьи. Он передал с ним письмо Селье, а она наверняка пошлет с Эйно ответ.

Комула любовался чудными плакучими березами возле дворца Нясилинна. Как они красивы и непорочно чисты в своем снежном уборе, посреди грохота и боев.

В эти трудные дни обороны Тампере Эту хотелось писать Селье каждый день, писать что-нибудь очень хорошее.

Она приехала недавно из Америки навестить родные края, да так и осталась в Финляндии, когда положение в стране стало обостряться. В душе Комулы проснулось давнее, дремавшее чувство, и он снова всем сердцем привязался к этой моложавой и удивительно бодрой женщине.

Было уже поздно, когда Комула вернулся с прогулки. Попросив у вахтера керосиновую лампу, он сел писать Селье письмо. Он должен написать ей так, чтобы она поняла, по ком он тут скучает и кого часто вспоминает.

«Я только что вернулся оттуда, где красногвардейцы мужественно защищают красный Тампере. Я шел заснеженной дорогой и по пути увидел печально стоящие березки. Я долго любовался ими и вспоминал тебя...

Березка — самое красивое и самое застенчивое дерево у нас на севере. Сколько ни обошел я лесов, сколько ни перевидал я деревьев, сколько ни любовался ими, — красивее березы не видывал.

Красота ее не броская, но зато по весне, одевшись молодой листвой, березка горит изумрудом, а осенью вся полыхает золотом и багрянцем.

Но это ненадолго, это только по праздникам. В будни же березка одевается сдержанно, в простой зелено-белый наряд. И ни ягоды ее не красят, как подружку-рябину, и нет у нее таких больших, красивых красных листьев, как у соседнего озорника-клена. Не знает она и пышного, белопенного наряда, которым так гордится по весне невеста-черемуха, источая вокруг себя пряный, манящий запах.

И все-таки береза — любимое дерево у нас на севере. Она украшает собой чуть ли не каждый двор, а березовые аллеи наших деревень! Сколько в них прелести!

Березку у нас ласково называют девушкой за стройный, по-девичьи красивый стан. Ее белоснежное тело сверкает чистотой, а маленькие черные полосочки будто для того и созданы, чтобы подчеркнуть нетронутую белизну ее ствола...

Красивее всего береза в тот ясный весенний день, когда новый, еще липкий листик только народился, и солнце щедро ласкает молодую листву и набухшие сережки. Сколько свежести и зеленого блеска в юной березке! Даже воздух вокруг нее весь напоен каким-то особым ароматом.

А как хорошо человеку подружиться с березкой! В детстве нигде так весело не игралось, как во дворе под березами... Шли годы, выросли березы. Дети стали взрослыми, но они по-прежнему любят отдохнуть после трудового дня во дворе под шелестящей листвой...

Тампере зажат в огненном кольце, но березы на горе Няоилинна стоят девственно прекрасные. Так и ты стоишь все время перед моим мысленным взором, даже в эти дни, когда борьба накалена до предела.

Как-нибудь потом, в будущем, когда отшумят и утихнут эти бои, я хотел бы посадить березки вокруг своего дома, чтобы любоваться ими в редкие часы отдыха. Зимой я поглядывал бы на них в окно и мечтал о теплом лете.

А когда под лучами мартовского солнца растаял бы снег на моих березках, тогда я стал бы ждать вестников весны — скворца и жаворонка. И тогда я не уставал бы повторять, как когда-то в детстве: от жаворонка до лета — месяц привета...

Тогда я точно знал бы, что скоро в наш северный край придет лето, а летом всегда легче, привольней дышится.

Так я думал, любуясь березами. Ты, наверно, догадываешься, какая тоска меня гложет, и, мне хочется, чтобы ты прочла мои мысли меж этих строк».

Эту Комула ни за что л никому на свете не хотел бы признаться в том, что он при свете керосиновой лампы, в пустом холодном классе, пишет окоченевшей рукой такие строки во фронтовом городе, намертво зажатом белой блокадой. Поэтому он приписал в конце письма:

«Р. S. Ни в коем случае не показывай этого никому в редакции. Ни Валпасу, ни Рантамала, а то начнут язвить, что не лень человеку писать всякую белиберду в такие горячие дни. Это написано только для Тебя. Эту».

Комула запечатал письмо в конверт и на следующее утро опустил его в почтовый ящик, но письмо это так и не дошло до адресата.

IV

Над городом сгустились апрельские сумерки. Небо на западе нежно розовело, предвещая по приметам стариков морозную ночь.

По дороге из города одиноко шагал маленький путник, Мальчишка миновал уже кладбище, когда кто-то заметил его.

— Смотри, каков сорванец...

Парнишку окликнули, но тот или не слышал, или не обратил внимания на зов. Он даже не обернулся. В воздухе рвались снаряды и гулко ухали выстрелы, а маленький человек упрямо семенил мелкими, но решительными шагами.

— Давай назад! — крикнул ему Аки, поднявшись во весь рост. Но мальчик, укутанный в большой теплый платок, продолжал идти по дороге.

Тогда Аки перемахнул через забор, подбежал к мальчонке и схватил его под мышку. Несколько прыжков, и вот он уже через каменную ограду протягивает парня товарищам.

Под платком оказалась шапочка с голубыми ленточками, завязанными под подбородком. Ребенок удивленно оглядывал незнакомых мужчин. Ему дали выпить теплый кофе. Грязные маленькие ручонки сжали кружку... Мальчик пил жадно, взахлеб, а глазенки поверх края кружки посматривали на дяденек с некоторой робостью и детским любопытством.

— Сколько же тебе лет? — Пять. — А куда ты идешь? — К бабушке. — А где твоя бабушка? — Там, — и мальчик повернулся, махнув рукой в сторону дороги.

Когда у него спросили, где его мама, мальчишка заплакал. Про маму и про свой дом он ничего не знал. Ребенок был очень голоден, и по всему было видно, что в свои пять лет ему довелось пережить что-то страшное.

— Не плачь, малыш, — сказал Карпакко и взял мальчика на руки. Он отнес его к костру обогреться. Вместе с ранеными парнишку решили отправить обратно в город.

Под вечер Тойво зашел в школу к Миркку. Временно там разместился госпиталь и перевязочный пункт.

Миркку рассказала ему про какую-то Алму-Софию, барышню из Турку, которой она помогала ухаживать за ранеными. Тойво сам не знал ее, но по рассказам Миркку она была замечательным человеком.

Миркку все время говорила о ней с таким восторгом и обожанием, что и Тойво проникся к ней уважением.

В школе Тойво увидел высокого красногвардейца из Хельсинки, которого он видел тогда на бронепоезде. Сейчас тот лежал бледный от потери крови. Осколком ему оторвало левую руку по самое плечо, и Миркку с какой-то женщиной перевязывали рану.

На небе ни звездочки. Наступил неприметный вечер. В городе необычно горько пахло дымом, кругом полыхали пожары.

Было очень тяжело шагать среди пожаров, которые никто не торопился тушить. И только кое-где люди пытались залить водой горящие дома.

Пробираясь мимо могил, Тойво спешил на противоположный конец кладбища. Эта дорога была ему уже знакома. Красногвардейцы отдыхали вокруг костра. В танцующих бликах огня все они показались Тойво усталыми и обросшими. Так оно на самом деле и было.

Аки как раз подошел перекусить, ища себе место у костра. На углях стоял чей-то медный кофейник, и все терпеливо ждали, когда он закипит.

— Хоть и некогда, а поесть надо, — сказал Аки, усаживаясь рядом с Анстэном. — А ты кофейку ждешь?

— Жду, как видишь... Чашка горячего кофе не помешает... перед вечным сном, — мрачно ответил старик.

— Ну, что это ты так?

В подобной обстановке обычно не принято говорить о смерти. Но Анстэн не очень-то считался с условностями.

— Интересно знать, сколько нас навсегда уснет... пока настанет новый день...

Аки с аппетитом уплетал за обе щеки вкусный картофельный суп. Оглянувшись, он увидел Тойво.

— Ага, появился. Где ты пропадал? Небось за девчонками ухлестывал?

Мужчины посмотрели на Тойво, но тот молчал. Зато Анстэн, вставил:

— Теперь, я думаю, не до девчонок...

— Ну, нам-то, старикам, конечно, а им, молодым, чего ж... — со смехом заметил кто-то.

Тойво протянули походный котелок с супом, и он отошел в сторону. Анстэн, ведавший у них кофейником, налил ему чашечку кофе. По нынешним временам это было неплохо, но Тойво вдруг вспомнился недавний случай с лошадью, и его стало мутить.

...По дороге тянулся отступавший обоз. Разорвавшимся снарядом опрокинуло одну из повозок вместе с лошадью.

Лошадь беспомощно вытягивала шею, пытаясь встать, потом коротко и тревожно заржала, словно звала кого-то на помощь. Идущие сзади лошади испуганно шарахнулись в сторону. Возчика насмерть придавило тяжелой повозкой. Лошадь же все билась в судорогах, пока Мартти Вяхяторппа не вышел на дорогу и выстрелом в упор не избавил бедное животное от бессмысленных мук. Это почему-то отчетливо представилось сейчас Тойво, и его передернуло.

Уже который день Тампере был охвачен огнем. Языки пламени неукротимо продолжали свой колдовской танец, разбрызгивая в темноте тысячи мелких искр. Где-то в отдалении постоянно грохали взрывы. Пробираясь между могилами, санитары выносили раненых. Сперва вся эта жуткая обстановка пугала Тойво. Но человек ко всему привыкает, и Тойво тоже привык.

Красногвардейцы грелись у костра, когда Ялонен вернулся из штаба. На пего устремились усталые, полные немого вопроса взгляды. Анстэн встал и сразу спросил:

— Идет ли помощь с юга? И что слышно про Рахью?

— Наверно, нет. Путь отрезан.

Все молча уставились в костер. Те, что стояли поближе к огню, прикрыли глаза руками от жаркого пламени.

— Да-а, одним нам против них не устоять, — сказал кто-то и поглубже натянул на уши шапку.

Юкка словно раздумывал, сказать или нет? Анстэн уловил это и ожидающе взглянул на Ялонена.

— Так вот, — выговорил наконец Юкка, — случилось несчастье. Главнокомандующий Салмела... погиб.

— В бою?

— Нет, несчастный случай.

Юкка чувствовал, что люди ждут от него подробностей, но ему было трудно оторвать от костра глаза. Новость была воспринята как дурное предзнаменование.

— Так что же за несчастный случай?

— Этого только и не хватало...

— Разбирали гранаты... И вот... по неосторожности, — пояснил Юкка. — Словом, несчастный случай.

Ялонен и сам точно не знал, как все это произошло. Известно было лишь, что Салмела умер от разорвавшейся гранаты, то ли в госпитале, то ли по пути туда.

Еще вчера ночью Салмела говорил с Юккой по телефону. Он был совершенно спокоен и пообещал отпустить роту Ялонена на отдых, как только сформирует новый отряд. Как и всегда, Салмела был в этот день очень энергичен: он выслушивал различные донесения и рапорты, отдавал распоряжения, размещал людей, распределял патроны и перевязочный материал. Так Юкке рассказали позднее в штабе. Удивительный это был человек, умевший заправлять делами и воодушевлять других. И теперь его вдруг не стало. Не стало Гуго Салмела, боевого командира.

Вопрос об отдыхе отпал сам собой, и Юкка не обмолвился об этом ни словом, хотя специально из-за этого и ходил в штаб.

— Ну как же они так... Смотреть надо было, — растерянно, с укором проговорил Анстэн.

— В самый критический момент, и такой случай...

— Кто же там теперь командует?

Этого Юкка не знал. Горевать и сокрушаться времени не было. Нужно держаться, крепиться изо всех сил, чтобы выстоять. Грохот боя слышался все ближе и все отчетливее.

— Ложись! — раздалась команда. — Все по местам!

В один миг полянка опустела. Черный, задымленный кофейник остался сиротливо стоять у затухающего костра. Красногвардейцы побежали в конец кладбища, в укрытие за каменной оградой. То попеременно, то вместе там строчили два пулемета, для которых в ограде были пробиты отверстия. Белые наступали со стороны большой поляны, освещаемой красноватым отсветом пожара.

Санитары подтаскивали к ограде трупы красногвардейцев, и Тойво собирал у них по карманам патроны. Их набралось уже две шапки. Тут же на земле валялись винтовки.

Ялонен схватил одну из них и привычно щелкнул затвором. Потом он вложил в магазин полную обойму, взвел курок и встал на свое место. Похоже, что белые решили на этот раз прорваться любой ценой.

Около двух часов ночи с высот Вехмайнен загрохотали пушки. Белые начали ожесточенный артиллерийский обстрел. Сердито воя, снаряды проносились над головами бойцов. Пушки красных отвечали на этот огонь со скал Нясилинна и со склона Ратина. Но это был комариный укус по сравнению с ураганным огнем белых. Так продолжалось около часу. Потом артиллерийский огонь стих, и белые ринулись в атаку.

В этот момент, обогнув кладбище, откуда-то с тыла прискакал всадник. Он потребовал выделить людей на правый фланг, чтобы срочно прикрыть орудия, установленные на склоне Ратины. «Белые нажимают уже и с юга», — добавил посыльный. Юкка тут же выделил группу на подмогу.

— Пойдите и вы, ребята, — сказал он, обращаясь к Ману и Тойво.

Берег вздымался высоким гребнем, на склоне которого в песке были вырыты траншеи и укрытия для орудий. В брошенном окопе ребята наткнулись на пулемет. Тойво и Ману долго вертели его, но пулемет оказался не той конструкции, что у Аки и Эйкки. Ребят злило, что такое оружие пропадает без толку, но заставить его заговорить они не умели.

Снизу, от подножья склона, донеслись голоса, и в темноте можно было с трудом различить движущиеся фигуры. Потом раздался окрик: «Эй, перкеле! Кто там на горе? Отвечай!»

Ману и Тойво быстро юркнули в окопчик и схватились за винтовки. Вскоре перестрелка прекратилась, и ребята увидели, как красногвардейцы начали отходить, поднимаясь вверх по склону. Орудия, еще недавно стрелявшие с вершины горы, замолчали.

— Пожалуй, и нам пора, — сказал Ману.

В предрассветных сумерках они поднялись на вершину гряды, а потом, спустившись по другой стороне склона, вышли к реке. По дороге в сторону города бежали люди. Около суконной фабрики ребята попытались перелезть через забор на фабричную территорию, но забор оказался слишком высоким. Да и стоило ли перелезать через ограду? Там тоже уже раздавались выстрелы. Вдоль забора к реке спускалась отводная канава. Вместе со всеми Ману и Тойво подались левее, по ходу канавы, но там им путь преградил порог Таммеркоски. Ограда вдавалась на несколько метров в реку, и чтобы обогнуть ее, пришлось войти в ледяную воду. Хорошо еще, что здесь оказалось довольно мелко. Обойдя вброд забор, вышли на территорию фабрики, а оттуда бегом по маленькому мостику на другой берег, и дальше вниз, к площади Налкала.

На самой оконечности мыса стояли на приколе большие баржи. Там засели белые. С другой стороны узкого мыса, где-то между штабелями дров, укрылись красные с пулеметами. Огонь был настолько метким, что белым пришлось убраться от барж, да поскорее.

Ману и Тойво тоже взобрались на дрова и открыли огонь из своих винтовок. В пылу боя парни позабыли о страхе.

— Что это за место? — спросил Тойво у пулеметчика.

— Это мыс Ратина. Мы же только что пришли оттуда, во-он через тот мост.

Группа красногвардейцев отправилась на лодках к баржам. Когда высадились на мыс, белых там уже не было. Вскоре красногвардейцы вернулись, захватив с собой ватник и винтовку. Ватник предложили Тойво, так как он был одет легче других, но парень отказался: «Обойдусь и своей курткой».

Заалело утро, и выглянуло солнце, но не успело оно обсушить промокшей одежды людей, как белые снова открыли артиллерийский огонь. Несколько точных попаданий на площадь Налкала заставили красногвардейцев отойти к домам. В низком каменном здании прачечной выбили выходившие на площадь окна и взяли под обстрел суконную фабрику по ту сторону реки.

Красногвардейцев набилось в прачечную так много, что Ману и Тойво даже подступиться к окнам не могли. Потолкавшись немного во дворе, парни поднялись по лестнице на крышу и стали наблюдать за ходом боя. Потом Ману сказал: «Пора идти, а то отстанем».

По узенькой боковой улочке они направились в сторону базарной площади к улице Хяме. Но справа то и дело разрывались снаряды, и ребятам пришлось укрыться в одном из домов. Шмыгнув в первую попавшуюся дверь, они очутились в швейной мастерской. Две женщины гладильщицы пили кофе. Они предложили по чашечке и неожиданным гостям.

Немного погодя мимо окон замелькали фигуры торопливо бегущих красногвардейцев. Поблагодарив хозяек за кофе, Тойво, и Ману выскочили на улицу и побежали вслед за красногвардейцами.

Так они попали на улицу Хяме, куда стекалось также много красногвардейцев, отходивших от вокзала. Там оказался и Ялонен со своими людьми. Они держали под огнем мост. Юкка велел ребятам идти в ратушу.

Придерживая локтями дверь, на пороге стоял мужчина с костылями. Левую ногу он уже перенес через порог, а после некоторых усилий ему удалось переставить и правую. Подошедшие ближе Аки и Эйкка узнали в нем Эсколини. Тот повернул к ним свое добродушное лицо, прикрытое широкополой шляпой.

— Хех-хе, — усмехнулся Эсколини. — Вот так я теперь хожу.

— Да, брат, ты теперь на четырех ногах, — пошутил Аки.

— Может, прочнее будет... Ничего, ходить можно.

Правая нога Эсколини была толсто забинтована, а сверху натянут серый шерстяной носок. Левая нога была обута в валенок. Другой валенок торчал из вещевого мешка.

— Куда же ты сейчас?

— Поищу местечко поспокойней, подлечу ногу...

На разговоры не было времени. Мимо все время проходили люди, удивленно поглядывая на них — о чем это можно болтать в такое время?.. К тому же Аки и Эйкка направились искать подходящее место для своего пулемета.

— Ну, поправляйся, а нам пора, — сказал Аки и еще долго смотрел, с каким трудом передвигался вдоль стены Эсколини. Трудно было поверить, что это ковылял тот самый веселый человек из Саво.

Аки и Эйкка потащили пулемет на чердак. Оттуда хорошо просматривался мост и вся улица Хяме. Со стороны вокзала уже доносилась громкая стрельба.

Тойво и Ману поднялись на чердак следом за пулеметчиками, но и там у окон тоже не осталось места. Ребятам пришлось спуститься вниз. Из окон вели огонь женщины-красногвардейцы.

Тойво направился в Рабочий дом, навестить Миркку.

— Я ненадолго, — сказал он Ману.

До самого Рабочего дома Тойво бежал бегом. Там он застал безрадостную картину. Внизу, прямо на полу, были сложены винтовки и патронташи. Тойво не сразу понял, почему они тут, но вскоре увидел, как прибывавшие раненые бросали в эту груду свое оружие.

Все помещения Рабочего дома были переполнены ранеными. Санитарки — утомленные, с воспаленными от недосыпания глазами — едва успевали их обслуживать. В одной из комнат Тойво разыскал Миркку.

На двух сдвинутых столах лежал раненый, прикрытый русской шинелью. Голова его была вся обвязана, и перетянутые крест-накрест бинты напоминали белый шлем. Кое-где между бинтами выбивались темные волосы.

Миркку выглядела измученной. она сразу же спросила, где Яли. Тойво ответил, что где-то у моста возле городской ратуши.

Они вышли в коридор, и Миркку рассказала, что этот раненый — русский офицер. Он служил когда-то в Турку и знает Алму-Софию. Миркку искренне сочувствовала: «Подумай, как им не повезло! Алма-София ушла за подводой, чтобы перевезти Сергея, то есть этого русского офицера, туда, где она ухаживает за ранеными. Там по. крайней мере есть кровати и вообще лучше...»

— Ну, я пойду, — сказал Тойво, терпеливо выслушав рассказ про людей, которых он совершенно не знал. — Что передать нашим?

— Передай привет и скажи, чтобы забрали меня с собой, если двинетесь куда-нибудь.

Тойво обещал передать приветы и торопливо зашагал обратно к ратуше. Нижний этаж ее был забит беженцами. Какая-то женщина истошно кричала:

— Прекратите эту глупую стрельбу, вы слышите?

— Заткнись, ты! — кричали ей в ответ женщины-красногвардейцы. Все были взвинчены и возбуждены. Нервы начали сдавать — люди устали от постоянных боев, напряжения и грохота.

Через запасной выход беженцев стали выводить во двор, а оттуда в ближайший переулок. Шли, боязливо оглядываясь и вздрагивая от выстрелов и пулеметных очередей, непрерывно раздававшихся с крыши и из окон верхних этажей.

Миновав дворы, людской поток устремился к зданию бани, где имелся выход на другие улицы. И гут поток быстро рассыпался пугливыми ручейками. Старики, женщины с узлами, плачущие дети...

Повыше моста белым удалось переправиться через Таммеркоски и проникнуть на улицу Кауппакату. Там они преградили путь бежавшей толпе.

Понемногу начали вылезать из своих убежищ и белые в самом Тампере. Они стекались на площадь перед Старой церковью, сгоняя туда же беженцев.

Какой-то низенький человек радостно семенил рядом с толпой, тыча толстым, коротким пальцем и подсказывая белым:

— Вот этого возьмите... И этого тоже. Красное начальство. Главные подстрекатели.

Белые хватали людей и отталкивали их в сторону. Теперь это уже были пленные, заложники.

— Кто это? Что за человек? — то и дело раздавалось в толпе.

— Это сыщик Киан... Настоящий палач, хуже собаки...

Старая женщина, раскачиваясь, баюкала ребенка. Малыш плакал, и женщина безуспешно пыталась успокоить его:

— А-аю... агошки, ба-а-ю, баюшки... За себя я не боюсь. Что с меня взять. Но этот ребенок, невинное дитя. Да как на грех еще и не свой, а старшей дочери. Ой, господи, что же с ним будет... А-аю, а аю...

Около церкви всем было приказано остановиться и стоять с поднятыми руками. Но долго так не простоишь, и затекшие руки безвольно опускались...

СКВОЗЬ ТЕРНИИ

I

Еще вчера Миркку с санитарами приходила сюда за ранеными. Вон там, в самом конце улочки, возле большого сарая, стояло два орудия.

Во дворе старого двухэтажного деревянного дома они перевязывали раненых. В верхнем этаже жили, а внизу держали дрова. За домом начинался двор и огороды. Во дворе на веревках сохло белье. Миркку показалось странным, что в разгар боев еще кто-то стирал и сушил белье.

Нагибаясь под веревками, они перенесли через этот двор двоих раненых. Один из них — русский солдат, а другой — парень из Котки. У русского была перевязана нога, а у финна в левом боку зияла огромная кровоточащая рана. В школе, куда их доставили, врачам не удалось остановить кровотечение у парня из Котки, и он скоро умер.

В тот самый момент, когда Миркку перевязывала во дворе этих раненых, снаряд угодил в дом, разрушив крыльцо и выбив окно. Теперь орудия молчали, и это казалось удручающе жутким после вчерашнего грохота.

Под утро, в холодных предрассветных сумерках, Миркку и Тойво этим же путем выбирались из города на лед Нясиярви. Сначала они попытались пройти через озеро Пюхяярви, но там дорога была уже перерезана: на островах и на льду белые выставили свои посты. Поэтому Миркку и Тойво пришлось двинуться в обход, дальней дорогой.

Миркку сильно устала. На несколько минут они остановились отдохнуть. Она взглянула на пепельное, грязное лицо Тойво и подумала: «Бедняга!..» Словно угадав мысли Миркку, Тойво отвернулся и сухо сказал:

— Пошли.

Боковыми улочками и дворами они пробирались на скалистую гору Нясилинна. Оттуда им надо спуститься на озеро. По ту сторону Нясилинна проходит железная дорога. Она, конечно, охраняется, но перечти ее они должны. Много выхода у них нет.

Алма-София не захотела уйти из города. Миркку было жаль расставаться с ней, но отделиться от роты Ялонена она не хотела. Поэтому девушка была благодарна Тойво, что он пришел за ней.

Миркку и Тойво буквально дрожали от холода. Карабкаться в гору по скользкой тропе было очень тяжело, но в самых трудных местах Тойво помогал Миркку.

— А ты без варежек? — удивился он. Маленькая рука девушки была холодной как лед. Тойво протянул Миркку свои варежки: — Возьми, а то руки отморозишь.

Незамеченными они переползли через железнодорожную линию и под прикрытием береговых складов проскользнули на берег Нясиярви. Там они присоединились к группе красногвардейцев, отходивших из Тампере по льду пока еще свободного простора Нясиярви. Пару часов брели по заснеженному озеру, а потом поднялись на берег, на дорогу. Но идти дорогой было опасно, и красногвардейцы свернули в Лес. Так они миновали несколько хуторов и сел, в одном месте пересекли железную дорогу. На третий день, измученные и чуть живые, вышли к какому-то полустанку.

Там уже скопилось много народу. У всех была одна цель — добраться до Рийхимяки, но поезда не ходили.

На полустанке Миркку встретила Яли и многих других из Турку. В зале ожидания все скамейки были заняты. Люди лежали и сидели, кто как, утомленные, безвольные.

Юкка пристроился на краешке скамейки у самого выхода. Мысли были невеселые, да и усталость прямо валила с ног. Хотелось вытянуться и заснуть хотя бы на часок, чтобы прекратилась боль в груди.

На скамейке напротив Юкки обедали Карпакко, Анстэн, Яли с Тойво и Кярияйнен с Фингерусом. Чуть поодаль от них сидели братья Вяхяторппа возле чайника с кипятком. Здесь же была и Миркку. Она то и дело поглядывала на земляков.

— А ведь в смерти ничего особенного нет, — рассуждал Анстэн. — Обычное дело. И между прочим, никогда еще у нас в Финляндии не умирали с таким спокойствием, как теперь рабочие умирают за свое правое дело...

Анстэна слушали с некоторым удивлением. Зачем он говорит о смерти? Надо жить и добраться до дому. Впереди еще много схваток, и надо победить, перкеле! Иначе им несдобровать. Это понимали все.

Намазав маслом толстый ломоть хлеба, Фингерус разглядывал его с таким видом, словно хотел сосчитать, сколько раз ему придется откусить. В другой руке он держал большую кружку с кипятком. Взглянув на Анстэна, Аки проговорил:

— Я хоть сию минуту готов умереть за идею. Мне всё равно когда умирать. Я такой человек. Не веришь? — спросил он, повернувшись к Анстэну. Аки откусил изрядный кусок и принялся жевать. Глаза его дерзко, с вызовом смотрели на старика. Все ждали, что будет дальше. Фингерус не заставил долго ждать:

— А мне на самом деле все равно. На ковре, например, меня еще никому не удавалось положить на лопатки. И людям бывало смешно и интересно, когда такой тщедушненький человек, как Эйкка, подминал меня под себя... И я знаю, что нет и не будет человека, которого нельзя бы сбить с ног. И так будет со всеми этими проклятыми лахтарями. Вот увидите. Попомните тогда мои слова, мол, прав был Аки Фингерус...

Он откусил еще кусок и отхлебнул из кружки.

— А пока надо драться, и еще не сказано, чья возьмет, хотя они и всыпали нам в Тампере. Черт возьми, раздобыть бы только где-нибудь хороший пулемет!

Свой пулемет им пришлось оставить, и это сильно огорчало Фингеруса.

Поезда на полустанке так и не дождались. Тогда Юкка предложил своим: «Пошли пешком...» Особого восторга это не вызывало, но делать было нечего. Люди начали подниматься, поправляя одежду и подтягивая ремни.

Высокое темное небо, распластанное над землей, казалось дырявым — столько мерцало звезд. Они будто нарочно высыпали на небо, чтобы этой апрельской ночью осветить путь продрогшим и усталым красногвардейцам.

Анстэн с трудом поспевал за остальными, время от времени ему приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. Фингерус ждал его. Вдвоем они шагали в хвосте отряда, и Аки нес две винтовки. Когда Юкка замечал, что они заметно отставали, он давал команду идти медленнее.

II

Предчувствие не обмануло Алму-Софию. Узнав, что отец Сергея Булацеля находится в Тампере, она решила поехать туда. Если только Сергей на свободе, он обязательно приедет к отцу.

Но Алма-София не встретилась с Булацелем и ей не удалось ничего разузнать про его сына, пока с Нясилинна не стали приносить раненых. Однажды среди них оказался Сергей.

Алма-София просидела подле него всю ночь. Сергей рассказывал о себе, Алма-София слушала и тоже рассказывала. Потом вдруг голос Сергея стал хриплым, а речь отрывистой, бессвязной. Отец пришел под утро, но сына он уже не застал в живых. Вместе с Алмой-Софией они похоронили Сергея на горе Пююникки. Поклонившись последний раз сыну, старый Булацель положил на желтый песчаный холмик свою фуражку — фуражку русского офицера. Они расстались с Алмой-Софией у Рабочего дома. «Авось еще увидимся», — сказала она. «Да, конечно», — устало ответил Булацель и отправился к себе на батарею.

Теперь у Алмы-Софии осталась только шинель Сергея. Она висела в коридоре на вешалке, но Алма-София унесла ее в свою комнату.

Вечером Тойво пришел за Миркку. Отряд из Турку покидал город. Они звали с собой и Алму-Софию, но та решила остаться. На душе было тяжело и пусто, однако Алма-София не могла бросить раненых.

А то, что произошло потом, было сплошным кошмаром. Алма-София никогда не поверила бы, что такое возможно, если бы не увидела всего этого ужаса своими глазами.

В школе осталось две санитарки и около тридцати тяжелораненых красногвардейцев. Все, кто мог хоть как-то передвигаться, ушли. Алме-Софии не удалось удержать их, хотя она уговаривала и убеждала, что им тут не грозит никакая опасность. Она надеялась, что ей удастся предотвратить кровавую расправу над беспомощными людьми. У кого подымется рука на раненых, прикованных к постели?

Алма-София подошла к молодому парню, бредившему в горячке. Склонившись над ним, она поднесла ему чашку с клюквенным морсом.

— Попей, легче будет, — произнесла она ласково, слегка приподняв голову раненого. Парень весь пылал, глаза его лихорадочно блестели, а дыхание было громким, словно он запыхался от быстрого бега.

В этот момент в коридоре раздался шум, и дверь распахнулась.

— Потише, — сказала Алма-София повелительным тоном, но ее грубо оттолкнули в сторону в тот самый момент, когда красногвардеец прошептал, чуть шевеля губами и широко раскрыв глаза:

— О господи, возьми меня к себе... Я больше не могу...

— Я тебе покажу господи...

И тут же раздался выстрел. Голова парня откинулась на подушку, с виска, чуть повыше уха, стрункой потекла кровь, заливая белую рубаху и простыню...

Алма-София вскрикнула и швырнула чашку с морсом в лицо убийце.

— Палачи!

Белогвардеец хотел броситься на нее с кулаками, но с порога прозвучал приказ:

— Стой! Не трогать.

— Боже мой! — выкрикнула Алма-София и бросилась к двери.

— Пропустите барышню, — приказал кто-то, и Алма-София готова была поклясться, что этот грубый властный голос был ей знаком. Перед ней стоял Бертель Энгстрем.

