Лора Перселл

Призрак Мельпомены

Серия «Дары Пандоры»

Laura Purcell

THE WHISPERING MUSE

Copyright © Laura Purcell, 2023

All rights reserved

Перевод с английского Елены Алешиной

© Е. О. Алешина, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

Акт I

Макбет

Под маскою двуличья скрывается предательство души.

Глава 1

Предложение было настолько заманчиво, что даже не верилось. Это было ясно с самого начала. Возможности не валятся на нас с неба, их приходится вырывать зубами и когтями. Ведь я это прекрасно знала. Хотя все‑таки мне хотелось в этом ошибиться.

В то утро дождь, подобно раскричавшемуся младенцу, упорно не хотел утихать. Зонта у меня не было. Поскольку на омнибусе можно было преодолеть лишь часть пути, к моменту своего появления у высоких белых домов я уже насквозь промокла.

Чуть раньше я наступила в лужу, и теперь в левом ботинке хлюпала вода. Я замедлила шаг, дабы убедиться, что иду в верном направлении, но сквозь пелену измороси разглядеть номера домов было сложно.

Некоторое время я бродила, слушая, как капает вода с карнизов, и забавляя себя мыслью о том, чтобы развернуться и отправиться домой. Но наша семья и без того нанесла этим людям серьезную обиду. Лучше уж увидеться с хозяйкой и после получить небольшую передышку, чем прямо сейчас вернуться в тесную комнатенку, где дел всегда невпроворот.

Когда мне наконец удалось отыскать дом под номером тринадцать, оказалось, что он ничем не отличается от соседних домов: три этажа, стены из белого кирпича и сланцевая крыша с мансардными окнами. Из окошка детской на самом верху выглядывала девочка лет шести с ангельским личиком. Стекавшие по стеклу капли дождя издалека походили на струящиеся по пухлым щечкам слезы. Я махнула ей рукой. Девочка не успела ответить на мое приветствие, потому что в окне появилась чья‑то рука, повернула ее за плечо и плотно задернула штору.

Меня это не удивило. Люди благородного происхождения приучают своих детей к сдержанности с самого юного возраста, и, возможно, правильно делают.

Дверь парадного входа блестела черным лаком, как начищенный ботинок. Такие, как я, туда заходить не должны. Поэтому я ухватилась за скользкие металлические перила и спустилась по лестнице в цокольную часть дома. Не сказать, что я нервничала; нервное возбуждение подразумевает надежду на благополучный исход. Я же просто устало тащилась, как загнанная лошадь на живодерню. Хоть миссис Дайер и оформила свою просьбу в виде приглашения на чай, в действительности это могло быть лишь внешним проявлением благородного воспитания. Могло статься, что ничего хорошего она не скажет. Единственное, для чего она могла бы меня разыскивать, – это ради сообщения очередного плохого известия.

Я постучала в дверь черного хода. После длительного ожидания она открылась, и за ней показался прыщавый юноша.

– Чего вам?

– Я пришла к миссис Дайер.

Юнец смерил меня взглядом, начиная с обвисшего капюшона и заканчивая заляпанными грязью юбками.

– Что‑то непохоже.

Щеки у меня вспыхнули, причем скорее от гнева, чем от смущения. У меня выучка в два раза лучше, чем у него, и я уж точно умею вежливо принимать посетителей.

– Что ж, в таком случае пойдите и справьтесь у нее. Передайте, что пришла Дженни Уилкокс.

Мальчишка снова оглядел меня.

– Пожалуй, можете зайти, чтобы не стоять на дожде. Но я буду за вами приглядывать.

Он впустил меня в прокопченную кухню с пятнами сажи на стенах и уселся за длинный стол из сосновых досок. На чугунной кухонной плите кипела кастрюля. Я ожидала увидеть толпу слуг, подобно тому, как было в доме миссис Филдинг. Но здесь только этот юнец точил ножи и чистил столовое серебро.

Я встала у очага, чтобы немного обсохнуть. От одежды начал подниматься пар, и я почувствовала, как над ушами курчавятся волосы. Так происходило всегда при повышенной влажности. Вид у меня будет неряшливый. Хотя, может, это и неплохо. Ведь тогда миссис Дайер может и пожалеть брошенную на произвол судьбы замарашку.

Где‑то в глубине дома пробили часы. Десять – точное время назначенной встречи. Тут как по волшебству появился лакей в старомодной ливрее и напудренном парике.

– Сюда, пожалуйста.

Он повел меня из помещений для прислуги по длинному коридору, и всю дорогу нас сопровождал тихий шелест дождя. Дом выглядел элегантным и ухоженным. На приставных столиках между окнами красовались вазы со свежими цветами, на стене сияло зеркало. Из-за долгого перерыва в работе благородная обстановка вогнала меня в некоторое смущение. Неужели когда‑то такие просторные помещения и впрямь доставляли мне удовольствие?

Лакей бесшумно скользнул к двери рядом с напольными маятниковыми часами в самом конце коридора. Он постучал, сосчитал про себя до пяти, а затем открыл дверь.

Взору открылась отделанная бледно-зеленым ситцем гостиная. На окне стояли горшки с папоротником, и висела клетка с попугайчиками-неразлучниками. Камин не горел – в конце концов, был еще август, и потому место возле очага занимала пара фарфоровых собачек.

На диване, устремив взгляд на фарфоровые фигурки, сидела леди. Ее светло-каштановые волосы были уложены в высокую прическу, державшуюся при помощи гребней. На ней было бирюзовое платье с высоким воротником и модными, расходящимися книзу рукавами. Выходит, это и была отправившая мне письмо миссис Дайер. Жена владельца театра «Меркурий».

Лакей кашлянул.

– Мисс Уилкокс к вашим услугам, мадам.

Миссис Дайер медленно повернулась ко мне. Она была красива, слегка за сорок.

– Вот как, – произнесла она, улыбаясь ярко-красными губами. – Прошу, проходите. Садитесь.

Она подалась вперед и стала разливать чай из чайника, стоявшего перед ней на серебряном подносе. Руки у хозяйки дома дрожали. Чашка стучала о фарфоровое блюдце, как зубы от холода.

Но почему? Миссис Дайер находилась у себя дома. Она сама попросила меня прийти. У нее определенно не было никаких причин для беспокойства.

Я осторожно присела на краешек стула, стараясь, чтобы на обивке не осталось мокрого пятна. Не зная, что сказать, я хранила молчание.

– Это все, Джеймс, – обратилась она к лакею.

Тот отвесил низкий поклон и отступил назад, словно выходя из покоев королевы.

Миссис Дайер разбавила чай молоком.

– Я очень рада, что вы получили мое письмо, Дженнифер, – ведь я могу называть вас Дженнифер?

Я приняла чашку из ее холеных рук.

– Да, если вам угодно. – Это был единственно уместный ответ, хотя я бы предпочла, чтобы она меня так не называла. Обращение ко мне по имени подразумевало некоторую степень знакомства. Я ее совершенно не знала. Миссис Дайер впервые встретилась со мной взглядом. Глаза у нее были зелеными, как полынь.

– Вижу фамильное сходство. Вы похожи на брата.

Мои пальцы обвили ручку чашки.

– Простите меня, мадам, но… Не вполне понимаю, для чего вы позвали меня. Если Грег ушел из театра, задолжав вам деньги, я не могу… У меня нет…

Миссис Дайер оценивающе посмотрела на меня поверх своей чашки и аккуратно отпила. По всей видимости, она поняла, что я сказала ей чистую правду. Брат оставил нас без гроша, и мы едва сводили концы с концами.

– В действительности, мистер Уилкокс и впрямь взял больше, чем ему полагалось. Жалованье ему выплатили вплоть до следующего квартального дня. Но не подумайте, пожалуйста, что я пригласила вас ради того, чтобы стребовать его долг. Я бы хотела обсудить с вами более… деликатный вопрос.

Пульс у меня участился. Всякий раз, когда я считала, что разгребла учиненный братом погром, на поверхность всплывали все новые нечистоты. Неужели он и у своего бывшего работодателя что‑то украл? Возможно, руки у миссис Дайер дрожали по той же причине, что и у меня; быть может, это происходило оттого, что она с трудом сдерживала вызванную обидой ярость.

Я пила чай, стараясь выиграть время.

– Вам нравится бывать в театре, Дженнифер?

Ее вопрос застал меня врасплох.

– Очень нравится, когда выпадает возможность туда попасть. Я уже давно ничего не смотрела… Грег брал меня на балкон один или два раза, когда только начал работать у вас. Мы смотрели «Ист-Линн» и «Корсиканских братьев». – Теперь эти счастливые воспоминания стали вызывать у меня лишь досаду.

– Ах да! Очень трогательные произведения. – Выражение лица миссис Дайер потеплело. – Я не припоминаю, что видела вас тогда. Я не должна была узнать о вашем существовании, однако после того, как ваш брат сбежал с деньгами, слухи распространились по театру. Как филантроп я серьезно забеспокоилась, когда услышала, что мистер Уилкокс оставил семью в нужде. Мы в «Меркурии» лишились художника и субретки, но боюсь, что вам в результате этих печальных событий пришлось потерять гораздо больше.

Миссис Дайер даже близко себе не представляла, каково это было.

– Что такое суб… суб…

– Субретка? Так мы называем молодых актрис, которые исполняют второстепенные роли. Таких, как Джорджиана Милдмей.

Относительно Джорджианы мне на ум пришла парочка других эпитетов.

Дождь по-прежнему постукивал по карнизу. Чирикнул один из неразлучников в клетке. Миссис Дайер сделала еще глоток чаю.

Что ей могло от меня понадобиться? Мне она показалась добрее моей бывшей хозяйки. Не было никаких оснований полагать, что она мне чем‑то поможет, но раз уж я все равно оказалась здесь, стоило уточнить. Мы уже слишком поиздержались, чтобы миндальничать.

– Я не вполне владею театральными терминами, – призналась я. – Я всегда работала прислугой. В домах, подобных этому. Не думаю… Простите за мой вопрос, но я осталась почти без средств. Мадам, никому из ваших знакомых, случайно, не требуется поденщица?

Миссис Дайер покачала чашку в руках. Она словно взвешивала ее, взвешивала меня.

– Я уже наслышана о том, что вы искали новую работу после отъезда брата. Расскажите мне о вашей предыдущей роли.

Мне понравилось выбранное ею слово «роль», будто я играла в какой‑то пьесе. Вне всяких сомнений, я трудилась достаточно усердно. Долгие годы проб на роль посудомойки, прокладывание пути к более высокой позиции, а потом в один момент все словно корова языком слизала.

– Я была камеристкой у миссис Филдинг и ее дочерей.

Миссис Дайер нахмурилась.

– Прошу меня извинить за прямоту. Но разве не позор для столь опытной молодой женщины вроде вас заниматься уборкой в чьих‑то домах? Вы были камеристкой и наверняка обладаете другими способностями. Я уверена, что вы умеете обращаться с платьями, делать прически и прекрасно шьете. Работа поденщицы может оказаться для вас… унизительной.

Я подавила в себе разраставшееся чувство гордости. Миссис Филдинг не дала мне рекомендаций. А без них я должна была радоваться, даже если бы меня взяли просто подметать ковры.

– Я буду делать все, что нужно.

– А что, если… – медленно проговорила миссис Дайер, и ее зеленые глаза сверкнули, снова метнувшись на фарфоровых собачек, – я предложу вам другой выбор? Работу под стать вашим способностям. Вы бы хотели?

В моей груди вспыхнула надежда, одновременно причинившая мне боль.

– Вы хотите сказать… это что‑то в вашем театре? У вас есть вакансия?

– Именно так. – Она просияла. – Мой муж уехал с группой актеров на летние гастроли в Саутенд-он-Си, но по их возвращении у нас будет много работы – ужасно много. Мне нужно подготовиться и нанять больше людей. Я пригласила вас сюда в надежде на то, что вы согласитесь оказаться в их числе.

Я поставила чашку на стол, чтобы не выронить. От радости на меня нахлынула слабость. После всех несчастий, свалившихся на меня за последние несколько месяцев, я с трудом могла поверить, что слышу такое.

– Миссис Дайер… Я не знаю, что сказать. Это так любезно с вашей стороны, что подумали обо мне! Я уверена, что у вас на примете есть другие женщины, и они тоже были бы рады получить эту работу.

– Такие есть. Но на эту должность нужен особый работник. Из тех, кому я смогу доверять в значительной степени.

Все что угодно. Я бы сделала практически все что угодно, только бы вернуть свою семью на прежний уровень жизни.

– Да, мадам. Разумеется. Я сделаю все, что будет в моих силах, ради того, чтобы заслужить ваше расположение. Я возмещу вам все, что остался должен мой брат, и проявлю себя на этой должности лучшей… наилучшим образом. – Я осеклась, сообразив, что лопочу не бог весть что. – Простите меня… но о какой именно должности идет речь?

Она отнеслась к моему волнению снисходительно.

– Это называется «костюмер». Человек, который готовит костюмы, парики и гримирует актрис перед спектаклем.

Я вообще не надеялась получить работу, не говоря уж о столь интересной перспективе. Это ведь просто что‑то удивительное – одевать персонажа. Мне наскучило поправлять наряды хозяйки и ее дочек, готовя их к очередному балу, делать модные укладки, которые были им не к лицу, и застегивать корсеты платьев в пастельных тонах.

– Думаю, я смогла бы. С радостью!

– Рада слышать. – Под высоким воротником платья было заметно, как миссис Дайер сглотнула. – Но не стоит усердствовать с благодарностью. Нанимая вас, я буду откровенна. Вы должны понимать, что актриса, которую вы будете одевать… Она скверная женщина, Дженнифер. За ней нужно приглядывать.

Миссис Дайер с равным успехом могла бы описать любую актрису. Ни одну из них нельзя назвать благонадежной. Посмотреть хотя бы на то, что натворила Джорджиана Милдмей! Предупреждение миссис Дайер не отбило у меня охоту работать. Прежняя хозяйка мне тоже не особенно нравилась.

– Каким образом приглядывать? – уточнила я.

Миссис Дайер поставила свою чашку на стол рядом с моей. На ободке остался след в виде розового полумесяца.

– Позвольте, я вам немного проясню ситуацию. Наша прима прослужила у нас долгие годы, но весной вышла на пенсию, и мистер Дайер предложил на ее место другую актрису из нашего театра. Она называет себя Лилит Эриксон. Сценическое имя. – За окном прогремел гром. В ту же секунду в комнате сделалось темнее. – С ней что‑то не так. Это чувствуется с первой секунды. Муж убежден, что она «нераскрытый талант», и, возможно, так оно и есть. Но мне не нравится, как она выглядит. Видите ли, мы вкладываем в ее продвижение большие средства, и на кону репутация нашего театра. Нас уже покинула Джорджиана, и мне было бы гораздо спокойнее знать, что за Лилит присматривают.

– Я была бы рада вам услужить. Но, может, вам не стоит так волноваться? Должно быть, ваш муж доверяет Лилит, раз дал ей большой шанс?

Моя собеседница посмотрела мне прямо в глаза.

– Мистер Дайер, – произнесла она ровным голосом, – околдован. Я хочу сказать, что это в буквальном смысле. Мой муж – добрый человек, но слабовольный. Он не станет свидетельствовать против Лилит Эриксон и ее выходок.

Я потупила взгляд. Возможно ли, что миссис Дайер знает больше, чем говорит? За актрисами закрепилась слава распущенных женщин. Возможно, она хочет уберечь не только деньги мужа. На карту может быть поставлена его верность.

Что ж, я не против того, чтобы понаблюдать за актрисой ради своей нанимательницы. Если ей требуется доносчица, то я готова. Выбирать мне не приходилось.

– Я, разумеется, заплачу вам за благоразумие, – продолжила миссис Дайер, слегка подергивая сложенными на коленях руками. – За эту роль вы будете получать сорок пять фунтов в год.

Я смотрела на нее хлопая глазами, уверенная, что ослышалась. Сорок пять фунтов! Это больше, чем на моем последнем месте работы платили прислуге мужского пола. Такое высокое жалованье мне и не снилось.

И на что же я могла бы потратить это состояние? Я могла бы снова начать откладывать на операцию Берти. Перевезти семью в квартиру получше. Эта работа поможет мне обеспечить нам всем стабильность.

– Вы уверены, что так много? Нет ли тут какой‑то ошибки?

Миссис Дайер печально улыбнулась.

– Дженнифер, со временем вы поймете, что я всегда добра к тем, кто добр ко мне. Просто стыд, что ваш брат не захотел оказаться в числе этих людей.

Я отхлебнула чаю для подкрепления сил. Грег и подавно столько не зарабатывал. Миссис Дайер была глубоко заинтересована, раз выкладывала такие деньги.

– Вы обучите меня, мадам? Тому, как работать в театре. Я немного знаю от брата, но все же некоторая помощь мне не помешает.