— Простите, я не узнал вас, — сказал он, поклонившись Алме-Софии.

Но дочь Арениуса отвернулась, не промолвив ни слова, и вышла в коридор. С лестницы, ведущей во двор, она видела, как из класса выгоняли раненых. Шатаясь и хватаясь за стенки, они кое-как проковыляли через длинный коридор, подталкиваемые пинками и штыками. На лестнице их поджидали егеря. Безжалостно избивая раненых прикладами, они сталкивали их вниз и тут же расстреливали.

— Не стреляйте! Пощадите несчастных! — кричала Алма-София и порывалась вступиться за раненых, но ее схватили и заперли в одной из комнат.

На дворе перед входом лежали трупы. По всей школе раздавались крики, стоны, проклятия и выстрелы. Белые творили кровавую расправу.

Появившийся вскоре в дверях Бертель Энгстрем наблюдал за Алмой-Софией, которая нервно застегивала пуговицы пальто. Бертель начал объяснять ей:

— Пойми же, Алма, ведь это война... Мы только выполняем приказ...

«Приказ? Кто же приказал убивать раненых?» — подумала Алма-София, но ничего не сказала.

— Таков приказ главнокомандующего... Всех, кого застанем в живых...

— Врешь! — вырвалось у Алмы-Софии сквозь слезы. Она вся дрожала от негодования: — Ты зверь, ты подлец... убийца...

Алма-София не взяла с собой никаких вещей. Она чувствовала только, что ей надо скорее уйти отсюда, бежать куда глаза глядят. Возмущение и отчаяние, боль и обида перемешались в ее душе.

— Не ходи за мной! — бросила она Бертелю, последовавшему было за ней.

— Я должен, — ответил тот.

— Посмей только!

В словах Алмы-Софии прозвучала угроза.

Когда-то в детстве они были друзьями, а позднее хорошими знакомыми. Бертель даже писал ей из Германии, но переписка у них не клеилась.

— Собственно говоря, я должен бы арестовать вас, — холодно произнес Бертель. — Все действовавшие на стороне красных подлежат аресту.

— Попробуй только дотронуться до меня, — повернулась к нему Алма-София. — Ты еще попомнишь эту жестокость. На всю жизнь запомнишь!

Алма-София смерила егеря презрительным взглядом. Он вызывал в ней брезгливое отвращение. Бертель понял это по гримасе, исказившей красивое лицо Алмы-Софии.

— Послушай, Алма, ты должна понять меня. Неужели нам больше не о чем говорить?

— Да, мне не о чем говорить... с убийцей.

Бертель остался беспомощно стоять в дверях, а Алма-София прошла мимо, не взглянув больше на него. «Ничего себе свидание», — усмехнулся он недобро, со скрытой злобой. Энгстрем помрачнел, глаза его сузились и стали похожи на две маленькие щелочки.

Алма-София торопливо шагала по городу, пока не очутилась на Пююникки, под сенью шумящих на ветру деревьев. Рядами тянулись свежие могилы. Было тихо и пусто, здесь уже никто не мешал ей, и Алма-София дала волю слезам.

Выплакавшись, она пошла на могилу Сергея. Все было точно так же, как и два дня назад. Фуражка лежала на песке на том же месте, куда положил ее старик Булацель. На нее только осыпалось несколько сосновых иголок. Высохшие и выгнувшиеся коричневые иглы лежали на толстом сукне. Алма-София наклонилась, взяла в руки несколько иголок и, сидя на корточках, долго держала их на ладони. О чем она думала в эти минуты? О Сергее, о несбывшемся счастье, о расстрелянных красногвардейцах?.. Алма-София и сама не могла бы толком сказать, о чем она думала тогда над могилой Сергея... Потом она поднялась, постояла еще немного, уронив обратно на могилу хрупкие иглы, и пошла.

В одном месте, уже далеко за городом, ее остановил белый патруль и приказал вернуться обратно в город. Но Алма-София назвалась, и ее пропустили. Она все шла и думала, не находя себе покоя.

Сергея уже не было на свете. Ждать было больше некого. Старый подполковник Булацель остался в городе. Что с ним теперь? Может, вернуться и узнать? Да разве там разыщешь...

Перед глазами Алмы-Софии снова всплывали картины ужасной расправы... Все произошло так неожиданно. Кто бы мог подумать?.. Не жалея сил, они спасали этих несчастных, недосыпали ночей, ухаживали за ранеными, как за родными, — и вот все они убиты, да еще так бесчеловечно.

Апрельский день лениво бросался мелким снегом. Алма-София все шла и шла по дороге, охваченная негодованием, не чувствуя усталости.

«И почему я такая несчастливая? — думала Алма-София. — Мое счастье разбивается всегда в тот момент, когда кажется, что только протяни руку — и вот оно, счастье, в твоих руках».

Все эти годы Алма-София жила надеждой и ждала Сергея, несмотря на постоянные насмешки своих родных. И вот, когда она, наконец, дождалась, встретила Сергея, он уходит из жизни...

Сердце у человека большое, оно может вместить в себя много разных чувств, но никогда не может быть пустым. Алма-София чувствовала, что любовь к погибшему Сергею продолжает жить в ее сердце, дрожа, как огонек на ветру... Любовь к русскому офицеру уже давно поселилась в ее сердце и надолго останется жить в нем. По сейчас ее сердце было до краев переполнено горечью и обидой. Алма-София ощущала, как в ней назревает новое, сильное чувство, разрастаясь и овладевая ею. Оно помогало ей выстоять среди этого кошмара, придавало ей силы и толкало вперед. Тысячам других так же тяжело, как и ей, а многим и того тяжелее. Поэтому и она должна выдержать все.

Под вечер Алма-София свернула на небольшой хутор, стоявший чуть в стороне от дороги. Без лишних расспросов ее устроили на ночлег, накормили, постелили постель, но уснуть Алма-София не могла. Мысли одна за другой проносились в голове.

Наплакавшись вволю на могиле Сергея, Алма-София не проронила больше ни слезинки, но губы ее то и дело невольно начинали дрожать, и тогда она поднималась с постели и ходила по комнате. Рано утром, чуть свет, она отправилась в путь, чтобы хозяева ни о чем ее не расспрашивали. На столе она оставила записку, поблагодарив за гостеприимство. Бесшумно ступая, Алма-София спустилась с крыльца. На улице по-прежнему шел мелкий, колючий снег, и все вокруг было бело от снега. На свежем воздухе Алма-София сразу успокоилась и вновь подумала о том, что она лишь одна из тысяч несчастных людей своей маленькой расстрелянной страны. «Другим тоже тяжело, но они терпят. И я должна», — уже не первый раз повторяла про себя Алма-София.

Постепенно она все больше ожесточалась. В ней нарастала жажда мести, ей хотелось, чтобы и эти варвары, убивавшие в Тампере людей, как скот, когда-нибудь почувствовали в жизни смертельный страх. Алма-София знала, что рабочие не хотели кровопролития, они только поднялись защищать себя и своих детей. За последние недели в Тампере эта убежденность окончательно укрепилась в сознании Алмы-Софии.

А все эти ужасы в школе!.. Разве найдется этому оправдание? Только звери способны на такое — избивать и убивать безоружных, несчастных людей.

Она и сама толком не знала, где и какими дорогами она шла, пока не вышла к железной дороге. На какой-то маленькой станции она села в поезд с беженцами, направлявшийся в Хямеенлинну. Оттуда через Хельсинки Алма-София надеялась добраться до Турку.

III

Бертель решил рассказать Армасу о своей встрече с Ал мои Софией. Может быть, брат попытается объяснить ей, во имя чего ведется эта война. У Энгстрема остался неприятный осадок после случая в школе.

Они встретились на улице Хяме, возле гостиницы. Здесь размещались штаб и ресторан, где питались егеря. Бертель испытующе взглянул на Армаса. Тот показался ему раздраженным и грустным.

Когда они уселись в ресторане за стол, Бертель наклонился к Армасу и сказал:

— Алма-София ведь в Тампере.

— Где? — спросил Армас, вздрогнув от неожиданности.

— Да в школе, где у красных был госпиталь.

— А ты откуда знаешь?

— Мы заходили туда.

— Заходили?

— Да... По делу...

Бертель уставился в пустую тарелку. Посмотрев на него в упор, Армас неторопливо и глухо произнес:

— Я почти догадываюсь, по какому делу.

Бертель промолчал.

— А где она сейчас? — спросил брат.

— Не знаю.

— Как это не знаешь? Ты же видел ее.

— Да, видел, но разговора у нас не получилось. Твоя сестра была несколько возбуждена...

Возникло молчание. Армас уже слышал о том, что егеря расстреливали в больницах даже тяжелораненых. Но что и Бертель способен на такое...

Наконец Армас заговорил с расстановкой:

— Нельзя же убивать людей просто за их убеждения. Пусть даже чуждые нашим... Лично я не мог бы расстреливать безоружных людей.

Обедали молча. Армас низко склонился над тарелкой. Бертелю хотелось оказать Армасу что-нибудь язвительное, но он сдержался. Надо же все-таки уговорить Армаса, чтобы он потолковал с сестрой и загладил это дело.

Пообедав, Армас и Бертель отправились в сторону Пююникки, где разместился батальон Армаса. Бертель пошел проводить его. Они шли, словно не замечая зияющих, выбитых окон и других разрушений, говоривших о том, что еще недавно здесь шел бой.

— Послушай, Армас, поговори ты с Алмой и объясни ей все. Мне кажется, она неправильно поняла...

— Что именно?

— Ну... то, что произошло в школе...

— A-а, ты о том... Я тоже считаю это ужасным. Или, может, нервы начинают сдавать.

— Война есть война, и нервы на войне не нужны.

— Человек не всегда властен над чувствами.

Впереди раздавались выстрелы. Похоже было, что стреляли где-то внизу, за Пююникки. Армас остановился, с минуту они прислушивались. Потом все стихло, и они продолжали свой путь вверх по склону.

Бертель снова завел разговор об Алме-Софии:

— Ты же знаешь о наших отношениях, мы ведь были с ней в какой-то степени близкими... Я ее очень уважаю и, сказать по правде, люблю. И вот теперь такое недоразумение... Мне очень неприятно, и я прошу тебя...

Он остановился, вопросительно глядя на Армаса. Но тот молчал. Словно онемев, он приковано глядел на обочину дороги.

Бертель тоже повернулся в ту сторону. У большого камня лежало два трупа. Один распластался лицом к земле. Его посиневшие пятки торчали как раз перед Бертелем и Армасом. Сапог у убитого не было, кто-то уже успел их снять. Рядом валялись грязные портянки.

Армас подошел поближе.

— Убили, да еще раздели и разули...

— Покойнику все равно, одет он или нет, — заметил Бертель. — Пошли, — добавил он, взяв Армаса под руку.

Но Арениус-младший сердито отдернул руку. Он долго глядел на убитых, а потом произнес:

— Ведь и они, наверно, были хорошими семьянинами. А теперь их дети осиротели.

— Ну, об этом уже поздно печалиться.

Бертелю надоело стоять около убитых, но Армас все разглядывал светловолосого, с рыжинкой, человека, который лежал на спине, широко раскинув руки. У того было круглое веснушчатое лицо и густые усы. На рваной куртке поблескивал какой-то значок — то ли профсоюзный, то ли спортивный. Бертель наклонился за значком, но Армас остановил его:

— Не трогай. Пусть останется у него.

— Это же сущая безделица.

— Тем более.

IV

Длинной, растянувшейся колонной красногвардейцы из Турку прошли через все село и спустились к реке, к узенькому деревянному мосту с высокими поручнями.

У моста теснилась целая группа построек. Все они были настолько прокопченными, что было нетрудно догадаться — тут была деревенская кузница. До дороги доносился лязг железа, словно там перебрасывали с места на место тяжелые железные брусья.

Юкка подошел к открытой двери и заглянул в кузницу. Из печи вырывался огонь, возле горна колдовали трое грязных, перемазанных сажей мужчин.

Эта горячая работка была так знакома Юкке!

— Морьенс, — сказал он.

Такого приветствия здесь, видимо, не знали, и черномазые кузнецы недоуменно покосились на Ялонена. Кузнец опустил свой молот рядом с наковальней, а парень со щипцами в руках подошел поближе. Третий лишь взглянул на незнакомца, продолжая раздувать мехи.

— Что вы сказали? — спросил кузнец, подойдя к Юкке.

— Сказал здравствуйте.

— A-а... Здравствуйте, здравствуйте.

В дверях кузницы толпились красногвардейцы.

Кузнецы удивленно оглядывали их. На дороге, напротив, остановились подводы. Возчики поправляли упряжь, кое-кто сел на землю отдохнуть. Братья Вяхяторппа возились возле лошадей.

Все это было кузнецу так любопытно, что он даже высунулся из дверей. Руки у него были черные, лицо в саже, почти до самых колен свешивался черный кожаный передник. Парень со щипцами держался поодаль, а третий все раздувал мехи, то и дело поглядывая на красногвардейцев.

— Кто Же вы такие? — не выдержав, спросил кузнец.

— А разве по нас не видно?

— Догадываюсь...

— Вот и хорошо.

Мужчины оглядывали друг друга удивленно и испытующе. Кузнецы были явно поражены: подумать только, что делается на свете, бредут невесть куда с оружием...

Немного отдохнув, рота двинулась дальше. А кузнецы так и остались стоять в дверях кузницы. Они долго провожали взглядами странное шествие.

Так же случается и в рабочем движении. Одни куют, пока железо горячо. Другие же смотрят и удивляются. Третьи стоят в стороне и заняты каким-то своим делом, возможно и важным, но не самым главным в данный момент. Кто в лес, кто по дрова...

А в рабочем движении должно быть, как и в кузнечном деле — куйте, рабочие, свое счастье силой всего трудового люда, пока железо горячо. Многие действуют в одиночку, бьют сильно, но только по своей наковальне, хотят выковать свое маленькое счастье... А общее рабочее дело от этого страдает, железо стынет и темнеет, силы народа рассыпаются ручейками...

Именно так произошло теперь. Железо накалилось докрасна, и надо было ковать, ковать с плеча изо всех сил... Ковать так, чтобы твердое железо сдалось и стало послушным, чтобы от каждого удара по всей стране сыпались боевые искры... Но стоит упустить момент, и рабочие оказываются сами под ударом.

— Кузнецы-то, видать, умом не испорчены.

— Да, похоже.

Юкка и Анстэн, обменявшиеся этими фразами, тяжело ступали по размытой весенней дороге.

— Они там оковывают колеса для телеги, а надо бы браться за винтовку. Стоят в стороне и в ус не дуют.

— Молчальники... Торппари, черт бы их побрал!

Карпакко бранился от души, со злостью.

— Во многих рабочих кузнях сидят вот такие же молчальники. Особенно в этих глухих местах.

— Ничего себе глухие места. Центральная Финляндия, самая серединка Суоми...

Усталые люди были в пути уже много дней. В вечерних сумерках вышли они на дорогу к Весилахти. Впереди, левее от них, находилась хорошо известная Ману большая усадьба.

— Знакомые места, — сказал он, повернувшись к Тойво, и начал рассказывать, как батрачил в этой усадьбе.

Еще издали они увидели, что старый деревянный дом охвачен огнем. Оттуда раздавалась беспорядочная стрельба, а ветер доносил до дороги едкий дым и искры...

— Смотри, перкеле, усадьба горит, — сказал Мартти.

Ману уже не раз видел пожар, но теперь огонь бушевал в старом доме знакомого ему имения. У парня невольно защемило в груди. Он представлял себе, как перепуганная прислуга тушит пламя, а на самом деле пламя привольно полыхало в темноте. Некоторое время в саду еще слышна была стрельба, потом все стихло.

Пожар далеко освещал окрестность. Впереди чернел лес, через который проходила дорога к усадьбе Суомела. Из усадьбы на дорогу группами перебегали люди и присоединялись к отряду Ялонена.

До деревни добрались только к ночи. Чей-то пег учуял их еще издали и громко, тревожно залаял. К нему присоединились другие собаки, и когда первая группа красногвардейцев входила в деревню, со всех сторон слышался несмолкаемый лай. Карпакко дал пинка одной черной шавке, кидавшейся ему в ноги, но та от этого только обозлилась и зарычала еще пуще. Тогда Аукусти скинул с плеча винтовку и выстрелил. Собака протяжно заскулила и скрылась в темноте.

Выстрел Аукусти встревожил деревню, и из многих домов на улицу высыпали женщины и старики.

Юкка приказал занять огневые позиции за домами и возле каменных конюшен.

— Ну, на этой-то горе мы с ними крепко подеремся, — проговорил Кярияйнен.

Рота Ялонена пополнилась красногвардейцами из Пори, а по дороге к ним присоединилось еще несколько групп. У отряда из Пори был изрядный запас продовольствия и патронов.

Красногвардейцы разошлись по домам, и только часовые остались наблюдать за мостом и дорогой. Все было тихо. Еще долго небольшими партиями в деревню стекались отступавшие красногвардейцы из других отрядов.

Юкку беспокоила неопределенность положения. Он не знал, где находятся штабы, не знал он и того, в чьих руках дороги левее и правее их. Поэтому он и послал Ману с Тойво разузнать обо всем.

— Смотрите сами, что там и как. В общем, действуйте по обстановке, — напутствовал он их.

— Ну, такие ребята не растеряются, — подбодрил Аки.

Непонятно, каким чудом Эсколини удалось выбраться из Тампере и снова примкнуть к роте Ялонена. Как бы то ни было, но вместе с ними он добрался до Суомела.

Эсколини уже уверенно ступал на больную ногу. Опираясь на костыль, он передвигался быстро и довольно ловко. Он тоже стоял рядом и наказывал уходящим:

— Покуда идите знакомой дорогой, а дальше спросите. Люди всегда скажут. Язык далеко доведет, советчиков найдется хоть отбавляй... Вот и мне однажды пришлось свернуть с пути, чтобы узнать дорогу. Дома оказалась хозяйка, а с нею собака, дюжина куриц да петух, важно сидевший на спинке деревянной кровати. И вот женщина возьми, да и начни меня расспрашивать:

— Издалека ли господин идет?

— Издалека, из Хельсинки.

— Неужто из самого Хельсинки?..

Тут Юкка прервал его:

— Ну, идите, ребята, да глядите в оба.

Парни оттолкнулись палками, и лыжи быстро зашуршали по насту.

Эсколини продолжал свой рассказ:

— А потом хозяйка сказала, что дальше-то я легко помаду. Сперва слева будет домишко, но туда мне заходить не надо. Потом еще домик, потом еще один поновее, а потом уж дом Якова Холпайнена... А я его и жать не знаю этого Якова... Так вот от его дома три дороги: одна на озеро, другая в лес, но вы шагайте по третьей, напутствовала хозяйка, по той, что прямо. А когда придете на берег, то дорога круто пойдет в гору. Слева опять будет три дома, а за ними железная дорога... А когда вы се перейдете, то на горе увидите дом Яскеляйнена, такой большой, двухэтажный. Там уж недалеко, только смотри вперед да шагай...

— Ну и как? — спросил Фингерус, терпеливо слушавший болтовню Эсколини. — Попал ты куда надо или нет?

— Попал, представь себе, — засмеялся Эсколини.

— Хозяйка тебе хоть и долго объясняла, но правильно. А вот мальчишкам, тем нельзя доверять... Я однажды в Турку спросил у школьников, как мне попасть в Раунистула, так они, шельмецы, меня хотели направить на Корппола-гору, совсем в другую сторону. Тут я схватил одного за ухо, но они как завизжат, хоть уши затыкай...

Мужчины вошли в дом, продолжая рассказывать друг другу разные истории. Один только Анстэн стоял в сторонке и молчал. Он был обеспокоен тем, что самых молодых ребят в отряде отправили одних в разведку.

V

Старик Вяхяторппа уже несколько раз выходил на двор послушать. Вечером откуда-то доносился далекий гул стрельбы и взрывов. Но к утру все стихло и отсветы пожаров на небе погасли.

Старик долго стоял на крыльце, но, кроме лая собак и пения петухов, ничего не было слышно. Небо было затянуто темными тучами. Старик был встревожен: неужели фронт дошел уже до этих мест?

Вяхяторппа сильно постарел с тех пор, как ездил в Хельсинки. Время нынче беспокойное, вечно заботы, вечно куда-то спешишь. Вот и сегодня он уже с ночи на ногах.

Старик вернулся в избу, положил шапку на полку над вешалкой и, не снимая шубы, сел на скамейку перед печью. Он думал о своих сыновьях — где они теперь и что с ними. Вот уже несколько недель от них нет никаких вестей.

Что-то уж очень долгим и трудным оказалось это освобождение торппарей. Дело дошло до оружия. Ну что же, посмотрим, что из этого получится.

Оказывается, и племянник Аукусти там. Мартти писал и привет от него передавал. Хорошо, что все вместе. Только Энокки в стороне.

Вскоре поднялась и хозяйка, затопила плиту. Свернув волосы в пучок на затылке, она сердито ворчит на мужа:

— И чего ты тут бормочешь с утра пораньше?

Старик и не собирался отвечать на ворчание жены, он спокойно посасывал свою трубку, смачно сплевывая в разгоревшийся огонь.

Вчера вечером под окном прошуршали лыжи. Старик сразу же вышел на улицу. Опираясь на палки, перед ним стоял усталый парень.

— Нельзя ли у вас напиться? — только и спросил он.

— Да ты заходи, заходи в дом-то.

Хозяин сразу смекнул, что парень послан красными. Старик предложил ему передохнуть немного, и парень охотно согласился. Устал, бедняга. Чуть было не уснул за столом, а жареная картошка так и осталась стоять на столе. Выпил только две чашки молока. Старик уложил гостя спать, а ночью разбудил и объяснил дорогу дальше.

Где-то он теперь, этот парень?

Старик то и дело выходил на улицу. По дороге проходил отряд за отрядом. Красные отступали. Дед все глаза проглядел, выискивая среди этих людей Мартти пли Ману, хотя был уверен, что они обязательно забегут домой, если случится идти мимо.

Потом несколько часов стояла тишина, и на дороге ни души. И вот в деревне появились белые. Их легко было узнать по высоким шапкам и красивым суконным курткам. И у всех на рукаве повязки.

Под вечер в доме Вяхяторппа обосновался штаб белых. Немного их было, всего несколько человек: офицер егерей, господин в гражданском, по виду пастор, и два мужика. И сразу в доме поднялась суетня: забегали связные.

«Господин офицер» был еще молод, но, видать, чванлив. Пастор называл его просто Бертелем, но тому это не очень нравилось.

С ними была женщина в сером костюме. Она сразу принялась за ужин. Еда у них была с собой, а хозяйку Вяхяторппа заставили чистить картошку.

Скоро ужин был готов, и господа уселись за стол. По не успели они взяться за ложки, как в сенях раздался топот, и в избу заглянул часовой.

— Господин офицер, разрешите обратиться?

— Что такое?

— Там на дворе пленный.

— Приведите сюда.

Бертель Энгстрем встал и начал поспешно застегивать мундир. Пастор тоже встал из-за стола, когда в избу втолкнули молодого красногвардейца. Хозяин Вяхяторппа вздрогнул. Он сразу узнал своего вчерашнего гостя.

Тойво остановился в дверях, изо рта у него текла струйка крови. Офицер вопросительно взглянул на конвоиров. Один из них сразу вытянулся и пояснил:

— Пытался бежать, господин лейтенант...

Бертель ненавидел рабочих парней, для него все они были бандитами и хулиганами. Он подошел к Тойво и со злостью ударил его по лицу. Рот залило кровью, но парень только сильнее стиснул зубы.

Егерь вернулся к столу и положил перед собой записную книжку. Потом спросил:

— Из какой части?

Тыльной стороной ладони Тойво вытер рот, размазав по щеке кровь.

— Ты слышал?

— Из Красной гвардии.

— Не умничай, — и офицер снова подошел к пленному.

— Так, значит, ты не хочешь говорить?

— Не хочу.

— Что, язык не поворачивается?

Тойво покачал головой.

Все внимание было приковано к красногвардейцу, и никто не заметил, с каким волнением хозяин дома следил за происходящим.

Офицер собирался снова ударить, но Тойво прикрыл лицо руками и сквозь зубы произнес:

— Это не поможет, бей хоть сколько...

Бертель решил кончать и кивнул часовым, чтобы те увели парня.

— Куда?

— Туда же, куда и всех.

Подталкивая пленного и громко стуча сапогами, часовые вышли.

Господа принялись за ужин, но аппетит был испорчен. Особенно смущен был пастор. Он хмурился, молчал и совсем не притронулся к еде. Ему следует подправить молодого выскочку-егеря. Да и сам Бертель чувствовал, что сейчас эта церковная крыса опять начнет поучать его.

Когда со стола было убрано, пастор миролюбиво заговорил:

— Ведь этого парня еще и не судили.

— О таких имеется особый приказ главнокомандующего.

— Но есть ведь и заповедь всевышнего: «Не убий!»

Голос Энгстрема дрожал от злости, когда он высокомерно ответил пастору:

— Я действую по приказу генерала Маннергейма, а не по заповедям всевышнего. Приказы на войне не обсуждаются, а выполняются неукоснительно.

— Вот как!.. — пастор даже побледнел от такой дерзости и вскочил на ноги. — А вина? Ведь должна же быть вина, за что человека судят.

— Он схвачен с оружием в руках, и этого достаточно.

— Но мы даже не знаем, совершеннолетний он или нет... Уж больно молод, — продолжал пастор немного спокойнее.

Бертеля очень злили нравоучения пастора. На поле боя этих подрясников не увидишь, но зато после сражений они тут как тут со своими молитвами и поучениями. Помалкивал бы, как все эти блюстители закона, что глядят на все сквозь пальцы.

Но пастор был уязвлен и решил настоять на своем. Он хотел доказать, что и его слова имеют вес. Не зря же он направлен на фронт как представитель духовенства. Жесткие волосы пастора торчали ежиком, очки сверкали. Он настойчиво произнес:

— Слишком много мы расстреливаем... И подчас незаконно. Прошу вас отменить свой приказ, пока этого парня не прикончили.

— Поступайте как хотите, — ответил егерь, которому уже надоел этот спор.

Но тут же пожалел о своих словах, увидев, как торопливо пастор вышел из избы.

— Заприте его в баню да поставьте у дверей часового, — крикнул Бертель ему вдогонку.

Старик Вяхяторппа притворился спящим. «Если не сегодня ночью, то утром уже будет поздно», — повторял он про себя.

Наконец все уснули и стало тихо. Только в передней еще раздавался тихий шепот. Это, наверно, часовой, поставленный у бани, зашел в избу погреться. Пока все шло так, как старик и предполагал. Он встал с постели и, кряхтя, заковылял к двери.

— Ну и погодка сегодня, — услышал он слова часового, когда проходил мимо.

Хозяин Вяхяторппа постоял минутку за дверью, прислушиваясь, не идет ли за ним кто-нибудь, но было тихо.

Ветер со снегом ударил старику в лицо, едва он открыл дверь и направился к сараю. Замок и засов он отпер ловко и быстро. Но не успел дед переступить порог бани, как. холодные, крепкие пальцы вцепились ему в горло.

— Ну что ты... Это же я... — еле выговорил старик. — Хочу спасти тебя.

Тут Тойво узнал хозяина Вяхяторппа и разжал руки. Потом они с минутку пошептались в предбаннике, дверь которого была приоткрыта.

— Иди туда... на юг. Прямо по насту. Но что это?.. — старик засуетился. — Ты же без шапки.

— Отобрали у меня.

Дед снял свою меховую ушанку и протянул ее Тойво.

— А теперь торопись. Ну, с богом!

Тойво юркнул в темноту и тут же скрылся из глаз, а старик Вяхяторппа еще долго стоял возле дровяника. Он думал об этом смелом парне, который, рискуя жизнью, спешил теперь туда, где были и его, Вяхяторппа, сыновья.

— Куда это старик запропастился? — удивлялись часовые. — Сходи-ка посмотри, — сказал один из них.

Но в этот момент послышался глухой кашель старика, и он сам появился в дверях. Часовые было успокоились, но туг один заметил, что старик без шапки.

—А и верно, где же моя ушанка? — удивился дед. — Куда она могла деться?

И Вяхяторппа повернул обратно, как будто искать шапку.

Когда утром белые обнаружили, что молодой красногвардеец сбежал, они схватили старика Вяхяторппа и заперли его в баню.

Метель к тому времени уже утихла, пурга надежно замела все следы.

Бертель задыхался от злости. И не столько из-за того, что сбежал какой-то мальчишка, а потому, что этот пастор все время вмешивается в его дела. Поэтому Энгстрем язвительно заметил пастору:

— Ну, так где же сейчас ваш несовершеннолетний ребенок?

— Божья воля...Божья воля, — твердил в ответ пастор. — Значит, так было угодно всевышнему...

— Эта гадина была бы уже давно прикончена, если бы вы, служители божьи, не совали нос в чужие дела.

Тут уж пастор не выдержал и возмутился:

— Господин лейтенант! Я запрещаю вам говорить со мной в таком тоне!

Бертель с наслаждением произнес:

— Старик поплатится за это жизнью... Расстрелять его немедленно!

Он вышел и с гневом захлопнул дверь. Пастор остался стоять посреди комнаты. Ему следовало бы и сейчас вмешаться, и отменить приказ лейтенанта, но он понимал, что на этот раз Энгстрем уже не уступит.

Старика Вяхяторппа увели за скотный двор, и через несколько минут оттуда раздались выстрелы. Хозяйка пыталась было заступиться за мужа, но тут же поплатилась за это: выстрел свалил ее наповал. Так они и остались лежать на снегу, почти рядышком.

Поднялось весеннее солнце, с крыш тоскливо зазвенела капель, словно оплакивая судьбу двух стариков. Была середина апреля.

В деревне слышали выстрелы со стороны Вяхяторппа, да никто не обратил на это внимания — стрельба нынче не в диковинку. Но когда Мусти, старый пес Вяхяторппа, протяжно завыл, люди решили, что стряслась беда.

Мусти как угорелый носился вокруг дома и выл, жалуясь и плача. Изредка он выбегал на дорогу и принюхивался к чему-то, хотя хорошо знал, что хозяева его лежат в снегу за скотным двором. И пес прибегал к ним снова и снова.

Из деревни пришли наконец узнать, отчего это Мусти так воет. Дом был пуст. Трупы стариков первой увидела Марта и ужаснулась. Потом она позвала соседей, и вместе они похоронили старых хозяев Вяхяторппа, ставших жертвами белой весны. Стариков отвезли на кладбище на соседской лошади. Старенькую лошадку Вяхяторппа белые угнали с собой. На ней они отправили на станцию раненых, а потом с обозом лошадь увели в Тампере.

VI

У моста Суомела и под горой у реки красногвардейцы оказали белым сильное сопротивление. Пропустив первые группы противника через мост до того места, где дорога круто сворачивала направо, красногвардейцы открыли пулеметный огонь. Один пулемет укрылся за домом Суомела, а другой в картофельной яме на вершине горы. Оттуда он мог обстреливать весь берег. Пулеметчики подпускали белых на близкое расстояние, а потом меткими очередями косили ряды наступавших. Натиск белых был приостановлен.

К утру они снова собрались с силами и ринулись в атаку. Началась она артиллерийским обстрелом. Два орудия белых вели огонь с опушки леса по верхушке горы. Красногвардейцы укрылись за скотными дворами, следя за мостом. И как только белые поднимались в атаку, красные тут же открывали по врагу огонь. Перестрелка велась целый день, звенели остатки разбитых стекол...

В этом бою погиб Анстэн. Это было больно и горько сознавать. Юкка зашел в ригу, где лежали трупы убитых. Среди них был Анстэн. Глаза его были полуоткрыты, выражение лица спокойное. Свитер и рубашка были разорваны на груди. Одна пуля прошла через шею, другая угодила в бок.

В дом Суомела попало несколько снарядов, и там начался пожар. Сухие смолистые бревна вспыхивали, как спички, а ветер быстро раздувал огонь.

К Фингерусу подошел красногвардеец и передал приказ Ялонена оттянуть оба пулемета на другой конец деревни. «А зачем?» — спросил Аки. «Наверно, отходить будем», — ответил вестовой. Пулеметчики потащили орудия. Туда же еще раньше переправили на подводах раненых и убитых. Прикрывать отход осталась группа красногвардейцев, десяток человек из Турку. Среди них были и закадычные друзья-пулеметчики, и Аукусти Карпакко, и Мартти Вяхяторппа.

— Продержитесь с полчаса, а потом догоняйте нас, — сказал им перед уходом Юкка.

— Ясное дело, — ответил Аукусти, и они с Мартти вернулись на свое прежнее место к риге. Они подоспели как раз вовремя — белые уже бежали по мосту.

В условленное время Аукусти и Мартти погрузили на подводу пулемет и поспешили за своими. Теперь уже дом Суомела был весь охвачен пламенем. От жаркого огня снег вокруг дома растаял до самой земли. Мартти сидел в санях, и сердце его тревожно сжималось, когда он смотрел на догорающий дом Суомела.

Мартти очень устал и с трудом боролся со сном. Ночью кто-то сказал, что и людская в усадьбе сгорела. Жалко как-то... Мысли об этом не давали Мартти покоя. Там бывало так тепло и уютно, как дома. Мартти отчетливо помнит ее всю, до последнего сучка. В темные осенние вечера в людской собиралось много парней. Разлягутся они по лавкам, а кто-то, смотришь, уже тасует карты. Рийхи-Кустаа не раз подойдет к ним, запрещая играть — здесь, мол, не место картежничать. Парни в ответ только хихикают да знай дуются в марьяпусси. Ворчливым, но добрым был Рийхи-Кустаа, и славными были парни. Многие из них сражаются сейчас в Красной гвардии. Где они теперь? Что с Рийхи-Кустаа и с тетей? Про Ману и Тойво тоже ничего не слышно уже который день. Вместе было спокойно и надежнее.

Измученные лошади с трудом тащились по разбитой дороге. За подводами шли красногвардейцы. Их было много. Они брели по глубокой грязи, некоторые сидели на телегах. Колеса надрывно скрипели, утопая в глинистой жиже.

Многие красногвардейцы из Суомела не захотели покинуть родных мест. Они взялись за оружие, только чтобы защитить от белых свою деревню, свой дом, своп семьи.

— А как же мы? Мы-то зачем сюда пришли? — спросил Юкка Ялонен, еле сдерживая нахлынувшую ярость. — Наши дома далеко отсюда, на юге, в Турку или в Хельсинки.

Красногвардейцы смотрели на него недоумевающе: нам-то, мол, откуда это знать. Ваши семьи там небось целы и невредимы, а наши здесь, и мы не хотим оставлять их белым на поругание.

— Но что вы одни можете, вас же так мало, — пытался доказывать Юкка, но скоро понял, что это напрасно. Рота Ялонена ушла из деревни одна.

Но на следующее утро красногвардейцы Суомела догнали бойцов Ялонена. Телеги были доверху набиты скарбом, за подводами шли красногвардейцы и их жены. И чего только не было на телегах! Мешки с картошкой и зерном, бочки и корзины, табуретки и ящики, матрасы и подушки, кухонная утварь, а на одной подводе была даже детская люлька. На нескольких телегах ехали маленькие дети и старики.

— Куда это вы такой оравой двинулись? — изумленно спросил Юкка Ялонен.

— Пришлось покинуть свои дома, — угрюмо отозвались мужчины. — Хозяйки наши остаться не захотели.

И это было понятно. Все знали, что белые безжалостно расправляются не только с красногвардейцами, но и с их родными. По дорогам Финляндии тянулись длинные караваны беженцев. Они запрудили все дороги, парализуя действия частей. Красная гвардия теряла свою боеспособность.

ПОСЛЕДНИЕ БОИ

I

Солнце пригревало все сильнее. Люди жмурились под его яркими лучами и радовались теплу. За долгую суровую зиму они натерпелись мороза и холода, належались под ледяными ветрами на снегу.

На дорогах стояла вода. Идти на лыжах можно было только по обочине. Болота затопляло большой весенней водой, а вскрывавшиеся речушки бурливо шумели. Со склонов потоками неслись ручьи, придорожные канавы были переполнены мутной, талой водой. По дорогам в навозе усердно копались сороки и воробьи.

Ману Вяхяторппа шел на лыжах вдоль ограды сада. За изгородью в кустах весело чирикали воробьи. Ману остановился послушать птичий гомон. Ему вспомнился родной двор и яблоньки у дома, которые он осенью прикрыл соломой, чтоб не замерзли. Наверно, и там сейчас весело порхают птицы, а его любимая березка, что растет у самого крыльца, скоро оденется зеленой листвой.

В деревне было много беженцев. Ману остановился возле одной повозки. Ноги у него насквозь промокли, с лица градом катился пот. «Что же с ними станет, если не сумеют уйти вместе с Красной гвардией?» — подумал Ману о беженцах.

Какой-то мужчина ходил по дворам и громко выкрикивал:

— Скорее, скорее! Поторапливайтесь! Не отставайте!

Ману тоже прибавил шаг, чтобы догнать ушедшую вперед роту.

Фронт сужался день ото дня по мере того, как красные отходили с запада и севера к Лахти. Отступавшие с юга сосредоточивались на узловой железнодорожной станции Рийхимяки.

Хельсинки был уже в руках белых, и оттуда немцы двигались к Рийхимяки. Красногвардейцы отступали, забирая с собой семьи и скарб.

Юкка слышал, что из Турку только что прибыл последний поезд с беженцами. Ему казалось, что не следовало вывозить из Турку семьи. Может быть, их не тронут.

Аукусти был иного мнения. Он радовался, что людей эвакуировали в Выборг и даже в Россию. «Нам теперь нужно России держаться», — то и дело говорил он товарищам.

Юкка встретил Аукусти у поезда из Турку, и вместе они обошли весь состав. Знакомых встречалось много, но ни Кайи, ни Эстери не было.

Правда, одна женщина рассказала, что Кайя с детьми уехала предыдущим поездом, два дня тому назад. Они, верно, уже в Выборге.

— Да, наверно, — Юкка постарался ответить как можно спокойнее.

— Ялонен, послушайте! — крикнула пожилая женщина, высунувшись из окна вагона. — Что же теперь будет? Неужели они всех убьют?

— Почему убьют? — удивился Юкка.

— Да так говорят, — ответила женщина. — Они же повсюду убивают и громят.

Юкка постарался улыбнуться и сказал, что все это сплетни. Правда, он заметил, что его слова не убедили женщину. Когда родные далеко, в своих обжитых домах, о них душа как-то меньше болит. Совсем другое дело, когда беззащитные женщины и дети покидают родные места, не зная, что ждет их впереди. Душа Юкки переполнилась тревогой и болью.

Совет народных уполномоченных уже переместился в Выборг. Красные торопились вывезти всех своих в Лахти до того, как немцы возьмут Рийхимяки. Поздно вечером поезд из Турку тоже отправился в Лахти. Рота Ялонена стояла на платформе до тех пор, пока состав не исчез в темноте. С поездом уехало много знакомых, а некоторые красногвардейцы провожали свои семьи и родных.

II

Красногвардейский бронепоезд с боями прокладывал себе дорогу на восток, к Выборгу. В голове и хвосте поезда были установлены пушки и пулеметы, а в середине состава приткнулась небольшая теплушка с людьми.

Простучав вчера по этим же рельсам из Лахти в Коувола, поезд сегодня поздним вечером спешил обратно в сторону Лахти. Но ночью к железной дороге подошли немцы и захватили тоннель, прорубленный в скалах.

А сейчас поезд как раз приближался к тоннелю. Машинисты, хорошо знавшие это место, были начеку, но тьма сбивала их с толку. Даже вход в тоннель прятался в темноте, и не разглядеть было ни шершавых гранитных скал, вздымавшихся по обе стороны дороги, ни щебня, насыпанного кучами вдоль полотна. Чуть поодаль стояла сторожка стрелочника. Немцы срочно сооружали здесь огневые позиции.

Солдаты в касках и зеленых мундирах копошились на дороге уже с самого утра. Натаскав камней, они делали укрытия, буквально вгрызаясь в скалу. Стрелочник уже раньше отвез свою семью в безопасное место, а сам пришел все-таки взглянуть, что творится с его сторожкой. Зайдя в дом, он увидел немецкого офицера, развалившегося в одежде и в сапогах на постели. Другой немец, тоже офицер, сидел около стола, за которым солдат возился с полевым телефоном.

Ни слова не сказав, стрелочник довольно недружелюбно оглядел непрошеных гостей и вышел на крыльцо. Там он немного постоял, словно поджидая, когда же просвистит мимо скорый из Петрограда. Он любил встречать этот поезд вот тут, на крыльце, а жена его стояла в это время на посту, около железнодорожной будки с желтым флажком в руке.

И вдруг стрелочник различил знакомый, ровный стук. Сомнений не было: к тоннелю подходил поезд. «Скоро тут будет жарко», — подумал стрелочник и спустился с крыльца.

Среди немцев поднялся шум, кто-то торопливо пробежал мимо сторожки, а со стороны полотна зазвучали резкие, лающие слова команды. В этот момент черный состав вырвался из темноты. Затрещали выстрелы. При каждом взрыве щебенка взлетала в воздух, ударялась о скалы и отскакивала обратно, обагренная этой ночью кровью многих немецких солдат.

Пригнувшись и опасливо озираясь, стрелочник выбрался огородами в лес, не видя уже, как поезд (нацелил свои орудия на его сторожку. И через несколько минут снарядом сорвало кровлю и разворотило угон дома. Следующим попаданием были прикончены находившиеся в доме немцы.

Все это произошло очень быстро. В темноте слышны были только разрывы, крики да немецкая брань. Бронепоезд начал тихо оттягиваться назад, подальше от вражеского огня.

Настоящий бой еще только предстоял, и красногвардейцы выслали разведчиков выяснить обстановку. Под прикрытием темноты они осторожно ползли вдоль полотна. Времени было мало, приходилось спешить. Еще до рассвета они должны прорваться.

Несколько минут разведчики во главе с Эйно Рахья постояли возле сторожки, рассматривая следы разрушений, потом вернулись к поезду. Надо было действовать. Группа красногвардейцев пошла в обход правее дороги, чтобы выкурить со скалы немцев, засевших на вершине.

Закусив до крови губу, Миркку плакала и вновь заряжала винтовку. При каждом выстреле винтовка сильно отдавала в плечо, изодранные локти ныли от усталости и напряжения. Но Миркку плакала не от боли, а от горькой обиды за их отступление. Сила одолевала силу, и красным приходилось отступать. Наспех создаваемые красные отряды не могли устоять под натиском немецких штыков. Отступление порождало панику, угнетало. Миркку особенно бесило, что эти проклятые немцы пришли в ее страну помогать белым. В касках, с пушками, вооружены до зубов. «Ух, проклятые, ненавижу вас!» — глотая слезы, шептала Миркку.

В эти тяжелые дни она тоже взялась за винтовку и теперь лежала в окопе, за камнями, вместе с братьями Вяхяторппа. Позади, чуть правее дороги, сгрудились дома. В одном дворе там лежал на подводе Яли с перебитой ногой. Время от времени Миркку прибегала к нему проведать, но сейчас нельзя уходить. Она должна быть здесь на случай, если кого-то ранят.

Несколько дней назад они вместе с Яли отстреливались, укрывшись на пригорке за валунами и вереском.

А потом Миркку вдруг увидела, как он судорожно схватился за ногу и скорчился от боли.

— Что, в ногу? — испуганно спросила Миркку.

— Да, и, кажется, здорово...

Жгучи я боль в щиколотке словно обожгла Яли. В сапог набегало что-то теплое и вязкое. Когда они вдвоем стягивали сапог с ноги, Яли зажмурился... Боль была нестерпимой, Миркку перевязала ногу и решила отвести Яли в безопасное место, подальше от огня.

— Ребята, помогите-ка, — попросила она, обращаясь к красногвардейцам.

Опираясь на Карпакко, Яли кое-как передвигался. Как назло, на пути оказался забор.

— Погоди... — сказал Аукусти и вскоре проделал в заборе дыру, через которую они выбрались на дорогу.

Нога Яли выглядела ужасно, когда Миркку перевязывала ее. «И почему это снаряд угодил именно в Яли Висанена?.. — думала встревоженная Миркку. — Кажется, у него поврежден голеностоп. Когда-то он попадет теперь к врачу...»

Полулежа на боку, Миркку быстро перезаряжала винтовку. Пальцы привычно закладывали патроны в магазин, а глаза напряженно следили за кустарником. Потом девушка улеглась поудобнее. Она снова была готова стрелять. Двоих немцев она уже уложила — вон там, на склоне.

Вскоре за ее спиной появился запыхавшийся Аукусти Карпакко. Он шел, низко пригнувшись, а потом спрыгнул к ней в укрытие. Раскуривая папиросу, Аукусти поглядывал на Миркку. И девушка сразу почувствовала себя уверенней и безопасней.

— Знаешь что, Миркку, иди-ка ты отсюда, поухаживай за ранеными, а мы тут как-нибудь сами...

Аукусти было жаль девушку: лицо грязное, волосы растрепаны, глаза воспалены. Высохшие слезы оставили на щеках некрасивый след. «Не бабское это дело, с винтовкой по окопам валяться», — тоскливо думал Аукусти.

Ничего не ответив, Миркку только устало провела рукой по глазам. Потом послушно отползла назад, и Аукусти занял ее место.

Ману оглянулся на Миркку, которая вот-вот скроется за кустами. Санитарная сумка болтается у нее на боку, а эти брюки и огромные мужские сапоги так не идут девушке. Патронташ туго сжимает талию Миркку, делая ее такой тоненькой, что девушка кажется Ману похожей на муравья. В волосах у нее большой черный бант, как у школьницы. И все-таки в облике Миркку есть решительность. Не удивительно, что она так нравится Тойво и Яли.

Однако вскоре мысли Ману возвращаются к действительности. Словно очнувшись, он увидел, что Мартти и дядя Аукусти вовсю отстреливаются. Ману торопливо взвел курок и взял на прицел подползавшего немца.

III

В действиях Красной гвардии уже сквозили отчаяние и безнадежность.

Получалось всегда так, что они приходили куда-то в деревню или на хутор, закреплялись там, дрались изо всех сил, а потом отступали, оставляя все во власти опия. Как последний участник боя, он доканчивал дело. Многие товарищи пожертвовали в этой борьбе своей жизнью, многие ранены или покалечены. В пылу боев с лица земли стерт и дом Суомела, с которым было связано столько разных легенд и историй. На пригорке у дома Суомела осталось навсегда лежать по десятку человек с каждой стороны.

С отступлением начинался и беспорядок.

Мартти оглядел шагавших рядом пулеметчиков: серьезные, молчаливые. Молчит даже Аки.

И тем упорнее, тем отчаяннее сражались красногвардейцы в последних боях.

С возвышенности далеко видна дорога и станция, казавшаяся совсем рядом. Их отделяло от станции небольшое болото, и его приходилось огибать стороной. Это было еще с километр пути, а то и больше.

Кое-кто уже начал испуганно поглядывать в сторону станции — не отстать бы от поезда. Перехватив несколько таких взглядов, Карпакко взорвался:

— Чего?.. Струсили небось?.. Поди, в штаны наложили?.. Не бойтесь, без нас не уедут.

Остановившись посреди дороги, он прислушался. Было тихо. Прискакавший вскоре посыльный велел двигаться к станции быстрее. «Поезд скоро уходит! Поторопитесь!..» Ялонен приказал прибавить шаг.

На станции Карпакко заглянул в помещение вокзала. В комнате было пусто. На пороге стоял часовой.

— Что слышно? — спросил у него Карпакко.

— Только что звонили из Рийхимяки. Белые, наверно. Спрашивали, есть ли здесь еще пуникки.

— Ах вот как, спрашивали...

И Карпакко подскочил к телефону.

— Алло, это Рийхимяки? Что? Кто говорит? А, капитан Берклунд, очень приятно, — кричал Аукусти в трубку. — С вами говорит Аукусти Карпакко из Турку, может, слышали?

В трубке что-то ответили.

— Да, здесь еще есть пуникки. Держатся и будут держаться...

Мимо окна проносились красногвардейцы, раздались крики:

— Все по вагонам! Поезд отходит!

Карпакко чертыхался в трубку, довольный тем, что может хоть по телефону излить свою злость.

— Да, да... Что, драпать? Это мы еще посмотрим, кому из нас драпать придется. А знаете что, господин капитан, пошли вы...

Аукусти как раз собирался завернуть сочное ругательство, когда с порога послышался сердитый голос Ялонена:

— Аукусти, перкеле, идешь ты или нет! Что ты здесь разоряешься?

Капитану Берклунду довелось бы выслушать еще немало крепких словечек, если бы Юкка не подошел к Аукусти и не выхватил у него из рук трубку. Ничего не говоря, Ялонен положил трубку на место и повелительным жестом взял Карпакко за локоть.

Когда германские войска генерала Вольфа захватили 26 апреля Хямеенлинну, красные начали отходить к Лахти. Но тем временем город Лахти тоже оказался в руках немцев, наступавших под командованием Бранденштейна со стороны Ловизы.

С запада красные части были окружены и зажаты в треугольник Коски — Ярвиля — Лахти. Штаб Красной гвардии решил идти на прорыв. Силы были разделены на три группы, и предполагалось, что третья, самая сильная группа, должна овладеть Лахти и открыть красным дорогу на Выборг.

Две группы поменьше должны были атаковать с флангов части Бранденштейна. Но все попытки красных пробиться были отражены. 30 апреля завязались кровавые бои, и после двухдневных уже безнадежных сражений остаткам красных пришлось сдаться под Лахти.

Только южная группа, около семи тысяч человек, прорвалась в Коувола и соединилась там с частями Центрального фронта, но так как станции Симола и Лаппеенранта оказались в руках белых, то части Центрального фронта были отрезаны и с востока и с запада. Им угрожала та же участь, которая постигла красных под Лахти.

Разрозненные части красногвардейцев стали сосредоточиваться в Коувола, чтобы общими силами прорваться с боями на восток, к Выборгу, а потом к границе и дальше в Россию.

Но тут пошел слух, что Выборг уже захвачен белыми. Возникла паника, и часть бойцов разбежалась по домам. Некоторые повернули на юг, к Котке, надеясь оттуда морем перебраться в Россию.

Первого мая последние остатки красных покинули станцию Коувола и к вечеру прибыли в Котку. Два дня длился бой с немцами, и разбитые части Центрального фронта вынуждены были сдаться. Это были заключительные бои красных, дравшихся до последнего. Борьба рабочего класса Финляндии окончилась поражением.

Красная осень сменилась холодной, белой весной. Но тогда, в апреле, еще никто и не подозревал, какой горькой и кровавой станет для красных эта весна.

Белая весна. Книга третья

ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ

I

Аукусти Карпакко устало сидел у обочины дороги. Как это ни горько и обидно, но красногвардейцам приказано сдать оружие, сложить его в целости и сохранности грудами вдоль дорог. «Перкеле...» — ругался Аукусти.

Пока в руках была винтовка, люди чувствовали уверенность, и в душе еще жила надежда. Теперь же Красная гвардия сдавалась безоружной на милость победителя.

Пестрый обоз двигался по направлению к городу. Лошади едва тащили тяжелые телеги, кое-где попадались еще и сани.

Измученные животные осторожно ступали по грязи, словно понимали, что везут раненых. Уже не один красногвардеец шмыгнул незаметно в кусты и был таков. Аукусти тоже подумывал, не махнуть ли и ему в кусты, но считал нечестным бросить своих боевых товарищей и скрыться...

Карпакко смотрел на дорогу, поднимавшуюся в гору. Лошади выбивались из сил. Стоило остановиться одной, как на дороге создавалась пробка, задние напирали, торопясь обогнать кого-то, вырваться вперед... Вот прогромыхала мимо большая телега, которую, тянул конь черной масти. С телеги поглядывал мальчуган в большой шапке. Рядом с ним лежал мужчина, видимо, отец. Он придерживал ребенка рукой, чтобы тот не свалился с телеги. Мальчишка крутился, и отцу приходилось оберегать раненую ногу, чтобы шалун не задел ее ненароком.

Следом за телегой плелась маленькая пегая кобылка, запряженная в сани. В них лежала старушка, вся обложенная какими-то мешочками и узелками. Молодой красногвардеец то и дело склонялся к женщине, а та вздыхала и громко жаловалась на судьбу.

«Боже мой! — думал Аукусти. — Что ждет в городе этих несчастных? Ведь, говорят, там немцы».

Все эти разбитые и размытые весенние дороги вели теперь красногвардейцев в лагеря.

На одной из павозок лежал Яли с забинтованной ногой. Миркку шла рядом. На рытвинах телегу бросало, и тогда Яли испытывал такую нестерпимую боль, что едва сдерживался, чтобы не стонать.

По его лицу Миркку каждый раз видела, когда Яли бывало очень больно. Тогда становилось больно и ей. Девушке было тяжело видеть страдания любимого человека.

Братья Вяхяторппа удрученно шагали за телегой. Юкка ушел вперед выяснить обстановку и получить указания. Сейчас он стоял на пригорке, поджидая своих. Внешне Ялонен держался очень спокойно.

— Да, дела таковы, что оружие придется сложить вдоль дороги. Это приказ, и мы должны подчиниться. Кому-то надо задержаться для сдачи оружия...

Спокойствие и выдержка Ялонена ободряюще действовали на других.

Чем ближе подходили к городу, тем чаще им попадались немецкие солдаты в непривычной военной форме. Верхом, в касках и серых шинелях. Они громко разговаривали на непонятном резком языке, не обращая внимания на вереницу пленных. Иногда раздавались по-немецки какие-то окрики, но пленным было все равно — они не понимали чужого языка. Кое-кто из немцев проявлял интерес к часам, кошелькам и кольцам пленных. Годилось все. Солдаты воровато поглядывали кругом, присматривались, принюхивались, шарили по карманам.

Один такой очкастый немец повстречался и отряду из Турку. Поглядывая на финнов, он твердил по-немецки:

— Часы... кольца...

Остановив Карпакко, немец стал объяснять ему, чего он хочет.

— Чего, чего? — Аукусти переспросил с таким видом, что немец оставил его в покое и принялся ощупывать Яли.

Но Яли был уже настороже, и когда немец сунулся к нему, он изловчился, согнул здоровую ногу и, выпрямившись, с силой двинул немцу каблуком прямо в лицо. Очки зазвенели, а немец пошатнулся, рукой размазывая по лицу кровь. Потом он потянулся к оружию, но не успел и пикнуть, как сильная рука обхватила его сзади, зажав рот, а другая вцепилась в горло. На помощь подоспели братья Вяхяторппа, и штык Карпакко пронзил ненавистную немецкую шинель.

Через минуту труп немца был выброшен в канаву и скоро потонул в грязной жиже.

Когда они втроем — Аукусти, Мартти и Ману — вернулись к телеге, Яли приподнялся посмотреть, чем кончилось дело. Мартти с Аукусти тихо переговаривались.

— Из-за этого могут быть неприятности, — неуверенно произнес Мартти.

— Я постараюсь их избежать, — буркнул в ответ Аукусти, — Только помните: Яли тут ни при чем.

Цепочка людей потянулась дальше. Настроение у всех было мрачное. Красногвардейцы делали вид, будто никто ничего не заметил. Все отлично понимали, что такие стычки были неизбежны.

— Разбой на большой дороге у нас никогда не был в почете, — цедил сквозь зубы разозленный Аукусти.

— А эти, видать, иного языка не понимают...

— Ишь ты, шарить у меня по карманам, — вторил ему Яли. Они еще не знали, что и к этому им предстояло скоро привыкнуть.

Время от времени Аукусти замедлял шаг, поглядывая на придорожные кусты.

— Интересно, где это Аки и Эйкка, что-то их не видать, — произнес Яли и начал рассказывать, какой случай приключился однажды с Аки. Фингерус когда-то сам рассказал об этом, и сейчас Яли явно пытался подражать Аки. — Так вот, один карманный воришка залез как-то Аки в карман, а он возьми да и схвати его за руку, а сам говорит, что там-де ничего нет. Воришка в ответ — мол, именно это он и хотел проверить... Тогда Аки еще пожал руку непрошеному гостю, да так, что косточки хрустнули...

— Так и надо, — пробормотал Аукусти. Но другие молчали, не поддержав разговора.

Еще до расправы с немцем Мартти положил свою винтовку на телегу, рядом с Яли. Сейчас он схватил ее и нырнул в кусты. Там он так ударил винтовку о камень, что приклад разлетелся на кусочки. Вторым ударом Мартти разбил затвор. «Эта винтовка свое отстреляла», — сказал он, швырнув остатки оружия.

— Ну, я выполнил приказ, сложил свое оружие у дороги, — произнес он с горькой усмешкой, догнав телегу, на которой ехал Яли.

Аукусти Карпакко не сдал и не уничтожил своей винтовки. Он считал, что она ему еще понадобится, когда он улучит удобный момент и убежит. Поэтому он все внимательнее присматривался к дороге...

Бои отгремели. Наступали новые времена, но не такой человек был Карпакко, чтобы сдаться белым по доброй воле. Аукусти все еще надеялся пробиться на восток: а вдруг там еще сражаются? Если же нет, то тогда двинет дальше, в Россию.

Удобный момент для побега выдался под вечер. Дорога круто забирала в гору. Аукусти видел, как две фигуры отделились от толпы пленных и шмыгнули в низкорослые, густые кусты. Тогда и он, пригнувшись, метнулся вслед за ними. Вскоре все трое пробирались дорогами, известными только им одним.

II

Город раскинулся на южном берегу большого озера, где в сушу врезалась небольшая круглая бухточка. Дома теснились к самой воде, а между домами и дальше, за постройками, тянулись поля и луга.

Низкие, сырые берега были затоплены половодьем. Черная, холодная земля только недавно освободилась ото льда и снега, а весна хоть и пригревала землю, но еще не успела ее высушить. Сильный порывистый ветер нагонял с озера густой белесый туман.

Дрожа от холода, Ману стоял на поляне, на берегу незнакомого озера. Здесь далеко не разгуляешься — кругом колючая проволока и часовые.

Уже третий день пленные находились на этой поляне, а людей все еще гнали и гнали сюда, как скот. Кое-где теплились небольшие костры — ни дров, ни хворосту больше не было: все было сожжено за эти несколько холодных, ветреных дней и ночей.

Ману тщетно разыскивал Тойво или кого-нибудь из знакомых. Парень очень осунулся. Продрогнув до костей, он втянул голову в плечи, поднял воротник и низко нахлобучил шапку. Подолгу он приглядывался к новым партиям пленных, но ни Тойво, ни пулеметчиков из Турку среди них не было. «Куда они подевались?.. — думал Ману. — И Аукусти что-то не видать».

Побродив по лагерю, Ману возвращался в дальний конец поляны, где лежал Юкка Ялонен. Он был простужен и тяжело, надрывно кашлял.

Там же был и Яли Висанен. Обычно он лежал на телеге, а сейчас сидел на земле, уступив свое место на сене больному Ялонену. Миркку ухаживала теперь за ними обоими.

Уже несколько раз Ману ходил за горячей водой для больных. Еды в лагере не выдавали, и пленные понемногу доедали свои последние запасы. Больным нужно горячее питье — и Ману снова отправлялся к костру, вокруг которого на корточках сидят женщины и подкидывают щепки, чтобы не погас огонь в ямке между двумя прокопченными камнями. Раскаленные камня пышут теплом, в горячей золе печется картошка.

— Не дадите ли еще водички... Хоть полкружечки, — с этими словами Ману опускает к ногам женщин несколько палочек. Ману хочется самому выпить эту теплую, приятную воду, но он относит ее больному дяде Юкке.

Потом Ману направляется к озеру и зачерпывает воды в почерневший солдатский котелок. Ману пьет долго и жадно, и вода кажется ему вкусной. Теперь он чувствует себя бодрее, зато ощущение холода усиливается. По коже пробегают мурашки, и Ману невольно поеживается.

Напившись, он снова наполняет котелок и направляется к костру.

— Позвольте поставить котелок, — обращается он к женщинам. — Командир роты сильно болен, жар у него...

Женщины ставят котелок в огонь и с немым укором глядят на Ману. Когда же он присаживается возле них и протягивает к огню озябшие руки, одна из женщин тихо говорит ему:

— Нет тут больше никаких командиров...

Ману понимающе кивает головой и оглядывается та женщину. Она молода, одета в брюки и сапоги. Ману слышал, что эти женщины отчаянно дрались, обороняясь из последних сил и в Тампере, и здесь, в Лахти.

Под Лахти белые оттеснили женщин на лед и с горы, в упор, расстреляли их. Лишь немногим удалось спастись. Немецкие егеря преследовали их так же старательно, как охотник свою добычу. Много героических защитниц Лахти из женского батальона осталось лежать на льду озера. Белые не позволили взять даже их трупы. «Пусть валяются, пока лед не растает... А потом отправятся к рыбам на дно».

Ману тепло и хорошо у костра, рядом с этими бесстрашными женщинами. Вскоре вода в котелке закипает. Ману благодарит женщин и уходит к своим.

Неутомимая Миркку хлопотала там возле Яли, и Ману вспомнилась Илона. Где-то она сейчас? Помнит ли еще его? Помнит ли, как они стояли рядом в комнате, возле окна?.. А потом Илона проводила их утром в путь... Воспоминания неотступно преследовали Ману.

Когда он с котелком подошел к телеге, Юкка приподнялся, стал жадно пить. Напившись и благодарно кивнув Ману, Ялонен снова опустился на сено.

Впереди была третья ночь, которую им суждено провести в холоде, в голоде, под открытым небом. Моросил надоедливый дождь. Юкка Ялонен свернулся клубочком, пытаясь согреться, но его трясло, как в лихорадке. Жар не проходил.

III

Миркку уже несколько раз перевязывала ногу Яли, промывая рану водой. Бинты присыхали к ране и вызывали при ходьбе режущую боль. Миркку умела снимать окровавленный бинт так осторожно, что было почти не больно. Мягкими, теплыми пальцами она обрабатывала рану, поднимая иногда глаза на Яли и спрашивая: «Больно?» И тогда в ее глазах появлялось живое участие.

Однажды, когда они были опять вдвоем и Миркку делала Яли перевязку, она тихо спросила:

— Яли, ты помнишь тот вечер? Тогда в школе.

Яли посмотрел на темные волосы девушки, туго заплетенные в косу и повязанные черной широкой лентой. Миркку склонилась к его ноге, и ему были хорошо видны ее волосы и плечи.

— Миркку, милая, не будем вспоминать об этом... — ответил Яли, вздохнув.