– Ну конечно! – с жаром воскликнула миссис Дайер. – Даже не думайте переживать. Я научу вас всем нашим премудростям. – Она встала с дивана и отперла ящичек в шкафу. Обратно она вернулась, неся в руках кошелек и книгу в кожаном переплете. – Полное собрание сочинений Шекспира. Считайте это подарком. Прочтите все пьесы, но особое внимание уделите «Макбету». С этой вещи мы начнем сезон в сентябре. Вы будете одевать Лилит на роль леди Макбет.

Книга представляла собой увесистый том. Я полистала ее, дивясь тонким, как луковая шелуха, страницам. Их сплошь покрывал текст, набранный мелким убористым шрифтом. Я буду продираться сквозь него целую вечность. Мне еще никогда не приходилось читать таких толстых книг.

– Благодарю вас, мадам. Я слышала о «Макбете». Правда ведь, он великий злодей?

– Воистину. Отвратительный. Но все же я считаю, что его жена была еще хуже. – Миссис Дайер задумчиво погладила себя по подбородку. – Чем еще можно вам помочь? Думаю, до начала работы вам будет полезно посмотреть одну или две постановки в других театрах. Конечно, это будет не «Макбет», но мы не прочь позаимствовать какие‑то детали костюма у других. Моя костюмерша миссис Неттлз всегда пребывает в поисках вдохновения.

У меня не было денег на театральные билеты. Похоже, мне нужно было рискнуть и попросить аванс.

– Но… сейчас лето, – попыталась оправдаться я. – Разве сейчас лондонские театры не закрыты?

– Все, кроме одного. – Миссис Дайер умолкла. На ее губах заиграла странная, задумчивая улыбка. – Есть особенный театр, который предан искусству и работает круглый год. Это «Геликон». – Ее голос стал тише, будто она делилась со мной каким‑то секретом. – Он принадлежит величайшему актеру из всех, кого я знала. Его зовут Юджин Гривз. Вы о нем слышали?

– Имя кажется знакомым, но…

– Должна признать, что я в некотором роде его поклонница. – Она расстегнула кошелек и достала несколько монет. Не затертых и тусклых, какие обычно доставались мне, а блестящих, как драконовы копи. – Мистер Дайер говорит, что Лилит Эриксон талантлива, но вы сможете нас рассудить, когда увидите блестящего актера в моем понимании. Вот. – Она взяла мою руку, развернула ладонью вверх и высыпала на нее монеты.

Я кашлянула.

– Миссис Дайер, здесь ведь больше, чем нужно на один билет!

– Возьмите все, – настояла она. – У вас ведь наверняка есть младшие братья и сестры? Возможно, детям тоже захочется пойти.

Так‑то! Трещина в моей обороне. Доброта, обращенная ко мне, – это еще куда ни шло, но забота, проявленная к моим родным, растопила мое сердце. Я постаралась отогнать от себя дурное предчувствие. Это была удача, о которой я молила Бога. Может быть, некоторым богатым леди просто нравится помогать людям моего класса? Чтобы показать себя добродетельными и милосердными христианками.

– Спасибо вам, мадам, – с чувством ответила я и сжала в ладони полученное богатство. Монеты были тяжелыми, настоящими. – Благодарю вас. Не сомневаюсь, что дети придут в восторг. А что за пьеса?

– Великая классика. Вы увидите, как Юджин Гривз играет доктора Фауста!

Для меня это был пустой звук. Я устыдилась своего невежества, но она ведь уже пообещала стать моим учителем.

– А о чем она?

Губы миссис Дайер разомкнулись от удивления.

– Как, это же настоящая легенда! Фауст. Глупец, заключивший сделку с дьяволом.

Глава 2

Я еще никогда не видела Филипа таким возбужденным. Он стоял у зеркала на цыпочках и, смачивая гребешок, зачесывал волосы назад.

Доркас подмигнула мне:

– Хочет быть красивым перед дамами.

Филип густо покраснел. Ему было только тринадцать.

– Отстань! Я еще ни разу не был в театре. Грег вечно говорил, что мне надо остаться дома за хозяина.

Я вздрогнула, когда он произнес имя Грега.

– Тебе понравится в театре, – сказала я Филипу громким и радостным голосом, будто тем самым могла стереть следы от упоминания нашего брата. – Там ты попадаешь в сюжет. Если гремит гром, то ощущаешь, как у тебя в груди все подпрыгивает.

Тут, отодвинув от себя недоеденный ужин, заскулил Берти:

– Я тоже хочу пойти!

Я проклинала себя. Нужно было предвидеть такое. Я обняла худые плечи младшего братишки.

– Знаю, что ты хочешь, родной. Но чтобы подняться на балкон, надо преодолеть столько ступенек. Тебе с твоей больной ножкой это не под силу. – Нижняя губа Берти выпятилась и задрожала. – Я возьму тебя, когда подрастешь, – попробовала я уговорить его. – И не забывай: скоро придет миссис Хан с нижнего этажа и побудет с тобой до нашего возвращения. Она тебе расскажет много сказок, может, даже поинтереснее, чем мы будем смотреть в театре.

Берти уже исполнилось девять, но его слезы по-прежнему вызывали во мне такие же приступы паники, как когда‑то его младенческий плач. Мне казалось, что это не изменится никогда.

В этот момент ночной сторож на улице прокричал время. Доркас ухватила Филипа за ворот и оттащила от зеркала.

– Пора идти. Красивее уже не станешь.

Я вздохнула. Мне было тяжело оставлять Берти одного, но мы втроем заслуживали того, чтобы хоть раз где‑нибудь побывать. Я поцеловала младшего брата в горячую, мокрую от слез щеку.

– Увидимся через несколько часов.

Долго терзаться чувством вины было невозможно. Вечер выдался идеальным: легкий теплый ветерок и начавшее садиться солнце. Народ высыпал на улицы в поисках развлечений после тяжелого трудового дня. Оборванные мальчишки кувыркались и ходили колесом, зарабатывая медяки. Какой‑то незнакомец установил шарманку, и под ее аккомпанемент затанцевала труппа обученных собачек.

Филип широко улыбался. При виде радости на его веснушчатом лице у меня поднялось настроение. С тех пор как сбежал Грегори, радости нам очень недоставало.

– Кто написал эту пьесу? – внезапно спросил у меня Филип.

– Я не знаю. Никогда ее раньше не видела.

– Может, Шекспир?

– Нет. Кто‑то другой. Какой‑то другой уже умерший автор.

Доркас рассмеялась.

– Не приставай к ней, Фил. Ей платят только за то, чтобы она следила за костюмами.

Но сами пьесы меня тоже интересовали; я как раз пыталась в них разобраться. В моем образовании не делалось уклона на литературу или историю. Мне постоянно приходилось перечитывать страницы «Макбета», дабы убедиться, что я правильно поняла хитросплетения сюжета. Слава богу, миссис Дайер оказалась очень терпелива и все мне объясняла. Чем дольше я ходила за ее наставлениями, тем больше к ней привязывалась. Она умела ясно выражать свои мысли, была щедра и обожала свою маленькую дочку, которую, как я узнала, звали Рейчел.

Ближе к Ковент-Гардену улицы становились оживленнее. Из лавчонок на площади валил пар. Там продавали горячий сбитень, каштаны и конфеты с бренди. Я купила бутылку имбирного лимонада и встала в очередь к кассе. Эту бутылку мы передавали друг другу, радуясь, что у нас есть, чем освежиться на жаре. Знатные дамы проскальзывали в здание «Геликона» без очереди через вход для владельцев абонементов.

– Глянь-ка на них, – удивилась Доркас. – Как им удается оставаться такими чистенькими и не перепачкать в этой пыли все юбки?

– Деньги, – ответила я.

Наконец подошел наш черед просунуть в специальное отверстие в стене девять пенсов и получить взамен металлические жетоны. Толпа напирала, наступая мне на юбки и проталкивая внутрь. Я оказалась права, предупреждая Берти о ступеньках. Он бы ни за что не смог подняться на балкон. Сотни ступенек вели высоко наверх без промежуточных площадок, где можно было бы остановиться и отдохнуть. Когда мы добрались до верха, у меня нещадно болели ноги.

Но подъем того стоил, потому что в тот момент, когда взору Филипа открылся вид на лежащий внизу зрительный зал, я услышала его восхищенный вздох. Отсюда сверху мы могли разглядеть каждый кристаллик хрустальной люстры. Ряды скамеек круто спускались вниз, к перилам, предохранявшим людей от падения на зрителей в бельэтаже. Доркас схватила нас за руки и ринулась к самому нижнему ряду. Мы успели занять места прямо перед носом у компании молодых и бойких уличных торговцев. Показав им язык, Доркас сняла свою шляпку и привязала за ленты к перилам.

Филип расплылся в улыбке:

– Лучшие места на всей галерке!

Воздух быстро сделался густым от запаха апельсиновых корок и пота. Гудели голоса, топали ноги. Позади нас кто‑то щелкал орехи.

Неужели я и впрямь меняю свое унылое существование горничной на работу в столь потрясающем месте, как это? Мне с трудом верилось в собственное везение. Счастье – это зверь, которого надо держать на коротком поводке на тот случай, если ему вздумается сорваться и отшвырнуть меня в канаву. Лучше уж быть начеку в мире, где любой может тебя предать, даже твой собственный папочка или старший брат.

Но удержаться от того, чтобы заглянуть за ограждение на сцену, я не смогла. Сцена казалась маленькой. Важные господа в первых рядах партера смотрелись как муравьи. Джентльмены блестели напомаженными волосами, у леди на головах громоздились высокие прически с лентами и перьями. Роскошь их одеяния контрастировала с довольно обшарпанным зрительным залом. «Геликон» определенно знавал лучшие времена. Когда я убрала руку с ограждения, на перчатке остались следы ржавчины. Занавес, похоже, поела моль, а его бархатный блеск потускнел от пыли.

Я посмотрела наверх и заметила, что люстра с одной стороны потеряла блеск. Между потускневшими подвесками медленно колыхалась паутина. Потолок некогда был украшен фреской, изображавшей девять женщин в античных одеждах, но теперь она изрядно выцвела. Одна из фигур – с дубинкой и какой‑то маской в руках – сохранилась лучше остальных.

– Даже не верится, что ты будешь здесь работать, – с восхищением произнес Филип.

Его волнение передалось мне.

– Ну, не здесь. В другом театре. Я уже сто лет не была в «Меркурии», и, может, там совсем не так красиво.

– А может, даже лучше!

Театр всегда был уделом Грега. Это он вечно экспериментировал с цветами и полетом фантазии – возможно, в этом заключалась привилегия старшего. Мне же пришлось покинуть дом, как только Берти отлучили от груди, и начать зарабатывать более-менее приличное жалованье, которое следовало отсылать домой, где я появлялась исключительно редко. При мыслях о том, что теперь в этом мире фантазии удалось оказаться и мне, я впадала в какую‑то первобытную радость. Грег был передо мной в долгу за все, что забрал себе.

Наконец прозвучал звонок. Гомон голосов начал стихать, и по залу пронесся приглушенный шепоток. Дирижер поднял свою палочку.

Резко грянула задорная увертюра, и Филип схватил меня за руку. Меня тут же пробрало до самых костей: музыка настолько могучая, что способна унести тебя прочь, заставив позабыть обо всем на свете.

Поднялся занавес, и перед зрителями предстал призрачный хор в белых масках и черных одеяниях. Все как один, артисты запели на старинном языке. Декорации не впечатляли; возможно, так оно и было задумано, чтобы сразу обратить взор публики на актера, вызывавшего восхищение миссис Дайер, на Юджина Гривза. Он вышагивал по сцене в мантии и шапочке ученого. Этот простой костюм привлекал к нему внимание и подчеркивал его высокие, острые скулы и бледность лица. У его бедра, сверкая в свете рампы, качались часы на цепочке. Я не знаю, чем именно он приковывал к себе внимание, но имелось в нем нечто такое, что прямо‑таки дрожало в воздухе, подобно дымке.

Закрутилась ветряная машина, издавая низкое завывание, и доктор Фауст стал призывать темные силы. Он заговорил на каком‑то другом языке, грубом и демоническом.

– Что он говорит? – голос Филипа прозвучал тихо и испуганно.

Миссис Дайер предупреждала меня, что доктор Фауст заключил сделку с дьяволом, но я не ожидала, что все будет так правдоподобно.

– Не смотри, Фил. Этот кусок скоро закончится.

Резкий аккорд и удар тарелок. Вспыхнули смоляные факелы, и на заднем плане появилась тень. Постепенно она обратилась в клуб дыма, и в нем стало возможно различить человека в красном. Мефистофель, демон.

Имитируя грохот грома, прокатились металлические шары, и оркестр исполнил головокружительное падение тона.

– Неси ж известие сие великому Люциферу: скажи, что Фауст вверяет ему душу свою, дабы взамен получить двадцать лет и четыре года жизни в сладострастии и твое постоянное присутствие рядом.

Доркас сидела не шелохнувшись.

– Плохая идея, – прошептала она.

Юджин Гривз закатал рукав, взял кинжал и полоснул себя по руке. На сцену что‑то брызнуло. В других пьесах я видела, что для изображения крови использовался красный носовой платок. Здесь же был какой‑то новый эффект.

– Это он на самом деле? – тихо прошептал Филип. – Он себя порезал?

– Конечно нет, – огрызнулась Доркас.

Но у меня такой уверенности не было. К горлу подступила тошнота.

– И завещал так Фауст душу Люциферу. Но что за надпись на руке? Homo, fuge! [1] Неужто мне спасаться бегством? Обмануты ли чувства? Я ясно это вижу. Начертано здесь «Homo, fuge!»

Возможно, это было только мое воображение. Я полагаю, что все‑таки мы находились слишком далеко, чтобы разглядеть. Однако я могла бы поклясться, что кровь начала застывать в виде букв, образуя произнесенную героем фразу.

Что‑то здесь было не так. Ото всего этого веяло опасностью. Я пообещала Филипу, что сюжет оживет, и так произошло на самом деле. Это была самая настоящая проповедь об адском огне и сере. Как только миссис Дайер пришло в голову посоветовать мне взять сюда детей? Хотя в одном она была права: Юджин Гривз был поразительным актером, поскольку заставил меня без тени сомнения поверить в то, что он на моих глазах заключил сделку с дьяволом.

Я сидела на краю скамьи, сжимая руку Филипа и глядя больше на облупившееся ограждение, чем на разворачивающееся на сцене действо. Мне не терпелось увидеть конец. Что же произойдет, когда пройдет двадцать четыре года и Фаусту придется заплатить свою цену?

Никакого спасительного поворота сюжета не произошло. Фауст чувствовал, что время его истекает. Последовали речи раскаяния, от которых у меня разрывалось сердце.

– И так в угоду праздным наслажденьям лишился Фауст вечной радости и блаженства. Я собственною кровью выписал им счет. И срок истек. Настанет время, и дьявол заберет меня.

Фауст сжал висящие на цепочке часы. Свет рампы сделался кроваво-красным. Взметнулось пламя, повалил дым, и по залу разнесся запах, похожий на серный.

Я почувствовала, что меня саму душит страх не меньше, чем обуял Фауста. Никогда не думала, что способна так испугаться какой‑то пьесы, но ради остальных старалась держаться спокойно и уверенно.

Ударил колокол. Наступила полночь, и вместе с ней пришел час расплаты. Юджин Гривз в ужасе заметался по сцене. Он хотел броситься за кулисы, прыгнуть в оркестровую яму, но дьявол каждый раз вилами преграждал ему путь.

В конце концов он упал на колени и воскликнул:

– Гады и аспиды, дайте отдышаться!

А потом это произошло.

Я сразу поняла, что это не сценический трюк. Он начал судорожно хватать воздух, и из его рта хлынула кровь.

В партере вскрикнула дама.

Мы сидели высоко, на приличном расстоянии от сцены, но даже нам показалось, что его слезы стали кровавыми. Скрипки, взвизгнув, умолкли.

Юджин Гривз упал и задергался. Это было похоже на какой‑то припадок и выглядело отвратительно, будто тряпичную куклу дергают за ниточки. Он издавал протяжные мучительные стоны. Я прикрыла Филипу глаза, но было уже поздно.

Актер, исполнявший роль Мефистофеля, воскликнул:

– Боже милостивый!

Остальные артисты выбежали на сцену и попытались привести Гривза в чувство. А потом резко опустился зеленый занавес.

Национального гимна не исполнялось. По балкону пронесся шепот. Какой‑то мужчина в фуражке перекрестился и метнулся к выходу, за ним последовала пожилая женщина. А я была настолько поражена случившимся, что не могла сдвинуться с места.

– Это все было по-настоящему, Дженни? – промямлил Филип. – Дьявол пришел и забрал этого человека в ад?

Я не знала, что ответить брату. Свидетелями какого богомерзкого события мы стали? Мне никогда не забыть этого жуткого зрелища.

– Я думаю, это просто несчастный случай, – неуверенно проговорила Доркас. – Мне кажется, что актер только что… умер.

Но что за страшная кончина. Юджин Гривз был так напуган…

В итоге на сцену выскочил взволнованного вида джентльмен; должно быть, директор театра. Он кое‑как извинился за то, что мистер Гривз «прихворнул». И кого он собирался обмануть?

– Будьте столь любезны, покиньте театр как можно скорее, чтобы мы поскорее занялись этим… печальным происшествием.

Кто‑то в толпе потребовал возмещения. Директор ничего на это не ответил и юркнул за занавес.

За кулисами, видимо, царил хаос. Был ли у Юджина Гривза костюмер, который его одевал, подобно тому, как я должна буду в скором времени одевать Лилит? Кто‑то ведь тщательно укладывал волосы актера и надевал на него эти одежды, которые потом насквозь пропитались кровью? При мыслях об этом я была готова расплакаться.

Я думала, что от вечернего воздуха мне полегчает, но этого не случилось. На Ковент-Гарден было, как всегда, оживленно, и каждая мелочь напоминала о той адской сцене: запах сигарного дыма, искры, летящие из-под катящихся по булыжной мостовой колес.

Филип был бледен как мел.

– Мне больше не хочется, чтобы ты работала в театре, Дженни. Я думал, это будет волшебное место, но это не так. Оно… нехорошее.

Если быть честной, то я почувствовала то же самое. Моя перспектива новой работы скисла, как оставленное на солнце молоко. Но как-никак это была работа. Работа, в которой мы отчаянно нуждались. Я постаралась не задумываться над словами Филипа и проявить благоразумие.

– Только эта пьеса. Не все они так ужасны.

Потом я вспомнила, что в «Макбете» тоже много крови.

Из лавки с печеными каштанами лился багровый свет. Из-за этого ее покупатели становились похожи на демонов.

– Ни слова об этом Берти, – скомандовала всем Доркас. – Ему неделями будут кошмары сниться.

Я подумала, что и мне, наверное, тоже.

Глава 3

У меня не было желания рассказывать об увиденном миссис Дайер, тем более что она очень любила покойного актера. Хотя слово «покойный» не вязалось с подобной кончиной. То, как он кричал, алые следы на щеках… Как бы мне хотелось это забыть.

Но когда я подошла к дому миссис Дайер на очередной урок, меня охватило беспокойство, что с ней приключилось кое-что похуже. Все ставни были закрыты. Брусчатку возле дома устилала солома, а к дверному молоточку была привязана черная лента. Ее муж должен был вот-вот вернуться из Саутенда. Он ведь не умер? Что подобное событие могло бы означать для меня и для театра?

Засуетившись от волнения, я постучала в дверь для прислуги, и мне быстро открыли.

– Миссис Дайер принимает… – начала я. Не успела я окончить фразу, как лакей Джеймс поманил меня внутрь. Все время, что он вел меня по знакомому маршруту к гостиной, он не проронил ни слова. Миссис Дайер сидела на своем диванчике вся в черном.

Сердце у меня упало.

– О, мадам… Мне жаль. Я не знала. Вы потеряли родственника?

Она одарила меня слабой улыбкой.

– Такое чувство, что это именно так.

– Я приду в другой день…

– Нет, останься. – Взмахом руки она отпустила Джеймса и пригласила меня сесть на диванчик подле нее. – Пожалуйста, скажи мне, что ты его видела. Скажи, что лицезрела ярчайшую звезду на небосводе перед тем, как она сгорела.

Я стушевалась. Миссис Дайер была человеком театральным: у нее имелась склонность к драматизации, но я никак не могла взять в толк, о чем она говорит.

– Видела?..

– Юджина Гривза, разумеется. По кому же еще я могу скорбеть?

На миссис Дайер было платье из лучшего бомбазина, к закрывавшему горло высокому воротнику приколота черная овальная брошь. На полях шляпки имелась вуаль, опустив которую можно было скрыть слезы. Неужели все это в самом деле из-за актера?

– Я… да, миссис Дайер, я его видела. Я не поняла, что он был вашим другом.

Миссис Дайер покачала головой. Вуаль затрепетала.

– Я разговаривала с Юджином Гривзом всего несколько раз, однако для меня он был воплощением… – Не окончив, она начала заново: – Ты молода, Дженнифер. Едва ли старше двадцати, полагаю.

– Этим летом мне исполнилось двадцать два, мадам.

Мой ответ будто причинил ей боль.

– Тогда тебе будет сложно понять мое горе. Я скорблю по периоду времени в той же мере, что по человеку. Его смерть ознаменовала конец эпохи.

Я изо всех сил старалась не выдать своих эмоций. Все это явно много для нее значило, и мне следовало проявить сочувствие, но память постоянно возвращала меня в те дни, когда умерла наша ма. У меня не было времени вот так сидеть в траурном костюме; мы старались не дать погибнуть малышу Берти и наскрести денег на похороны.

Миссис Дайер не заметила моей неловкости.

– Когда я впервые увидела, как играет Юджин Гривз… хм. – Ее глаза засветились от воспоминаний. – Я была моложе, чем ты сейчас. Боюсь, меня нельзя было назвать хорошей и послушной дочерью. Мои родители… буду с тобой откровенна: они наводили на меня смертную тоску. Их жизнь была сплошь достойной и упорядоченной. Я маялась от скуки. Но когда я увидела игру Юджина Гривза… это показалось мне чудом. Как будто я пробудилась от долгого и ужасного сна. Я была ненасытна. Только походы в театр позволяли мне ощущать себя живой.

Я такого детства не могла себе даже представить: быть настолько богатой, чтобы устать от собственного благополучия. Но, наверное, когда ты рождаешься в такой среде, то просто не замечаешь своей удачи.

– Я истратила на театральные билеты целое состояние. Боюсь, я становлюсь докучливой. Но теперь ты побывала с ним рядом. Ты понимаешь, какой притягательной силой он обладал, особенно когда был молодым и еще более энергичным.

Нужно было что‑то сказать.

– Он был еще и красивым, – вставила я.

Миссис Дайер промокнула платочком глаза и нежно улыбнулась.

– Боже мой, да. Конечно, об этом ни слова мистеру Дайеру. Ты можешь себе представить, как сильно этот актер повлиял на меня, когда я была еще юной девушкой.

Но это все равно не объясняло столь откровенного траура. Интересно, что бы сказал ее муж, окажись он сейчас дома.

– Но… все ведь идет своим чередом, несмотря на эту трагедию? «Меркурий» начинает театральный сезон и мистер Дайер скоро возвращается?

– Да, уже совсем скоро. И везет с собой эту жуткую леди Макбет. – Она протянула руку к маленькому оловянному крестику у меня на шее и мрачно кивнула: – Я рада, что он у тебя есть. Тебе понадобится защита от коварства Лилит.

Можно подумать, что Лилит Эриксон вампир и мне предстоит отразить ее нападение! Рискнуть ли засмеяться? Уместно ли это? Миссис Дайер сегодня утром была такая странная.

Не найдясь, что ответить, я тоже стала рассматривать ее украшения. На черной броши под горлом белела женская фигура.

Заметив мой взгляд, миссис Дайер отколола брошь.

– Вот тебе, Дженнифер, еще один театральный урок. Как ты думаешь, кто это?

Я предположила, что это какая‑то богиня: тога, на ногах сандалии, а на голове лавровый венок. В одной руке она держала палицу, а в другой – маску с открытым ртом.

– Я ее знаю, – осенило меня. – Видела изображение этой дамы на потолке в театре Юджина Гривза.

– Ну да, должна была видеть. А может, ты узнаешь и маску у нее в руке? Ты могла заметить ее над сценой рядом с такой же улыбающейся. Это Мельпомена, муза трагедии. Я всегда говорила, что она посетила и вдохновила Юджина Гривза. Он был трагиком на протяжении… ох, уже больше двадцати лет. Даже представить не могу, кто сможет его заменить.

Я провела большим пальцем по поверхности броши. Мельпомена выглядела суровой, неподвластной времени в своей глубокой печали.

– У мистера Гривза были часы, – продолжила миссис Дайер, – с гравировкой Мельпомены на крышке. И я заказала себе такую же брошь.

Мелькнуло воспоминание: Гривз, с широко раскрытыми от ужаса глазами, сжимает эти часы в руке.

– Все это очень печально, мадам. Но, может, в этом есть и что‑нибудь хорошее? Все может сложиться удачно для вашего театра. «Меркурий» ведь специализируется на трагедиях?

– Что ж, пожалуй.

– И разве мы не собираемся помочь Лилит Эриксон стать именно трагедийной актрисой?

Рот миссис Дайер сморщился.

– Да, в целом собираемся. Мне претит, что венец Юджина Гривза достанется такой женщине… Но, как ты говоришь, это было бы хорошо для «Меркурия». Настоящая возможность. И сейчас особенно важно, чтобы ты уделяла пристальное внимание тому, что делает Лилит, и каждую неделю отсылала мне отчет обо всем, что покажется подозрительным.

Я вернула брошь хозяйке. Еженедельный отчет? Что же такое может затевать эта актриса?

Раздался стук в дверь, и в нее просунулась головка сбежавшей от гувернантки малышки Рейчел.

– Можно я посмотрю птичек, мама?

При звуке ее голоса неразлучники защебетали. Печаль на мгновение исчезла с лица миссис Дайер.

– Конечно, дорогая.

Рейчел восторженно взвизгнула и, взмахнув короткими юбками, вбежала в гостиную. Она была милым кудрявым созданием. Миссис Дайер никогда не рассказывала о братьях или сестрах Рейчел. Мне казалось, что у женщины ее возраста детей должно быть больше, но, возможно, у нее имелась на то какая‑то медицинская причина. Тут я вдруг подумала, что ни разу не видела в доме на камине визитных карточек и ни разу не застала выходящей от нее подруги. В сравнении с моей собственной семьей, эта казалась мне маленькой и обособленной от всего мира.

Миссис Дайер встала и подняла дочь, чтобы ей лучше было видно клетку. Птицы чирикали и наклоняли головки набок.

– Не думаю, что смогу рассказать тебе еще что‑то полезное, Дженнифер. Ты оказалась способной ученицей. Мне кажется, ты уже готова к тому, чтобы на следующей неделе приступить к работе. Я пришлю за тобой экипаж.

– В этом нет нужды, мадам, – начала я.

Она улыбнулась.

– Только в первый день. Иди сразу наверх в костюмерную и спроси там миссис Неттлз. Она будет тебя ждать.

Мое обучение закончилось довольно внезапно. С этого момента пьесе и самой Лилит Эриксон предстояло из каких‑то смутных понятий в моей голове стать реальными.

– Спасибо.

– Постоянно наблюдай и жди записки от меня. Я дам тебе время освоиться на новой должности. И мы снова встретимся… скажем, к концу недели.

Я кивнула:

– Да, миссис Дайер.

– Да хранит тебя Господь, Дженнифер Уилкокс.

Я подхватила вещи, стараясь не показывать своего недоумения. Неужто она всегда так эмоциональна? Возможно, меня несколько отвлек блеск ее богатства, и за ним я не разглядела в миссис Дайер романтичную натуру с живым воображением.

Ее страхи, несомненно, тоже были преувеличены. Лилит Эриксон не могла быть настолько скверной, чтобы для защиты от нее мне понадобились благословение и крестик.

Но в памяти то и дело всплывал вечер в «Геликоне», красное от света в лавке с каштанами лицо Филипа и его слова, когда он назвал театр нехорошим местом.

Театр развратил Грега. Но он ведь не сможет изменить таким же образом и меня?

* * *

«Доктор Фауст» вкупе с причудами миссис Дайер охладили мой восторг. И когда я увидела остановившийся возле нашего дома экипаж, который должен был отвезти меня в «Меркурий» в первый рабочий день, меня внезапно охватил ужас. Но страх не шел ни в какое сравнение с отсутствием возможности заплатить за жилье, поэтому, надевая перчатки и шляпку, я строго себя отчитала.

Берти сидел за столом и склеивал спичечные коробки. Это не приносило нам больших денег, но все же служило небольшим подспорьем. Шляпная фабрика, где работал Филип, отказалась брать Берти из-за больной ноги.

– Не хочу я, чтобы ты туда ехала, – вздохнул он. – Только успел привыкнуть к тому, что ты всегда дома.

– Я ненадолго. До премьеры еще есть время. Так что к ужину вернусь, обещаю.

Он смотрел на меня своими карими, как у Грега, глазами.

– Точно?

– Я вернусь, Берти. И всегда буду возвращаться. – Я видела, как он старается поверить моим словам и в то, что я не исчезну, как Грег. Мое сердце сжалось от боли. – Я тебя люблю. И еще сколочу нам состояние. Вот увидишь.

Транспорт миссис Дайер представлял собой карету с отполированными дверцами и сияющими колесными спицами, запряженную одной черной лошадью. Для меня было большой честью быть доставленной в театр лично. С козел спрыгнул тот же лакей, которого я видела в доме, и распахнул передо мной обитую бордовой обивкой дверцу экипажа. Я неловко забралась внутрь. Дверца за мной закрылась, щелкнул хлыст. Мы тронулись.

Нечасто мне приходилось путешествовать в тишине. Я привыкла к толкотне омнибуса. В редких случаях мы с Доркас расщедривались и брали наемный экипаж. Что бы сказала прислуга миссис Филдинг, если бы увидела меня сейчас?

В фешенебельной части города движение на улицах замедлилось. Глядя в окно, я успевала читать расклеенные на стенах афиши. Была среди них и афиша «Макбета». При виде нее у меня возникло странное чувство, будто в отражении витрины я внезапно узнала свое лицо. Впервые в жизни мне предстояло не просто быть собой, а стать частью чего‑то большего.

Наконец мы подъехали к театру «Меркурий». Конечно, я видела это здание и раньше: привлекательное сочетание красного кирпича и терракотовой плитки; но в подробностях я его никогда не разглядывала. Сверху, на фронтоне, стояла статуя римского бога Меркурия. Миссис Дайер сказала, что он подходящий покровитель для трагедийного театра, потому что сопровождает души в преисподнюю. Под фронтоном поблескивали три арочных окна, отделенных друг от друга колоннами. Ниже располагался балкон, а в самом низу – три квадратные решетчатые двери: для владельцев абонементов, для зрителей балкона и партера и для входа в театральную кассу.

Экипаж повернул за угол театра и остановился в куда менее впечатляющем дворике. С этой стороны здания кирпичная кладка была вся в птичьем помете и лишайнике, а металлические перила побила ржавчина. Здесь, наверное, магия театра заканчивалась: кругом лежали связанные в узлы потрепанные полотнища, мотки изношенной веревки и поломанные декорации, оставшиеся от прежних пьес.

Я выбралась из экипажа и поблагодарила кучера. Он не ответил. По двору слонялось с полдюжины мужчин в вельветовых брюках и сорочках с закатанными рукавами. Кажется, прямо по соседству находилась столярная мастерская. Возможно, мне стоило спросить у одного из парней, как попасть в театр, но все они были сосредоточены на своей работе и, кажется, даже не замечали, как я тихонько семеню по булыжному двору.

А потом я увидела знакомое лицо. Девичья привязанность, которую я причисляла к давно отошедшим в небытие, снова чувствительно откликнулась у меня в груди.

– Оскар?

Он выглядел старше и даже красивее, чем я помнила, несмотря на торчащую за ухом кисть и мазок желтой краски на щеке. Он не сразу меня узнал.

– Мисс Уилкокс. Что вы здесь делаете?

Тот молодой человек, которого я знала прежде, всегда держал улыбку наготове, обладал пружинистой походкой и вечно насвистывал известные мелодии. Теперь же при виде меня ему будто сделалось дурно.

Я замялась.

– Я здесь работаю. Миссис Дайер приняла меня на должность.

– Я думал, вы горничная. Что же вы будете здесь делать, прибирать в партере?

Тут ему через плечо заглянул другой мужчина и что‑то шепнул на ухо. Я заметила сердитый взгляд плотника из мастерской. За то время, что я готовилась к новой работе, мне ни разу не пришло в голову, что здесь я могу столкнуться с враждебностью, которую навлек на наше семейство брат. Вероятно, Грег поступил со своими товарищами-художниками не лучше, чем с нами. Я вспомнила, как миссис Дайер сказала, что мы с Грегом похожи, и пожалела, что не могу стереть собственные черты лица, подобно сценическому гриму.

– На самом деле нет, – ответила я со всем достоинством. – Я буду костюмером. Буду одевать приму.

На лоб Оскара упала прядь темных с рыжиной волос.