Девушка подняла голову:

— Я никогда не забуду того вечера.

— Конечно, я тоже. Такое не забывается.

— А ты можешь запомнить меня надолго-надолго? Только скажи честно.

Яли не ответил.

Миркку стояла на коленях возле тазика с водой. В тазике были грязные бинты и клочья ваты. Девушка смотрела на Яли с глубокой тоской.

— Не горюй, — проговорил Яли, — ты еще молодая и у тебя все впереди.

— Конечно, но того я все равно не забуду, никогда. — И, понизив голос, Миркку добавила: — И не хочу.

Яли в душе раскаивался, что однажды чуть не разбил жизнь Миркку, а ведь она ему как младшая сестренка. Он должен помогать ей и оберегать от опасностей.

Миркку выпрямилась. Синий свитер плотно обтягивал ее фигуру. Даже сейчас Яли не мог не подумать о том, какая Миркку стройная и гибкая. Во всем ее облике была особая девичья прелесть и женственность, всегда будоражившая чувства Яли.

Опираясь на костыль, Яли стал подниматься.

— Помочь тебе? — спросила Миркку.

— Да нет, я сам.

Прихрамывая, он ковылял рядом с Миркку. Они спустились к реке. Миркку перебрала бинты и стала стирать то, что еще годилось для перевязки.

Покрасневшими от холодной воды руками Миркку развешивала бинты и марлю на кустах. Потом подошла к Яли и серьезно произнесла:

— И все-таки я люблю тебя.

Яли смотрел в глаза Миркку. В них сквозили глубокая тоска, какая-то бабья жалость и жаркая страсть, которую девушка даже не пыталась сейчас скрывать. Миркку было трудно сдерживать нахлынувшие чувства, и она отвернулась и побежала прочь, чтобы никто, даже Яли, не видел ее слез...

Поля вокруг голые, черные. Оттаяв и согревшись, земля ждала своих пахарей и сеятелей, но они сидели теперь за колючей проволокой.

Днем в лагере появлялись хозяева, разыскивавшие своих лошадей, которых красные при отступлении забирали у них для обозов. Многие приглядывались заодно и к своим батракам, пытаясь увести их с собой из лагеря. Впереди большие весенние работы. Обозленные хозяйчики высматривали среди пленных руководителей Красной гвардии и торопились выдать их шюцкоровцам, называя подстрекателями и грабителями чужого добра.

Один хозяин признал своей телегу, на которой лежал Юкка. Пришлось укладываться на землю. Ночь выдалась такая холодная, что было не до сна. Юкку знобило, зуб на зуб не попадал. Его отвели к костру и уложили на еловые ветки. Многие из пленных время от времени принимались ходить, чтобы немного согреться.

Ману вдруг проснулся от брани. Это ругался Яли — кто-то сжег его костыль. Действительно, от костыля остался только обгорелый огрызок. Кто-то, видимо, поправлял костылем дрова в костре да так и забыл...

Утром для Яли отыскали подходящую палку и примотали к ней веревкой остаток костыля. С этим самодельным костылем Яли проходил до самой пасхи, когда нога поправилась уже настолько, что костыль стал ему не нужен.

Но пятка у Яли была повреждена, и он остался хромым на всю жизнь.

В один из дней мужчин стали разбивать на группы для отправки в тюрьму Хеннала. Их перегоняли туда партиями в тридцать-сорок человек. Многие пленные были уже переправлены в Хеннала, теперь была очередь за красногвардейцами из Турку.

— Женщины, в сторону! Ну, живо!

Им разрешили проводить пленных только до ворот лагеря.

Миркку удалось прорваться к Яли. Прощаясь, они ничего не говорили, только смотрели друг другу в глаза. Девушка крепко сжимала руку Яли и вдруг бросилась ему на шею.

Вереница мужчин потянулась за ворота лагеря. Миркку хотела пойти вместе с Яли, но дюжий конвойный схватил ее за шиворот и грубо отпихнул в сторону:

— Эй, девка! А ну прочь!

Миркку осталась стоять одна, провожая взглядом, цепочку пленных, растянувшуюся по дороге за колючей проволокой.

Яли ковылял с палочкой, стараясь поспевать за остальными, но все равно он отстал. Против ожидания конвойный не подтолкнул и не ударил его, а только остановился в нескольких шагах и стал ждать. Тогда Яли попытался бежать, догоняя колонну. Миркку знала, что ему очень больно. Но он все равно бежал... Неуклюже, подпрыгивающей походкой. Миркку уже не различала его лицо, но знала, что у Яли сейчас до боли закушены губы. Потом еще ей было видно, как Юкка Ялонен остановился и подождал Яли. Дальше они пошли вместе, в хвосте колонны, поддерживая друг друга.

Миркку уже не сдерживала слез. Она чувствовала, что для многих этот путь был последним. Например, для Юкки. А может быть, и для Яли тоже. На душе было как-то легче, пока они были вместе. Теперь Миркку осталась одна. Других женщин из Турку в лагере не было. Алма-София осталась в Тампере, и Миркку о ней больше ничего не слышала.

Две пожилые женщины подошли к Миркку и тихо присели рядом. Они ни о чем не спрашивали и ничего не говорили, а просто хотели побыть вместе и хоть этим помочь чужой беде.

Миркку плакала беззвучно, не всхлипывая и не голося, и только по вздрагивающим плечам было видно, что она горько рыдает, уткнувшись лицом в сведенные локти.

— Бедненькая, — произнесла одна из женщин с глубоким вздохом.

ПОСЛЕДНЕЕ УТРО

I

У Фингеруса и Кярияйнена был с собой пулемет, когда их схватили. Им было жаль бросать его — и так один пулемет пришлось оставить в Тампере. А поскольку их поймали с оружием, то и приговор следовало ожидать самый строгий.

Немного позднее Тойво и Старину из Сёркки втолкнули в тот же каменный хлев, где уже находились Фингерус и Кярияйнен. Сейчас они сидели в закутке, в самом конце длинного хлева. Ни окошек, ни щелки на улицу. Только дверь, но она плотно закрыта, и за нею часовой с винтовкой.

Вчера вечером пленных допрашивали, а потом зачитали приговор. Все, кто задержан с оружием или оказал сопротивление, будут поставлены к стенке. Таков был приказ, и Бертель Энгстрем выполнял его безоговорочно и с удовольствием.

Четверо, сидевшие сейчас в дальнем закутке, проводили вместе последнюю ночь. Думали они о том, как бы передать родным на свободу последнее «прости», но придумать ничего не удавалось. О завтрашнем коротком дне была только одна забота — умереть мужественно, не плакать и не просить у палачей пощады.

Было как-то странно сознавать: последняя ночь. В это не верилось, и мысли упрямо летели вперед, дальше уже подведенной под жизнь черты. «На этом, значит, все и кончится. По крайней мере для меня», — думалось, наверно, каждому. И еще думалось, как все это, оказывается, просто. «Завтра в это время нас уже не будет. Нас закопают... Если закопают вообще... Ведь много трупов красных оставлено под горой просто так, валяться под открытым небом...»

Но вот отворилась дверь, и в закуток впихнули еще одного.

Кто-то чиркнул спичкой, и все с любопытством обернулись к новенькому. В темноте возник односложный разговор:

— Пожизненная?

— Нет, десять граммов свинца.

— Не десять, а восемь.

— Ну, восемь. Одна малина.

— Чуточку дешевле все же.

— Окончательно?

— Наверно, раз на бумаге написано. Ставь подпись, и дело с концом.

— А у вас?

— Той же мерой.

— У них для всех одна такса. Для него тоже, — сказал Старина из Сёркки, указав на Тойво.

Парень лежал за его спиной.

— Да, пора нам собираться на тот свет. Зато конец всем земным заботам.

Как ни горька была мысль о смерти, но к ней надо было привыкать. Да и жить по-старому тоже было бы не легче. Столько товарищей отдали свои жизни этой борьбе. А мы чем хуже... Одни раньше, другие позже. Теперь наш черед. С жизнью уже были сведены счеты. На душе остались лишь горькая обида за поражение да щемящая боль за родных. Что-то с ними теперь станется?

— Только бы выдержать эту заключительную сцену. Чтобы не сдали нервы и никто не запросил бы милости...

— Еще чего, перкеле! Неужели кто-нибудь из нас?..

— Случалось, говорят.

— С нами не случится. Я, может, еще сам немного поиздеваюсь над ними, — отозвался Фингерус.

— Даже варвары в древности отпускали своих пленников на свободу, — раздался в темноте голос Старины. — Они пленных не убивали. Ты ведь, кажется, Тойво, рассказывал об этом? Про тех, помнишь, которые пришли завоевывать Рим... Опять ведь забыл, как их звали-то?

— Готы... — тихо ответил Тойво.

Старина из Сёркки продолжал развивать свою мысль:

— А эти нынешние... Согнали в лагеря, в вонючие хлева... Или к стенке, и получай в лоб свою порцию свинца. Для острастки другим, чтоб неповадно было восставать...

Все молча слушали, кто-то вздыхал, а солома тревожно шуршала, когда кто-нибудь поворачивался.

Старина из Сёркки поднялся и подергал дверь. Потом он забарабанил по ней кулаком и крикнул через дверь часовому:

— Поди скажи, чтобы принесли еды. Смертникам положен последний ужин. И пусть дадут свет, написать пару слов домой.

— Ишь ты, ужинать захотел... — насмешливо отозвался часовой. — И так больно хороши.

— Это точно, что хороши. Мы парни что надо, но поесть все-таки не мешало бы, — поддержал Старину Аки.

Дверь так и не отворилась.

«Последняя ночь. Неужели завтра надо умирать?» — Тойво просунул руку под рубаху и потрогал грудь... Теплая еще, и сердце бьется — тук-тук, тук-тук, тук-тук... Кровь бежит по жилам, стучит в висках и торопит, подгоняет мысли...

Завтра пуля пронзит его, кровь вытечет, и жизнь оборвется. Как нитка. Завтра в это время все они будут безжизненно лежать где-нибудь в яме. Их закидают песком... Тяжелый, сырой песок придавит и глаза, и рот, и грудь... Рука уже больше не шевельнется, и ухо не расслышит ни звука из этого, живого мира... «Наверно, жутко стоять у края ямы и ждать, когда тебя расстреляют...» — подумал Тойво и невольно поежился.

Тойво чутко различает каждый шорох вокруг, каждое движение. Он прислушивается к негромкому разговору Старших. Они тоже все взвинчены и напряжены, а внешне спокойны и даже виду не подают. Но последняя ночь перед последним рассветом у каждого бывает только раз в жизни. И Тойво сердцем угадывает тревожное состояние своих боевых товарищей.

— У господ теперь дел по горло, — проговорил Старина из Сёркки. — Всех пуникки срочно превращают в шлак — знай только приговаривают и закапывают.

А Финляндию скоро сделают королевством... И короля, говорят, выпишут из Германии.

— Да, некоторые поговаривают, что барышне Суоми нужен в женихи немецкий принц... А германский Вильгельм стал бы крепким и надежным тестем. У него есть и пушки, и корабли, и разные мортиры — выбирай на вкус, — Аки поддержал Старину, чтобы не позволить ни себе, ни другим впасть в мрачное уныние.

— А знаете, один Матти из Лапуа сказал, что новый король должен быть из крестьянского рода, а вовсе не из баронов. Этот самый Лаурила так и лез в короли и, наверно, пролез бы, но вот беда — погиб мужик под Лянкипохья... Он считал, что из него вышел бы хороший король, настоящий Матти Первый. А сын его подрос бы и стал Матти Вторым... А дальше так и пошло бы... Для господ это были бы хорошие короли — один другого глупее. А чем глупее, тем господам лучше...

Часовой слышит разговор в закутке. Он ударяет прикладом в дверь и кричит:

— Эй вы, тише там! Прекратите поносить законное правительство. А то я доложу господину лейтенанту.

— Пошел ты знаешь куда... — выкрикнул Аки. — Так мы и испугались твоего лейтенанта. Прямо дрожим от страха, — И теперь уже нарочно Фингерус продолжает громко говорить:

— Я читал один раз в газете, что у одного короля спросили, как ему нравится его королевская власть? Так знаете, что он на это ответил?.. Ответил, что королям приходит на свете конец и что скоро в мире останется всего пять королей: те четыре, что в карточной колоде — бубновый, крестовый, пиковый и червовый, да еще пятым английский король в придачу. Я тоже думаю, что так оно и будет.

Эйкка лежит на соломенной подстилке, согнув колени и положив ногу на ногу... В темноте он легонько покачивает ногой, удивляясь про себя, как легко и послушно двигается еще его нога — и это после всего, что пройдено... Зато теперь уж много ходить не придется. Только маленькая прогулка утром, возможно всего-то несколько шагов, до лесной опушки или до навозной ямы за хлевом... При этой мысли холодеет сердце, но думай не думай — беде не поможешь.

— Будь я императором, я приказал бы выпустить на свободу всех пуникки, а всех буржуев засадить за решетку, — Эйкка тоже включается в разговор, чтобы отогнать гнетущие думы.

— После этого ты больше и не был бы императором, — вставляет Старина из Сёркки.

— Это почему же?

— Да потому, что буржуи тебя тут же низвергли бы. И объявили бы сумасшедшим. По их мнению, ты и был бы не в своем уме. Да и будь ты императором, ты, пожалуй, заговорил бы по-другому.

Постепенно разговоры замолкают, и каждый погружается в раздумья. Мысли у всех в Турку, дома, среди родных. И еще в мозгу, как заноза, завтрашнее, последнее утро. Скоро начнет светать.

У них осталась еще пачка папирос, и они курят, пока томительно тянутся последние часы перед рассветом. Каждый раз, когда в темноте чиркают спичкой, закуривая, красногвардейцы дают ей догореть до конца, и в слабом свете спички они оглядывают друг друга, пока опять не наступит темнота.

Тойво кажется, что его товарищи стареют прямо на глазах, от спички к спичке. Но они держат себя в руках, остаются настоящими мужчинами. Они уверены за себя и друг за друга. Только бы ему выстоять рядом с ними, чтобы не опозорить в последний час ни их, ни себя...

Курят жадно, и пачка подходит к концу. Наконец остается только три папиросы. «Ну, эти оставим на утро, для последней затяжки», — говорит Старина из Сёркки.

Ночью часовой за дверью сменился. Этот оказался доброе и словоохотливее. «Чего шумите?» — спросил он, когда Фингерус поднялся и заколотил кулаком в дверь.

— Выйти надо, по нужде, — потребовал Аки.

Часовой потоптался на месте, посопел, потом сходил куда-то и вернулся. Открывая дверь, он сразу же предупредил, что выходить можно только по одному.

Аки вырвался на свежий воздух и долго стоял на бодрящем предутреннем ветерке.

Он мог бы бежать, стоило ему только сгрести в охапку этого мужичонку. С ним он, бывалый борец, знавший все приемы и уловки, справился бы запросто.

Но где-то поблизости, конечно, стоит еще вооруженная охрана... Все рано схватят...

Мысль о побеге назойливо крутилась в мозгу, но Аки отгонял ее, сознавая всю нелепость бегства. Постояв еще немного, он вдруг обратился к часовому:

— Дай закурить.

— ...Курить еще. Пошли давай обратно, — неопределенно отозвался часовой.

— Нет, правда, есть курево? Получишь чертовски хорошие сапоги.

Часовой отступил на шаг, оглядывая сапоги дюжего пуникки. Пожалуй, стоящее дело. Сделка была заманчивой, тем более что Аки уже стягивал сапоги с ног.

— На, бери...

Он вернулся в закуток в одних носках, зато с пачкой папирос. В их положении это была удача.

Старина из Сёркки вдруг приподнялся на локтях и прислушался. Рядом с ним раздавалось сдерживаемое всхлипывание. Тойво вздыхал, ворочаясь на соломе.

— Ты что, плачешь?

Парень не ответил. Душа его была так переполнена горькой обидой и тоской по дому, что парень не выдержал. Он заплакал навзрыд. Все наболевшее прорвалось и вылилось наружу в этих мужских слезах. Тойво крепче прижался к Старине.

— Ну, ну... Не надо, успокойся...

Жалость к Тойво раздирала душу Старины из Сёркки. Он нежно обнял в темноте вздрагивающие мальчишеские плечи сына Сийри, впервые в жизни прижав его к себе по-отцовски. Ему вдруг нестерпимо захотелось повидать еще хоть раз Сийри и ее комнатку в Турку. И еще Старине стало страшно за Сийри, которая потеряет теперь и этого сына. Надо что-то придумать, спасти Тойво.

II

Их последнее утро было туманным и неприветливым. Земля за ночь подмерзла и похрустывала под сапогами солдат. Солдаты подошли к хлеву. Тяжелая дверь жалобно заскрипела, открываясь... Или, может, так только показалось людям, измученным ожиданием своей смерти?..

Двое в серых куртках прошли к закутку и скомандовали:

— А ну, выходи все!

Первыми вышли во двор Кярияйнен и Тойво. Ночью мороз припушил все инеем. Даже воздух был пропитан морозом... Дрожа от холода, Эйкки и Тойво остановились возле дверей.

Следом за ними из дверей показался Старина из Сёркки в большой фетровой шляпе. Последним прошлепал Аки Фингерус в одних носках, без сапог. Пятый тоже вышел было из закутка, но его вернули назад окриком:

— А ты пока там посиди!

Это означало, что впереди у него еще допросы, но конец у всех бывал один.

— Вон туда, — часовой подталкивал их по узенькой тропке к двум жиденьким елкам с отсохшими нижними сучьями. Им приказывают встать под елки, где вырыта яма... Груда чистого желтого песка напоминает о лете.

Старина из Сёркки проходит мимо остальных и вешает на сук свою черную широкополую шляпу, вешает так же спокойно, как когда-то в рабочей столовой... Теперь все стоят с непокрытыми головами, взъерошенные после нелегкой бессонной ночи. Утренний ветер треплет их жалкие одежды.

Четверо стоят плечом к плечу. Над ними вершат суд, где не просят и не дают пощады. Они знают это, и наверно, потому держатся твердо, как раньше в бою, не зная страха перед смертью. Четверо лучших, крепких дружинников из Турку. Теперь уже недолго. Им остается выдержать последнее испытание на стойкость. Им было не занимать мужества в бою, его хватит еще и на это, последнее утро.

От сильных духом старших товарищей и Тойво набрался силы. Рядом с настоящими мужчинами и он стал за ночь мужчиной. Напротив них застыли шестеро с винтовками наизготове. Бертель Энгстрем с пастором стоят в сторонке. Бертель раздражен, что пришлось подняться в такую рань, но скоро вся эта комедия кончится, и они смогут двинуться дальше.

Пастор держится важно. Ему не нравится этот хвастливый, зарвавшийся егерь. Уж чересчур он жесток, хотя эти четверо осуждены вроде бы по закону... И потом этот мальчишка — тут пастор с достоинством взглядывает на Бертеля — не очень-то считается с ним, но у него, как у духовного лица, тоже есть свои права и обязанности. Он должен сказать этим несчастным последние слова утёшения.

— Пора начинать, — говорит егерь, и пастор подходит поближе к осужденным на смерть.

«И умеют же наши попы менять свой голос, — думает Аки, слушая пастора. — То щебечут, как птички божьи, а то проклинают, осуждают, гудят, как колокола». Вот и сейчас пастор запел им сладким голосом о милосердии божьем и всепрощении. Он взывает к ним от имени бога, предлагая раскрыть ему свои сердца и обрести душевный покой, прежде чем они предстанут перед судом всевышнего...

Фингерус переминается с ноги на ногу... Холодно в одних чулках, ноги так и примерзают к земле. Ветер забирается снизу под белье, и Фингерус наклоняется, чтобы завязать потуже тесемки кальсон. Эйкка и Старина из Сёркки перебирают руками в карманах, словно ищут там что-то и никак не могут найти. И один только Тойво неотрывно смотрит на пастора.

— Так что, ребята, закурим напоследок...

Пачка, выменянная на сапоги Фингеруса, пошла по рукам. Мужчины чиркают спичкой, спокойно, неторопливо, будто во время перекура на работе. Потом глубоко затягиваются, втянув и без того впалые щеки... Затягиваются последний раз в жизни, но по их виду этого не скажешь. У них сейчас просто перекур. Горящие папиросы зажаты в зубах, дым приятно щекочет ноздри и потом проходит в легкие, согревая своим теплом грудь. Тойво смотрит, как жадно курят Старина, Аки и Эйкка, постаревшие за одну ночь до неузнаваемости. Их заросшие лица мрачны, во взгляде сквозит затаенная горечь. Едкий табачный дым витает над ними в морозном воздухе, пока налетевший порыв не развеял его...

Егерь начинает нервничать. Его бесит вся эта ненужная церемония и этот пастор со своими причитаниями. Неужели он не видит, что пуникки его даже не слушают? Бертель чуть слышно цедит, сквозь зубы:

— Скоро вам расхочется... курить...

Старина из Сёркки расслышал все же слова егеря и беспечно, назло, бросает в ответ, не обращая ни малейшего внимания на пастора, простирающего свои пухлые руки то к ним, то к небу:

— Там-то, пожалуй, да, но здесь почему бы и не покурить. Все же как-то солиднее: человек уходит, а дым остается.

Потом он поворачивается к елке и смотрит на свою шляпу, покачиваемую ветерком. В этой картине есть что-то давнее, уже забытое, домашнее...

В этот момент Кярияйнен вдруг толкает Фингеруса в бок:

— Смотри, перкеле. Он уже тут...

Пританцовывая на месте, Аки смотрит, на солдат, но не замечает ничего особенного.

— Да вот там, самый крайний.

— Точно, он.

В шеренге солдат стоял тот самый мужичонка, которого они задержали у Тампере, на дороге к Вяринмая, и которого потом отпустили. То же испещренное морщинами лицо, те же слезящиеся мышиные глазки. Сейчас они уставились на них из-под большой меховой шапки.

— Знакомый типчик, теперь припоминаю.

А пастор все твердит свое, про блаженство на небесах и про земные муки... Он утешает их тем, что всем суждено когда-то предстать перед судом всевышнего, чтобы ответить за все свои прегрешения. Он призывает не гневить бога и покорными, умиротворенными прийти к Христу на последний страшный суд...

— Ну и дураки же мы были, что не расквитались тогда с этим гадом, — проклинает себя Кярияйнен. — Надо было прошить и этого, как оказал бы Аукусти...

— Ты прав, но после драки кулаками не машут... Или не чуешь, что мы уже почти в преисподней? — ответил Аки на брань друга. — И ты смотри, Эйкка, не забудь вытереть ноги, а то я слышал, там чистые половики... А как ты думаешь, прилично ли мне идти туда босиком, сверкая кальсонами?.. Знаешь, ночью попался мне один бедняк, подарил я ему сапоги. Пусть носит, на хрена мне они теперь...

Солдаты слышат этот насмешливый разговор под елями.

— Пуникки проводят последнее собрание, хи-хи...

— А мы скоро начтем из ружей единогласное голосование, — хихикнул на это тот самый мужичок, хозяин Саккола.

Пастор наконец закончил молитву и обратился к осужденным с вопросом, есть ли у них какие-нибудь посмертные пожелания или просьбы, которые он мог бы выполнить.

— Да, у меня есть просьба... вернее, вопрос.

— Говори, брат мой, я тебя слушаю.

Эти слова произнесены пастором с благоговением, почти дружески.

— Только учти, мы с тобой никакие не братья. Все мои родные были честными людьми... — ответил Фингерус, стараясь говорить сладким, блаженным голосом.

— Хм... Так что за просьба?

Пастор вопросительно обводит осужденных взглядом и вдруг замечает среди них того самого парня, которому он уже однажды помог спастись от смерти. В голову ударяет мысль, что провидение снова ниспослало ему испытание, столкнув его опять с этим парнем.

— Я вот о чем хотел спросить... Не может ли господин пастор сказать, сколько хлеба нынче выдают на душу на небесах?

— Ч-что? — поперхнулся пастор.

— Я все боюсь, хватит ли нам хлеба на день... Может, бог вам что-нибудь сообщал?

Лицо Эйкки расплывается в презрительной усмешке, когда он видит, как огорошен пастор, бросающий беспомощные взгляды на егеря. Пастору не по себе, он потрясен. А Аки Фингерус поворачивается к своему закадычному другу, знакомое и дорогое лицо которого он видит сейчас в последний раз.

— Хотя зачем я об этом спрашиваю... Я скоро и сам все узнаю, лучше этого попа... Может, еще и ему весточку подам.

— Помилуй, господи, эти отвернувшиеся от тебя души, — шепчет с трудом пастор. — Каяться вы должны, думая о делах своих... в этот последний час... Бог милостив.

— Не пора ли кончать! — взорвался Энгстрем. — Они же просто издеваются.

Старина из Сёркки стоит молча, крепко прижимая к себе Тойво. Так парень чувствует себя увереннее, он сейчас ничего не слышит, а только смотрит вперед и видит перед собой солдат с винтовками в руках.

Пастор подходит к егерю и бессильно разводит руками. Но вдруг он словно вспоминает о чем-то и оборачивается к осужденным, будто ищет среди них кого-то.

В этот момент к Энгстрему приближается хозяин усадьбы и говорит, что он не разрешает закапывать этих пуникки здесь, возле своего хлева. «Стрелять можете, а трупы несите, куда хотите».

— Ладно, ладно, — отмахивается егерь. — Во всяком случае здесь мы их расстреляем, — и он поднимает руку.

Четверо спокойно стоят у каменной стены сарая, глядя, как поднимаются против них нацеленные черные дула. У кого-то оружие дрожит в руках. Бертель замечает это.

Тойво взглянул еще раз на Старину, и тот ободряюще кивнул ему: мол, ничего хуже смерти не бывает. Даже в этот последний момент Тойво полон теплой благодарности к этому человеку.

Шесть винтовок выжидающе нацелены на красногвардейцев. Короткий взмах и...

Раздалось только четыре выстрела. Обещанное «единогласное голосование» оказалось не таким уж единогласным.

— Эй, кто там трусит? — с яростью выкрикнул Энгстрем в сторону солдат.

Фингерус тяжело рухнул на землю. Он повалился как-то странно вперед, плашмя, прямо перед Тойво. Аки сделал еще усилие, пытаясь подняться, но не смог и ничком вытянулся на земле... Сознания уже не было, была только острая боль в голове. Аки еще хватал ртом воздух, а потом вдруг сжал зубы, как при сильной боли... Что-то тяжелое навалилось на него и придавило к земле... Наступило забытье... И только на какой-то миг в мозгу еще мелькнуло подобие мысли — все хорошо... спать... спать...

Тойво увидел, как рубашка Аки заалела, окрашиваясь кровью. Он смотрел на нее е ужасом, широко раскрыв глаза и чувствуя, как его невольно охватывает неописуемый страх, какого ан еще никогда не испытывал. В этот момент Тойво почувствовал на своем плече твердую руку и услыхал рядом с собой громкий, настойчивый голос Старины из Сёркки:

— Пощадите парня. Он несовершеннолетний.

Рявкнул новый залп, и Старина мягко опустился на землю, словно устал и просто прилег отдохнуть. Рука его сползла с плеча Тойво, погладив последний раз, уже бессознательно, мальчишескую тощую спину. Так на рассвете, под елями, оборвалась жизнь Кости Контулайнена, которого все знали просто по прозвищу Старина из Сёркки.

Тойво стоял один, уставившись на черные дула. Он не мог унять охватившую его дрожь, глядя, как винтовки опустились до нового взмаха руки. Тойво даже не заметил, что среди белых возник какой-то спор, как и не заметил, когда же упал Эйкка Кярияйнен... Он только видел его сейчас безжизненно распластанным на земле, с открытым ртом и раскинутыми в сторону руками... Перешагнув через чьи-то ноги, парень сделал несколько шагов навстречу стрелявшим и проговорил сквозь слезы:

— Погодите, придет еще и вам время... Настанет и ваша очередь... встать под эти ели...

Пастор и офицер-егерь сердито спорили между собой.

— Нельзя же детей... Они невинны перед господом, — доказывал пастор.

Он должен еще раз спасти жизнь этому парню. Должен же он быть последовательным в своих деяниях... И еще в нем говорил какой-то суеверный страх: провидение никогда не простит ему этой жертвы.

Энгстрем буквально задыхался от злобы. Болея за свое добро, глупые хозяйчики жалеют своих батраков, всячески стараясь их выгородить и спасти от смерти, а теперь еще этот сердобольный поп выискался. И чего он торчит тут? Сделал свое дело, а теперь только мешает.

Егерю все же пришлось в конце концов уступить, да и не было времени спорить. Бертель Энгстрем подал солдатам знак рукой, и те перекинули винтовки через плечо. Двоим он велел перетащить трупы в лес, в яму.

— Ты... и ты... — тыкал он пальцем в солдат. Бертель Энгстрем знал, у кого только что дрогнуло сердце и задрожала рука. Потом он повернулся к хозяину из Сайкола: — А вы уведите парня.

Тойво словно окаменел. Он стоял не шелохнувшись, пока его не ударили прикладом в спину:

— Шевелись давай, чего стоишь...

Под елками за хлевом остались лежать трое, самые замечательные и веселые люди, каких Тойво когда-либо встречал. Тела их скоро охладеют, и никто никогда не услышит больше их смеха и забавных шуток.

Губы Тойво вздрагивают от плача, невыразимая тоска заполнила грудь, и жгучая ненависть камнем ложится на душу. Навсегда.

Через полчаса трупы были убраны, как будто бы и не было трагедии, разыгравшейся здесь на рассвете. Только свежие пятна крови, как обвинение, еще напоминали о себе. Но вскоре пришел хозяин усадьбы с лопатой и забросал кровь песком. Черная шляпа Старины из Сёркки сиротливо висела на еловом суку. Хозяин заметил ее и, немного подумав, прихватил с собой.

III

Коммерции советник Арениус вдруг проснулся посреди ночи. Перевернувшись с боку на бок, Арениус убедился, что находится дома, в Турку, в своей собственной постели. Коммерции советник вспомнил, что дела у него в порядке, и успокоился. Вглядываясь в предрассветный сумрак за окном, он принялся вспоминать, что же ему приснилось. Смутно представился незнакомец, который будто бы пришел к ним и рассказал по секрету что-то нехорошее про Армаса, находящегося сейчас якобы в Германии. Мужчина дал понять, что стоит ему сообщить об этом в Россию, кое-кому из официальных лиц, как у Армаса будут крупные неприятности по службе.

Потом мужчина вроде бы прошел в комнату Армаса, перебрал его книги, делая в своем блокноте какие-то пометки. А потом он улегся там и уснул... Арениус ужасно испугался, но все оказалось только сном. Он испытывал от этого приятное облегчение и даже улыбался. «Слава богу, теперь больше не надо бояться русских официальных властей. Красные разбиты, и Армас, по слухам, находится в Хельсинки».

И все-таки время от времени Арениуса брало сомнение... Ему хотелось встать, сходить в комнату сыновей и убедиться, что там никого нет, хотя он и так был в этом уверен. Армас на фронте, воюет за белых, Алма-София тоже где-то там... А Бруно уехал в Хельсинки тотчас же, как только в город вступили белые.

«Туда и мне следует поехать, — размышлял Арениус. — Посмотреть на победный марш наших... И вообще потолкаться среди людей...»