– Вы? – недоверчиво переспросил он. – Вы будете одевать Лилит Эриксон?

– Да. Именно поэтому я к вам и подошла. Я собиралась спросить, где можно найти миссис Неттлз.

Оскар нахмурился. Это было ему не к лицу. Мне бы хотелось, чтобы он снова стал веселым и жизнерадостным другом Грега. Такой человек мог бы оказаться сейчас на вес золота: он мог бы поддержать меня в театре и тайком заполучить нужные сведения о Лилит Эриксон. Но вместо этого я лицезрела его кислую мину. Что могло его так обидеть? А мой вопрос он так и оставил без ответа.

– Ну ладно… – вздохнула я, но тут он зашевелился.

– Мне все равно надо к декорации, – признался он. – А костюмерная как раз рядом. Так что можете пойти со мной.

– Благодарю.

Остальные работники проводили нас взглядами. Один начал посмеиваться, и я метнула в его сторону ледяной взгляд.

Оскар повел меня мимо мастерской к другой двери со скрипучими петлями. Через нее мы попали в темный коридор, где стоял какой‑то затхлый запах. Там не было ничего красивого, только практичные беленные известью стены с деревянной облицовкой снизу. Мы пошли направо мимо наставленных лестниц, ящиков и мешков с песком. Где‑то вдалеке стучал молоток.

– Я уже сто лет вас не видела, – попыталась поддержать разговор я. – Даже не узнала вас.

Он не обернулся, лишь ускорил шаг.

Будь это кто‑нибудь другой, я бы не придала особого значения и сочла его жалким паршивцем, но, учитывая то, каким я помнила Оскара, его нелюбезность причиняла мне боль. Наше знакомство не было близким. Он был другом Грега, и я видела его лишь мельком, но он всегда производил на меня такое впечатление, что я не единожды грезила о нем, лежа на своей узкой кровати для прислуги.

Оскар повернул налево и полез на приставную лестницу. Я подоткнула юбки и стала взбираться по скрипучим ступенькам за ним следом.

Мы оказались над колосниками [2]. Они напоминали оснастку корабля. Во всех направлениях над сценой на головокружительной высоте тянулись веревки и подвесные переходные мостики.

– Я думала, что костюмерная будет внизу, – задыхаясь, пробормотала я.

– Это не так, – отрезал Оскар. – Но вы привыкнете к высоте. Старайтесь не смотреть вниз. Мы идем туда, через мостик, видите?

Над сценой справа налево протянулась длинная широкая платформа. От глаз зрителей ее скрывали полоски крашеной ткани. Упасть оттуда было сложно, но я почему‑то преодолевала фут за футом с великой осторожностью. Я видела, как человек умер на сцене. У меня не было никакого желания рухнуть вниз и сделать то же самое.

– Я же сказал вам не смотреть вниз. – По крайней мере он со мной разговаривал.

Вокруг нас располагались большие и сложные механизмы. Мы шли мимо канатов, цепей и цилиндров с противовесами. И каждый служил для своей определенной неведомой цели. Проходя мимо, Оскар провел рукой по ветровой машине.

– Какой же зверь в тебя вселился и меня смутил? Открывшись мне, мужчиною ты был [3].

Оскар остановился и склонил голову набок.

– Это она, – произнес он. – У нее самый сильный голос. Только его и слышно за декорациями. Послушайте.

Актриса на сцене внизу продолжала свою речь. Ее голос был теплым, глубоким, с легкой хрипотой. Он почему‑то навел меня на мысль о кошачьем языке.

– Это Лилит Эриксон?

Оскар кивнул.

Я посмотрела с мостика вниз. Сверху была видна только макушка Лилит, иссиня-черная, как вороново крыло.

– А какая она? – спросила я у Оскара.

– Какая? Она подает надежды. Шеф правильно ее выбрал, у нее определенно талант. Ему только надо раскрыться.

– Нет, а… не на сцене. Какая она как человек?

Оскар пожал плечами. По его лицу скользнула какая‑то тень, но я не смогла определить, что она означала.

– Не знаю. Мы вращаемся… в разных кругах.

Миновав мостик, мы очутились возле шатких лестниц с веревочными перилами. Я сморщила нос от запаха краски и скипидара.

– К запахам вам тоже придется привыкнуть, – сказал мне Оскар. Вытащив из-за уха кисть, он указал ею на дверь. – Вы работаете вот здесь.

– Спасибо, что проводили.

– Ну, мне все равно нужно было идти сюда. Пора заняться делом.

Я понаблюдала за тем, как Оскар взбирается на раму декорации. Полотно, натянутое вдоль стены за сценой, было под стать его поведению: обширная вересковая пустошь в тусклых оттенках фиолетового, голубого и зеленого.

До просмотра «Доктора Фауста» я всегда считала театр веселым местом. Теперь он казался мне полным страдания, демонов и смерти. Но здесь платили деньги, и забывать об этом не следовало.

Я постучала в дверь костюмерной, но ответа не получила. Как только я открыла дверь, меня обдало волной теплого воздуха. В воздухе мятежным духом клубился пар. Шипящим, словно от боли, утюгом женщина разглаживала складки на длинном черном плаще.

С трех сторон женщину окружали стойки с костюмами. Мне еще никогда не доводилось видеть такого разнообразия цветов и выделки: одни вещи были расшиты блестками, другие бусинами, а третьи пронизывала золотая нить. На полке размещались безликие головы в париках и шляпах.

Центр костюмерной занимал длинный стол. За ним восседала хорошенькая черноволосая девушка. Хотя бок о бок с ней стояли швейные машины, она что‑то пришивала вручную и, судя по забинтованному запястью, занималась этим довольно часто.

Я кашлянула.

– Здравствуйте! – Руки работниц продолжали двигаться. – Дженни Уилкокс? – Я отчего‑то произнесла собственное имя с вопросительной интонацией.

Женщина отставила утюг.

– Я ждала вас еще десять минут назад. Входите и закройте за собой дверь. Шляпу повесьте, если найдете куда.

Женщина была худой, плоскогрудой, но одета со вкусом: простое красновато-коричневое платье с ниспадающей до пола спинкой. Это платье было ей очень к лицу, как и каштаново-рыжий цвет волос, изящно перехваченных на затылке. От хозяйки костюмерной я ожидала чего‑нибудь более броского, а ее стиль был прост и элегантен.

– Меня зовут миссис Неттлз. Вы это уже знаете. А это Полли.

Девушка с шитьем кивнула. Все ее внимание снова было направлено на работу.

– Очень рада знакомству с вами обеими.

– Миссис Дайер сказала мне, что последнее время вы работали в услужении, – резюмировала она. – На самом деле, это может оказаться очень полезным. Большинство молодых людей нынче не умеют выслушивать приказания.

Стена за моей спиной была увешана набросками и образцами материалов. Впервые за последнее время настроение у меня поднялось. Находиться в костюмерной было приятно, и мне захотелось узнать о рисунках на стенах побольше. Но задавать праздные вопросы сейчас было не время.

– Чем я могу помочь? – поинтересовалась я.

Миссис Неттлз глянула на часы.

– Они будут репетировать еще несколько часов. Полли, у тебя есть еще что‑нибудь в починку?

Кивнув, Полли отложила иголку и пошла к стойкам с костюмами. Ее проворные руки захватили сразу с десяток вещей. Должно быть, она помнила, где что висело.

Я присела на стул рядом с ней и взяла иглу. Мне было только в радость под шипение утюга следить взглядом за ложащимися на ткань стежками. В этом не было ничего зловещего. В комнате было жарко, как в аду. Но это единственное, что напоминало здесь о «Докторе Фаусте».

– От брата вестей нет? – вдруг спросила миссис Неттлз.

Я в испуге посмотрела на нее.

– Нет. Но мне не очень‑то и нужно. Я думала, миссис Дайер вам рассказала. Он нас бросил.

Миссис Неттлз покивала.

– Да, она говорила что‑то подобное. Но уже несколько месяцев прошло. Мы предположили, что теперь уж он написал вам и попросил помощи.

Я осторожно потянула за нитку.

– Помощи?

– Я сказала это, еще когда она встречалась с тем парнем, которого бросила, и скажу снова. Художнику ни за что не обеспечить всех прихотей Джорджианы Милдмей. Она даст вашему брату повод для сожаления, что поехал с ней в Америку, и сомневаюсь, что она оплатит ему дорогу домой.

Голова у меня шла кругом. Мне, конечно же, было известно, что Грег сбежал с молодой актрисой. Я винила ее за то, что дурно подействовала на брата, но мне ничего не было известно о том, что она уже была с кем‑то обручена ранее.

– Я видела ее всего раз, – призналась я, вспоминая ее ямочки на щеках и аккуратный курносый носик. – Мне она показалась ужасной.

Миссис Неттлз фыркнула.

– Сложная. Так мы называем актеров, которые доставляют нам хлопоты.

– Чего бы мы для нее ни делали, все было плохо, – взорвалась Полли. – Ей хотелось работать в таком шикарном театре, где для создания костюмов нанимают художников или пользуются услугами Дома Ворта [4].

Миссис Неттлз была права: такая женщина никогда не удовольствуется тем, что сможет предложить ей Грег. Может, поэтому он забрал все наши сбережения и украл ту драгоценность? Хотел порадовать свою возлюбленную?

– Похоже, она сущее наказание, – только и решилась добавить я.

Миссис Неттлз поставила свой утюг.

– Едва ли следует удивляться, что художники бегут за ней. Этот народ вечно ищет музу, а заканчивается все слезами. До чего же теперь глупый вид у этого парня! Он так задирал нос, говорил, что женится на звезде. Считал себя лучше других. – Она вздохнула. – А теперь вот и вам, мисс Уилкокс, приходится менять работу. Печальная история.

У меня больше не было никакого желания слушать про Джорджиану Милдмей.

– А что та актриса, которую мне предстоит одевать, Лилит Эриксон? Какая она?

Полли закусила губу. Миссис Неттлз расправила плечи и задумалась.

– Она… другая. С ней не все так просто. Держится сама по себе. От вас мне нужно, чтобы вы сняли с нее мерки. У меня на нее уходит чертова уйма времени. – Она кивнула на стену со стороны двери. – Вон те мерки – это все, что у меня есть, но они уже с год, как устарели. Пока она играла маленькие роли, мы могли обойтись тем, что есть. Но прима – совсем другое дело.

Я перевела взгляд на наброски. То были наряды времен Шекспира: бархатные туники, костюмы эпохи позднего Средневековья и шляпы с перьями. Рядом с кусками кружев висели образцы шотландской клетчатой ткани, и все они были прекраснее, чем все то, с чем мне доводилось работать раньше. Я поймала себя на том, что пыталась отгадать персонажа пьесы, не глядя на имя.

– Которые из них костюмы Лилит?

Полли отложила иглу и сняла листы бумаги со стены. Она разложила их передо мной, и я расплылась в улыбке. Им удалось подобрать материалы, которые были под стать скользкой натуре леди Макбет: тафту оттенка мха и горчицы, паутину черного кружева и похожие на змеиную чешую блестки.

– Они идеальны, – честно призналась я. – Миссис Неттлз, вы сами их рисуете?

– Да. Все задумывается и воплощается в этой комнате. Вам нужно будет с ходу взяться за дело.

– С радостью. – Хоть что‑то в моей работе я смогу полюбить. Актрисы, судя по всему, были сущим ужасом, но к этому я была привычна: знатным дамам тоже было нелегко угодить. Если я смогу проводить большую часть времени здесь, в костюмерной, создавая красивые вещи, то, в общем‑то, смогу находить в работе удовольствие.

В этот момент дверь распахнулась. В комнату вошел мужчина средних лет, картинно держа руку у лба. Он был похож на человека, которого я ожидала увидеть в театре: безукоризненно одетый, с напомаженными волосами и завитыми усами.

– Сайлас! А мы‑то думали, что с тобой приключилось.

Денди бросился на стул.

– Я не опоздал, моя дорогая Полли. Я был внизу, страдал за искусство.

Полли, глядя на меня, закатила глаза.

– Сайлас одевает Энтони Фроста, нашего ведущего актера. Сайлас, это мисс Дженнифер Уилкокс. Теперь она будет одевать Лилит Эриксон.

Он в ужасе повернулся ко мне.

– Не может быть! Она же просто копия того подлеца художника Грегори. Вы с ним близнецы?

– Нет, сэр.

– Что ж, я буду признателен, если будете напоминать вашего брата в другом отношении. Заберите, пожалуйста, эту актрису и увезите куда‑нибудь подальше!

Стало быть, дело не просто в воображении миссис Дайер; костюмеры Лилит не любили. Я ухватилась за возможность собрать кое‑какие сплетни для своего отчета.

– Почему же вам хочется избавиться от Лилит?

Миссис Неттлз качнула головой, предостерегая меня, но было поздно. Сайлас сделал глубокий вдох.

– Первый день репетиций, а она уже приглядывается к Энтони. Вы бы видели ее там, внизу, как она трогала его каждые пять секунд, висла у него на руке, будто играла любящую жену!

– Я думаю, – с запинкой произнесла миссис Неттлз, – что Лилит способна на большее, чем пытать счастье по этой части, Сайлас.

– Вы слишком хорошего мнения о ней. Вы же знаете, какие они, эти актрисы. Хлебом не корми, только дай испытать судьбу. Она их всех приручит. Нет, меня ей не провести. И такая‑то дилетантка будет играть главную роль в паре с бедным славным Энтони!

Я с интересом склонила голову набок.

– Значит, это Энтони Фрост будет играть Макбета? Какие у него костюмы?

Все умолкли. Лицо Сайласа приобрело красновато-коричневый оттенок, будто я произнесла непристойность.

– Мисс Уилкокс! Ни в коем случае не произносите этого!

– Не произносить чего? Что я сделала не так?

Миссис Неттлз неодобрительно поцокала языком.

– Ладно, Сайлас, будь помягче с бедной девочкой, она новенькая.

– Она сгубила всю постановку!

– Все не так плохо, – успокоила его миссис Неттлз. – Дело в том, что мы считаем плохой приметой произносить название этой пьесы в стенах театра, мисс Уилкокс. Будьте так добры, называйте ее «шотландской пьесой», пока находитесь в «Меркурии».

Мое замешательство, должно быть, отразилось у меня на лице.

– Но… почему?

– Это проклятье, – провозгласил Сайлас. – Пьеса проклята. Неужто вам и вправду невдомек, что вы только что натворили? Теперь на нас могут обрушиться несчастья всех мастей, которые выпустил на свободу ваш длинный язык!

Из моей памяти еще не изгладились воспоминания о «Докторе Фаусте». Возможно, именно это и произошло с Юджином Гривзом? Может быть, он умер в муках из-за того, что какой‑нибудь неосторожный костюмер брякнул название пьесы «Макбет»?

Не может такого быть.

– Я не… Я не верю в проклятья, – объявила я Сайласу настолько спокойно, насколько было в моих силах. – И если эта пьеса настолько опасна… почему ее продолжают ставить?

– Выйдите, – велел Сайлас.

Я смотрела на него, хлопая глазами. Он определенно не имел полномочий на то, чтобы увольнять меня за подобную мелочь.

– Что, простите?

– Выйдите из комнаты. На площадке три раза повернитесь вокруг себя, затем плюньте и поклянитесь самым дорогим. Постучитесь, чтобы зайти обратно. Это единственный способ остановить проклятье.

Он не мог говорить такое всерьез. Я засмеялась, но потом заметила, что все три пары глаз смотрят на меня выжидающе.

– Миссис Неттлз…

– Вам лучше сделать, как говорят, мисс Уилкокс.

Пылая от стыда, я отодвинула стул назад, вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Я почувствовала себя как провинившийся ребенок. По счастью, никого не оказалось рядом.

Что там сказал Сайлас? Повернуться три раза, плюнуть и поклясться? Я не могла себя заставить. Это выглядело так нелепо.

Я просто стояла перед дверью и прикидывала, сколько времени мог бы занять сей комический фарс. Люди не умирают только потому, что кто‑то произнес название пьесы!

В конце концов мне удалось справиться с одной частью ритуала. Я все же сумела дать клятву.

– Эти люди просто помешанные, – пробормотала я себе под нос и постучала в дверь гардеробной.

Глава 4

Мне не пришлось встретиться с Лилит в свой первый день. Репетиция продлилась на несколько часов дольше назначенного срока, и мне это показалось скорее благословением, чем проклятьем. В общем‑то я осталась довольна тем, как все прошло, и смогла честно ответить Филипу, примчавшемуся с фабрики с вопросом: «Ну, как ты, все благополучно?» По-видимому, он ожидал, что я буду истекать кровью, как доктор Фауст. Бедняжка такое пережил. Да и все мы.

После того как Грег забрал все наши деньги, мы были вынуждены перебраться в квартиру повыше – в мансардное помещение с наклонным потолком и пожелтевшими окнами.