Вечерним поездом советник Арениус прибыл в Хельсинки и зашел к своему брату Аллану. Там стоял пир горой. Дочери Аллана, Алис и Ирена, подхватили немецких офицеров и теперь пировали с ними, бойко болтая по-немецки. Арениусу сказали, что Армас заходил к ним, недолго побыл и ушел куда-то в город.

Аллан в двух словах познакомил Арениуса с работой военно-полевых судов. Они без конца заседают, изучают материалы, выносят приговоры... Потом Аллан заторопился уходить, извинившись, что у него нет времени на более долгие разговоры. «Поговорим, попозже вечерком, у нас тут соберутся гости».

Не теряя времени даром, Арениус разыскал Кухмо, и они вместе отправились на сенатскую площадь и заняли места на длинных каменных ступенях огромной церкви задолго до начала торжественного парада. Народу собралось много. Арениус и Кухмо были в самой гуще публики, с левой стороны, откуда войска должны выйти на площадь.

Оркестр исполнял финские и немецкие военные марши. Бодрая быстрая музыка поднимала в аристократах столицы боевой дух и сознание собственной значимости, усиливала уверенность и чувство личной безопасности, заметно пошатнувшееся в последнее время. Со стороны Арениус наблюдал, как сенаторы в свите Маннергейма и Свинхувуда то и дело приподнимали черные шелковые котелки, приветствуя и благодаря немецких военачальников.

Те стояли подтянутые, важные, с сознанием выполненного долга. Всем обоим видом они словно говорили, что представляют здесь победоносную военную мощь Германии, берущей под свою защиту несчастную северную страну. Теперь Германии оставалось лишь упрочить свою победу.

Солнце светило по-весеннему приветливо, переливаясь в черном блеске шелка и бархата... Но как ни старалось светило, оно не могло растопить каменной суровости немецких лиц. Мощеная площадь загудела от топота кованых сапог, когда солдаты германского императора Вильгельма вышли торжественным маршем на площадь, в касках, при полном параде. Они сердито топтали своими громоздкими сапогами улицы и площади северной столицы. Еще одна страна захвачена силой немецких штыков.

Широкие ступени церкви были заполнены городской аристократией, вырядившейся по случаю праздника в самые изысканные наряды. В основном это были уже немолодые господа в темных цилиндрах и дамы в широкополых кокетливых шляпках. Женщины ослепительно улыбались из-под своих шляпок, восторженно приветствуя мрачные колонны, маршировавшие мимо.

— О, какая красота! Наши освободители, душечки...

Маннергейм со своими приближенными стоял на самой нижней ступеньке. Генерал не мог не присутствовать на параде, хотя он не испытывал особого восторга от всего этого спектакля.

Четкие колонны тяжело печатали шаг, ремни и портупеи были туго затянуты, каски надвинуты на лоб, на хмурых лицах ни тени улыбки. Егерям все это хорошо знакомо, и сейчас они с удовольствием любуются немецкой военной выправкой. Так, именно так надо маршировать! Война на этом еще не кончилась. Вот таким же победным маршем пойдут они за Маннергеймом на восток, освобождать изнывающие в рабстве города... И они выполнят до конца свою миссию — захватят эти города и принесут им свободу.

Маршировавшие же солдаты думали о том, что у них нашлись бы сейчас дела и поважнее, чем эти парады. Пока они тут вышагивают, другие тем временем продолжают «охотиться». В городе, особенно у пленных, попадаются недурные вещицы. Каждый новый день — это часы, кошельки, кольца... Для немцев в Финляндии сейчас неплохие возможности, и главное — не теряться.

Примерно с такими мыслями шагали они вышколенным строевым прусским шагом, топча эту чужую землю и горланя свои песни.

С каменных ступеней Никольского собора в воздух приветственно взлетали платочки и шляпы, отцы и матери егерей захлебывались от восторга и вожделенно кричали:

— Das Hoch auf Deutschland!

— Да здравствует Германия! Да здравствует!..

— Помнишь, я тебе говорил, — напомнил вдруг Кухмо Арениусу, — еще тогда, в Наантали, что немцы нужны нам только как военная сила, не больше. Помнишь? У них из-за этого уже теперь разногласия. Или ты думаешь, что Маннергейму приятно кланяться и шаркать ножкой перед всеми этими немецкими генералами? Ведь он же долгие годы воевал против них. А теперь им приходится брататься, да еще говорить друг другу любезности. Но самое неприятное для Маннергейма — необходимость слушаться немцев. Поговаривают, что он хочет двинуться на Питер и снова посадить на русский престол царя.

При этом Кухмо все время поглядывал в сторону Маннергейма, сдержанно и чинно стоявшего в окружении сенаторов.

— Ну-у, неужели они такое задумывают, — усомнился Арениус.

Он был раздражен. Столичная знать празднует в Хельсинки победу, приглашает победителей к себе домой на вечер. Здесь все хорошо осведомлены о делах, все видят и знают, а они там в Турку... И потом еще неприятности из-за Армаса и Алмы-Софии.

Вечером у Аллана собралось большое и пестрое общество. Дочери его так и увивались вокруг молодых немецких офицеров. В их компании веселился и финский егерь. Это был Бертель Энгстрем.

— Ай-ай, как господин Энгстрем возмужал с нашей последней встречи, — супруга Аллана восхищалась Бертелем, а он старался делать вид, что смущен такими громкими похвалами. Но в душе Энгстрем был польщен и очень доволен. — Ведь с тех пор скоро три года, как Бертель в последний раз был у нас. Так, кажется?..

— Да, верно. Я был у вас в пасху в пятнадцатом году. Незадолго до отъезда в Германию.

— Ну, а теперь веселитесь и отдыхайте. Устали небось за эти годы... Боже, сколько трудностей было. Потом еще эти кошмарные бои... — радушная хозяйка щебетала без умолку, занимая гостей.

В последнее время мужчины заметно подтянулись, подражая военным. Военная форма входила в моду, а отставать от моды никому не хотелось. Гражданское и военное переплеталось в мужской одежде самым удивительным образом. Каждый стремился надеть на себя хоть что-нибудь военное... И вот из шкафов и сундуков стали извлекаться на свет старые костюмы, хоть чем-то, хоть строгостью линий напоминавшие военную форму. В толпе замелькали старые мундиры и офицерские фуражки, жокейские костюмы и начищенные до блеска высокие хромовые сапоги. На лацканах и в петлицах запестрели ленточки, медали и значки — символы былых боевых заслуг.

Мужское общество, представленное сегодня у Аллана, было заметно отмечено печатью моды. Никто не забывал напомнить о том, что лично он сделал для победы, чем помогал белым в дни красного мятежа... Каждый старался продемонстрировать свои заслуги... «Теперь, слава богу, настал конец красному кошмару. Лучшие сыны Финляндии и германские штыки покончили с красной заразой. Выпьем за это, друзья!» — провозгласил кто-то первый тост.

Когда Армас поздно вечером появился у Аллана, веселье уже угасало. При первом же взгляде на сына Арениус рассердился на него. Они не виделись несколько лет, и отец был сейчас жестоко обманут в своих ожиданиях. Он надеялся увидеть сына бравым солдатом и таким же верным защитником отечества, как Бертель, которым Арениус сегодня откровенно любовался, подумывая уже не раз о том, что это была бы отличная партия для Алмы-Софии... Но... Думать о дочери Арениусу сегодня не хотелось. А теперь еще Армас заявился в гости в гражданском костюме, с кислым видом. Правда, он сильно изменился, загорел и возмужал, но был молчалив, сдержан и казался усталым, безразличным ко всему.

— Почему ты снял военную форму? — Этот вопрос отца был одним из первых.

— Война окончилась.

— Ну и что же?

— Я больше не хочу... Сыт по горло.

Они вышли в переднюю. Там висели на вешалке офицерские шинели, а на туалетном столике поблескивали стальные немецкие каски. Они почему-то напоминали Армасу филина в глухом лесу.

— Этих бунтарей пора поставить на место, — доказывал Арениус сыну, стараясь говорить потише, чтобы никто не слышал, как они переругиваются. Отца злило, что приходится втолковывать сыну такие простые и ясные вещи.

— А я не хочу в этом участвовать... Не хочу убивать рабочих, — упрямо твердил Армас.

— Их надо давить сейчас, как крыс... Или они перегрызут нам глотку...

— Я не желаю слышать ничего подобного, — раздраженно ответил Армас и прошел мимо отца в комнату. В голосе и в самом тоне сына было что-то независимое, дерзкое, к чему отец не привык и чего он раньше в Армасе не замечал.

«Вот как!..» — возмущался Арениус-старший, оставшись один в передней. Немецкие каски навязчиво и раздражающе лезли в глаза. «И Алма-София туда же, бог знает где болтается...»

Мужчины — все Солидные, деловые люди — сидели в комнате за грогом. Армас стоял в сторонке, слушая разговор. Он явно сторонился отца и избегал Бертеля, пытавшегося уже который раз завести разговор об Алме-Софии.

Кухмо пространно излагал сложившуюся в стране обстановку, а журналист Тимо Уусмаа то и дело возражал ему короткими, точными замечаниями.

— Взять хотя бы этот парад победы... Наши были только кулисами, а немцы хозяевами положения. Теперь они у нас везде верховодят.

— Ну-у, это не совсем так, — вступил в спор Аллан Арениус. — В военных делах они, конечно, облечены властью, но больше ни в чем.

— Во всем, — решительно вставил Тимо Уусмаа.

Армасу нравилась настойчивость, с какой Тимо Уусмаа отстаивал свою точку зрения.

— Цели германцев нам всем ясны. Надо быть дураком, чтобы этого не понять, — заметил Арениус. — Но другое дело, на что у них хватит сил.

— А как вам нравится эта затея с императором, — язвительно сказал профессор Лайтакари. — Тоже мне шедевр. Не успели избавиться от русского царя, как спешим приобрести прусского наместника…

— Тогда прощай наша независимость.

— Ну и пусть, жалко, что ли, — усмехнулся Кухмо. — Или вы всерьез думаете, что нам до зарезу нужна независимость? К чему она такой маленькой стране? Лучше надежно стоять за чьей-то широкой спиной, чем тростинкой гнуться между сильными мира сего... Так-то.

Кухмо заложил ногу за ногу и обхватил колено руками, так что оно почти касалось его подбородка.

— Все кипит и бурлит. В любой момент может подняться новая буря. На этот случай нужен надежный парус, чтобы выстоять... Вы помните, наверно, что писал Рантамала во время восстания?

— Да, да... У них там в редакции «Тюёмиес» двое писали чертовски здорово, — заметил Арениус-отец. — Этот Рантамала и еще одна баба, ну как ее, Майю Лассила.

Армас просматривал на полке книги. При этих словах отца он усмехнулся:

— Это одно и то же.

— Как так?

— Майю Лассила — один из псевдонимов Рантамилы.

— Вот как, значит, это один и тот же человек, — не переставал удивляться Арениус. — Но у них ведь даже стиль разный...

— Да, и все же это так, — кивнул Аллан Арениус.

— Ну что ж, тем лучше. Одним ударом двух зайцев, — рассмеялся Арениус. — Такому писаке приговор, наверно, уже подписан?

— Без сомнения, — кивнул в ответ Аллан.

Армас был раздражен, он не находил себе места и этой компании. Ненадолго он заглянул в маленькую соковую комнату, где его двоюродные сестрицы веселились с немцами и с Бертелем. Там не умолкали шутки, анекдоты и звонкий девичий смех. Армасу претило это веселье. «Пир во время чумы», — раздраженно подумал он и, вернувшись в мужское общество, подсел поговорить с дядей, который в качестве юриста присутствовал на заседаниях военно-полевых судов. Армас горячо просил о чем-то Аллана Арениуса. Тот сначала возражал, отнекивался, но в конце концов согласился.

За чашкой кофе Кухмо вскользь заметил о готовящемся военном походе в Восточную Карелию. Арениус уже в Турку слышал кое-что об этом, но открыто о походе в Карелию пока нигде не говорилось. Когда гости ушли, а молодые отправились проводить немцев, у Аллана остался только очень узкий круг близких людей. Они уединились в боковой комнатке. Теперь можно было откровенно поговорить о делах.

— А знаешь, мне по душе эта мысль, захват Карелии, — проговорил Арениус, обращаясь к Кухмо. — Имеются ли уже на этот счет какие-нибудь подробности?

— Во всяком случае мне известно одно, что я отправляюсь туда послезавтра, — уточнил Кухмо.

— Вот это да-а! — восхищенно протянул Арениус. Он многозначительно взглянул на Армаса, но тот, казалось, даже не слышал, о чем речь.

Кухмо горделиво поглядывал на остальных. Ему не терпелось похвастаться своей осведомленностью.

— Капитану Валлениусу уже отдан приказ прощупать почву на востоке. Он должен взглянуть на глубинную Карелию, ну и еще кое-что... Я остаюсь связным здесь, на нашей стороне, а Валлениус со своими людьми должен проникнуть в Карелию, до Олонца или даже до Петрозаводска. Но, между нами говоря, мне известно об этом кое-что побольше. Маннергейм считает, что надо ударить сейчас же... Сейчас или никогда. И идти до самого Питера.

— Приятные вести, приятные, — радовался коммерции советник Арениус. — Хорошо, что мы тоже умеем крупно мыслить, по-государственному. Только тогда и рождаются большие смелые планы.

Мужчины уже смаковали будущие победы. И один, только Армас делался все мрачнее. Все слышанное было для него новостью, которая, как он считал, не предвещала ничего хорошего для Финляндии. Он был твердо убежден, что разбой всегда разбой, в какой бы форме и под каким бы предлогом им ни занимались — на большой дороге или в селе, захваченном войсками.

Арениус глубоко заблуждался, думая, что о планах захвата Карелии пока нельзя говорить открыто. Захватнические идеи отнюдь не были чужды сенату.

Еще находясь в Ваазе, Свннхувуд получил из Петрограда особо секретное письмо от неофициального представителя финляндского сената Карла Энкеля. Письмо было кратким, написано по-шведски. В переводе оно звучало так:

«Привет! Уже шесть недель я вынужден был просидеть дома, но с помощью друзей все же готовлю весеннюю ярмарку. Напиши мне, будешь ли посылать покупателей на восточные рынки и хватит ли у тебя рабочей силы? Или мне следует воспользоваться предложением недавно созданной вербовочной фирмы? Кстати, такое же предложение (направлено и Твоему главному инженеру. Местных жителей было бы нежелательно использовать на новостройках. Нам нужны только свои, опытные рабочие. Туус Калле.

Р. S. Напиши также, приглашены ли на закладку фундамента семьи Линдгрена и Эдварда. Или им никаких приглашений не будет? Я должен это знать».

Свинхувуд ответил на письмо сразу же из Ваазы. Он понял намек Энкеля. Под семьями Линдгрена и Эдварда подразумевались Швеция и Германия. Если бы даже это письмо попало в руки пуникки, они все равно ничего не поняли бы. Может, только удивились бы предприимчивости шведских дельцов, которые даже в разгар войны заняты своей коммерцией и вербуют рабочих на стройки.

Глава сената выяснил у Маннергейма, о каком предложении идет речь. «Главный инженер» рассказал, что русские монархисты готовят (наступление на Питер и что белые силы Финляндии приглашены участвовать в походе. Маннергейм горячо поддерживал эту идею.

Связь с Россией была ненадежной, и поэтому Свинхувуд ответил Энкелю таким же эзоповским языком. Курьер, привезший от Энкеля письмо, получил у Свинхувуда следующий ответ:

«Брат Калле! Сообщаю тебе, что семейство Линдгренов отказалось от нашего приглашения. Эдварды же приняли приглашение и в настоящее время помогают, чем могут. С рабочей силой у нас туговато, и поэтому охотно пошлем закупщиков на восток в надежде, что мы сработаемся с тобой и твоими соседями. Правда, точно еще неизвестно, сможем ли мы так широко развернуться. Очень многое зависит от состояния наших коммерческих дел в целом. Что же касается предложения твоих соседей, то ухватись за него двумя руками. Я думаю, что мы должны помочь им, но при некоторых условиях...»

Свинхувуд задумался: трудное место. Нужно осторожно, но все-таки достаточно понятно объяснить Энкелю насчет Карелии и Петрограда. Немного подумав, Свинхувуд продолжил письмо:

«Надо оговорить, чтобы к нашей строительной площадке присоединили еще один участок. А насчет большой заводской территории у залива, где ты сейчас находишься, попробуй договориться так, чтобы она стала общей для нас, для них и для других. Передай это своим соседям. С приветом Тукева».

Запечатав письмо, Свинхувуд передал его связному офицеру и строго наказал:

— Это должно непременно дойти до адресата. Надежно ли вы переправляете письма?

Вымуштрованный в Германии офицер связи заверил Свинхувуда, что все будет в точности исполнено. Спрятав письмо за пазуху, офицер козырнул и, лихо щелкнув каблуками, направился к двери.

Когда Свинхувуд собирался принять какое-то значительное решение, он начинал расхаживать, глубоко засунув фуки в карманы. Так он поступил и на этот раз, а в голове у него все назойливее вертелась заманчивая идея захвата Карелии.

«Итак, мы примем участие в походе русской контрреволюции на красный Питер, а в качестве компенсации за это приберем к своим рукам Карелию и потребуем, чтобы Питер был объявлен вольным городом.

Это, конечно, многовато, и русские едва ли согласятся на такое. Но в конечном итоге все зависит от обстановки и от условий. Маннергейм, например, за решительные действия. Он считает, что для осуществления идеи великой Финляндии надо просто оккупировать Карелию. Что ж, возможно, он и прав, — размышлял Свинхувуд. — Игра стоит свеч, но на девять десятых она зависит от немцев. Император над нами будет германский, но власть надо сохранить в своих руках. Германия безусловно попытается нам диктовать». Так рисовалась Свинхувуду картина будущего. Обо всем этом уже имелась предварительная договоренность, достигнутая еще в марте, в Берлине.

Свинхувуд тоже понимал, что надо действовать, надо быстро двинуть в Олонецкую Карелию новые силы. Если финские войска будут стоять на берегах Онего и Белого моря, то тогда и русские будут вынуждены согласиться на наши условия. И чтобы дело не забылось за многими другими делами, Свинхувуд записал себе в блокнот: «Новая экспедиция Валлениуса в Карелию».

IV

В Выборге Эту Комула встретился с Сельей, но ненадолго. Ей пришлось срочно уехать по делам красных эмигрантов.

Комуле также довелось повидать в Выборге последние оборонительные бои Красной гвардии. Собственно, это были даже не бои, а замирающие отголоски. Бои были теперь уже позади, и они были проиграны. Люди растекались по домам, по укромным местечкам, но большинство красногвардейцев все же попало в плен. Лагеря и тюрьмы пополнялись все новыми партиями заключенных.

Комула отправился на вокзал, рассчитывая попасть на хельсинкский поезд, но в зале ожидания и на перроне было много белых. Тогда Комула повернул обратно и, миновав вокзальную площадь, пошел берегом Салаккалахти по направлению к Выборгской крепости.

Дойдя до Крепостного моста, он решил перейти на другую сторону. И тут ему в голову пришла мысль пройти пешком до какой-нибудь ближайшей станции и сесть на поезд. Только бы добраться до Хельсинки, а там он сумел бы укрыться. Сестра Айрас позаботилась бы об этом. Здесь же, в Выборге, у Комулы не было близких знакомых, и он не знал ни одного места, куда при нынешней обстановке можно было бы обратиться. Интересно, где сейчас Аура Кийскинен, Эдуард Гюллинг, Эро Хаапалайнен? Говорили, что они скрываются в городе. Или, может, тоже уже в лапах у белых?..

В таких раздумьях Комула перешел мост, поглядывая на старинную крепость. Там он бывал когда-то, в этом загадочном строении с башенками... Крепость хорошо запомнилась Комуле, и он даже сейчас живо представил себе мрачные каменные стены.

Он шел по дороге, ведущей в Тиенхаару. Вдруг вдали показались два всадника. Комула остановился. Он раздумывал не более секунды и инстинктивно повернул обратно к крепости. Крепостная башня зловеще маячила перед ним.

Перед самым мостом Комула свернул вправо, к Нейтсуниеми. Узенькая дорожка шла вдоль берега, мимо гранитных скал. В скалу были врублены какие-то помещения, склады... Массивные железные двери ограждали входы в каменное подземелье. Где-то повыше на скалах еще лежал снег, потому что сверху стекали тоненькие ручейки, образуя на земле лужицы, которые Эту торопливо перешагивал.

Всадники заметили человека, внезапно повернувшего обратно, и вскоре Комула услыхал за собой цокот копыт и властный окрик:

— Эй вы, остановитесь!

Комула остановился.

Один из всадников спрыгнул на землю, — Кто вы такой?

— Я из Хельсинки...

— А что здесь делаете?

— Приезжал по делам.

— Ах, по делам! А чем занимаетесь?

— Редактор газеты.

Всадники насмешливо переглянулись.

— Тогда вас придется забрать и допросить.

Под конвоем Комула был доставлен в Хельсинки. Ожидать допроса пришлось недолго.

Аллан Арениус решил лично допросить редактора. Победа белых была бы тем внушительнее, если бы такого человека, как Комула, удалось заставить отречься от своих красных идей или проклясть революцию. Мысль была особенно заманчива, так как Комула входил в редакцию «Тюёмиес».

— Думаю, что даже сам главнокомандующий встал бы на вашу защиту, если бы вы... ну, скажем, написали подобное отречение. Этим была бы обоснована ваша просьба о помиловании...

Допрашиваемый неторопливо покачал головой и спокойно ответил:

— Это невозможно. Мне не за что просить о помиловании. Наша борьба была законной, но вышло так, что ваша взяла, на вашей стороне оказался перевес... А вмешательство немцев довершило дело.

— Таннер тоже социалист, но его нам не в чем упрекнуть. Ваше же участие, напротив, было значительным, так что и обвинение, предъявляемое вам, весьма тяжело. Ведь вы входили в состав редакции «Тюёмиес»... Вы подстрекали массы на восстание, на бунтарские действия.

— Нас не стоит сравнивать с Таннером. Таннер и мы — это разные вещи.

— Именно об этом я и говорю... Но у вас еще имеется время обдумать все снова. Еще раз.

— К сожалению, нет, от этого ничего не изменилось бы. Конечным судьей всему будет история, и она еще осудит палачей, но не нас. История заклеймит Маннергейма и всех его приспешников.

Аллан Арениус убедился, что все уговоры напрасны. Он злился на себя за то, что затеял всю эту историю. А виноват во всем Армас, это он со своими просьбами надоумил его на такое. Пусть теперь сам убедится, что все эти фанатики глухи к голосу разума.

Арениус взял со столика шляпу и, пробормотав что-то на прощание, вышел из камеры. Тюремная дверь плотно закрылась за ним.

Комула начал ходить по камере, чтобы собраться с мыслями. На протяжении всей гражданской войны он следил за событиями, писал о происходившем, был в красном Тампере. Все это он делал по своему твердому убеждению, и в его статьях не было ничего фальшивого, а уж тем более преступного.

Историки будущего обратят когда-нибудь внимание на его статьи. Например, на то, что он писал по поводу договора о дружбе между Финляндией и Советской Россией, который является историческим актом всемирного масштаба. И чтобы он, Эту Комула, отрекся сейчас от своих статей... Нет, нет и нет! Этого он никогда не сделает.

Комула усмехнулся своим мыслям. Многие уже расстреляны и за меньшие грехи. Так почему же, черт возьми, он должен больше других дрожать за свою шкуру?

Вечером к нему пожаловал еще один гость. «С чего это они проявляют обо мне такую заботу?» — недоуменно подумал Комула, прислушиваясь, как скрипнул ключ в замочной скважине.

А когда дверь отворилась, в камеру быстро скользнул старый знакомый Комулы, фельетонист и коллега по перу Тимо Уусмаа. Он вошел бодрой походкой, веселый и улыбающийся. Несмотря на свою полноту, Тимо был подвижен, как ртуть. После первых приветствий Уусмаа перешел без обиняков к цели своего визита:

— Послушай, Эту, брось упрямиться. Будь паинькой, садись и пиши покаянное прошение о помиловании. Я уже предварительно обговорил это дельце где следует.

Комула тяжело опустился на низенький табурет. Тимо подошел к нему поближе, положил руку на плечо Комулы и заговорил о Германии и России, о том. что социалисты глупо просчитались, делая ставку на Россию... Разве можно строить планы на песке? Слабенькая страна, вся во власти хаоса и неразберихи... Большевики будут скоро разбиты. Немцы быстро наведут и там порядок.

Комула поднял на Тимо глаза:

— Зачем ты говоришь о России? Что ты знаешь об этой стране? Ровным счетом ничего. Россия велика во всем... даже в своей беде. она есть и будет надеждой всех угнетенных.

Тимо Уусмаа рассмеялся.

— Однако ты чудак, — весело проговорил он. — Говоришь мне так, словно это я сижу в ловушке, а не ты. Я пришел наставить тебя на путь истинный, а ты никак собрался обратить и меня... в свою веру? Ха-ха, это было бы забавно. Послушай, Эту, не дури! Вот тебе перо, садись и пиши прошение...

Комула поднялся с места.

— Нет, Тимо. Я. до конца пройду свой путь честным человеком. А годом раньше или позже-, это не имеет значения. Главное — честно.

Тимо Уусмаа вдруг заторопился уходить.

— Ну что ж, прощай, раз ты сам себе добра не хочешь, — холодно произнес он.

— Спасибо, что зашел. И еще ты мог бы оказать мне одну услугу — передать от меня привет Селье.

— Конечно, передам. Только это будет грустный привет.

С этими словами Тимо ушел, и дверь защелкнулась, а потом загремел засов. Комула снова остался один. Он неторопливо ходил взад и вперед по маленькой, полутемной камере.

Эту Комула не спал всю ночь. Он думал. Он бесшумно ходил в темноте, лишь изредка присаживаясь отдохнуть на табурет. Он взвешивал и мысленно оценивал сложившуюся обстановку. Комула размышлял о тех жертвах и трудностях, которые рабочему классу предстоит теперь преодолеть. Но в одном он был твердо уверен: настанет время, и рабочее движение взметнется опять, с повой силой. Непременно. Снова будет борьба, снова страдания и трудности, новые жертвы.

В голове сами собой рождались статьи об уроках недавней борьбы. Комуле даже самому было удивительно, как логично и ясно текла сегодня его мысль. Садись и пиши, была бы бумага. Но ни бумаги, ни пера, ни света не было. Была только голова и мозг, который лихорадочно и отчетливо работал в глухой темноте камеры.

Комула вспоминал и Селью. Ему сейчас хотелось сказать ей что-нибудь хорошее, ласковое.., Он даже начал сочинять письмо.

Когда на следующее утро Эту Комулу вывели на тюремный двор и под охраной повели в суд, то даже здесь, в тюрьме, он сразу ощутил ласковое дыхание весны. Солнце пригревало землю, струя свой свет сквозь легкую, туманную пелену. Воздух был напоен свежестью. Между тяжелыми каменными плитами тюремного двора кое-где пробивалась первая зелень. Весна радовала душу. В такое погожее утро особенно хотелось жить.

Комула поднял голову и приостановился. Он ясно различил птичий гомон, такой знакомый и такой желанный.

Грубый окрик за спиной нарушил все очарование:

— Ну, ну... чего остановился!

В сопровождении конвойного Комуле предстояло пересечь тюремный двор. Он старался шагать медленнее.

Комула явственно слышал пение жаворонка, и теперь, запрокинув голову, он вглядывался в необъятную синеву.

Три красивых видения — летняя ночь, береза и белопенные речные пороги — почему-то представились Комуле прошлой ночью как наяву, сливаясь удивительным образом воедино. Прекрасна северная сторона весенней порой! Она как зеленеющая, одетая молодой листвой березка над поющим речным порогом в светлую летнюю ночь. Береза шелестит молодыми листочками, порог бурливо поет ей о чем-то... Любопытная бледная луна поднялась на небо послушать полюбившегося ей дрозда, который самозабвенно поет по ночам над рекой... Обо всем об этом Комуле хотелось написать Селье, но написать не пришлось.

Посреди тюремного двора стояла какая-то хозяйственная постройка. Расположившиеся вдоль стены люди в серой форме с нескрываемым любопытством глазели на, высокого заключенного, по виду похожего на важного господина.

— Наверно, кто-то из ихних главарей, — язвительно заметил один.

Другой кивнул головой и насмешливо посокрушался, что галстук, дескать, чуточку помят, а в целом ничего, сойдет... Комула держался с достоинством, не обращая внимания на насмешки.

Военно-полевой суд заседал на первом этаже в большой комнате. Некоторое время Комулу еще продержали в коридоре, пока конвойный не пришел за ним.

Комната выходила на солнечную сторону. В углу был стол, за которым сидело четыре человека. Прокурор сидел слева, отдельно, за маленьким столом. Ему сразу дали слово, и он начал читать обвинение. Главный пункт обвинения гласил, что редактор Эдвард Ансельм Комула в течение всего мятежного времени и даже еще задолго до этого занимался бунтарской пропагандой, сначала в редакции «Сосиалисти», а затем в газете «Тюёмиес». «Таким образом, — читал прокурор, — вы обвиняетесь в преступной агитации и в подстрекательстве масс на незаконные действия и вооруженную борьбу против законных порядков и законного правительства страны». Для убедительности прокурор зачитал несколько выдержек из речей и статей Комулы.

Председатель задал обвиняемому обычные вопросы. Комула отвечал негромко и спокойно.

— Да, это мои речи, но в них нет ничего преступного. Так же как не содержится ничего преступного и в моих статьях, на которые тут ссылались. И вы вообще не имеете права обвинять меня. В нашей борьбе мы, возможно, наделали много ошибок и допустили немало промахов, мы потерпели поражение, но...

— Это не имеет отношения к делу. Говорите по существу, — сердито оборвал его председатель, постучав рукой по столу.

Прокурор раздраженно рисовал на бумаге какие-то рожицы. Потом вдруг заметил, что рисует членов суда, и быстро спрятал бумагу в кожаную папку с делами.

— Вы пользуетесь сейчас грубой силой, — продолжал Комула, — и можете убить меня. Больше вы ни на что не способны. Мы хотели добиться улучшений в жизни, облегчить ее для всех трудящихся, для всего народа...

— Вы не имеете права говорить от имени народа, — выкрикнул прокурор, сердито постучав карандашом по столу.

— Подавив восстание гладиаторов, римские правители пригвоздили к столбам вдоль дороги в Капую около шести тысяч рабов, — спокойно продолжал Комула. — Но это не спасло их от гибели. Их режим все равно рухнул, потому что был гнилым. Рухнул, как карточный домик. Так случится и с вами, и этот кровавый террор не спасет вас. Жестокостью нельзя остановить ход истории...

— Довольно! Кончайте агитацию! Ваше время истекло.

Прокурор закричал так, словно только теперь понял, о чем говорит этот социалист.

Но голос Комулы раздавался так же невозмутимо:

— ...Победивший рабочий класс установит новый, лучший строй.

— Однако вам-то этого уж не видать.

Председатель суда нервно поднялся и захлопнул папку с бумагами. Остальные члены суда не промолвили за все время ни слова. Они вслед за председателем прошли в заднюю комнату.

Комула в сопровождении конвойного мог выйти в коридор покурить. Он стоял у окна и глядел на улицу. Теперь он хорошо видел нежную зелень, пробившуюся на солнышко между булыжниками тюремного двора.

Лето стало сейчас к нему на полчаса ближе, чем еще недавно, когда его только вели в суд. Лето придет обязательно. Лето приходит для всех, счастье же выпадает лишь некоторым. Обидно, но ничего...

Судьи сидели на своих местах за столом, когда Комулу позвали обратно в комнату. Эту спокойно выслушал приговор. Он был краток. Поскольку доказано, что редактор газеты Эдвард Ансельм Комула принимал активное участие в восстании красных и повинен в том-то и том-то, он приговаривается к смерти.

Комулу отвели назад в камеру, и солнышка он больше не, увидел. Следующее утро было туманным, и солнце даже не показывалось из-за облаков. Оно как будто не хотело видеть того, что творится на земле.

Осужденные были разбужены ранним утром и выстроены во дворе. Под конвоем их привели на берег. Более десяти человек. Там их ожидала старая баржа для дров.

На дне баржи скопилась дождевая вода, в ней плавали щепки и обломки коры. Часовые с винтовками устроились по углам, арестованные уселись на дровах посреди баржи... На буксире сердито заворчал мотор, и баржа тихо потянулась к крепости Сантахамина.

Осужденных расстреляли у стен Сантахамина. Через час буксир уже тянул баржу обратно в Хельсинки.

V

Луг зазеленел. Молодая трава быстро пошла в рост. Людей мучил голод. Одни обессиленно лежали на земле, другие ползали по поляне, а руки у всех сами собой тянулись к свежей траве.

Двое часовых, ухмыляясь, наблюдали за пленными. Весело посмеиваясь, они зубоскалили над тем, что пуникки понемногу становятся травоядными...

— На подножном-то корму хорошо... И дешево, и сердито.

— Мне тоже надо своих батраков так приучить. Марш в загон вместе с коровами — и порядок.

Часовые были сыты. Им было весело. А земля ничего не ведала про людские горести. Она наливалась силой и по-весеннему щедро пускала в рост все новые травы — солоноватые, горькие, кислые... В пустых истощенных желудках людей они вызывали дикие боли. Но надо было что-то есть. А луг щетинился травой, и скоро ее стало больше, чем голодные люди успевали съедать. Еще несколько дней — и луговина превратилась в зеленую поляну. Настало лето.

По ту и по другую сторону колючей проволоки заливались шальные птицы. Ласточки стремительно носились в воздухе, хлопоча о чем-то своем под стрехой барака. Ману следил за ними взглядом и думал, что у птиц везде одни заботы.

Ласточки принесли в Суоми холодное лето. Сейчас они радостно щебетали, словно хотели сказать, что все эти беды свалились на людей не по их вине... На душе у Ману становилось легче, когда он отвлекался и подолгу следил за полетом птиц.

Он сидел в тени возле стены и думал о доме, о Марте и о ее детях. Думал об отце и матери. Хотелось к ним, домой. Там им сейчас так недостает Мартти. Как они будут жить, если Мартти убьют? Ману даже боялся об этом подумать — так это было ужасно.

Волосы у Ману сильно отросли и спутались, а в глазах застыла грусть. Надо бы как-нибудь переслать весточку Илоне, что он не сможет к ней прийти, пусть она его простит...

Он должен спасти Мартти...

Все в свой черед уходят из этого мира, каждый по-своему. Только теперь никто не произносит уходящим последних прощальных слов, зато каждый останется живым в памяти. И где-то еще долго будут вспоминать о нем.

В тени за бараком легче думалось. Ману видел, как люди устало бродили по лагерю и грелись на солнышке, но он уже как бы отрешился от всего живого. Он смотрел вдаль на пригретый весенним теплом лес, слушал неумолкаемый птичий гомон и вспоминал развесистые заснеженные березы во дворе Хилккала. Ему уж не повидать их в зеленом наряде. Не повидать ему и Илону, не гулять ему у веселых костров в Иванов день...

«Для нас не все равно, кого расстреляют», — упорно продолжал думать Ману и ночью, лежа на нарах рядом с Мартти. Тяжелая и беспокойная лагерная ночь была наполнена шорохами, вздохами, напрасными надеждами, тоскливыми раздумьями... Мысли сотен людей лихорадочно работали. Некоторые пленные бодрствовали, другие, впадая ненадолго в тяжелое забытье, вдруг с криком просыпались среди ночи от кошмарных видений... О себе Ману не думал. Он готов умереть, если бы только удалось спасти брата.

У Мартти жена и дети, им нужен кормилец. Особенно остро Ману почувствовал это здесь, в лагере. И Марта к тому же замечательный человек, хотя она и непохожа на Илону. А дети? Как же они будут жить без отца, кто о них позаботится? Ману содрогался при мысли, что его брат может не вернуться домой и никогда больше не увидит своего маленького Пентти, такого славного малыша.

Он слышал, как брат беспокойно ворочается на жестких нарах, вздыхает в темноте. Не спал Ману, не спалось Мартти, обоих одинаково беспокоила судьба детей и родного дома.

Имя Мартти Вяхяторппа в лагере выкрикивали уже два раза, но он не отозвался. Ману не позволил брату подняться, удержав его силой. Но когда-нибудь шюцкоровские ищейки все равно дознаются и схватят его. И это может случиться в любой день.

Братья лежали, тесно прижавшись друг к другу, — то ли спали, то ли забылись в полусне. Вместе было теплее, и каждый чувствовал себя увереннее. Так они спали когда-то давно в детстве, дома в Вяхяторппа, на старой деревянной кровати. Там на шуршащей соломе было так приятно возиться и играть возле теплой печи...

Окна барака были снаружи затянуты крест-накрест колючей проволокой. Но сквозь проволоку виднелось небо и зеленоватая звезда, излучающая особенный, мерцающий свет.

Уже близился рассвет, и небо начало бледнеть, но звезда все еще продолжала мигать Мартти. Потом он почувствовал, как младший брат плотнее прижался к нему и что-то зашептал.

— Слушай, Мартти... Я знаю... — шепнул он брату в самое ухо.

— Что знаешь?

— Знаю, что делать.

Братья долго чуть слышно шептались. Ману — возбужденно, уговаривающе, Мартти — горячо возражая. «Нет, нет... ни в коем случае».

Он смотрел на Ману испуганно, только теперь поняв, на что тот намекал ему уже несколько раз. Разве он может пойти на такое!

— Я пойду за тебя... — повторил Ману, — а ты вернешься домой.

— Не говори глупостей, — сердито оборвал его Мартти и попытался привстать, но Ману повалил его на нары. Он должен согласиться с ним, ради Марты и детей. Голос Ману задрожал, когда он говорил:

— Если тебя убьют, что станет с Мартой?.. Она ведь с ума сойдет. Подумай об этом. А я один. Конечно, и обо мне взгрустнет кто-нибудь... мать и отец, например. Но это не то.

Нет, Мартти никогда не согласится, он не может принять такой дорогой жертвы. Слыханное ли дело! Спастись ценой жизни брата?! Не-ет, если придется помирать, то вместе.

— Да почему? Зачем нам умирать обоим, если ты можешь спастись? — упорно доказывал Ману. Высказав все Мартти, он обрел внутренний покой. Теперь он будет действовать так, как решил. Он спасет брата и сделает это завтра же, пока не поздно. Когда снова выкрикнут Мартти Вяхяторппа, он выйдет.

Ману удручало только, что не с кем переслать ему последний привет Илоне. Мартти передаст от него поклон домой: матери, Марте и всем остальным, а вот Илоне... Хотя бы несколько слов: так, мол, и так... Ману не смог прийти, он погиб. Прости и прощай, Илона. Но рассказать об этом Мартти сейчас нельзя, а больше некому. Да Мартти, наверно, и Илону-то не помнит.

На следующее утро все было как обычно. Побудка, и снова в бараке появились шюцкоровцы, снова допросы и розыски. Держа в руках список, чиновник выкрикивал имена, фамилии, названия мест...

Сидя на краешке нар, Ману напряженно наблюдал за всем происходящим. Между нарами шел шюцкоровец, а за ним чиновник в штатском со списком в руке. Ману весь подался вперед, покрепче ухватившись за нары. Волосы его были взъерошены, а глаза лихорадочно горели.

И вот момент настал. Когда чиновник громко назвал имя Мартти Вяхяторппа, Ману спрыгнул с нар и спокойно сказал:

— Это я.

Чиновник взглянул на него, но Ману уже шагал к выходу. Он спрыгнул так быстро, что Мартти даже не успел схватить его за ворот. Ману услыхал за собой тяжелый стон, но не оглянулся. Не прощаясь ни с кем и не промолвив ни слова, он прошел к остальным и встал между часовыми.

В списке числился только один Вяхяторппа. Теперь, слава богу, он нашелся, и довольный чиновник красным карандашом перечеркнул фамилию.

Мартти лежал ничком на нарах, сжав руками голову. Случилось непоправимое. И непонятно было — то ли он плакал, то ли кусал губы, то ли сжал зубами курточку Ману, служившую им обоим подушкой. Красногвардейцев уже увели из барака, а Мартти все метался на нарах, сдерживаемый крепкими руками товарищей, и без конца твердил: «Ману, Ману-братец! Что же ты наделал!..»

Горько умирать в неполных двадцать лет. Жизнь только начинается. Но ведь жить надо не для себя, а для других. И если ты человек среди людей, если ты настоящий брат, имей мужество умереть за брата в правом деле.

В душе у Ману холодком пробежал ужас, когда он подумал, что ему уже не придется отворить низенькой двери родного дома и переступить знакомый порог. Острой болью резанула сердце мысль, что никогда не увидит ни мать, ни отца, ни Марту и ни маленького шалуна Пентти...

Суровый и сосредоточенный шагал Ману в сопровождении часовых в свой последний путь. На глаза набегало что-то горячее, а щека невольно подрагивала. Было страшно, но Ману решил во что бы то ни стало держаться мужественно до конца. Это был уже не прежний робкий батрак, который еще весной ездил в соседских санках на отработки в усадьбу. Став бойцом, Ману окреп духом.

В последние минуты он старался не думать ни о чем, кроме Вяхяторппа и Хилккала. И пусть дома родные простят ему, что эта большая тихая усадьба далеко в Хяме так близка его сердцу.

Прощай, дом, и прощай, Илона! Прощайте, тучки, и прощай, березка на родной торппе. Жаворонки и ласточки еще не раз принесут в эти края теплое лето, но не для него. Для других, и дай бог, чтобы для Мартти тоже. Хоть бы ему удалось спастись...

С такими думами Ману ушел из жизни...

А Мартти с опухшими от слез глазами понуро сидел на нарах, не зная, как ему перенести эту утрату, где набраться сил, чтобы жить... Он мог бы, конечно, пойти и сообщить чиновникам об ошибке, но тогда они расстреляют и его. Точнее, их обоих. Какой от этого толк? Ману этим уже не поможешь.

Шли недели. Тоска не проходила, но притупилась. Мартти заметно постарел и стал мрачным. А тем временем в приходской церковной книге писарь жирным крестом перечеркнул его имя и написал:

«Расстрелян в Хеннала 16 июня 1918 года за участие в красном мятеже».

VI

Погожие летние дни тянулись томительно долго и скучно. Сильный голод и гложущая тоска делали свое дело, и пленные понемногу никли.

Сильнее всего томила тоска по дому, мучительная надежда получить от родных хоть какую-нибудь весточку, хоть пару слов. Но надежды обычно не сбывались, и беспросветные лагерные дни уныло тянулись один за другим.

Ослабев душой и телом, люди становились безвольными и подолгу, часами, сидели или лежали на нарах, уставившись в одну точку. Они не поднимались уже ни в очередь за похлебкой, ни на прогулку. Многие так потихоньку и умирали.

Яли пытался побольше ходить при помощи самодельного костыля. От грязи, без ухода, рана на ноге снова загноилась. Поэтому Яли старался быть как можно больше на улице. Он садился где-нибудь в сторонке на завалинку и, привалившись спиной к стенке, наслаждался весенним солнцем и свежим воздухом — единственным, чего у них в лагере белые не могли отнять.

Яли сильно похудел, остались только кожа да кости. Кожа стала серой, Дряблой.

Вялость и апатия настойчиво старались надломить слабеющий организм. Глаза глубоко ввалились, выражение их было усталым. Рваная одежда болталась на нем, как на вешалке.

Бывали дни, когда Яли Висанен уже не находил в себе сил подняться и выйти на улицу. От слабости кружилась голова. Яли знал, что это плохая примета. Поддавшись такой же слабости, многие в лагере уже распрощались с жизнью.

Еще два дня назад на нарах рядом с Яли лежал сухонький, тихий старичок. Полузакрыв глаза и приоткрыв рот, он, казалось, спокойно спал.

Вчера старик не пошел за похлебкой. Он все молчал, молчал, а потом вдруг тихо проговорил:

— Я, наверно, скоро от вас уйду... Что-то мухи все вокруг меня черные летают, жужжат прямо над головой... Во, во, слышите?.. Так что мне пора.

И старик не ошибся. Поздно вечером он несколько раз протяжно простонал, пытаясь повернуться на другой бок. Наутро он был уже мертв.

В одном бараке с Яли находился некто Сааринен из Хельсинки, длинный и тощий мужчина, который еще крепко держался на ногах и старался подбадривать остальных. Сааринен подошел однажды к Яли и, подтолкнув его в бок, сказал:

— А ну-ка, товарищ, не падай духом! Чего сидишь, как истукан. Поди лучше на улицу, походи.

— Да это я так просто, слабость какая-то.

Сааринен присел на нары рядом с Яли и, подперев голову руками, заговорил:

— Только не сиди вот так молча. Ни в коем случае, черт возьми! Иначе конец...

— Нога у меня что-то разболелась, — оправдывался Яли. — Рана загноилась без ухода.

— Бабы больше нас выдерживают, они выносливее, — продолжал Сааринен. — Им еще не приходится друг друга под руки поддерживать, как нам, мужчинам. Бабы молодцы, они пока на своих ногах держатся, нутром.

Яли оглядел Сааринена. Тощие лопатки заметно проступали у него под курткой. Помолчав немного, Сааринен рассказал, что в лагерь привезли новую партию женщин и что какая-то девушка, говорят, спрашивала, нет ли в лагере кого-нибудь из Турку. «Ты-то ведь, кажется, оттуда?» — обернулся Сааринен к Яли.

Яли с трудом поднялся с нар. Вместе они побрели к длинному бараку-кухне рядом со стеной из колючей проволоки. Яли медленно плелся за Саариненом. Чтобы кое-как держаться на ногах и сохранять равновесие, ему приходилось всей тяжестью опираться на палку.

Свежий воздух подействовал на Висанена бодряще, но в голове шумело. Порой ему начинало казаться, что там звенит какая-то пустота или что-то расплескивается. В такие моменты Яли останавливался на минутку передохнуть. Они долго, но напрасно простояли у колючей проволоки: на гауптвахте никого не было видно.

В лагере было так: если ты хотел получить свою порцию варева в числе первых, то в очередь приходилось отправляться рано утром, за несколько часов до раздачи. Очередь проходила мимо каменного здания, называемого в лагере гауптвахтой. Высоко, почти под самой крышей, было небольшое окошко.

На следующее утро Яли встал пораньше, чтобы постоять в очереди и понаблюдать за гауптвахтой. Может, там действительно кто-нибудь из знакомых. Территория столовой была обнесена колючей проволокой и разделена на две половины — мужскую и женскую. В воротах стоял часовой, впускавший и выпускавший пленных.

Получив свою порцию похлебки, каждый выходил с котелком и устраивался где-нибудь поблизости. Потом котелки сдавались обратно, и очередь постепенно таяла. За раздачей еды можно было перекинуться через проволоку парой слов с женщинами.

Пройдя мимо часового, Яли сразу же заметил в толпе женщин Миркку. Лицо ее странно вздрогнуло, будто она собралась заплакать, когда увидела, как Яли — грязный, похудевший, обросший — неуклюже спешит к проволочной ограде.

Брюки, все в дырах, держались на Яли только благодаря ремню. Обут он был в большие галоши, подвязанные тряпочками, чтобы не свалились с ног. Яли постарался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной, и по лицу Миркку он сразу понял, какое жалкое впечатление произвел на нее. Девушка едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

— Ну, как дела? — угрюмо спросил Яли.

— Так же, как и твои, — прошептала в ответ Миркку и отвернулась, утирая рукой глаза.

Успокоившись немного, Миркку рассказала, что большую партию женщин скоро переводят отсюда в какой-то другой лагерь. Так что и ей предстоит переезд.

Вечером Сааринен снова зашел в барак к Яли и сказал, что на гауптвахте какая-то женщина выглядывает из окошка и машет платком.

Яли вышел на улицу и вдоль стены пробрался в другой конец барака, откуда была хорошо видна гауптвахта. В окошке под самой крышей он увидел Миркку, она выглядывала на улицу и махала чем-то белым, Опираясь на костыль, Яли приподнялся и тоже помахал рукой.

Миркку и Яли еще долго вели этот безмолвный разговор, махая друг другу. Яли понимал, что Миркку пыталась поддержать его, чтобы он был мужественным, чтобы напряг все силы, чтобы выстоял. Яли и сам сознавал, что он должен выдержать, должен остаться в живых и вернуться к семье.

Летние сумерки вскоре разделили их. С обходом по лагерю пошел патруль, загоняя всех в бараки.

— Живо все по местам! Живо, а то стрелять буду!.. Этот окрик был обычным и ему нужно было немедленно подчиняться: часовые в лагере иногда действительно стреляли.

Еще несколько дней подряд после этого вечера Яли ходил к гауптвахте, поглядывая на знакомое окошко, а стоя в очереди за похлебкой, выискивал глазами Миркку, но больше он ее не увидел. Женщины говорили, что большую партию узниц на днях увезли куда-то из лагеря. Кажется, в Хямеенлинну.

В РОССИЮ

I

После падения Выборга Аукусти Карпакко скрывался несколько педель. Потом ему удалось незамеченным выбраться из города, и он отправился в сторону границы, придерживаясь берега Финского залива. В душе он таил надежду перебраться в Россию через залив.

Под Выборгом, среди скалистых лесных массивов, Аукусти встретил одного красногвардейца, которому тоже посчастливилось бежать и скрыться от преследования белых. Он рассказал Карпакко, что руководство Красной гвардии якобы предало финский рабочий класс и удрало из Выборга в Питер, оставив красных в ловушке.

Мужчины крепко поспорили. Они лежали на старой соломе в заброшенном сарае. Им не спалось — ранним летом ночи еще очень холодны, к тому же было голодно и мелкий дождик нудно шуршал по обомшелой крыше. Во всех неудачах красногвардеец обвинял только руководство.

— Слушай, ты лучше помолчи, если ничего не понимаешь, — рассердился Аукусти.

В Выборге он встретил Комулу и расспросил его насчет слухов о предательстве руководителей Красной гвардии. Комула объяснил тогда, что сам Ленин посоветовал революционному правительству Финляндии отступить, оттянуться в Петроград, чтобы не стать бессмысленной жертвой белого террора. И еще Комула сказал Аукусти, что революция на этом не кончается и что часть красного руководства осталась в Выборге. Когда наутро после того, как Совет народных уполномоченных переправился ночью на кораблях в Петроград, Комула зашел в Выборгскую крепость, он своими глазами увидел там оставшихся членов революционного правительства.

— Ну скажи, кто остался? — допытывался Аукусти.

Комула ответил, что лично он видел Гюллинга и Хаапалайнена.

Раньше Аукусти и сам мыслил примерно так, как рассуждал сейчас этот его случайный знакомый. Но Ялонен, Анстэн и другие толковые товарищи сумели многое разъяснить ему за это время, всегда вовремя поправляли его ошибки. Но мудрее всего воспитывала Аукусти Карпакко сама жизнь, большие и сложные события недавних дней.

В спорах со своим спутником Карпакко горячо защищал борьбу Красной гвардии. «А теперь всем, кто может, надо подаваться в Россию, — говорил Аукусти, ссылаясь на Эйно Рахью. — Там соберемся с силами и через перешеек снова ударим по белым».

Той ночью мужчины так поссорились, что утром отправились в разные стороны. Карпакко — в направлении Койвисто, а красногвардеец повернул обратно к Выборгу. «Будь что будет, а я остаюсь», — сказал он и махнул на прощание рукой.

— А может, все же пойдем вместе, проберемся в Россию, а? — предложил Аукусти в последний раз.

— Нет, иди ты один, а я домой, — ответил красногвардеец и пошел своей дорогой.

Карпакко постоял, глядя ему вслед, а потом зашагал вперед, к берегу залива. Когда взошло солнце, Аукусти Карпакко был уже на высокой каменистой гряде, неподалеку от какого-то поселка. Воды Финского залива поблескивали перед ним в лучах утреннего солнца так ослепительно, что глазам делалось больно. Кое-где еще плавали льдины, но широкий простор залива был уже чист и призывно манил к себе Аукусти своей темной синевой...

Карпакко заметно проголодался: сосало под ложечкой и от слабости кружилась голова, а впереди опять предстояла ночь, и снова долгий путь вперед, все дальше, в Россию.

Устроившись поудобнее, Аукусти Карпакко полдня пролежал между камнями. На солнцепеке его разморило, и Аукусти погрузился в голодное полузабытье. Постоянное недосыпание, голод и необходимость быть все время настороже истощали его силы. Хотелось наконец-то избавиться от напряженного ожидания, от вечного страха, от тревожных забот, хотелось почувствовать себя свободным, как кукушка, которая привольно кукует где-то в глубине леса. Или как жаворонок, что взвился в вышину, перегоняя облака и споря с ветром.

С вершины скалы сбежала по склону стайка ребятишек. Услыхав голоса, Аукусти моментально приподнялся. Подпрыгивая, дети гонялись за бабочками и смеялись. В ярких веселых кофточках и передниках ребятишки и сами были как нарядные бабочки.

Аукусти испуганно подумал: неужели он опять забрел слишком близко к жилью? Карпакко уже давненько не видел беззаботно играющих детишек. И сразу вспомнилась Сиркку. Карпакко пригляделся к девочкам, словно надеялся увидеть среди них свою дочь... Ему захотелось подойти к ним, поговорить, но инстинкт самосохранения все же заставил Аукусти отползти подальше за камни.

Перепархивая с места на место, с камня на камень, бабочки подводили детей все ближе к Карпакко, и очень скоро веселая ватага оказалась прямо перед ним. Дети испугались, увидев незнакомого человека, а потом стали с любопытством разглядывать его, позабыв про бабочек. Девочка, самая старшая по виду, подошла к Аукусти вплотную и, присев на корточки, спросила:

— Дядя, ты хочешь кушать?

В голосе девочки было теплое, живое участие. Аукусти не ответил, он только молча разглядывал детей, словно силился узнать кого-то из них. Потом он кивнул головой, и девочка переспросила:

— Принести тебе хлеба, дяденька? Я схожу, если мама даст.

Девочка выпрямилась и пустилась бежать, прежде чем. Аукусти успел вымолвить хоть слово. Вся стайка бросилась за ней и через несколько минут скрылась из глаз. На бегу кое-кто еще обернулся на чужого дядю.

Аукусти Карпакко с болью вспоминал дом, знакомый двор, родную Торппала-гору... Эти детишки были сейчас для Аукусти как прощальный привет из дому. Там такие же скалы и камни, такие же кусты можжевельника, и дети играют там так же весело в свои нехитрые игры. Как часто они обступали его шумной толпой и наперебой просили: «Дядя Аукусти, подними меня!.. А теперь меня... И меня тоже!»

Карпакко подумал, что ему бы надо сейчас убежать и спрятаться в камнях, но надежда на кусочек хлеба заставила остаться и ждать. На всякий случай Аукусти отошел немного подальше, почти к самой опушке леса. «А вдруг с детьми придут взрослые, посмотреть, что за человек скрывается на скалах? — подумал Аукусти. — Так недолго угодить и в лапы белым».

Тем временем шумная пестрая ватага снова выпорхнула из-за камней. Дети принесли Карпакко хлеба и несколько вареных картофелин. Взяв еду, Аукусти поспешил углубиться в лес и скрыться за деревьями. Ребятишки удивленно глядели вслед странному усталому дяде.

На следующий день Аукусти Карпакко встретил нового попутчика. Звали его Тапани, это был молодой проворный парень. Сам родом с Карельского перешейка, Тапани хорошо знал эти места. Вместе с Аукусти они решили «охотиться» за лодками по берегу залива.

«На веслах и думать нечего, — сказал Тапани Карпакко. — Надо свистнуть моторку». Случай помог им. Однажды вечером они увидели на берегу мужчин, возившихся возле моторки. Как по заказу, причал был чуть в стороне от дома. Мотор оказался в полном порядке, когда Аукусти и Тапани подползли ночью к лодке. Хозяева, наверно, собрались порыбачить на зорьке. Цепь удалось отвязать довольно легко, лодка бесшумно скользнула на воду, и вот беглецы уже тихо отгребают от берега. Оба — и Аукусти и Тапани — действуют очень осторожно: ведь на карту поставлена собственная жизнь. Если им удастся завести мотор, они спасены. Отойдя в море на приличное расстояние, Аукусти стал заводить мотор. Он сразу же послушно застучал, как и вчера вечером, когда хозяева пробовали его перед уходом домой.

На море было неспокойно, но маленькая моторка смело начала в темноте свой рискованный путь на восток, к русскому берегу. Ветер усиливался, и моторку подбрасывало на волнах. Для Аукусти и Тапани эта ночь была полна тревоги. Чтобы не заблудиться и не погибнуть, они старались держаться берега, но в любой момент готовы были свернуть в открытое море. На следующий день моторка. благополучно достигла Кронштадта, и оттуда на пароходе Аукусти и Тапани вместе с беженцами попали в Петроград.

II

Петроград оказался большим, удивительным городом. Но самым удивительным в Петрограде для Аукусти Карпакко оказалось то, что там он встретил Юкку Ялонена, того самого Юкку, с которым расстался, покинув отступавших красногвардейцев на дороге в Лахти.

В ту кровавую весну судьба Юкки Ялонена сложилась очень драматично. Поставленный на край ямы и подкошенный трусливой пулей, посланной дрожащей рукой, он очнулся вдруг ночью посреди трупов. Юкка был ранен и долго находился без сознания, но потом пришел в себя. Воскрес из мертвых. В темноте, на ощупь, он выбрался из могилы, а когда под утро двое с лопатами пришли засыпать могилы, Юкка уже успел немного отползти в сторону.

— Что же с этим-то делать? — недоуменно спросил один из могильщиков, мотнув головой в сторону Юкки, который с трудом поднялся на ноги.

— А пусть идет, — ответил второй, постарше. — Не убивать же нам его. Это не наше дело.

Стоя с лопатами, они смотрели, как пуникки, пошатываясь точно пьяный, побрел по дороге. В этот ранний предрассветный час кругом было еще пустынно. Ялонен брел куда глаза глядят. В мужчинах проснулась жалость, и один из них догнал Юкку и объяснил ему, как пройти через лесочек к его дому.

И вот Юкка Ялонен стоял живой перед изумленным Карпакко. Аукусти не верил своим глазам. Юкка был, правда, изможден и бледен, ему еще долго пришлось залечивать раны, ходить на перевязки. Работать он пока не мог и поэтому все дни сидел дома, строча что-то карандашом в тетради.

Красногвардейцы много ходили по городу, с интересом разглядывая бывшую столицу Российской державы. Советское правительство перебралось к тому времени в Москву, но Смольный, душа и сердце Октябрьского восстания, был в Петрограде. И. было чем полюбоваться в этом городе! Зимний дворец, Петропавловская крепость, Исаакиевский собор, ажурное кружево мостов над Невой.

Финны прошли из конца в конец Невский проспект, главную магистраль города, стрелой протянувшуюся на четыре километра. По Литейному проспекту они вышли однажды к Финляндскому вокзалу. Как близко оттуда домой, но путь на родину для них пока закрыт.

Сначала красных эмигрантов из Финляндии разместили в больших Павловских казармах на Марсовом поле, а потом перевели на Васильевский остров, неподалеку от Финского залива, где Нева широко разливается. Там. на восьмой линии был открыт постоянный дом для финских красных беженцев.

Все квартиры большого пятиэтажного здания были заняты красногвардейцами и их семьями. Карпакко жил с Ялоненом на втором этаже. В их маленькой комнатке стояло три кровати, но третья койка сейчас пустовала.

Эмигранты сами вели свое хозяйство. Продукты получали со склада сразу на всех. В доме была большая общая кухня, а уж о дровах приходилось заботиться кто как сумеет. Чаще всего это делалось так: большой группой мужчины отправлялись в один из брошенных деревянных домов, жильцы которого переселились в благоустроенные господские квартиры. Дом разбирали на дрова.

— Не-ет, перкеле, так не годится, — бранился Карпакко. — Разве это дело — жечь дома? Надолго ли их хватит...

— Да этого города хватит хоть на сто лет, знай жги. Идите во-он туда, за остальными...

Карпакко и еще несколько человек поднялись на второй этаж полуразрушенного дома. На лестнице им повстречался мужчина с сухими досками на плече.

— Там наверху хорошие половые доски... Оторвал и готово дело.

Утром каждый получал паек хлеба, днем выдавали похлебку, а вечером кашу или картошку с селедкой.

Так было изо дня в день.

По вечерам все собирались возле натопленных печей. Весело горел огонь, освещая комнату. Кто-то заваривал кофе, кто-то сунул в золу несколько картофелин, кому-то посчастливилось раздобыть на рынке ржаной муки, и сейчас он в закопченном котелке замешивал в крутой кипяток затируху. Десятки глаз внимательно следили за всем этим. Тем временем кто-то принялся жарить селедку, обернув ее плотно бумагой и положив на угли. Бумага понемногу сгорала, а селедка прокоптилась и поджарилась. Жирная, мягкая селедка, хотя и была солоноватой, считалась в те времена настоящим лакомством.

В Петрограде уже стояла пора поздней осени. По вечерам быстро темнело, но электрический свет давали только на час, и за это короткое время надо было управиться со всеми делами. А потом до утра опять наступала темнота, которую лишь изредка нарушал мигающий огонек коптилки или пламя лучины.

Для детей эмигрантов на десятой линии, почти рядом, был открыт детский дом. Из финнов туда были подобраны свои воспитатели и повара, но дети очень охотно прибегали к родителям на восьмую линию. Толкаясь допоздна среди взрослых и прислушиваясь к разговорам старших, ребятишки и сами быстро взрослели. Когда же наступало время сна, родители отводили детей обратно в детский дом.

Аукусти Карпакко всегда припасал для детишек кусочек сахара.

— Я и крошки сахара не съем, пока дети голодают, — говорил он и раздавал свой сахар белоголовым девчушкам, дочерям одного своего товарища из Турку.

Какой-то прохожий остановил однажды Аукусти Карпакко на улице и что-то спросил у него по-русски. Аукусти выслушал, стараясь вникнуть в незнакомые слова, и даже кивнул пару раз головой, но потом засмеялся и произнес:

— Ниет понимай.

Карпакко тем не менее считал, что он уже объясняется кое-как по-русски. Вскоре он и впрямь знал много слов — хлеб, спички, деньги... Каждый день приносил новые слова, и они были теперь нужны на каждом шагу буквально до зарезу. Их запоминали, заучивали, переспрашивали друг у друга.

Днем эмигранты ходили на набережную Невы разгружать баржи с дровами. Работа была тяжелой, но для многих привычной, за нее выдавали дополнительный паек хлеба и сахара. Работать должны были все, и все работали не покладая рук.