В нашем жилище имелся один стол, три стула, всевозможные сундуки и заставленный глиняной посудой шкаф. Натянутая на куске шпагата простыня отделяла кровать Доркас от кроватей мальчиков. Я спала в пропахшем пылью мягком кресле. В углу, возле очага стоял умывальник с зеркалом. Уборная была общей на всех жильцов дома. Все было не настолько ужасно. У многих не было и того. Но теперь я смогу позволить себе жизнь куда лучшую, и не собиралась откладывать это в долгий ящик.

Что такое эта нелюбезность Оскара или суеверность Сайласа в конечном итоге? Я справлюсь со всем, что уготовано мне этим театром, даже с актрисой, которую боится миссис Дайер, коль скоро это позволит мне содержать семью.

Я постаралась напомнить себе об этой уверенности на следующий день возле гримерной Лилит Эриксон, где стояла, ожидая ее возвращения.

Кроме меня в коридоре никого не было, и меня поразило, что там стояла жуткая тишина, хотя во всем театре царило оживление. Стены были обиты темно-красной парчой, изрядно повыцветшей вокруг ламп. По правой стороне коридора тянулись потертые двери: на первой висела табличка с именем ведущего актера Энтони Фроста, нанесенным золотой краской, а на двери Лилит Эриксон не было ничего. Я предположила, что табличку с именем предыдущей актрисы главных ролей сняли и теперь ждали, как проявит себя Лилит, чтобы впоследствии написать на двери ее имя.

Мимо моих ног прошмыгнула мышь и исчезла в щели за плинтусом. Через несколько секунд в коридоре появилась кошка. Она плавно шествовала с высоко поднятым хвостом. Увидев меня, кошка мяукнула, сменила курс и потерлась о мои ноги.

– Здравствуй. – В тишине мой голос прозвучал неожиданно громко. Кошка снова мяукнула, я нагнулась и приласкала ее. Тут сзади до меня донесся еще какой‑то звук. Тихое постукивание. Моя рука замерла. – Киска, тут что, где‑то еще одна мышь?

Все стихло, а потом откуда‑то раздался низкий гортанный стон. Кошка зашипела и бросилась прочь.

Что‑то колотилось в дверь гримерной изнутри.

Я отскочила в сторону. Дверь тряслась. Какое‑то существо отчаянно скреблось и бросалось на деревянное полотно. У меня перед глазами мелькнул образ несчастного Юджина Гривза, корчившегося в предсмертных муках. В голове прозвучали слова Сайласа: «Теперь на нас могут обрушиться несчастья всех мастей, которые выпустил на свободу ваш длинный язык». Не может быть…

Но я принялась это делать: повернулась три раза, как он меня наставлял. Тут дверь гримерной распахнулась, и оттуда вырвалось что‑то темное и бесформенное. Я успела только вскрикнуть, а в следующий же миг оно сбило меня с ног, и я больно ударилась об пол. Что‑то мерзкое потекло мне на лицо. Я закрыла глаза.

– Эвридика! – по коридору загремел такой звучный голос, каким мог обладать только опытный актер. – Эвридика, прекрати! Сидеть.

Я открыла глаза. Надо мной нависало вытянутое лицо в облаке черных волос.

– Боже мой, – произнесло оно чуть удивленно. – Давайте-ка снова поставим вас на ноги.

Чувствуя себя ужасно глупо, я взялась за протянутую мне руку и поднялась с пола. Помогавшая мне женщина была высокой и гибкой, скорее с поразительной, нежели привлекательной наружностью и выдающимися чертами. Она показала на существо, в действительности оказавшееся обычным пуделем.

– Место, Эвридика. – Собака тут же послушалась и, поджав хвост, потрусила обратно в гримерную. Женщина покачала головой. – Даже подумать не могла, что она сможет открыть дверь. Боюсь, вам придется ее простить. Ужасные манеры.

Не слишком убедительное извинение.

– А разве не хозяин должен учить собаку манерам?

Она пошла следом за пуделем и, подняв бровь, села за трюмо.

– Полагаете, они у меня есть?

Значит, это была Лилит Эриксон. Вызывающая с первой секунды. Мне было ужасно досадно, что она увидела меня валяющейся в пыли. Это сразу поставило меня в невыгодное положение.

– Что ж, зато они есть у меня, – резко ответила я, отряхивая юбки. – Я Дженни Уилкокс, ваш новый костюмер. Рада познакомиться.

Лилит рассмеялась.

– Нет, вы совсем даже не рады! Плохую игру я вижу издалека. Бога ради, входите и прекратите эту пустую трату времени. Нам ведь обеим известно, что это брак по расчету.

В гримерной было как на кладбище. Повсюду цвели лилии: букеты и одиночные цветы, перевязанные лентой. Запах стоял удушающий. Эвридика на меня зарычала.

Лилит открыла эмалированную коробочку и бросила ей конфету, чтобы задобрить.

– Не беспокойтесь. Она опасна, только если я захочу.

Нахальная актриса была плоха уже сама по себе; а теперь мне придется воевать еще и с ее злобным питомцем. Вообще я любила собак, но эта была похожа на мистического Черного Шака из древних легенд. Могу поклясться, что она знала о том, что я пришла шпионить за ее хозяйкой.

– Мне не сказали, что у вас есть собака.

– С чего бы им говорить? Шеф только вчера дал мне выходной, чтобы я за ней съездила. – Она махнула коробочкой в мою сторону. – Мятный леденец?

Я покачала головой.

Из-за всех этих цветов в гримерной было тесно. Большую часть пространства занимали гардероб и большое зеркало. Также там имелись маленький диванчик и портняжный манекен, но они уже едва помещались.

– Так, значит, ты моя новая костюмерша, – продолжала Лилит. – По-видимому, мне нужен такой человек, хотя я всегда прекрасно справлялась сама. Обычно актриса сама выбирает себе помощницу, но миссис Дайер, как следовало ожидать, успела встрять первой. – Она многозначительно посмотрела на меня своими дымчатыми глазами. – Хм. Ты ведь ее маленькая протеже? Шеф двигает меня, а она двигает тебя, так что мы дебютируем вместе в качестве эксперимента. Как, ты сказала, тебя зовут?

– Дженни Уилкокс.

– Именно. У меня ужасная память на имена. Не обижайся, если я буду называть тебя как‑нибудь на свой лад.

Я стиснула зубы.

– Вы и в пьесах так поступаете? Называете на свой лад?

Я ожидала увидеть ее свирепый взгляд, однако она снова рассмеялась.

– Нет-нет. Полагаю, в этом‑то вся проблема и заключается. Моя голова забита сценариями, и там не остается места ни на что другое. – Свет газовых светильников вдруг сделался слабее, а затем снова вспыхнул ярче. Лилит раздраженно цокнула языком и положила в рот мятную конфету. – С ними постоянно такое творится. Поговори с кем‑нибудь, чтобы починили.

Входит ли это в мои обязанности? Я вынула из кармана мерную ленту.

– Вообще‑то я здесь для того, чтобы подгонять костюмы вам по фигуре.

У нее на лице промелькнула паника.

– Ох уж эти подлые костюмеры. Уже успели тебя просветить, что надо делать. У них же есть мои мерки.

– Им уже больше года. – Я сделала несколько шагов вперед и встала позади ее стула. – Они меняются. В особенности если вы едите много конфет, – многозначительно добавила я.

Лилит захлопала своими изящными руками.

– Браво! Я понимаю, что сделала миссис Дайер. Она услышала, что у меня начинается сенная лихорадка от кошек, и поселила одну ко мне в костюмерную.

Значит, она знала, что миссис Дайер настроена против нее; она не дура. Вероятно, Лилит в долгу не останется.

– У вас сенная лихорадка от кошек? И как же вы тут находитесь, когда вокруг столько мышеловов? Я только что видела кошку в коридоре.

– Все не так страшно; я могу находиться с ними в помещении театра. Но это станет проблемой, если эти противные создания будут заходить сюда и лазать по моим вещам. – Лилит кивнула на цветы. – При помощи Эвридики и лилий я не даю им сюда проникать. Теперь и с твоей помощью тоже.

Я посмотрела на отражение Лилит в тройном зеркале. Ее внешность и впрямь могла очаровать. Она идеально подходила на роль леди Макбет; на нее хотелось смотреть, узнавать, что она сделает дальше.

– Что ж, постараюсь, чтобы кошки не подходили к вашим костюмам, – пообещала я. – Но сначала вы должны позволить мне снять с вас мерки.

Лилит сжала губы, посасывая леденец.

– Вот ведь зануда! Неужели нельзя оставить меня в покое хоть на секунду? Хорошенький прием по возвращении домой. Лучше бы я осталась в Саутенде.

– Едва ли можно назвать обременительным снятие мерок, мисс Эриксон. Просто постойте вот здесь, а я все сделаю.

Она неохотно отодвинула стул назад.

– Вижу, покоя мне не видать, пока ты не добьешься своего. Что за проклятая неделя. Сначала я узнаю о том, что умер Юджин Гривз, а потом оказываюсь во власти мучительницы-костюмерши.

При упоминании Гривза я содрогнулась.

– Он был вашим другом? Этот несчастный актер?

Лилит повернулась на стуле и склонила свою темную голову.

– Другом, пожалуй, будет сильно сказано. Когда‑то я служила в труппе Юджина Гривза. Я глубоко им восхищалась, но работать бок о бок с таким талантом невозможно. С тем же успехом можно и вовсе не выходить на сцену.

– Да, – согласилась я, возвращаясь к тем событиям. – Да, не припоминаю, чтобы там были другие актеры.

– Ой, так ты видела, как он играет?

Я облизнула губы. Мне не хотелось навредить миссис Дайер своим рассказом о событиях, свидетелем которых я стала, но я не испытывала такого страха перед Лилит, как она.

– Я видела, как он умер.

Серые глаза актрисы расширились.

– Нет!

– Это было ужасно. Вам нужно возблагодарить свою счастливую звезду за то, что успели уйти в другой театр прежде, чем это случилось. Даже не знаю, как труппа будет работать дальше.

Некоторое время Лилит молчала. По ее лицу пробежала какая‑то легкая тень. Это было не совсем горе или страдание.

– Расскажи мне, Китти, – скомандовала она.

– Меня зовут Дженни, – поправила я.

Она махнула рукой, будто это не имело значения.

– Скажи мне, ты, случайно, не заметила у Юджина Гривза какой‑нибудь безделушки, когда он умер? Например, часов?

Эвридика глухо заворчала. Возможно, за дверью снова проходила какая‑нибудь кошка.

– Да, они у него были. – Миссис Дайер тоже упомянула эти часы с музой, но то была совершенно иного рода беседа. Странно, что Лилит заговорила сразу о них, не осведомившись сначала о последних мгновениях жизни своего бывшего коллеги, не страдал ли он, и все прочие подробности, о которых обязательно спросил бы любой человек, имеющий сердце.

В этот момент в дверь постучали. Эвридика залаяла. Прежде, чем Лилит успела ответить, в гримерную вошел мужчина. Он был уже немолод, однако прямо‑таки лучился обаянием. Одет он был безукоризненно: шелковый цилиндр и пальто с богатой отделкой каракулем. На его висках серебрилась седина.

– Вот она где, боже милостивый! Моя первая леди, моя путеводная звезда! – Он заметил меня и кашлянул. – Вы, должно быть, мисс Уилкокс. Нас не представили. – Мужчина протянул мне руку с кольцом на пальце. – Хью Дайер к вашим услугам. Все здесь зовут меня шефом.

Я пожала ему руку и отвесила реверанс.

– Рада познакомиться, сэр.

Это была ложь: знакомство с ним радовало меня не больше, чем знакомство с Лилит. С какой стати он заходит в гримерную к даме и говорит с ней в столь льстивой манере, хотя у самого дома жена и дочь?

– Я был несказанно счастлив, когда жена сказала, что нашла вас, мисс Уилкокс. Она воистину милосердна. После всего этого грязного дела с вашим братом и Джорджианой… Что ж, давайте больше не будем об этом упоминать. Мы здесь очень вам рады.

– Спасибо, сэр.

– Моя супруга, несомненно, просветила вас относительно огромной важности вашей роли? Начало карьеры мисс Эриксон у нас – это уникальная возможность. У нее выдающиеся способности. Больше, чем у любой другой актрисы из всех, что я когда‑либо встречал.

Лилит не поблагодарила, но и протеста не выразила. Она просто приняла его утверждение как факт.

Я склонила голову, что вполне могло сойти за выражение согласия.

– Не сомневаюсь, что вы в этом деле лучший судья, сэр.

– Это так, – согласился он. – Я в театре всю жизнь. Мой отец служил в театре, а до него и дед. Трагедии – мой хлеб насущный.

– А… чем же мы могли бы помочь вам сегодня, сэр? Я собиралась снять с мисс Эриксон мерки…

– О, конечно, я вам помешал. Мои извинения. Вы ведь пока не осведомлены о том, как мы тут работаем, мисс Уилкокс. Позвольте вам объяснить. – Мистер Дайер пригладил бакенбарды. – Возможно, вы не понимаете, но я некоторое время наставлял Лилит – мисс Эриксон – в актерском мастерстве. Она обучалась, как и все актеры, но на одном формальном образовании далеко не уедешь. Теперь ее учитель я.

– Понимаю.

– Мне приходится часто с нею видеться. Проводить с ней время частным образом, так сказать. – Он сделал небольшую паузу. – Нет ничего более разумного, чем постоянный обмен мыслями артиста и его наставника.

От гнева кровь застучала у меня в висках. Он, должно быть, считает, что я вчера родилась.

– Вам виднее, сэр. Но сейчас мне нужно…

– Прошу проявить снисходительность, мисс Уилкокс. Я постараюсь вторгаться к вам как можно реже. Однако же мне в самом деле необходимо обсудить с мисс Эриксон ее игру во время последней репетиции. У меня есть одна-две мысли о том, как усовершенствовать то, что упустил помощник режиссера.

Я не собиралась оставлять их одних. Если бы шеф распорядился, у меня не осталось бы выбора, но коль скоро этого не произошло, я не двинулась с места. Чувствуя себя непрошеной тетушкой-компаньонкой, я уселась на диванчик.

Прозвенел звонок. Эвридика снова залаяла.

– Уже пора, – вздохнула Лилит, поднимаясь на ноги. – Снова придется сбросить личину и перевоплотиться в леди М. Идемте со мной, мистер Дайер. Вы сможете поделиться со мной вашими мыслями по пути.

– Великолепная мысль. – Он подставил ей локоть. На моих глазах она уцепилась за него, и мое беспокойство возросло. Неудивительно, что миссис Дайер что‑то подозревала.

– Займись чем‑нибудь полезным, – крикнула Лилит, повернувшись ко мне вполоборота. – Погуляй с Эвридикой, пока меня не будет. Наполни коробку мятными конфетами. Да, и не забудь про свет, хорошо? – Я открыла рот, но сказать ничего не успела. – Премного благодарна, Китти.

Дома меня ждала записка от миссис Дайер. Распоряжения оказались краткими и загадочными.

«Завтра. Ложа 6. Три пополудни». Ни подписи, ни даты с адресом.

Доркас заглянула мне через плечо.

– А она чудачка, правда? Твоя новая хозяйка.

– Они все такие, – призналась я. – Даже чуднее Филдингов, а это о чем‑то да говорит.

Ложа под номером шесть находилась на главном ярусе: одно из уединенных местечек, предназначавшихся для богатых посетителей. Я дернула за ручку двери с позолоченным косяком, но она оказалась заперта. Миссис Дайер открыла через секунду и заговорщически посмотрела в обе стороны коридора.

– Осторожность не помешает, – тихо проговорила она. Мне пришло в голову, что она играет в шпионку, причем с тем же удовольствием, что играла в убитую горем поклонницу Юджина Гривза.

Рассудив, что на горизонте чисто, она впустила меня в ложу и заперла дверь. Обстановка в шестой ложе была шикарной: дававшие приглушенный свет лампы, бархатные кресла с латунными заклепками и турецкий ковер. Миссис Дайер расправила юбки и села. Она по-прежнему была в черном.

– Ну что, как тебе нравится? Довольна ли ты своей новой должностью? Надеюсь, в костюмерной тебя хорошо приняли. – Она, как всегда, улыбалась своей дежурной широкой и немного неуверенной улыбкой. Но в глазах читалось нетерпение. Ей хотелось знать не обо мне. Она жаждала собранных мною слухов.

– Приняли хорошо, мадам, – честно ответила я. – Мне нравится работать в таком окружении. Кое-кто из рабочих держится отстраненно из-за брата, но этого следовало ожидать.

– А… твоя актриса? Ты ведь с ней познакомилась? Успела составить мнение о ней?

Здесь я тоже могла быть честна.

– Она мне не нравится.