Советская власть прожила только первый, трудный год. Самый тяжелый год в своей жизни, потому что страна голодала, а на молодую республику со всех сторон напирали враги. Финские пуникки отлично понимали это и были готовы работать в тылу и сражаться на фронте. Теперь они умели делать и то, и другое. Все происходившее сейчас в России было для них продолжением борьбы, которую они вели у себя против белых.

Порой при разговоре у Аукусти Карпакко начинал дрожать голос, и тогда он отворачивался к окну и подолгу стоял, глядя на улицу. Юкка знал, что Аукусти тоскует по дому, по дочери и Эстери. Юкка и сам соскучился по Кайе и мальчишкам, но об этом у них не принято было говорить. Суровые и сдержанные по натуре, пуникки не жаловались на судьбу и умели запрятать глубоко в душу тоску по родине и по любимым.

«В горечи всегда есть доля разочарованности», — думал Юкка. Возможно, оно и так, но только не у Карпакко. Тот сожалел лишь об одном — что плохо дрались.

— Я много раз видел, как на ринге одним ударом боксера валят с ног, — говорил Аукусти Юкке. — Перкеле, со стороны и то больно смотреть. Но не успеет судья сосчитать и до десяти, как боксер уже поднимается снова, хотя знает, что противник только и ждет, чтобы ударить. Да-а, тут нужен характер, воля нужна... Нас тоже прижали, но мы еще поднимемся, перкеле. Поднимались раньше, поднимемся и на этот раз. Уж это так точно, что точнее не бывает, как говорил, бывало, старый Анстэн...

Аукусти еще долго продолжал в таком же духе, и Юкка понимал, что за всем этим кроется мысль: дескать, он еще увидит своих Сиркку и Эссу. Не такой человек он, Аукусти Карпакко, чтобы не увидеть.

Тоска по дому мучительно терзала не только Карпакко, но и многих других. Тревога за родных отгоняла по ночам сны, заставляя помногу и жадно курить, чтобы успокоились, улеглись навязчивые думы: как-то сейчас живут дома, где достают свой хлеб насущный?

III

Советник Арениус был крайне недоволен. К удовлетворенности чувством победы примешивалось так много досадных неприятностей. Больше всего его сердило то, что в Восточную Карелию снаряжаются экспедиции присматривать леса, а они, Арениусы, стоят от всего этого в стороне. Акционерные общества и лесопромышленные компании стараются пропихнуть туда своих, надежных людей. Правда, все делается неофициально, а сенат закрывает на это глаза.

— Итак, мы идем освобождать соплеменников, — торжественно объявил как-то Кухмо, с той особой интонацией, когда хотят сказать, что за словами кроется и нечто иное.

— Знаю я эти побасенки про соплеменников, — сердито отозвался Арениус, злясь в душе на своих сыновей, от которых никакого толку. Армас вернулся с фронта желторотым сопляком, а Бруно оказался размазней и трусом. Теперь, когда надо действовать, он скрывается где-то.

— Да, да, ты сопляк! — зло выкрикнул отец в споре Армасу.

Коммерции советник Арениус сам отправился бы в Карелию, если бы здоровье не пошаливало. Но дело даже не только в этом — неудобно же ему, главе крупной фирмы, самому ехать по такому делу. А сыновья-то могли бы, но они, как назло, не хотели. Именно это и бесило Арениуса.

«Все только и живут за счет леса, — негодовал советник. — Вся Финляндия. Промышленники скупают и рубят леса, а лесопилки перемалывают. Государство, хозяйчики, муниципалитеты... Все за лес уцепились... Грабят и рвут на части. Скоро вся страна будет голой, елки-палки не останется...»

Родные финские леса вдруг стали очень дороги Арениусу. У него появилась мысль о том, что их надо использовать бережно, чтобы хватило надолго, надо выращивать новые леса... Ну и прирезать к ним лишний кусочек, конечно, не помешало бы. Надо только не прозевать, когда дело дойдет до дележки.

Мысленно Арениус окидывал всю Финляндию, скользил глазами вдоль ее рек и железных дорог. Кое-где там еще есть нетронутые леса, но зато дальше начинается Лаппи, огромная безлесная лапландская тундра... Обидно только, что у всех этих невырубленных лесов уже имеются свои хозяева, а вот на востоке лежат бесхозные леса. Лишь стоит перешагнуть границу — и они твои... Карелия, Беломорье, Олонец. Туда устремлены сейчас хищные взоры финских лесопромышленников.

В бытность студентом Арениус и сам побродил по тем местам, собирая руны и записывая старые песни бородатых рунопевцев, прославленных сказителей.

Но уже тогда они, студенты, интересовались не только песнями. Они приметили в Карелии и кое-что другое, их привлекали ее порожистые реки и несметные лесные богатства.

Помолчав немного, Арениус чуточку «остыл». Злость постепенно улеглась. Спокойно, но с мрачным видом раскачивался он в своей любимой качалке.

Армас нервно ходил взад и вперед, а потом остановился и, глядя на отца, проговорил:

— Я не могу... и не хочу. Не хочу ненавидеть и убивать... трудовой народ своей страны.

— Этого от тебя сейчас и не требуется. Теперь речь идет о расширении Финляндии. Для этого же тебя и посылали в Германию. Учиться военному делу... Не понимаю, что на тебя нашло?

— Не-ет, не для этого.

Советник Арениус недоуменно покачал головой.

— Почитай-ка, что пишет наш Бруно. Даже Бруно, хотя он ни в каких военных школах не учился.

Арениус достал из ящика стола письмо и протянул его Армасу.

— Что мне до Бруно! У меня своя голова на плечах.

Армас швырнул письмо на стол, даже не взглянув на него.

— Там ведь тебе своих не убивать... И не один же ты будешь...

— На разбой я не пойду... Можешь меня не убеждать.

Отец снова и снова возвращается к своим доводам, доказывая, как важно им участвовать в походе на Карелию. Он был всецело охвачен теперь большими идеями, которые вселил в него Кухмо.

Свидание отца с сыном было далеко не таким теплым и сердечным, как можно было ожидать. Ведь как-никак Армас целых три года провел в Германии, далеко от родины... Правда, он вернулся домой живым и невредимым, но совсем с другим настроением, чем хотелось бы советнику Арениусу.

Да и дочь тоже хороша. Кто-то из знакомых рассказал госпоже Арениус, что Алму-Софию видели в Рийхимяки и что вместе с беженцами она уехала в Россию.

Так это на самом деле и было.

Когда красные отступали, Алма-София осталась в Рийхимяки. Там было много раненых, и она не могла бросить их на произвол судьбы. Дорога из Рийхимяки была свободна только на восток, в Лахти и Выборг. При виде беспомощных раненых Алма-София с ужасом вспоминала о том, что произошло недавно в Тампере, и сердце обливалось у нее кровью. Не щадя себя, Алма-София неутомимо работала в санитарной бригаде, организуя отправку и перевозку раненых на восток, в безопасное место.

Была и другая причина, заставлявшая Алму-Софию оставаться в Рийхимяки. Ей просто не хотелось возвращаться домой, не хотелось видеть отца и Бруно. Из-за нее в семье снова начались бы скандалы, а Алме-Софии было больно и неприятно постоянно ссориться с родными, особенно с матерью.

А время шло. Хельсинки оказался в руках белых, и фронт стал приближаться к Рийхимяки. Тогда-то с одним из последних поездов уехала и Алма-София. Она рассчитывала перебраться потом в Выборг, но поезд миновал Выборг и ушел на Петроград. Стояла последняя неделя апреля, когда Алма-София прибыла в Россию.

МРАЧНАЯ ОСЕНЬ

I

Угрюмо тянулась жизнь на Торппала-горе. Эстери тоскливо ждала весточки от Карпакко, но напрасно. Аукусти не давал о себе знать. Жилось трудно, и Эссу пришлось пойти на работу. Днем Эмма Оваскайнен присматривала за Сиркку, а вечером по пути с работы Эстери забирала дочку домой.

Заходя за дочерью, Эссу частенько засиживалась у Эммы, а то забегала к Кайе или Халоске узнать, нет ли каких-нибудь новостей.

Приятных новостей не было, а грустные не радовали. На Торппала-горе знали, что Старина из Сёркки расстрелян под Лахти, что Яли Висанен сидит в Хеннала и что у него сильно повреждена нога, что Миркку Оваскайнен убежала из лагеря и что к ним домой уже приходили искать ее, долго допытывались у Эммы, где находится ее дочь. «Вам это лучше знать», — отвечала Эмма, радуясь, что Миркку удалось скрыться.

Про Юкку Ялонена и Аукусти Карпакко не было известно ничего определенного. То ли они прячутся где-то, то ли перебрались в Россию. За Аукусти несколько раз уже приходили, его искали дома и у Энокки.

Эмма Оваскайнен была все такой же быстрой и бойкой на язычок. Любое дело у нее спорилось, и за день она успевала переделать работы больше, чем у господ самая усердная прислуга.

Теперь Эмму Оваскайнен больше всего занимали дела красных осужденных. Она где-то подолгу пропадала, что-то устраивала, чего-то добивалась, шумела и ругалась с властями.

— Потише ты, Эмма, а то и тебя заберут, — предостерегали ее женщины во дворе.

— Пусть забирают, — отвечала Эмма, махая рукой. — Жалко, что ли. Одна голова на плечах. Семь бед — один ответ.

И она еще энергичнее продолжала бегать и ругаться. А недавно у нее появилась новая забота. Где-то она слыхала, что больных, которым нужен уход, отпускают из лагерей домой к родным или знакомым. Правда, это канительно и нелегко устроить, но Эмма тут же взялась за дело. Она ходила и ходила, обивая пороги различных присутственных мест и — когда как выгоднее — то упрашивала, то требовала, то по-плохому, то по-хорошему. И в конце концов выходила свое: одного пожилого красногвардейца, ее знакомого, выпустили из лагеря на свободу.

Хейкки Томмола когда-то работал вместе с покойным мужем Эммы. Родных у него не было, жена давно умерла, а единственный сын его плавал далеко на торговом судне. Эмма решительно объявила себя двоюродной сестрой Хейкки и начала хлопотать, чтобы его отпустили из лагеря. И как ни трудно было поверить в успех этого дела, оно удалось,, и Хейкки Томмола, тихий болезненный человек, был освобожден и поселился у Эммы. «Пусть хоть чуточку окрепнет», — говорила она во дворе женщинам.

В воздухе уже пахло осенней сыростью. Увядая, природа дышала спокойствием, умиротворенностью. Особенно хорошо это чувствовалось в тихие дни, подернутые легкой туманной дымкой. Серовато-голубая гладь озера сливалась далеко на горизонте с печально застывшими лесами. Зато в светлые солнечные дни среди темной зелени лесов пылающими пожарами вспыхивали березняки и осиновые рощи, и даже озера снова приобретали свою яркую, искрящуюся синеву.

Задумчивые березы во дворах тихо роняли один за другим свои желтые листья. Ложась на выцветшую траву, они постепенно устилали собой землю, как будто укутывали ее от будущих ветров и морозов. Строго, как вдовушки, стояли эти белоствольные деревья. Они словно скорбели вместе с людьми, разделяя их горе и оплакивая безвременные жертвы... Ветерок доносил с полей кисловатый, теплый и такой знакомый запах только что обмолоченной ржи.

Энокки нанялся с осени батраком. «Хоть заработает себе на хлеб», — говорила Рэта и гнала мужа по хуторам и усадьбам, где хозяева до зарезу нуждались в рабочей силе. Много батраков было убито, другие все еще сидели в тюрьмах и лагерях.

Энокки батрачил на полях Орассало. Ему разрешили перекапывать там заново картофельные поля и собирать оставшуюся в земле картошку. Об этом заботилась Рэта, и в конце недели они вместе возвращались в город с полными мешками продуктов и несколькими марками в кармане. А потом Рэта хвасталась во дворе, что они с Энокки умеют жить, всегда сыты и всегда при деньгах. Не бунтуют и не бастуют, и ее Энокки никогда не вмешивается во всякие забастовки и никогда не балуется с оружием, как этот забияка Аукусти и многие другие. Зато теперь и получили по заслугам...

Небольшое сухонькое лицо Рэты расплывалось в хитрой улыбке, когда она выкладывала все это женщинам, чьих мужей и сыновей можно было теперь безнаказанно, в полный голос ругать.

Разговоры Рэты больно задевали Энокки. С людьми случилась беда, а она радуется, злорадствует. Разве это хорошо? Вот и сейчас, подойдя к мужу, Рэта продолжала бубнить свое. Когда Энокки становилось невыносимо тошно слушать ее, он бросал работу, отворачивался от Рэты и начинал глядеть по сторонам.

Деревья стояли уже голые, мокрые от частых дождей. Только ели и сосны сохранили еще свою зелень. Лес потемнел, печально вздыхал. В последние дни заметно похолодало; то и дело моросил надоедливый осенний дождь.

На душе у Энокки было тоскливо. Один-одинешенек он копается тут на полях, роет канавы по колено в грязи, а Рэта еще говорит, что он радоваться должен. А чему радоваться? Его отца, старого человека, забрали в лагерь...

Энокки было обидно, что старик Карпакко частенько бранил его, называл трусом. Теперь его самого белые прибрали к рукам, а Аукусти так и не нашли. Говорят, он где-то в России.

«Охо-хо, а жить-то все-таки надо», — думал Энокки и снова брался за лопату поднимать со дна канавы синеватую вязкую глину, которая сразу же застывала по краям причудливой массой. Работа была тяжелой, а канава очень длинной. Дело это было для Энокки знакомым еще по торппе, но по своей охоте он ни за что не взялся бы за тяжелый батрацкий труд, не выгони его Маркканен с работы. А выгнали Энокки за то, что у него слишком много красной родни.

Налитые дождями облака низко и медленно ползут по небу, словно усталые старики. А вон как раз и какой-то старик плетется по дороге с котомкой.

«А жить надо». Передохнув немного и тяжело вздыхая, Энокки поднимает лопату.

Скоро — чего доброго — придет Рэта со своей корзинкой и начнет шуметь, что он сегодня так мало сделал за целый день.

Канава такая глубокая, что, когда Энокки склоняется, его и не видно из канавы. Тяжелая лопата послушно врезается в вязкую жижу, и та ворчливо хлюпает под лопатой и под ногами.

Угрюмо тянувшиеся свинцовые облака время от времени поливали деревни и дороги холодным дождем. Тогда доставалось и Энокки, но работу он не бросал. Канава должна быть к завтрашнему дню готова, и для этого ему еще придется изрядно попотеть. Зато потом он получит у хозяина Орассало денежки и на воскресенье поедет в город, домой. Завтра суббота. Вечером можно славно попариться в бане и отмыть с себя липкую глину.

Порой Энокки даже нравится на поле. Здесь ему хоть спокойно, никто не насмехается над ним. Разве только Рэта поворчит иногда, но к этому он давно привык. Все-таки хорошо, что он не ввязался в красные беспорядки. И напрасно Маркканен выгнал его с работы, ведь он ни в чем не виноват.

Когда Энокки в субботу пришел домой, Рэта встретила его на пороге громким плачем.

Из ее бессвязных причитаний Энокки уловил только, что за ним тоже приходили. Для допроса.

— Кто приходил?

— А те, что забирают людей... убивать, — вопила Рэта во весь голос.

«Ну-у, так уж и убивать», — подумал Энокки, но аппетит у него пропал. Слова Рэты будто подкосили его, он даже позабыл, что собирался в баню.

Кто-то, видимо, успел сообщить, что Энокки вернулся домой, потому что в тот же субботний вечер двое вооруженных мужчин увели его с собой. «Аукусти не нашли, так забрали моего Энокки, — голосила Рэта, — Бедняга Энокки должен теперь отвечать за брата. Им ведь все равно, кого расстрелять... За что на нас такая беда свалилась?! Мой Энокки вместе с красными бандитами в казармах Хейккиля... Подумать только! Ведь он ни в чем не виноват, ни капельки», — жаловалась Рэта каждому встречному.

II

Эмма Оваскайнен хозяйничала во дворе. Ее круглое лицо было уже не таким пухлым, как прежде, но быстрые, любопытные глаза глядели так же живо, будто белки из дупла... В голосе и во всем облике Эммы прибавилось задиристой дерзости и горечи. Она не молчала — шумела и спорила во дворе иногда просто назло другим.

Энергии ей было не занимать. Целый день она неутомимо хлопотала — бежала за водой, тащила дрова из сарая, простаивала в очередях, стирала, готовила да еще присматривала за Сиркку Карпакко и Сеппо, когда Калоска уезжала на целый день в город стирать господам белье.

Во дворе Эмма приглядывалась ко всему, словно искала, к чему бы придраться... И если даже ее никто и не слушал, она ворчала что-то про себя или принималась бранить незадачливую хозяйку:

— Развесила на дождю белье и ждет, что высохнет... Ну и ну, на улице льет, а у ней белье сохнет…

Частенько Эмма ворчала на служанку пастора Ранквиста, которая выходила во двор чистить кухонную посуду.

— Ну чего ты эти кастрюли каждый день надраиваешь?.. Сойдет и так!

Эмму злило усердие служанки, работавшей за несчастные гроши, как ломовая лошадь. Возвращаясь с охапкой дров из сарая, Эмма мимоходом насмешливо бросала той же служанке:

— Три, три лучше! Глядишь, к рождеству тебе лишнюю марку подкинут...

Миркку всегда не нравилось, что ее мать такая болтушка, вечно «треплет языком», но зато во всем остальном Эмма была отличной матерью. Одна, без мужа, Эмма вырастила дочь, и уж кто-кто, а она знала, как это тяжело. Тяжело даже ей, хотя она такая боевая и энергичная. Поэтому Эмма всем сердцем сочувствовала тихой и безответной Сийри Халонен, растившей мальчишек. Эмма Оваскайнен испытывала прямо-таки потребность постоянно заботиться о ком-то. Раньше она заботилась о Миркку. Теперь Миркку не было, и мать сильно тосковала по ней. Обе вспыльчивые по натуре, мать и дочь нередко ссорились, но они были так привязаны друг к другу, что, расставшись, начинали тут же скучать.

В последнее время Эмма зачастила к Сийри. она утешала ее, когда та сокрушалась, убиваясь из-за Тойво. О нем не было никаких вестей.

Самым ужасным для Сийри Халонен было то, что в ней пошатнулась вера в бога. А ведь еще недавно она всегда и во всем покорно полагалась на божью милость. Теперь же ей стало казаться, что да свете и бога-то не существует, а то как же он позволил бы свершиться таким черным делам.

Душа Халоски была переполнена сомнениями и ненавистью. Ей всегда внушали — терпи, не смей роптать, не гневи бога... Прощай чужие грехи, и бог простит тебе твои... Так постоянно проповедует пастор Рэнквист. Раньше эти христианские истины помогали Сийри быть стойкой в испытаниях и послушно нести свой крест. А теперь уже один вид пастора Рэнквиста будил в ее душе ненависть. Сийри знала, что вместе с другими пастор ходил расстреливать красных. И может, где-нибудь там, на дне ямы, остался лежать и ее Тойво...

Халоска поняла наконец, что все проповеди пастора были сплошной ложью. Нет на свете ни~ справедливости, ни милости божьей. А сам Христос оказался жестоким и кровожадным, коли с его благословения, прикрываясь его именем, в стране творят такое чудовищное кровопролитие. И церковь, вместо того чтобы остановить черное дело, сама в нем участвует. Для Сийри это было непостижимо.

Как же после всего этого можно доверяться богу, если он глух к молитвам и страданиям несчастных? А сколько ночей она сама, Сийри, провела без сна, за молитвой! Уж как она просила бога пощадить Тойво и всех, кто ушел с красными, но напрасно.

Теперь Халоска сердилась на себя, что была такой глупой и позволяла всем этим святошам обманывать себя. В церковь она больше не ходила и понемногу отрешилась от веры. Ненависть в ней постепенно улеглась, и Сийри смирилась с судьбой. Хотя душа ее болела по-прежнему. С ней случилось то же, что произошло в Финляндии той суровой годиной со многими верующими. Утратив веру в бога, они отвернулись от церкви, которая открыто перешла на сторону господ и благословила в Суоми кровавые, черные дела.

И тут не обошлось без Эммы. Упрямо и долго втолковывала она Сийри, что, дескать, дурная у тебя голова, коли ты до сих пор не видишь, как подло церковь играет с такими благочестивыми верующими, как ты. «Все попы теперь за белых, все до одного», — убеждала Эмма. И если кто-то возражал ей и начинал доказывать, что некоторые пасторы были на стороне красных и даже бежали с ними в Россию, Эмма на это обычно отвечала:

— Ну, значит, это уже и не попы! Раз они так сделали, то, видать, сами поняли, где правда, а где кривда. — Для Эммы Оваскайнен тут не было неясных вопросов.

Однажды Халоска рассказала женщинам странный сон. Сийри приснилось, будто у них во дворе разодрались два огромных петуха. Никто не знал, откуда они взялись, такие большущие, один красный, а другой белый. У них ведь никто во дворе не держал кур. Петухи дрались отчаянно, до изнеможения, пока не стали истекать кровью. А когда у них уже не было сил биться, они враждебно, дрожа от злобы, стояли друг против друга. Отдохнув немного, петухи снова затевали драку, так что только перья кругом летели...

Белый петух сначала вроде бы одерживал верх, но потом стал уставать. Красный же терпеливо сносил все наскоки, отступал, выжидал, а потом тоже набрасывался на противника. Петушиный бой кончился тем, что красный подмял-таки белого под себя.

— Интересно, что этот сон может означать? — удивлялась Сийри.

— А что он должен означать? — смеялась в ответ Эмма. — Ничего, просто сон как сон, мало ли что кому приснится...

— Нет, это к пожару. Вот увидите, будет еще большой пожар, — предсказывал кто-то во дворе, выслушав Сийри.

— Все это сказки. Сны ничего не означают, — спорила Эмма.

Но Сийри втайне все же считала, что сон приснился ей неспроста. И бог, кажется, все-таки существует, потому что вскоре, в один из дней поздней осени, она получила от Тойво долгожданное письмо. Проделав долгий путь из Петрограда, оно помялось и сильно запачкалось. Тойво сообщал в письме, что он жив-здоров и находится в России. Живет он в доме эмигрантов, там же вместе с ним много земляков — дядя Юкка, Аукусти Карпакко и другие.

Про то, как они попали в Россию, Тойво ничего не писал, но зато рассказал, что часть эмигрантов попытается через Красный крест вернуться обратно в Финляндию. Возможно, и он приедет, если все будет хорошо.

Жизнь в семье Халоненов сразу стала светлее, а Сийри казнилась теперь, что стала отступницей и отвернулась от бога. Господь услышал ее материнскую молитву и не дал Тойво погибнуть.

Но радость скоро померкла. Каждый день приносил с собой все новые печальные вести, которые расшатывали в Сийри окрепшую было веру. Недавно она узнала, как зверски был расстрелян под Лахти Старина из Сёркки. Многие другие красногвардейцы из Турку тоже нашли себе там могилу. «Расстреляли даже Старину, а он был такой добрый, сердечный человек! Какой ужас! Какой ужас!..» — повторяла потрясенная Халоска и несколько дней ходила сама не своя. Но не ведала еще тогда Сийри, что и ее сын был поставлен под Лахти к стенке и что только счастливый случай спас Тойво от смерти.

Оставшиеся в живых постепенно стали возвращаться домой. Первой появилась в городе Миркку Оваскайнен.

К огромной радости Эммы, она пришла домой неожиданно, свалилась как снег на голову, в один из тех темных вечеров, когда осень, постепенно холодея, превращалась в зиму.

Белые не могли не считаться с мировым общественным мнением и вынуждены были издать закон об амнистии красногвардейцев.

Миркку не рассказывала, где она пробыла все это время. Для матери ясно было только одно, что дочери удалось бежать из лагеря и где-то скрываться. После долгих колебаний девушка осмелилась наконец явиться домой. Эмма не любопытничала и не навязывалась с расспросами. Главное, что ее Миркку снова дома.

Миркку, раньше такая веселая и боевая, стала теперь грустной и замкнутой. Говорила она мало и на людей поглядывала угрюмо, исподлобья. Она ни в чем не раскаивалась, просто ушла в себя.

Горечь усугублялась тем, что девушке так и не удалось устроиться на работу. Куда бы она ни приходила, ей везде отказывали. Люди требовались всюду, но ее не брали.

На первых порах Эмма не разобралась в том, что творится в душе дочери. Но прошло время, и Эмма все поняла. У них в доме был чужой мужчина, и Миркку не могла относиться к этому равнодушно. Мать стала замечать, что дочь бывала оживленнее, когда Хейкки не было дома. Но стоило лишь ему появиться, как девушка снова становилась угрюмой, косо поглядывая на «папашу».

Миркку давно знала Хейкки Томмола, она пыталась внушить себе, что в душе не имеет ничего против этого человека. Он был в Красной гвардии, честно выполнил свой долг и вернулся из лагеря больным и беспомощным. Мать приютила его у себя, и он понемногу окреп, набрался сил.

Все это Миркку отлично понимала. Но сердцем она никак не могла смириться с тем, что Томмола занял теперь место ее отца. И девушка всем своим видом, всем поведением выказывала недовольство, а иной раз просто грубила. Когда Хейкки бывал на работе, Миркку нередко принималась бранить мать:

— И как тебе не стыдно! Позоришь память отца...

— Как это позорю?! Подумала бы лучше, как с матерью-то разговариваешь...

Эмма сердилась не на шутку. Она начинала объяснять дочери, что Хейкки был сослуживцем отца, одним из его лучших друзей. Он один на свете, как перст, у него нет родных, надо же было помочь ему выбраться из лагеря, уйти от верной смерти.

— Помочь-то надо было, — соглашалась Миркку. — Но зачем ты променяла отца на него... Жила бы лучше одна, — не унималась дочь.

— Это не твое дело. И потом мне было так жалко его.

Миркку все время называла Томмола только «он». Девушка ни за что не соглашалась признать его.

— Я ведь тебе тоже никогда ничего не говорила, хотя ты и... бегала за всеми.

Эмма хотела сказать «за Яли», но смолчала.

— И говорить нечего. Я сама свои дела знаю.

Однажды Миркку невольно подслушала, как мать и Хейкки тихо разговаривали между собой на эту больную, щекотливую тему. Миркку только что вошла в коридор и, услышав разговор, остановилась перед дверью. В разговоре часто упоминалось и ее имя, и это заинтересовало девушку.

— Ну что ж, давай тогда так, — говорил Хейкки. — Я не хочу, чтобы вы из-за меня отношения портили...

— Да мы ж с тобой взрослые люди. Сами небось знаем, как нам жить — вместе или врозь. И ее. это не касается, — резко возразила мать.

— Не-ет, Эмма, касается. Как же не касается-то, — отозвался Хейкки. — Здесь ее дом, и я понимаю Миркку. Я просто-напросто отравляю ей жизнь. А зачем? Она дочь моего покойного друга, и впереди у нее целая жизнь. К чему ее портить? И так несладко живется... Я подыщу себе что-нибудь подходящее...

— Не знаю, не знаю, — произнесла Эмма, вздохнув так тяжело, что Миркку стало не по себе. На цыпочках она вышла во двор и бесшумно прикрыла дверь, ушла, словно ее и не было.

Миркку долго бродила одна по улицам Турку, думая о матери и о Хейкки Томмола... Она представила, как они сидят сейчас у них дома и решают вопрос, который касается только их троих. Миркку вспомнился отец. Она всегда любила его больше, чем мать. Отец тоже очень любил ее, хотя иногда и говорил полушутя, полусерьезно: «Ой, девка, что-то ты мудришь...»

Миркку задумывалась не только о матери, она судила в мыслях и себя. Разве она не вела себя эгоистично по отношению к Яли, разве не думала только о себе? Ведь она была готова разбить чужое счастье, даже требовала этого от Яли. А по какому праву? Хорошо еще, что мать ничего не знает про все это. Но тут Миркку ошибалась: кое-что было Эмме известно, но та молчала.

Домой Миркку вернулась успокоенной, умиротворенной. Она сама первая заговорила с матерью и с Хейкки. Тот сидел у окна, упираясь локтями в подоконник, и уныло глядел на улицу. Наливая в тарелку суп, девушка взглянула на него и спросила:

— А дядя Хейкки уже ел? — Потом Миркку перевела взгляд на мать.

— Да, спасибо. Я уже... — ответил Хейкки и удивленными, но благодарными глазами посмотрел на Миркку.

Так в тот вечер между ними впервые возник разговор. И от этого всем стало легче.

ЛЮДИ ЖИВЫ НАДЕЖДОЙ

I

Гражданская война в стране уже отшумела. Она была проиграна и оставила в душах терпкую горечь. Много было о ней разговоров и споров, много всяких разбирательств.

Ялонен замкнулся в себе, стал молчалив, но зато много писал, доверяя свои мысли только дневнику, сшитому из тоненьких школьных тетрадей.

Его старая черная тетрадка в коленкоровом переплете осталась дома, в Турку, и попала при обыске в руки белых. На первом листе там было написано крупным, размашистым почерком Ялонена: «Изложение моих мыслей или мой Дневник». Теперь эта тетрадь, как вещественное доказательство виновности, была в следственных органах, у тех, кто копался в делах красногвардейцев Турку.

В Петрограде Ялонен завел себе новую тетрадь. Он записывал туда раздумья над уроками проигранной гражданской войны. Беседуя со своим дневником, Юкка анализировал ошибки, мысленно прослеживал первые, чересчур робкие шаги рабочей власти, оценивал и взвешивал, что же дала финскому рабочему классу их борьба.

Когда Юкка садился за стол и склонялся над своей тетрадью, Аукусти частенько расхаживал по комнате, мрачным голосом напевая: «Еще настанет время, и кровью смоем кровь...» Порой он недоверчиво косился на Юкку — дескать, что это ты тут строчишь целыми днями?

Питались они вместе. Юкка еще не оправился от ранений и был очень слаб. Поэтому Аукусти всегда старался припасти для него кусочек получше и всеми правдами и неправдами доставал кофе.

Однажды Аукусти все-таки не стерпел и спросил у Юкки:

— Слушай-ка, что ты все пишешь?

— Да так, мысли беру на карандаш... О событиях последних месяцев.

— Вот оно что, — задумчиво протянул Карпакко. — Правильно, когда-нибудь это пригодится.

Как-то Аукусти увидел, что Юкка бережно разворачивает старые бумаги, свернутые в трубочку. Карпакко вспомнил, что он уже видел однажды эти бумаги. Их взяли из внутреннего кармана у старого Анстэна, когда его хоронили на пологом склоне холма... Карпакко подошел поближе.

— Знаешь, это стихи Анстэна, — тихо проговорил Ялонен.

— Стихи? Неужели наш Анстэн писал стихи?

— Выходит, что так. Не знаю только, настоящие это стихи или нет, но об этом пусть другие судят.

Взяв в руки несколько листков, Юкка проговорил: — Некоторые строки звучат довольно складно. Вот послушай-ка:

Хоть ветер напрасно порою трудится,

Но он неустанен в порыве своем.

Встанут еще, всею силою сгрудятся

Люди, что попраны в крае моем.

Буря взметается в дружном порыве,

Зато после бури небо яснее.

Местью богатым пусть вздымается буря!

С радостью бурю такую приму я.

Юкка читал строку за строкой, перелистывая страницы, исписанные тяжелым, угловатым почерком. Стихи были написаны химическим карандашом.