На ее лице отразилось облегчение.

– Конечно, не нравится! Ведь ты девушка умная. Ты не представляешь себе, как сильно мне хотелось поговорить об этой особе. Порой даже боялась, что схожу с ума от своих подозрений. Но я ведь не ошиблась? В ней есть что‑то… неестественное. Странное, не свойственное женщине. Этот громкий голос… – Миссис Дайер содрогнулась.

Едва ли все обстояло настолько плохо. Конечно, Лилит тщеславна и самоуверенна – это, полагаю, свойственно большинству женщин ее профессии. Но ее лукавство и вызывающее поведение – не могла же она в самом деле считать, что меня зовут Китти, даже если действительно плохо запоминает имена. Совсем ничего общего с Дженнифер.

– Она заставляет меня бегать за собой, чтобы я могла снять мерки. Другие костюмеры говорят, что она вела себя так же и до летнего перерыва. – Я умолкла. Миссис Дайер просила меня говорить без утаек, но все же она была дамой благородного происхождения. Мне показалось бестактным открыто заявлять о беременности. Возможно, было бы лучше подвести ее к этой мысли намеками. – Это кажется мне подозрительным. С чего бы ей избегать снятия мерок? Ей ведь наверняка хочется, чтобы костюмы сидели по фигуре и хорошо смотрелись?

– Как интересно. До того, как Хью взял над ней покровительство, она одевалась сама. – Миссис Дайер задумалась. Глаза ее округлились. – Дженнифер, ты думаешь, она скрывает под одеждой какую‑нибудь жуть? Ужасный шрам или уродство?

Я оказалась права: миссис Дайер была так же наивна, как и большинство представительниц ее класса. Она осталась глуха к моим намекам. Надо было выразиться прямее.

– Лилит может скрывать волдыри. Я узнала, что у нее бывает сенная лихорадка от кошек. Но больше я обеспокоена тем, что в свете всего рассказанного вами о ее нравах…

– Говорят, – перебила меня миссис Дайер, – что у ведьм на коже бывают отметины.

Все, видимо, будет сложнее, чем я думала. Я облизнула губы.

– Возможно, это так. Но меня больше заботит, что Лилит строит глазки шефу и что, как говорит Сайлас, она старается обворожить Энтони Фроста. Сайлас считает, что она просто-напросто хочет соблазнить ведущего актера.

Миссис Дайер переполняли чувства.

– Вне всяких сомнений. Она пытается опутать Энтони своими чарами, как опутывала Юджина Гривза. Ты знала о том, что она взяла и ушла из театра бедняги так же внезапно, как Джорджиана ушла от нас? Прежде всего, именно поэтому у меня и возникло желание за ней приглядывать. Если она предала Юджина Гривза, то может предать и нас.

Я вздохнула. Значит, и об этом ей уже было известно. Чего еще она ждет от меня? От моих наблюдений не будет никакого толку, если она сама не способна ни на какие выводы. К тому же я не располагала никакими доказательствами того, о чем подозревала; только цинизм, порожденный горьким опытом.

– Но, Дженнифер, я бы хотела попросить тебя еще об одном одолжении. – Она достала записную книжку и вынула из нее газетную вырезку. – Надеюсь, ты не сочтешь за чрезмерную дерзость.

Вырезка оказалась объявлением об аукционе. В ней говорилось, что Юджин Гривз умер и у него не осталось ближайших родственников. Поэтому все его имущество продается с молотка. «Среди прочих ценных предметов лот содержит изысканные часы, которыми актер владел более двадцати лет и без которых не выходил на сцену…»

Меня передернуло, по спине побежали мурашки.

– Вы желаете, чтобы я сходила на аукцион?

– Нет, не пугайся! У меня и в мыслях такого не было, аукцион не место для юной леди. Нет, я просто хочу, чтобы ты подбросила это в кабинет Хью, куда‑нибудь, где он точно наткнется на эту заметку. Понимаешь, скоро наш юбилей, – продолжила она. – Двадцать лет в браке. Я хочу оставить ему подсказку о том, что мне хотелось бы получить в подарок… Так что, возможно, ты поможешь мне подтолкнуть его в нужном направлении?

Такой подарок вряд ли можно было бы назвать верхом романтичности. Мне приходилось слышать о туристах, которые едут на поля сражений и разбирают на сувениры кости или зубы; здесь, на мой взгляд, было что‑то похожее. Я не удержалась и спросила:

– Вам правда хочется получить часы покойного на годовщину свадьбы?

Ее лицо прибрело мечтательное выражение.

– Ах, ты не понимаешь. На пьесе Юджина Гривза я познакомилась с Хью. Мы влюбились друг в друга на почве восхищения талантом актера, и муж купит мне эти часы в знак того, что наша связь вечна.

Стала бы она говорить такое, если бы слышала нежности, которыми ее муж осыпал Лилит?

– Я не могу описать тебе, как много значит для меня владение предметом, который вдохновлял самого Юджина Гривза… Это самый исток моей любви к театру и потом уже к Хью! Не так уж мрачно, правда?

Лучше бы она сделала это сама. У нее, несомненно, гораздо больше причин и возможностей заглянуть в кабинет шефа. Но я по-прежнему оставалась новенькой, и мне по-прежнему хотелось ей угодить.

– Если посмотреть на это так, как вы говорите, то нет. Я постараюсь подложить это в его кабинет, мадам.

– И даже не думай, что я прошу тебя об одолжении и ничего не предлагаю взамен. Вот. – Она вытащила кремового цвета карточку и подала мне. На ней было имя доктора и фраза «Королевская ортопедическая больница».

– Для брата, – пояснила она.

Это было то самое место, куда мы хотели отправить Берти устранять его врожденный дефект и на что собирали деньги. В наши дни медицина творит чудеса, но за чудеса надо платить.

– Надеюсь, я не выхожу за границы дозволенного, делая это предложение. Но мне посчастливилось иметь знакомство с парой членов правления этой больницы. Им, конечно, потребуется осмотр. Этот врач будет вас ждать. Как только он установит, какого рода лечение вам необходимо, я с радостью его оплачу.

Я не могла произнести ни слова. Обязательство тяжкой ношей легло на мои плечи. Она была добра, очень добра, но я почувствовала, что задыхаюсь.

– Я… спасибо, мадам. Большое вам спасибо. Это… меняет жизнь. Как же я могу принять…

Она заставила меня замолчать.

– Пожалуйста. Я не вижу смысла в обладании богатством, если его нельзя использовать кому‑нибудь во благо.

После этого мне уже не удалось собраться с силами, чтобы рассказать ей, как шеф увивался за Лилит.

– Может, все это вполне безобидно, – убеждала меня Доркас тем же вечером, когда остальные уже уснули.

Я тихо усмехнулась со своего кресла.

– Значит, не так уж безобидно. Но ты же понимаешь, о чем я. Лилит может дергать вашего шефа за ниточки, не имея серьезного намерения с ним спать.

Это походило на правду, но все равно было мне не по душе.

– Надеюсь. И надеюсь, что Лилит не беременна. Может, миссис Дайер и эксцентрична, и впадает в крайности, но она добрая. Мне не хотелось бы видеть ее сломленной и униженной, как… – я осеклась.

Доркас плохо помнила то время, когда от нас ушел па. Ей было только пять или шесть лет. Мы с Грегори уже понимали, что происходит, и видели, как убивалась мама. Я никогда не забуду ее, такую одинокую, с большущим животом. Мы не высказывали этого вслух, но втайне считали, что нога Берти получилась изуродованной из-за этого потрясения. Она была так уязвлена папиным поступком, что это повредило малышу, которого она носила.

– Держи рот на замке, пока не разберемся с ногой Берти, – посоветовала мне Доркас. – Расскажешь миссис Дайер всю правду потом. Узнав про эту женщину, она тут же выбежит прямо на сцену. Для нас лучше, чтобы она сохраняла здравомыслие и сначала помогла нам с лечением.

Совет был весьма разумным. Я, не мигая, смотрела в скудно освещенную комнату. Филип похрапывал, обняв одной рукой Берти. Это был мой мирок, мои родные, которых я должна была защитить. Не стоило рисковать их благополучием ради одной богатой леди, которая вышла замуж за недостойного человека.

– Ты права, – прошептала я. – Ты права. Я не стану ей говорить. Пока.

Глава 5

Пусть из меня получилась плохая шпионка, но справиться хотя бы с работой костюмера я была намерена. Моей миссией стало получение мерок Лилит.

Мы с Сайласом спускались из костюмерной в гримерные ко времени, когда актеры должны были вернуться с репетиции. Я намотала мерную ленту на руку, как боксер забинтовывает костяшки пальцев перед боем.

– Что‑нибудь посоветуете? – спросила я у него.

Сайлас пожевал ус.

– Милая моя девочка, я одеваю Энтони сколько себя помню. Этот человек кроток, как агнец. Мне просто никогда не приходилось работать с такими сложными людьми, как… она.

Он еще не закончил говорить, а актеры уже появились в конце коридора. Рука Лилит покоилась на согнутой в локте руке аристократичного мужчины с квадратным подбородком, который, по-видимому, и являлся Энтони Фростом. Остальные актеры шли за ними, как гости на свадьбе за женихом и невестой. Лилит обаятельно улыбалась, глядя снизу вверх на своего главного партнера по пьесе. В нем совсем не было того чванства, что присутствовало у шефа. Энтони опустил глаза, по-видимому, польщенный или даже сконфуженный честью, которой был удостоен. Потом он заметил костюмеров. И порозовел.

– Добрый день. Не ожидал увидеть вас так рано, старина.

– Ясное дело.

Энтони осторожно высвободился из захвата Лилит.

– Эти костюмы целая проблема, не так ли? Кажется, у меня не получается от недели к неделе удерживать толщину талии без изменений. Что у нас сегодня, мой добрый друг? Снова расшитый серебром дублет с разрезом?

Сайлас кивнул, поглаживая перекинутую через руку вещь. Выражение его лица было напряженным, будто он не желал сболтнуть лишнего.

Лилит, глядя на меня, закатила глаза.

– А ты, я вижу, здесь для того, чтобы снова мучить меня своей мерной лентой. Что ж, делай, что хочешь. Я готова.

Такого я не ожидала. Меня почти расстроило, что она сдалась так легко, но дареному коню в зубы не смотрят. Я открыла дверь ее гримерной.

– Только после вас.

Эвридика спала. При появлении хозяйки она застучала хвостом по стене. Я закрыла дверь и принялась разматывать ленту. От запаха лилий мне уже становилось дурно.

– Встаньте, пожалуйста, смирно, мисс Эриксон. Мне нужно, чтобы вы расставили руки в стороны.

– Ты говоришь, как настоящий тюремщик. – Она разогнулась, перестав гладить собаку, но руки плотно сложила на груди. – Я могу сделать это и сама. Оставь свою ленту и листок там, и я исправно запишу все с точностью до дюйма. Клянусь.

Я запротестовала.

– Не говорите глупости! Это моя работа. Мне за это платят.

– В таком случае я делаю тебе одолжение. – Светильники мигнули. Лилит глянула на них. – Разве ты не собиралась что‑то предпринять, чтобы их починили?

Может, я теперь и не соберусь. Может быть, так и оставлю их, чтобы мигали дальше и раздражали ее.

– Позабочусь о лампах после того, как дадите мне себя измерить. Ну давайте же, довольно тянуть время. Или вам есть что прятать?

Лилит засмеялась, но получилось нервно и фальшиво.

– Разумеется, нет.

– Тогда встаньте и поднимите руки. – Она нехотя встала передо мной. Я обошла ее сзади, собираясь развязать шнурки на платье. – Нам надо определить, какое нижнее белье вы наденете под костюм, – сообщила я ей. – От этого будет зависеть, как он будет сидеть на вас. Если хотите, мы можем вшить в платье побольше косточек во время ваших перерывов на отдых.

– Я надену все то же, что и сейчас. И я тебе сказала, что готова и вся в твоем распоряжении, Китти.

Я резко дернула за шнурок.

– Меня зовут Дженни.

– Это возможно. Но у тебя есть коготки, и от одного твоего вида я покрываюсь мурашками. Так что кто же ты еще, как не кошечка Китти?

В другое время я бы вспыхнула, но сейчас прекрасно понимала, чего она добивается. Отвлечь, сбить с мысли. Это побудило меня еще быстрее снимать с нее одежду слой за слоем. Лилит была не из скромниц – в самом‑то деле, она ведь актриса; ее осторожность означала только то, что она определенно что‑то скрывает, и мне показалось, я знаю, что именно.

Я стянула с ее плеч платье, позволив ему соскользнуть на пол. Под ним у нее оказалась сорочка и туго зашнурованный жесткий корсет. Поверх в районе талии и груди она намотала нечто вроде бинтов. Она напомнила мне мумию из Британского музея.

– Что это такое?

– Это для сохранения силуэта, – оправдывающимся тоном пояснила Лилит.

Я приступила к измерению. Ноги у нее оказались полнее, чем я предполагала. На одной голени выступили сосудистые звездочки. Будь здесь миссис Дайер, она бы причислила эти несовершенства к ведьминским отметинам.

Лилит стояла как деревянная, когда я отпустила мерную ленту и принялась записывать цифры. Некоторые из них значительно отличались от предыдущих замеров. Костюмы были бы малы.

Обмеряя талию, я заметила, что один из бинтов ослаб, но, когда потянулась к нему, чтобы снять, Лилит вздрогнула.

– Не тронь меня! – вскрикнула она.

– Не трогаю! Успокойтесь. Здесь бинт плохо держится. – Я нахмурилась, увидев цифру на мерной ленте. Все подтверждало мои подозрения. – Вам точно необходимо обматываться всем этим? Корсет хорошо поддерживает ваши формы. Из-за всей этой обмотки талия у вас получается гораздо толще.

– Все, довольно, – сердито объявила Лилит. – Я пришла сюда не для того, чтобы мириться с твоей дерзостью и чтобы ты обзывала меня толстой. – Она попыталась отстраниться, но мерная лента еще оставалась у нее на талии.

Я схватила ее за плечо.

– Подождите! Я еще не закончила. – Мы начали бороться, пытаясь отвоевать друг у друга мерную ленту. – Лилит, что вы делаете? Отдайте! Что, черт возьми, с вами такое?

Бинты начали разматываться. Лилит вырвала у меня из рук мерную ленту и подняла высоко над головой.

– Не отдам, – завопила она. Глаза ее стали бешеными от отразившегося в них отчаяния. – Уходи! Оставь меня! Эвридика, ко мне!

Собака подалась вперед, обнажив клыки. И тут мой крутой нрав взял верх. Сначала какая‑то актриска украла у меня брата и разрушила мою жизнь, а теперь еще одна собирается лишить меня самой высокооплачиваемой работы, что когда‑либо выпадала на мою долю. Она ведь считала меня кошкой? Так я покажу ей свои коготки.

Я царапнула ее ногтями по груди. Бинты, насквозь влажные, слетели с Лилит. Она вскрикнула и попыталась прикрыться, но опоздала. У меня было двое младших братьев и сестра, поэтому я сразу распознала в пропитавшей бинты жидкости грудное молоко.

– Ты кормящая мать! – бросила я ей. Это было не совсем то, о чем я думала; я предполагала, что она скрывает состояние беременности, а не то, что была беременна в прошлом, но бесчестие от того меньше не становилось. – Родила ребенка и пытаешься это скрыть!

Глаза Лилит сверкали.

– Думаешь, мне есть какое‑то дело до твоего осуждения? Люди воротили от меня носы с момента моего появления на свет.

– Ты давала им повод?

Этот последний удар стал ошибкой. Лилит схватила меня за руку с такой силой, что я почувствовала, как смещаются мои кости. Она клонилась вперед до тех пор, пока ее бледное лицо не остановилось в считаных дюймах от моего.

– Если ты осмелишься обмолвиться об этом хоть единым словом… Если побежишь к миссис Дайер…

В тот момент она походила на ведьму и продолжала надвигаться на меня. Где‑то позади слышалось рычание Эвридики. Лилит стискивала меня все сильнее и сильнее. Это была моя правая рука. Та, которой я шью, мое средство к существованию.

– Мне больно!

– Так и должно быть. Если хотя бы намекнешь на то, что увидела, тебе придется горько об этом пожалеть. Тебе ясно?

Я слабо кивнула.

– Я спросила: тебе ясно?

– Да!

Прошипев это, она отпустила меня и отпрянула. Я прижала свою несчастную руку к груди.

– Хорошо. А теперь убирайся. И забирай с собой свои чертовы измерения.

По моим щекам потекли слезы боли и унижения. Как она смеет? Борясь с инстинктивным желанием наброситься на нее, я отшвырнула ногой собаку и подхватила свою карточку с мерками. Распарывать швы раздавленными пальцами будет сущим мучением.

– Я не скажу никому в костюмерной, что ты шлюха, – припечатала я. – Скажу, что ты просто разжирела.

Неудачный выстрел на прощанье, но на лучшее в таком состоянии я была не способна. Я поспешила убраться из гримерной, пока она не натравила на меня свою псину. Как только дверь за мной закрылась, я прислонилась спиной к стене. Мне придется сообщить миссис Дайер сейчас. Я должна. Именно ради этого меня и взяли на эту работу. Но что тогда сделает со мной Лилит?

– Мисс Уилкокс! Девочка моя дорогая, что произошло? – Из гримерной Энтони как раз появился Сайлас, и сам актер тоже был рядом с ним.

Я вытянула руку. Она выглядела помятой. Я молила Бога, чтобы ничего не было сломано.

– Произошел несчастный случай, – пролепетала я, ругая себя за то, что голос получился таким слабым. – Я поранилась.

– Займитесь ею, дружище, – поторопил Сайласа Энтони. – Я справлюсь и сам. У вас же наверху есть лекарственные мази и прочее?

– Да-да, есть. О звезды и подвязки! [5] – Кудахтая надо мной, Сайлас положил руку мне на плечо и повел обратно в костюмерную. Я не привыкла к сочувствию. Обычно я всегда заботилась о себе сама.

– Желаю скорейшего выздоровления, мисс, – крикнул нам вслед Энтони.

– Это она сделала, – прошептала я Сайласу, опираясь на него. – Это Лилит. Она нарочно это сделала.

Все, что мне требовалось в тот момент, это его возмущенное выражение лица.

– Как по мне, – тихо сказал он, – так с этой плутовки давно пора спесь сбить.

* * *

Миссис Дайер велела мне ждать следующей записки, но я горела желанием помчаться к ней домой и выложить всю правду сей же момент. На этой неделе Доркас должна была вести Берти на консультацию, так что, возможно, все же лучше подождать? Я никак не могла решить. Чиркнув Лилит по груди, я не только сорвала с нее бинты; во мне всколыхнулись старые чувства, которые я очень надеялась забыть.

Насколько я помнила, проблемы начались с симпатичного личика. Сначала это была просто соседка, женщина, которая мне даже нравилась. Она приносила мне сладости, весело стирала одежду бок о бок с ма, пока мы, дети, играли. Конечно же, я заметила, как па ей улыбается, мы все это заметили. Она была обаятельна, ей-богу.

Бедная ма не могла с ней тягаться. И, видимо, чувствовала это. Когда эти двое сбежали, она сразу сдалась, махнула на себя рукой. Даже очаровательная мордашка новорожденного сына не помогла ей выйти из депрессии; фактически трудные роды исчерпали тот небольшой запас сил, что у нее оставался. Я не отступлюсь от мнения, что мама умерла от горя.

Никогда в жизни не поверила бы, что Грегори тоже может сбежать, но, взглянув на его любовницу Джорджиану Милдмей, я поняла, что она из того же теста: глазу люба, уху сладка и умеет наводить чары. Яблоко от яблони не далеко падает. Шеф, видимо, имел ту же слабость.

Правда уничтожит миссис Дайер. Вместе с ее надвигающейся годовщиной свадьбы… Однако же мысль о том, что она так и останется одураченной пребывать в неведении, приводила меня в ярость. Она была добра ко мне. Должен же быть какой‑то способ ей помочь?

Я поняла, что брожу неподалеку от кабинетов в надежде ее увидеть. Но на глаза мне попался лишь Оскар, который, ссутулившись, тащил на плече моток веревки. Он уставился на меня.

– Что это вы здесь ошиваетесь? Почему прячетесь за углом?

– Просто так.

Он сузил свои темные глаза.

– Я вам не верю. Что‑то вы задумали. Бог знает, почему миссис Дайер считает, что вашему семейству можно доверять.

У меня перехватило дыхание. Откуда столько злобы?

– И что мы такого плохого вам сделали?

– Что вы сделали? – повторил он. – И у вас еще хватает наглости стоять и спрашивать, что вы такого сделали?

Я не была настроена на спокойную беседу. Меня саму распирало от ярости.

– В последний раз, когда я вас видела, вы были другом Грега. Теперь он сбежал, а вы ведете себя так, будто это вы от него пострадали! Он обчистил нас, оставив без гроша, понимаете? По его милости я потеряла работу горничной. Ума не приложу, каким образом он мог обойтись с вами еще хуже и отчего вы вините в этом меня!

Мои слова, видимо, обескуражили Оскара. Он схватил меня за руку и оттащил подальше от кабинетов, где мы своим разговором, несомненно, мешали работать.

– Так вы не знали?

– Не знала чего?

– Я думал… – Он нахмурился. – Та драгоценность. Я думал, это вы ее украли для него. Стащили у хозяйки, чтобы он ее продал.

Я нервически усмехнулась.

– Вы полагаете, я стала бы рисковать собственной шеей ради того, чтобы Грег уехал в Америку со своей любовницей? Оскар, это Грег и украл драгоценности у мисс Филдинг. Он пришел в дом, якобы ко мне, а потом обошелся со мной подобным образом. Мне еще повезло, что я не оказалась в тюрьме. Мне повезло, что никто не смог ничего против меня показать.

– О как, – произнес он не вполне сообразно услышанному. – Я… Мне жаль. Я думал, вы с ним заодно.

– Что ж, это не так. Я осталась в дураках, как и все остальные, а заодно вылетела с работы без рекомендаций. А сейчас ношусь вокруг миссис Дайер и пытаюсь попасть в кабинет к шефу, чтобы оставить там эту дурацкую вырезку. – Здоровой рукой я достала заметку об аукционе. – А ваши обвинения мне в самом деле невыносимы.

Оскар скорчил гримасу.

– Простите. Я… Подождите. Для чего вам нужно в кабинет шефа?

Я показала ему заметку.

– Я должна оставить это у него на столе. Миссис Дайер хочет намекнуть ему, чтобы он купил ей на годовщину свадьбы карманные часы Юджина Гривза.

Правда, что это теперь изменит? Как она тогда выразилась? «Вечная связь». Бедная, несчастная женщина.

Оскар тихо присвистнул.

– О вкусах не спорят. Мне бы и в голову не пришло носить эти часы. Вы слышали о том, как умер Юджин Гривз?

– Я это видела.

– Не может быть!

– Мы сидели на балконе, когда это произошло. Вы себе не представляете, сколько там было крови.

– О как, – снова сказал он. – Я слышал об этом человеке странные вещи. Он был талантлив, но… скажем, если бы у меня был театр, на работу я бы его не взял.

– Да и меня бы тоже не взяли, это ясно.

– Послушайте, мне правда очень жаль. Я был с вами резок. Я боялся… – он не договорил и закусил губу. – Я исправлюсь. Позвольте, помогу вам попасть в кабинет шефа. Но вы должны поклясться, что не собираетесь ничего украсть.

– Я не ворую!

– Хорошо. – Оскар поправил моток веревки на плече. – Я выманю его оттуда и покараулю снаружи, а вы незаметно зайдете. Только быстро.

Я кивнула. Мне было интересно, что он собирался сказать перед тем, как заговорил про кабинет, но я не могла упустить возможность и не воспользоваться предложенной помощью. Сделаю для миссис Дайер хотя бы это, пусть даже в свете мужниной измены это всего лишь мелочь.

Отвернувшись от меня, Оскар подошел к кабинету шефа и постучал в дверь. Я по-прежнему стояла за углом.

– Да? – раздался голос шефа.

– Прошу прощения, сэр, – ответил Оскар. – Вас спрашивает мисс Эриксон.

– В самом деле? Что случилось?

– Она не сказала. Но попросила меня привести вас.

Стало быть, это уже не секрет. Даже Оскар знает, что шеф на побегушках у Лилит. Неужели миссис Дайер единственная, кто до сих пор пребывает в неведении?

– Уже иду.

Я услышала, как начищенные до блеска туфли шефа застучали по полу, торопливо удаляясь. Высунув голову из-за угла, я увидела, что Оскар стоит один.

– Идите же, – поторопил он. – Быстрее.

– Я мигом.

Я прокралась в кабинет. Там стоял запах кожи и чернил. На письменном столе с задвижной крышкой были беспорядочно навалены письма, театральные программки и сценарии. И как, по мнению миссис Дайер, я могу быть уверена, что он заметит вырезку среди всего этого?

По наитию свыше я подошла к вешалке для верхней одежды. На ней бесформенными складками висело пальто шефа. Я запустила здоровую руку в карман пальто. Там тоже обнаружились какие‑то бумажки, одна из которых на ощупь была плотной, как карточка. Я вытащила их из кармана, решив сунуть заметку об аукционе в середину стопки, но тут мое внимание привлекла фотография.

Это была виньетка размером с визитную карточку. Ребенок, сидящий на коленях, должно быть, у своей матери. Женщина была с головы до пят укутана в темную материю, даже лица видно не было. Эффект получился жуткий, будто бедный малютка угодил в лапы старухи-смерти с косой. Но это было не так. Женщиной, видимо, была Лилит: ребенок унаследовал ее густые черные волосы. Я почувствовала пустоту внутри. Фотография была доказательством. Перевернув карточку, я увидела отпечатанные на обороте место съемки и дату. Саутенд-он-Си, этот же год.

Гастролирует с группой актеров? Вздор!

Следует ли мне показать это миссис Дайер? Я подумала о маленькой Рейчел, прекрасно зная по себе, как тяжело ребенку пережить боль разлуки.

В коридоре кашлянул Оскар. Я слишком задержалась. Торопливо сложив бумаги, я сунула их обратно в карман пальто. А фотографию – в собственный карман.

– Что вас так задержало? – спросил Оскар, когда я выскочила из кабинета.

Я покачала головой.

– Ничего. Спасибо за помощь. Увидимся.

Когда миссис Дайер только наняла меня шпионить, я не верила всерьез, что смогу что‑нибудь раскопать. Но теперь мне придется отдать ей эту фотографию и разбить ее сердце.

Что будет, когда она узнает? Возможно, она уволит Лилит, возможно, отменят пьесу… и что тогда будет с моей работой? Миссис Дайер обещала меня опекать, но сможет ли она сдержать свое обещание, если расстанется с мужем? Или она будет держаться за него ради приличий?

Я не видела ничего вокруг и не заметила идущего навстречу шефа, пока он не окликнул меня по имени. Я замерла как вкопанная.

– Мисс Уилкокс, – повторил он, и от звука его голоса по коже у меня побежали мурашки.

– Да, сэр? – выдавила из себя я.

– Я искал вас. У меня только что был разговор с мисс Эриксон.

Чтоб мне провалиться! Она, наверное, рассказала ему о том, что я увидела, пока снимала с нее мерки. Я молчала.

– Мисс Эриксон была обеспокоена вероятным разногласием между вами, касающимся определенного… состояния ее здоровья. – Тут же появилась свойственная ему легкая усмешка, столь неопределенная и привычная, что не означала совершенно ничего. Мне хотелось вырвать у него из рук модную трость и отходить его как следует. – Но я заверил ее, что поводов для беспокойства нет. «Мисс Уилкокс разумная молодая женщина, – сказал я ей. – Она войдет в положение».

– Я прекрасно понимаю, – пробормотала я.

У него не хватило такта даже на то, чтобы принять сконфуженный вид.

– Буду вам признателен за благоразумие в этом деле, мисс Уилкокс.

Я усмехнулась.

– Насколько именно вы будете за это признательны, сэр?

– Простите?

– Как вы оценили бы свою признательность в цифрах? – Я вперила в него свой взгляд.

– Ого! – Шеф вскинул брови, будто увидав впечатляющий фокус в чьей‑то гостиной. – Я понял. А вы сообразительны, не так ли? – Он порылся в кармане жилета и протянул мне маленький кошелечек. – Теперь вы еще больше мне нравитесь. У девушки должно быть разумение.

Где‑то в груди закололо чувство вины. Я взяла кошелечек и сунула в карман, туда, где уже лежала фотография.

– Моя жена в вас не ошиблась, мисс Уилкокс. Я думаю, вы станете ценным работником.

Это меня разозлило.

– Не думаю, что следует пятнать этим имя миссис Дайер.

Маска веселости спала с его лица. Со своей сединой на висках он напоминал старого волка.

– Да. В самом деле, не следует. И я намерен полностью оградить ее от этого дела. А если не получится… Если какие‑нибудь слухи просочатся… – Он наклонился вперед, и я уловила запах сигарного дыма от его дыхания. – Я буду точно знать, кто тому виной. Верно?

Глава 6

Я несла вниз готовые костюмы, осторожно, как новорожденных младенцев. Миссис Неттлз сказала, что платья по-настоящему оживают, только когда их надевают; севшее по фигуре и слегка испачканное платье играет роль само по себе. Но мне не хотелось, чтобы на наши прекрасные творения даже ветер дул. Я потратила столько времени, расставляя платья больной рукой. Хватит уже того, что их будет марать эта наглая девка.

– Дженнифер! Вот ты где. Боже, какая прекрасная работа!

– Миссис Дайер. – Конечно, она оказалась здесь ради премьеры. Я не видела ее с момента своей ужасной находки. Она не написала, а я, видит бог, оттягивала неизбежное, как только могла. И теперь эта встреча с ней огорошила меня, словно удар обухом по голове.

Они с Рейчел были в одинаковых платьях нефритового цвета. И если у девочки оно было простым, то у миссис Дайер открывало плечи и тонкие ключицы. Изумрудное колье скрывало мелкие морщинки на шее. Ее светло-каштановые волосы ниспадали на спину тугими вертикальными локонами. Она выглядела такой хрупкой, такой утонченной, что мне захотелось заслонить ее собой, как наши костюмы.

– Прости, что не уделяла тебе внимания, – улыбнулась она, поглаживая Рейчел по голове. – Совсем закрутилась с делами. Вся эта подготовка… Но нам надо о многом поговорить.

Я буравила взглядом пол.

– Да, мадам. Непременно.

– Не буду тебя задерживать, вижу, что ты сейчас занята. Ты ведь придешь на банкет в зеленом зале после премьеры?

– Там будут танцы! – пискнула Рейчел.

Я постаралась улыбнуться малышке.

– Не знаю, мадам. Ведь дома меня будет ждать Берти…

– Ах да, юный Альберт! У меня совсем вылетело из головы. Дженнифер, доктор написал мне и сообщил прекрасные новости. Осмотр показал, что его можно прооперировать, надрезать пяточное сухожилие на больной ноге. Лечение небыстрое; твоему брату придется носить шины и заново тренировать мышцы. Но, насколько я разбираюсь в таких делах, парнишка сможет лучше двигаться и в будущем его нога будет почти нормальной! Разве это не чудесно?

Это действительно было бы чудесно. Это стало бы просто благословением Божьим, кабы не съедающее меня чувство вины. Она принесла мне такие добрые вести, а что я должна сообщить ей в ответ?!

– Даже не знаю, что сказать, миссис Дайер. Я и не думала… Злые языки записали Берти в калеки с самого рождения. А теперь у него появился шанс.

Миссис Дайер снисходительно кивнула. Она поняла, что от переполнивших чувств я лишилась дара речи.

– Неважно, мы еще поговорим об этом на банкете. Скажи, что придешь.

– Что ж…

– Приходите! – эхом повторила Рейчел, глядя на меня такими же, как у матери, глазами.

– Хотя бы на полчасика, – уговаривала миссис Дайер. – Завтра наша годовщина, и по этому случаю мы угощаем всех работников шампанским «Моэт». Приходи, нам на праздновании будет тебя не хватать.

Как я могла отказать, когда она делала для Берти такое?

– Хорошо. Только ненадолго.

Рейчел захлопала в ладоши. Она бы этого не сделала, если бы знала, что за новости я хочу сообщить и что они способны испортить ей будущее.

Я показала на костюмы.

– Мне надо идти.

– Да! Да, конечно. Твой первый спектакль. Ни пуха ни пера!

Мне хотелось подвернуть лодыжку, провалиться в люк – все что угодно, только бы не идти на этот несчастный банкет, где все‑таки придется рассказать правду.

Дирижер был уже в оркестровой яме. Гудели струны, музыканты настраивали инструменты. На авансцену вышел фонарщик и начал зажигать рампу, а второй тем временем при помощи длинного шеста зажигал люстру. В любую минуту начнут пускать зрителей.

За кулисами то с гримом, то с утюгами носились костюмеры. Статистки причесывали друг друга, до меня донесся густой бас пробовавшего голос Энтони Фроста.

Как только я открыла дверь, залаяла Эвридика. Лилит на меня не посмотрела. Она сидела возле туалетного столика, перед ней лежала роль, и ее губы двигались, беззвучно произнося слова. Она повторяла длинный первый монолог своего персонажа, когда леди Макбет падала на колени и просила вмешательства не руки Божьей, а помощи демонов ради достижения своей цели.