Аукусти сразу узнал крупный неровный почерк Анстэна, напоминавший частокол из жердей.

— Честно говоря, в стихах я ни в зуб ногой, — произнес Карпакко, — но в этих строках что-то есть. Они запоминаются, черт возьми! Мысли в них какие-то свои, да и вообще складно сказано. Старик-то наш был не только философ, но и поэт, а мы и не знали...

Облик Анстэна сразу ожил в памяти. «Да-а, думающая и ищущая была у старика натура», — подумал с уважением Аукусти и пожалел, что частенько они посмеивались над Анстэном.

— Я и то удивлялся, что это старик все сидит и строчит... Смеялись над ним, дескать, чего бумагу портишь, или жене все про нежности пишешь, а то она небось скучает...

— Показывал он мне иногда свои стихи, — проговорил Юкка.-т-Иной раз мы даже говорили про это. Надо дать почитать знающему человеку, а может, отнести в редакцию «Вапаус»?.. Пусть посмотрят.

Аукусти Карпакко любил и умел работать, иногда даже за двоих, если в артели попадались слабаки. Работа на берегах Невы шла дружно, задорно. На маленьких тачках дрова перевозили с баржи на телеги, а оттуда прямо на заводы. Лошади были дюжие, ломовые.

Усталые, но довольные возвращались по вечерам в дом эмигрантов. Каждый прожитый день приносил новости из Финляндии. О том, что делается там, дома, говорили и думали много. Об этом писалось и в газете «Вапаус», выходившей в Петрограде, и каждый номер ее перечитывался по многу раз. Иногда какими-нибудь случайными путями до эмигрантов доходили газеты из Финляндии. Они зачитывались до дыр, а потом все прочитанное обсуждалось долго и подробно.

Россия помогла им в борьбе, чем сумела, а теперь она гостеприимно приютила их. Юкке уже не приходилось объяснять этого Карпакко. Теперь он и сам все отлично понимал.

— Только бы она выдержала... рабочая власть в России. А все остальное ерунда, приложится само собой...

Как ни странно, но это были слова Карпакко. Юкка взглянул на него. Дельная мысль, и уже не первая, которую он от него слышит. Все это Ялонен заносил потом в свою тетрадь.

Однажды вечером Аукусти повстречал в доме эмигрантов парня из Пори, который только что выписался из госпиталя после тяжелого ранения. Парень был не весел. Из дому до него дошли плохие вести. Да и вообще он сильно изменился с тех пор, как Аукусти виделся с ним в последний раз. Весельчак и балагур в прошлом, он был теперь молчалив и замкнут.

В комнате Аукусти и Юкки третья койка все еще пустовала, и парень из Пори остался жить у них.

Аукусти стоял у стола и, вытаскивая из кармана окурки, стряхивал на бумагу остатки табака. Парень сидел на краешке кровати и угрюмо рассказывал свою печальную историю. Аукусти слушал, не прерывая своего занятия. Юкка лежал на кровати, закинув руки за голову, и тоже слушал.

В Финляндии все еще продолжалась травля пуникки. Время от времени доходила весть, что кто-то опять расстрелян, кто-то угодил в лапы охранки, кто-то умер в лагере от голода.

Парень узнал страшную весть про свою невесту и сейчас делился горем с товарищами.

Парень из Пори — сын зажиточного хозяина из Поомаркку. Он был помолвлен со служанкой из их же имения. Вместе с Элиной — так звали девушку — они ходили на танцы в Рабочий дом. Потом началась революция, и парень ушел в Красную гвардию, хотя был единственным сыном владельца крупной усадьбы.

Теперь он узнал, что его отец расправился со многими неугодными батраками за то, что они посмели поднять руку на его земли. Заодно он расквитался и с Элиной, чтобы «эта дворовая девка» никогда не стала хозяйкой в их доме. Девушка не имела никакого отношения к красным, но ее забрали, увели вместе с пуникки и расстреляли на пригорке за домом. «Пусть-ка заплатит должок за сладкие ласки», — злобно бросил ей вслед хозяин, когда девушку повели на расправу.

Отец грозился тогда свести счеты и с сыном за то, что тот ушел самовольно к красным, но это были только слова. Сына старый хозяин любил сильнее всего на свете, даже больше жизни.

— Убил отец мою Элину, убил, перкеле! — сокрушенно говорил парень из Пори. — И если только все это правда, то ему жить недолго осталось, считанные дни. Пусть уже сегодня молится перед концом, старый черт... — Парень с минуту помолчал, а потом мрачно добавил: — Я отправлюсь домой и все разузнаю. И если старик виноват, то перкеле... Это его последнее злое дело. Я придушу его вот этими руками. Раз стал лахтарем, его песенка спета.

Аукусти и Юкка не нашлись, что сказать. Они не подзадоривали его, но и не отговаривали. Случай был настолько потрясающим, что трудно было советовать. И если бы только одно это! Каждый день приносил, с родины горестные вести. Кровавыми слезами плакала их красавица Суоми.

— А что будет с тобой, ты об этом подумал? — осторожно спросил Юкка и испытующе посмотрел на парня.

— А будь что будет. Мне все равно. Кровь смывают только кровью, — холодно ответил парень из Пори, одержимый местью. — Я теперь только об Элине и думаю. Душа вся горит, и не успокоюсь, пока не отомщу.

Они не прожили вместе и педели, как парень из Пори исчез неизвестно куда.

Финляндия была до краев переполнена вдовьими и сиротскими слезами. Люди, семьи и счастье — все было развеяно по ветру белым злым вихрем. Мысль о праведной мести помогала жить.

Идея мести жила даже в песнях, грозно выплескиваясь в новые чеканные строки, созданные красными заключенными. Сквозь отчаяние и уныние вдруг взметалась в них, как крик души, боль сердца за все неотомщенные обиды. Эти песни обретали крылья, долетая даже до Петрограда. Аукусти слышал их и частенько напевал сам.

Юкка Ялонен был весь поглощен новыми заботами. Он думал о том, сумеет ли рабочий класс снова сплотить свои ряды, наладится ли сознательная деятельность, по плечу ли окажется финскому рабочему классу преодолеть все трудности, нанесенные таким тяжелым поражением.

Однажды он даже сказал Аукусти:

— Что ты все про месть да про месть? Будто нам теперь больше нечего делать...

Аукусти удивленно уставился на Юкку. Дескать, а ты-то что взъелся? Он просто поет то же, что и все поют — «еще настанет время, и кровью смоем кровь...» Хорошая песня, и нечего злиться. В ней еще говорится, что кровь эта пролита нашими братьями. Так почему бы нам не думать о мести? Зачем тогда жить и бороться? Белые ведь тоже мстят.

Прошло еще много времени, прежде чем заполненная одной только местью пустота вылилась в то твердое и светлое убеждение, за которое ратовал Юкка. Впереди у них был длинный и мучительный путь в новых, более сложных условиях, когда рабочему классу придется по крохам собирать разрозненные силы, чтобы снова подняться на борьбу.

— Видишь ли, сознательный рабочий стремится не к слепой мести, а к справедливости, — доказывал Юкка, — Идея одной только мести чужда рабочему, особенно эти разговоры про кровь за кровь... Очень долго пришлось бы считать, если каждую каплю крови смывать кровью белых. Сознательный рабочий вообще не признает мести в твоем понимании.

Сознательный рабочий. Эти слова уязвили Карпакко. А Юкка, казалось, то и дело нарочно произносил их. Да и вообще он что-то очень много говорит о сознательных рабочих. Разве он, Аукусти Карпакко, не сознательный рабочий? Уж кого-кого, перкеле, а себя он считал одним из самых сознательных, а по словам Юкки выходило — нет.

— Ты сам подумай, подавленность и месть — они как родные сестры, — убеждал Юкка. — А нам не мстить надо, надо готовиться к новой борьбе... Мы должны сейчас организовать рабочие ряды...

Как просто умел говорить Юкка. Как истинный агитатор, он доходчиво излагал даже самые сложные вопросы. В тяжелых условиях он умел вдохнуть в товарищей веру, и люди, как губка, жадно впитывали в себя каждое доброе слово.

Но Аукусти был бунтарь по натуре, и не так-то легко было убедить его. Еще не раз схватывались они с Юккой по этим вопросам.

Вместе они вступили в финский полк, созданный из финских красногвардейцев Рахьей и Вастеном. Полк был сформирован в Петрограде и вскоре направлен в Карелию, гнать из страны финских белобандитов, прорвавшихся до Олонца. Там они встретились нос к носу с экспедиционным корпусом, о котором говорил Кухмо и который он проводил до советской границы.

Маленькая комнатка в доме эмигрантов на Васильевском острове опустела. Ни Карпакко, ни Ялонен не вернулись туда. О парне из Пори не было никаких вестей, и Юкка с Аукусти много раз вспоминали о нем. Что-то с ним сталось?

II

Полосатая, как тигр, кошка лакомилась остатками салаки, высыпанными в старое блюдце с отбитым краем. Кошка ловко подцепляла лапкой кость, вытаскивала ее на пол и, выгнув от удовольствия спину, съедала все до крохи. От наслаждения она иногда мурлыкала и закрывала глаза, облизывая время от времени розовый влажный носик шершавым языком. И вдруг, уловив какой-то шорох, настороженно прислушивалась и, воинственно ощетинившись, поглядывала кругом.

Старик Висанен, наблюдавший за кошкой, участливо спросил:

— Что, не дают Мурке молока? Ишь они, не дают...

Словно поняв его слова, кошка жалобно, протяжно мяукнула в ответ и принялась за новую, уже старательно объеденную кость.

— А ты, Мурка, не думай, что мы жалеем, не-ет, — отозвалась на это бабушка Сандра. — Нам и самим не хватает... Слава богу, детям еще перепадает капля-другая молока.

Съев все и облизав блюдце, кошка уселась на скамейку и стала мыться. Мылась она долго и очень основательно. Сначала лизнула лапку и загребла ею за ухом... Потом потянулась подальше, к спине, и даже наклонила для этого голову.

Шутки ради старый Висанен выдохнул на Мурку густой папиросный дым. Кошке не понравилось. Она обидчиво отодвинулась от старика, а потом легко и бесшумно спрыгнула на пол. Тут Мурка вспомнила, что еще не напилась, и направилась к двери, где обычно стояла мисочка с водой. Миска оказалась пустой, и Мурка жалобно мяукнула.

Сандра налила в миску воды, и тонкий кошачий язычок забегал по воде. После этого Мурка лениво побродила по сумрачной комнате и снова принялась частить свою серую шубку...

— Гостей, что ли, ждешь, Мурка? Чего так моешься? — спросила Сандра.

Зимние субботние сумерки сгустились настолько, что в комнате сделалось темно. Ни вязать, ни читать уже нельзя, а лампу зажигать рановато. С керосином было туго, приходилось экономить.

В темноте Мурка прыгнула на кровать и свернулась клубком, чтобы отдохнуть перед ночной охотой на мышей. В доме было тоскливо, старики сидели одни. Детей Айни забрала на воскресенье к себе. Так и коротали вечер вдвоем, а вернее, втроем.

Этим летом и осенью Айни пришлось туго. На неделе дети жили у стариков, частенько даже ночевали там, чтобы Айни могла со спокойной душой уходить на работу. Яли все еще находился в лагере. Говорили, что нога у него совсем поправилась, но он хромает. Летом Айни ездила навещать его в Хеннала.

Висанен глядел на улицу. Понемногу там зажигались огоньки. Они лучисто переливались, словно подмигивали друг другу. В городе шла своя жизнь. В такие ясные вечера сюда отчетливо доносились протяжные гудки паровозов. Они напоминали щемящий, тягучий вой... Вот и сейчас далеко за городом просвистел приближавшийся поезд. Вот он уже простучал где-то возле Литтойнен, вот нырнул под мост, втягиваясь в пригороды Турку. Пассажиры поезда, как и старик Висанен, тоже вглядывались в темноту. Одни равнодушно, другие взволнованно. Все чаще мелькали у них перед глазами огни, знакомые места, заснеженные улицы.

В тамбуре одного из вагонов стоял молодой человек в потрепанной летней одежде. Держась за поручень, он глядел на город и не узнавал его. Прошло немногим больше года, как он покинул эти места. Зима была тогда в разгаре, а теперь только начиналась. Самое тяжелое время, кровавые бои и огромные жертвы были уже позади. И вот он возвращается домой, к своим, он жив и не сломлен. Так он сам считал. Вместе с Красной гвардией ушел он на войну против белых. Вернулся закаленным борцом.

Много раз глядел он в глаза смерти, рядом с ним падали на снег и уже никогда не вставали его боевые товарищи. Он видел, как пуникки умирали в лагерях, умирали без жалоб, без стонов. Он остался в живых и главное — выстоял духом. Значит, теперь с него втрое, вдесятеро больше спрос. Он возмужал сердцем, потому что оно кровавыми слезами оплакало тех, кто сражался с ним бок о бок, и кто пал в борьбе. Их он не позабудет, покуда будет жив.

Интересно, как встретит его отец? Эта мысль, признаться, немного беспокоила его. Не хотелось бы опять спорить со стариком, зря только расстраивать больного человека. Но если папаша снова заладит свое — дескать, напрасно вы пошли, напрасно взялись за оружие... Так, мол, вам теперь и надо, я ведь вас предупреждал... Если он еще хоть раз услышит от отца эти слова, то они разругаются, и разругаются крепко.

Хотя на его шапке и нет сейчас красной ленты, как тогда, при уходе, зато в душе он никогда раньше не был таким красным, как теперь. И это уже не вытравить из него-ничем, ни кровавой расправой, ни лагерными пытками.

Такие мысли проносились в мозгу у человека, стоявшего в тамбуре вагона, когда поезд подходил все ближе к городу.

Даже не верилось: конец томительной тоске по дому и по родным. Скоро он будет у своих, обнимет жену, приласкает детишек, всплакнет от радости старая мать, ну а отец... Посмотрим, что скажет отец. И еще не терпелось узнать новости про Юкку, про Карпакко, про своих боевых друзей.

Яли Висанен спрыгнул с подножки на платформу. Слегка прихрамывая, он протискался сквозь толпу на вокзале. Потом удивительно быстро выбрался на заснеженную, до боли знакомую площадь. Там было очень тихо, и Яли на мгновение остановился, а потом заспешил вдоль площади к Ауре-реке. Он волновался и торопился так, что едва переводил дух.

Яли еще не решил окончательно, куда ему идти — к отцу на Корппола-гору или к Айни, домой. Но вот он уже перешел знакомый мост, названный почему-то мостом Мартти, и вдруг подумал о том, что еще никогда не возвращался домой во власти таких больших надеж и ожиданий, как сегодня. Подойдя к развилке, он без колебаний стал подниматься на Корппола-гору. Путь его петлял по узеньким каменистым тропам, мимо косоватых знакомых заборов и низеньких дощатых хибар. Здесь был и его отчий дом, и втайне Яли наделся, что Айни с детишками у стариков.

Через несколько минут Яли без стука вошел в дом, как бывало раньше. Вошел и замер на пороге. В лицо пахнуло домашним теплом.

— Добрый вечер, — проговорил он, оглядевшись вокруг и сразу заметив, что ни детей, ни Айни здесь нет. А ему так хотелось застать их именно здесь.

— Ялмари!.. Господи боже мой!

Мать залилась слезами. Отец встал из-за стола, отложил в сторону газеты и удивленно уставился на вошедшего. Верь не верь, но в дверях стоял Яли. Не снимая с носа очков, старик шагнул ему навстречу.

— Та-ак, и тебя наконец выпустили, — проговорил старый Висанен каким-то чужим, странным голосом.

Яли не помнил, чтобы они когда-нибудь здоровались с отцом за руку, но сейчас он протянул ему руку, и отец крепко пожал ее. Рука старика была сухой и теплой.

— Здравствуй, отец.

С виду старик был такой же, как и прежде, но кое-какие перемены Яли в нем все же уловил. За весь вечер отец не упрекнул его ни словом. Яли рассказывал новости, отец иногда вставлял слово-другое.

— Меня они тоже к суду притянули, вместе с рабочими из Лахти. Обвинили нас, будто мы хозяйничали на судоверфи. А с верфи взяли, да и сообщили, что все там в порядке, ничего не разграблено. Так что обвинение в грабеже отпало само собой. Словом, выпустили.

Посидев немного со стариками и напившись кофе, Яли заторопился к Айни. Отец хотел сходить и привести ее с детьми сюда, но Яли был против. «Дети, наверно, уже спят, да и зачем их беспокоить», — отговаривался он, а сам думал об Айни, о том, что после долгой разлуки они наконец-то смогут опять побыть вдвоем. Отец пошел проводить Яли. Сандра со слезами радости на глазах смотрела, как они вместе вышли из дому. Все бы хорошо, но вот нога... Мать сокрушалась, что ее сын хромал. Не сильно, но все-таки заметно.

III

Старая кобыла старика Вяхяторппа все лето была в Тампере у белых. Много разных поездок пришлось ей сделать, случалось возить и трупы, когда красных сваливали в ямы и закидывали песком и щебнем. Прошло много недель, пока лахтари вернули лошадь. Соседский Вихтори признал ее, старенькую гнедую клячу, среди других батрацких лошадей и привел к Вяхяторппу.

Кобыла сильно отощала, бока у нее отвисли. Здорово ей, видать, там досталось. Телега была вся перепачкана кровью, вожжи и упряжь тоже. А сани так и пропали. Вихтори бросил упряжь в пустой сарай старика Вяхяторппа, потому что мужчин в доме не было. Телегу он поставил возле конюшни, прямо под открытым небом — пусть ее промоет дождями и продует ветрами. Заглянув в дом, Вихтори сказал Марте, что кобыла побудет у него, временно. Понадобится — приходите. Если Марта не возражает, он присмотрит за ней, пока не вернутся домой ребята...

Пока не вернутся домой ребята...

Но прошло еще много недель, которые складывались в месяцы, прежде чем хмурым, осенним днем Мартти пришел домой. Марта от радости всплеснула руками, бросилась на шею, не сумев сдержать слез. Но вскоре радость будто ополовинилась: ушло двое — вернулся один.

Мартти уже слышал о том, как белые использовали их лошадь. «Возила, родимая, в последний путь таких же, как Ману», — подумал Мартти, потрепав лошадь по тощей шее. «Не думала, поди, старая, что такая тебе работенка на веку выпадет. Да-а...». Окровавленные вожжи и упряжь Мартти сразу же сжег. Ему не хотелось их даже в руки брать. Он долго осматривал чью-то чужую телегу, доставшуюся им взамен саней. «Мыть и скоблить ее придется основательно, да кровь с дерева разве смоешь. Всосалась, как смола». Но ничего, зато так же крепко впиталась в нас ненависть, которая еще отплачется однажды белым кровавыми слезами. С такими мыслями Мартти ходил по торппе, осматривая свое хозяйство, пришедшее в упадок без крепких мужских рук.

В тот вечер., когда Мартти вернулся, Пентти взглянул на него испуганно и вдруг спросил:

— А где дядя Ману? Почему Ману не пришел?

Малыш спросил это так, словно он ждал именно Ману.

Мартти взял сына на руки и долго молча прижимал к груди. Он не мог бы сказать, сколько прошло времени, прежде чем он с трудом выдохнул:

— Дядя Ману больше не придет...

Мальчуган безутешно заплакал, да и у Мартти слезы были близко: вот-вот навернутся, непрошеные, на глаза. Только теперь он понял, какое счастье откупил ему своей жизнью Ману, младший брат. Он вернулся к семье, которая погибла бы без его поддержки, без его твердой руки. В избе уже давно стемнело, а Мартти все ходил и ходил по комнате, держа на руках сына и тихо напевая любимую песню Ману:

...Свои лучи в ночи, маяк,

Ты щедро даришь моряку.

Много, несказанно много мыслей и чувств бушевало в этот момент в душе Мартти. Песня не получалась.

Голос то и дело срывался, а к горлу подкатывало что-то горькое...

Много людей ушло в тот, другой и, как говорится, лучший мир. Много мужиков не вернулось и в их деревню. Да и у них дома не было больше ни отца, ни ласковой матери. Поэтому Мартти было так невыносимо тяжело... Даже дети понимали: притихли, как мыши, позабыв на время свои шумные игры.

Радовало только одно: кое-что завоевано в борьбе, и значит, жертвы были не совсем напрасными.

В усадьбу Мартти не заходил и не собирался. Ни к пехтору, ни к хозяевам он не пойдет. Это твердо решено. Батраки сходом решили, что в имение больше ни ногой.

Не так-то просто согнать теперь торппаря с земли, политой батрацким потом, возделанной руками многих крестьянских поколений, с земли, на которой поставлен — плохой ли, хороший — но свой дом. Нет, торппари Финляндии не станут больше рабами. Прошли те времена, и за это дорогой ценой — ценой тысяч жизней — заплачен сполна откуп.

Так было решено меж самими торппарями, а в Хельсинки тем временем собрался комитет, специально созданный для решения вопроса о торппах. Пусть себе обсуждают! Система торппарства рухнула, и ничем ее уже не поднять. Каждый батрак жил теперь на своей земле, и знал наперед, что ими многое завоевано, и что сыновьям будет легче жить.

Маленькому Пентти не придется уже уходить в усадьбу на отработки. Ради этого пожертвовали своей жизнью дядя Ману и дедушка. Об этом Мартти размышлял частенько по вечерам, сидя на ступеньках крыльца и наблюдая, как Пентти возится во дворе со своей деревянной лошадкой.

Постепенно кое-кто из деревенских мужиков стал заглядывать в Вяхяторппу. Сам собой заходил разговор о будущем, и Пентти, навострив уши, слушал в стороне, хотя очень многого не. понимал. Однажды зимним вечером в Вяхяторппе случилось даже небольшое собрание. Людей было немного, но разговор пошел большой — о прошлых уроках, о новых задачах... Вяхяторппа стояла чуть на отшибе, сходка не бросалась никому в глаза и собраться решено было именно там.

Недаром же парни из Вяхяторппа всегда были бельмом на глазу у господ. «Вяхяторппа — назло хозяевам!» — как вызов, решили мужики. Начало новой борьбе было положено.

Сперва собравшиеся сидели просто так, греясь у плиты и разговаривая о том о сем. Пламя согревало избу и освещало лица мужчин. Потом Мартти зажег лампу, и все подсели потеснее к столу. Все было так же, как и раньше, при старике Вяхяторппа. Только теперь главенствовал его старший сын Мартти, говоривший тихо, но веско:

— Борьба продолжается, но она получает новые формы. Это мы увидим уже на ближайших муниципальных выборах. Драться за места будем крепко. Все как один придем голосовать, хотя нас всех и не пустят. Этим будет положено начало борьбе за всеобщее избирательное право. Ну, а что касается отработок, то тут все ясно: больше не идем. Совет народных уполномоченных издал закон о торппах. Пусть-ка они попытаются отменить его...

Мужики слушали серьезно. Иные кивали головами: дескать, правильно говоришь. И мы такого же мнения. Думали все одинаково, но Мартти умел говорить лучше других. И раз у него хватает на это смелости, то и другим трусить не гоже. У них тоже должно быть в груди сердце мужчины, а не зайца. Глядя на Мартти, многие удивлялись про себя: крепкий он человек, этот Вяхяторппа, вон как круто с ним жизнь обошлась, а он не согнулся. О будущем говорит! Все они такие, Вяхяторппа, один другому под стать.

В природе тоже так бывает: как год за годом заладят заморозки, так и прощай лучшие всходы, прощай зеленя. Но не вечно же быть заморозкам, придет на смену и тепло, и вёдро. Таков непреложный закон жизни. Тепло и солнце щедро сквитают земледельцу все, что побили злые морозы, и сторицей воздают они ему за каждое семечко, которое он после заморозков осмелится бросить в землю грубой мужицкой рукой, не утратив веры в лучшие, погожие дни.

С такой надеждой вышли в поле вчерашние батраки, а сегодня — хозяева своей земли. Скудной была эта земля и неширока полоса, но зато своя. Веселее стало на душе. С легким сердцем взялся пахарь за плуг и, волнуясь, любовно провел первую борозду на своей земле.

Так сделал и Мартти Вяхяторппа. В деревне он бывал мало, только по самым неотложным делам. Мартти всецело отдавался работе, истосковавшись душой по нелегкому крестьянскому труду.

В избе он старался подолгу не оставаться. Пусто было там как-то и тоскливо. На улице дышалось легче, хотя работать стало труднее: не было больше ни отца, ни Ману. Теперь он один должен прокормить семью. У ленсмана Мартти числился в черных списках, но это не пугало его. Какие бы времена в Суоми ни настали, долг живых — продолжить борьбу, поднять красное знамя, выбитое у них из рук.

Самым большим чудом Мартти казалось то, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Горе не сломило людей, оно только согнуло их. Рабочее движение стало вскоре оправляться от поражения, и порой Мартти казалось, что погибшие в борьбе словно воскресли к жизни и встали в строй. И уже скоро, под знаком новой борьбы, в Финляндии проводились массовые рабочие маевки.

— Поражение придавило нас к земле, во оно не сломило нашу волю, — частенько говорил теперь Мартти землякам.

Иногда у него спрашивали про Ману. Говорилось о нем немного, но с теплотой. Гляди-ка ты, каким оказался самый младший Вяхяторппа, удивлялись мужики. Вот где она сказалась, настоящая-то братская любовь... И при этих словах какой-нибудь повидавший виды бородач смахивал с ресниц набежавшую слезу.

Однажды у Мартти зашел об этом разговор с Вихтори. Тот спросил, дескать, правда ли все это или только бабы в, деревне языками треплют.

— Да-a, так оно и было, — вздохнул Мартти. — Не моя вина, что так вышло. Я и глазом моргнуть не успел, как он сорвался с места... Жалко... — Мартти вздохнул еще раз и отвернулся.

Вихтори долго молчал, а потом добавил:

— Я его любил. Мы ведь с ним столько лет вместе на отработки ездили... Он еще всегда пел про маяк Ханкониеми...

На мотив этой песни были теперь написаны новые слова: «Как цветы под землей, спят герои в земле сырой...»

— Это будто про Ману написано, в память о нем, — промолвил Вихтори. Он помолчал немного, подумал-подумал, но так и не сказал, что давно мечтал назвать Ману своим зятем.

Жаворонки и ласточки принесли с собой в Финляндию лето. На березах снова набухали почки и закручивался клейкий, молодой лист. Белоствольные и стройные, как девушки в пору цветения, они вносили особую прелесть в ласковую прохладу северных летних ночей. Гибкие ветви плакучей березы склонялись над озером к самой воде, тянулись к земле, словно хотели впитали в себя ее живительные соки, почувствовать биение пульса земли, подслушать, замирая, как растет трава...

В Суоми снова было лето, но еще не то долгожданное, за которое так отчаянно боролись. Зато ожидание грядущих, счастливых времен свято жило в сердцах и умах людей, как праздник.

Герои спали в земле, а она щедро поднимала и тянула к солнцу новые, пахучие травы. Они всходили там, где вечным, но чутким сном спали герои. И новая поросль была как символ жизни, продолжавшейся наперекор всему. Пентти Вяхяторппа объедет когда-нибудь на велосипеде те места, где так хотелось, но не пришлось побывать Ману, где его ждала, да так и не дождалась Илона.

Люди живы надеждой, и их лучшие думы всегда, уносятся в будущее. Придет еще та весна, за которую сполна заплатил финский рабочий класс. Может, она еще и не близко, но она придет. Ее глашатаи пронеслись уже над страной, а голосистые жаворонки уже пропели в Суоми свою революционную песнь.

Примечания

1

Пехтор — управляющий имением.

2

Вооруженное выступление русских солдат и матросов в крепости Свеаборг в 1906 г. В восстании принял участие отряд финских красногвардейцев под командованием Кокко.

3

Сёрккя — рабочее предместье Хельсинки.

4

Халоска — жена Халонена.

5

Активизм — буржуазное политическое течение, боровшееся за вооруженное отторжение Финляндии от России.

6

Puukko (фин.) — нож, финка.

7

Левое крыло финской социал-демократической партии.

8

Иханне-Лийтто — социалистическая детская организация.

9

Илкка — предводитель крестьянского восстания в Финляндии в 1596—1597 гг.

10

Поэма Йохана Рунеберга

11

Стреляй!

12

Красный.

Content

Ульяс Карлович Викстрем
Суоми в огне

Перед бурей. Книга первая

АУКУСТИ КАРПАККО

ТЕРНИСТЫЕ ТРОПЫ

СОСЕДИ

В БРИГАДЕ ЯЛОНЕНА

СТАРИНА ИЗ СЁРККИ

ПЕРВАЯ ПОБЕДА

БРАТЬЯ

ЗАБАСТОВКА

В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ

НЕСЧАСТЬЕ

КОММЕРЦИИ СОВЕТНИК АРЕНИУС

ДЕЛА СЕРДЕЧНЫЕ

БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

НА ОКОПНЫХ РАБОТАХ

ХИЩНИКИ

В ВЕЧЕРНИХ СУМЕРКАХ

ОТ ТОВАРИЩЕЙ ОТЦА

ЗАПРЕТ НА БУМАГУ

ДАЛЕКО НА ЮГЕ

В ХЕЛЬСИНКИ

ВЕЛИКИЙ РУССКИЙ

СТАРИК ВЯХЯТОРППА

ЖИЗНЬ НА ТОРППАЛА-ГОРЕ

В КРАСНУЮ ГВАРДИЮ

ПРАЗДНИКИ И БУДНИ

ПОДНЯТЬ ФЛАГИ!

НАВСТРЕЧУ БУРЕ

В ПЕТРОГРАД

КАРПАККО ДЕЙСТВУЕТ

ДЕЛА ЖИТЕЙСКИЕ

ВСЕОБЩАЯ ЗАБАСТОВКА

ОРУЖИЕ СЛОЖЕНО

ОТЕЦ И СЫН

ВЕСТЬ ИЗ РОССИИ

«СЕППО ТОЖЕ ХОЧЕТ КУШАТЬ...»

ПРОТИВ КОГО?

КУЛЛЕРВО И УНТАМО

ВЕЛИКИЙ ПОСЕВ

Красная гвардия сражается. Книга вторая

ТОРППА И ПОМЕСТЬЕ

I

II

III

IV

ПРОЩАЙ, ТОРППА!

I

II

III

ВЯРИНМАЯ

I

II

III

IV

И ГРЯНУЛИ БОИ...

I

II

III

РАБОЧИЙ И КРЕСТЬЯНИН

I

II

НА ПОБЫВКУ ДОМОЙ

I

II

III

ВОЗВРАЩЕНИЕ

I

II

III

IV

ФРОНТОВЫЕ БУДНИ

I

II

С БОЯМИ К ТАМПЕРЕ

I

II

III

IV

ТАМПЕРЕ В ОГНЕ

I

II

III

IV

СКВОЗЬ ТЕРНИИ

I

II

III

IV

V

VI

ПОСЛЕДНИЕ БОИ

I

II

III

Белая весна. Книга третья

ЗА КОЛЮЧЕЙ ПРОВОЛОКОЙ

I

II

III

ПОСЛЕДНЕЕ УТРО

I

II

III

IV

V

VI

В РОССИЮ

I

II

III

МРАЧНАЯ ОСЕНЬ

I

II

ЛЮДИ ЖИВЫ НАДЕЖДОЙ

I

II

III

Примечания