– Уместно, не так ли? – съязвила я. – «Припав к моим сосцам не молоко, а желчь вы пейте»?

Она бросила на меня пристальный и сердитый взгляд.

– Я думала, Хью заплатил, чтобы ты попридержала свой язык.

Теперь уже «Хью»? Больше не нужно притворяться и называть его шефом.

– Он заплатил, чтобы я не говорила о твоем грязном секрете за пределами этой комнаты. А то, что я говорю тебе, не обсуждалось.

Лилит фыркнула.

– Сегодня у меня дебют в главной роли. Ты хоть себе представляешь, сколько я работала, чтобы этого добиться? Я не позволю какой‑то мерзавке испортить своими насмешками мой триумф. Возьми на вечер выходной, Китти. Я лучше сама оденусь.

Я слишком долго трудилась над этими нарядами, чтобы отдать все приготовления в чужие руки. Лилит не знала, как правильно встряхивать юбки и как расправить круглый плоеный воротник, чтобы он расходился ореолом на шее.

– Вот уж и нет. Тебе от меня не отделаться, а мне – от тебя. Ничего не попишешь.

Она подняла подбородок.

– Что ж, прекрасно. Делай что хочешь, я не боюсь.

– Дай-ка загримирую тебе лицо, пока разогреваются щипцы для завивки волос. Платье надену в последнюю очередь.

Лилит откинулась на стуле.

– Предупреждаю сразу: я буду придираться к каждой мелочи. Не вздумай выставить меня дурой на сцене.

Об этом я и не думала. Можно было бы подоткнуть юбки, выставив напоказ ее панталоны, или посадить в шляпу мышь. Но при всем моем презрении к этой женщине мне хотелось выполнить свою работу хорошо. Сегодня не только Лилит старалась показать, чего она стоит.

Я тщательно очистила ей кожу. Лилит была молода, около двадцати четырех, но недавняя беременность лишила ее румянца. Щеки были сухими. На подбородке красовалось пятно. Я аккуратно обмакнула кисть из верблюжьей шерсти в грим и начала наносить его штрихами. Затем при помощи жженой пробки я сделала брови потемнее и нанесла на скулы румяна. Я красила ей губы до тех пор, пока они не стали яркими, как у миссис Дайер.

Волосы Лилит были не в лучшем состоянии. При ближайшем рассмотрении они оказались тусклыми, не блестящими. Я взяла со спиртовки щипцы и постаралась как можно лучше завить локоны.

Первый костюм леди Макбет нравился мне больше всего – наряд, который был на ней в Инвернессе, когда она была еще только женой тана и сжимала в руке его пророческое письмо: сливового цвета юбка плиссе и корсаж с цветочным узором. Лепестки цветов алели, как предзнаменование кровавых пятен, которым было суждено свести героиню с ума.

Когда платье Лилит было зашнуровано, а на голову водружен аттифэ [6], вид у нее получился великолепный. Я ею гордилась, или, точнее, гордилась своей работой.

Лилит пристально изучила свое отражение в большом зеркале во весь рост и расправила плечи. Никакой нервной дрожи заметно не было.

– Это моя судьба, – объявила она. – Вот увидишь, Китти. Я покорю эту сцену.

* * *

Теперь, оглядываясь назад, понимаю, что именно в тот вечер я и влюбилась в театр. Я всегда знала, что действие театра может быть мощным и даже магическим, но то представление тронуло мою душу на совершенно ином уровне. Я находилась в театре с самого начала подготовки и видела, как усердно работал каждый, чтобы воплотить иллюзию в реальность. Магия почувствовалась еще сильнее, когда я поняла, сколько людей трудились вместе, бормоча заклинания, ради того, чтобы чары получили силу.

На моих глазах декорации, над которыми Оскар корпел много недель, ожили благодаря тщательной установке освещения. Каждая мелочь, от постановочных сражений на мечах до зубчатых стен из папье-маше, была доведена до совершенства. Где‑то в глубине души после «Доктора Фауста» мне было страшно смотреть еще одну пьесу, однако, несмотря на свою мрачность, эта история не наводила на меня такого ужаса, когда я стояла за кулисами. Мне было хорошо известно, чего ожидать и когда. Я лично знала загримированных и переодетых людей.

Застенчивый и кроткий Энтони Фрост перевоплотился в поражающего воображение Макбета. Его мягкий характер скрылся за образом обуреваемого амбициями и чувством вины воина. Лилит, однако же, оставалась собой: то же непреклонное высокомерие, только в большей степени.

Мы дошли до той части, где леди Макбет становится королевой; я переодела Лилит в серо-коричневую парчу и надела на голову служивший короной золотой обруч. Она села за праздничный стол, уставленный бутафорскими фруктами. Когда Макбет шел к своему месту, лампы на короткое время прикрыли голубой тканью. Скрипки в оркестровой яме пронзительно взвыли. На сцену тяжело вышел призрак Банко.

– Блестяще, – шепнула я стоявшему рядом Оскару. У актера, игравшего призрака, на шее была повязана алая лента, напоминавшая о том, как был убит Банко. Лицо было бледным, как мел, а дублет запятнан кровью. – Я его едва узнала.

Мертвец сел на место Макбета. От злобного выражения на его лице по спине у меня побежали мурашки.

– Сказать не можешь ты, что я виновен, – оправдывался Макбет перед человеком, которого сам же приговорил к смерти. – И возмущенно ты кровавыми кудрями не тряси!

Оскар хмыкнул.

– Так‑то бывает, когда предаешь друга. Он возвращается и не дает тебе покоя.

Макбет заходил по сцене, схватившись руками за голову. Призрак Банко встал из-за стола… и исчез в мгновенье ока.

– Как они это сделали? – ахнула я.

– Люк-провал, – пояснил Оскар.

Я присмотрелась к тому, что делается за кулисами. Суфлер в своем углу следил за текстом по книге и в нужные моменты отправлял мальчика за актерами, чей выход был уже близко. Хорас, помощник режиссера, смотрел на сцену, сложив руки возле губ.

– Я думал, Лилит покажет себя лучше, – заметил Оскар. – Недурно. Но я видел, как она играла и получше.

Я ухмыльнулась. Как по мне, так ей и вовсе не требовалось играть, чтобы походить на злобную леди Макбет.

За кулисами появилась еще одна актриса, Клементина Прайс. Ее взяли в труппу вместо сбежавшей Джорджианы Милдмей. Со своими голубыми глазами, длинными ресницами и светлыми локонами она напоминала девушку с рекламы мыла «Пирс», но явно сильно нервничала. Она непрестанно кружилась на носочках и шептала слова своей роли. «Неужто мне спасаться бегством? За мною нет греха. Неужто мне спасаться бегством?»

Кровь застыла у меня в жилах.

– Что… что она говорит?

– Вы не можете просто помолчать и наслаждаться спектаклем?

– Да, но эти слова… Я их знаю.

– Неужто мне спасаться бегством? – снова пробормотала Клементина. – За мною нет греха.

Оскар вытянул шею, чтобы посмотреть.

– Это ведь леди Макдуф? Ее убивают в начале следующего акта.

Я читала пьесу. Но не потому слова показались мне знакомыми.

– Доктор Фауст, – осенило меня. – Он говорил то же самое. «Неужто мне спасаться бегством».

– К чему вы клоните, мисс Уилкокс?

Я покачала головой. У меня никак не получалось найти нужных слов.

– Не знаю. Просто мне кажется… что это меня преследует. У меня такое чувство, что мне уже никуда не деться от этой пьесы.

Оскар смягчился. Он знал о том, что мне пришлось пережить в «Геликоне».

– Не принимайте близко к сердцу, – сказал он. – Теперь все уже в прошлом. – Он осторожно положил руку мне на плечо и показал на сцену. – Смотрите, а то пропустите. Призрак снова возвращается.

Глава 7

Лилит не радовали ни аплодисменты, ни рекой текущие на сцену розы. Она с такой злостью сорвала с себя ночную сорочку леди Макбет, что едва не порвала ее.

– Осторожно! Я столько над ней трудилась!

– Тогда ты, наверно, понимаешь мое разочарование? – бросила она. – Я работала, бесконечно жертвовала собой, а в итоге пшик.

Я подняла ночную сорочку и разгладила ее. Хоть у меня и не было особого желания утешать Лилит, справедливости ради я сказала:

– Ты хорошо играла. Зрителям вроде бы понравилось.

– Понравился Энтони! – Она ударила кулаком по туалетному столику так, что звякнули стоявшие на нем пузырьки. – Я не настолько хорошо играла. Могла бы лучше. Я способна на большее. – Ее глаза сузились. – Может, это ты виновата? Взбесила меня перед выходом на сцену.

Мне на ум пришла одна из присказок Грега.

– У плохого художника всегда кисти виноваты.

Она одарила меня своим самым свирепым макбетовским взглядом.

Какого черта ей еще нужно? Она хорошо сыграла, заслужила выход на бис. Ей не удалось поразить зрителя, как Энтони Фросту, но ведь у него и роль значительнее.

– Ладно, – сказала я. – Ты разделась. Пойду развешу вещи, а потом в зеленый зал на честно заработанное шампанское.

Лилит опустилась на колени рядом с Эвридикой и запустила пальцы в ее тугие черные кудряшки. Я чувствовала метавшееся по комнате, как попавшая в ловушку бабочка, раздражение Лилит.

Есть люди, которые никогда не бывают счастливы.

* * *

Зеленый зал напоминал своим видом модный изумрудный салон с оттоманками, роялем и круглыми плафонами на лампах.

Мы с Полли стояли в углу, сжимая в руках липкие бокалы с шампанским. По залу плавал сигарный дым и разносились нестройный гомон голосов, смех и звон бокалов.

Сайлас расчувствовался и беседовал с любым, кто был готов слушать. Он уже опустошил свой бокал.

– Вы видели, как Энтони впечатлил их? У них аж волосы дыбом встали. Он бесподобен, поистине бесподобен. Я никогда в жизни еще не был так горд. Этот человек не знает себе равных. Настоящий артист. Это была игра всей его карьеры. Он превзошел и Ирвина, и Гривза. Не удивлюсь, если в игре его направляла сама рыцарская добродетель.

Это, конечно, было слишком громко сказано, но мы не стали прерывать излияний Сайласа. Забавно было наблюдать за тем, как Энтони делал вид, что ничего не слышит. А Лилит, вне всяких сомнений, ловила каждое слово.

Она в своем модном черном платье была бы обворожительна, если бы не кислая мина, будто она держала во рту лимон. Ее раздражение веселило меня пуще шампанского.

Один из музыкантов оркестра сел за рояль и заиграл польку. Миссис Дайер немного потанцевала с малышкой Рейчел. Если повезет, ей будет не до меня и я смогу улизнуть прежде, чем она заставит меня обо всем рассказать.

Помощник режиссера Хорас подошел к Полли и пригласил ее на танец. Она отдала мне свой бокал, и мне пришлось стоять с двумя, будто пьянчужке. Все больше пар образовывалось и вливалось в веселый танец. Я же была не в том настроении. Но потом я заметила одиноко стоявшего Оскара. Все остальные художники уже танцевали, а на него девушки особо не смотрели. Почему?

Поставив бокалы на рояль, я направилась через зал к нему.

– Потанцуйте со мной. – Вырвавшаяся у меня фраза прозвучала скорее как приказ, чем предложение.

Оскар настороженно посмотрел на меня.

– Зачем?

– Потому что я прошу вас. – Он все еще колебался, не желая принимать мою жалость. Я нервно сглотнула. Мне и в голову не пришло, как глупо я буду выглядеть, если он откажется танцевать. – Видимо, у вас есть занятие получше?

Нехотя улыбнувшись, он качнул головой и взял меня за руку. Я повела его туда, где танцевали все остальные. Он легонько придерживал меня за талию. Оказавшись с Оскаром так близко, я разглядела краску у него под ногтями. А пахло от него льняной олифой и коленкором.

Полька была ритмичным быстрым танцем. Благодаря ей, мы с Оскаром не долго оставались в смущении. Когда я отбегала назад, Оскар наступил мне на юбку. Я прижалась к нему и расхохоталась.

– Простите, – усмехнулся он, корча гримасу. – У меня не хватает практики.

– Это из-за меня, я слишком медленно все делаю и вечно путаю повороты. Считайте, что вы предупреждены.

Глядя через его плечо, я увидела, как Энтони приглашает танцевать Лилит. Она ощетинилась, подобно тому как сделал Оскар, когда я к нему подошла. Но я начала понимать, как работает ее тщеславный ум. Лилит ответит ему согласием вопреки, или даже по причине своей зависти. Пока она будет танцевать со звездой вечера, все взгляды будут прикованы к ней.

Я была права. Она покорилась.

Я крепче сжала плечо Оскара, спрятавшись за него, как за щит.

– Я сожалею, – снова сказал он уже тише. – О том, что было. Что подозревал вас и все прочее. Вы сможете меня простить? Я в последнее время был сам не свой. Все это очень неприятно меня поразило.

Мимо нас прошмыгнул один из плотников, виденных мною в первый день, с ящиком в руках.

– Что же это, Торн? – усмехнулся он. – Уилкокс никак подослал тебе свою сестрицу взамен?

Ладонями я почувствовала, как напряглись мышцы Оскара.

– Кто это? О чем он говорит?

Оскар был взбешен и не сразу нашел в себе силы ответить. А потом произнес сдавленным голосом:

– Видимо, я… слишком занесся. Поубавил прыти у некоторых людей. Все они теперь рады видеть, как я сел в лужу.

– Не понимаю.

– Мне не следовало терять голову. Но вы сами видите, как работа здесь влияет на человека. Когда день за днем имеешь дело с фантазией… все кажется возможным. Видите ли, мы, бывало, обсуждали открытие собственного театра. Она была бы звездой, а я – шефом… Я внушил себе, что это возможно. И я рассказал товарищам, в общих чертах, о том, что это будет. – Он покачал головой. – Мой отец говорит, что она делала из меня дурака. Может, так оно и было, но и сам я тоже во многом себя дурачил. Задирал нос, напридумав себе всякой всячины о том, что будет, когда мы поженимся.

Я изо всех сил пыталась уловить суть.

– Поженитесь? – повторила я. – На ком же вы собирались…

И тут до меня дошло. Миссис Неттлз говорила, что Джорджиана бросила художника перед тем, как сбежать с Грегом. Я бы ни за что не подумала, что это мог быть Оскар; они были очень хорошими друзьями. Я чуть не задохнулась от возмущения; это чувство было мне уже знакомо. Как только я думала, что ниже Грег пасть уже не мог… Еще бы Оскар не отшатнулся при виде меня!

– Оскар, я не знала. Слышала, что Джорджиана разорвала помолвку, но не понимала…

Его лицо сморщилось от боли.

– Будь они прокляты, – прошептала я. – Лучше не будем больше о них.

Вилка застучала по бокалу. Оскар шарахнулся от меня, как от горящей головешки, и в зале воцарилась тишина. Все взгляды устремились на взбирающегося на оттоманку и постукивающего по бокалу шефа.

– Леди и джентльмены театра «Меркурий»! Для меня большая честь приветствовать вас на вечере по случаю этого счастливого события! От лица своей жены и от себя лично я хотел бы выразить вам свою глубочайшую признательность. – Он поднял бокал с шампанским в сторону миссис Дайер, и она чокнулась с ним. – За двадцать лет совместной жизни, двадцать лет совместного труда нельзя было придумать лучшей награды, чем сегодня. Мы восхищаемся всеми вами. Я надеюсь, вы присоединитесь к моему тосту в честь вашей самой снисходительной патронессы. За здоровье миссис Дайер!

– Миссис Дайер! – раздался дружный хор голосов.

Миссис Дайер приосанилась. От внимания мужа она помолодела и похорошела, как тянущийся к солнцу цветок.

Он ее не заслуживал. Уж кто бы говорил о снисходительности!

– Что же касается нашего коллектива… Мы все знали, что среди нас есть великий артист, но сегодня вечером об этом узнал весь мир. В завтрашних газетах появятся оды тому, как Энтони Фрост мастерски изобразил шотландского узурпатора, превзойдя даже самого себя в роли Отелло, сыгранной в прошлом году. Дамы и господа, поднимем бокалы за Энтони Фроста!

– Энтони Фрост! – голос Сайласа выделялся среди остальных.

Лилит дернула щекой, будто на нее села муха.

Шеф поднял свой бокал.

– Печально, но факт, что в то время, когда восходит одно солнце, другое идет на закат. Для меня стало большим утешением в это время потрясений наблюдать за новым восходящим талантом. Пустоту, оставшуюся в нашем профессиональном мире после смерти Юджина Гривза, будет не так легко заполнить.

Улыбка миссис Дайер померкла. Все опустили головы и согласно зашептали. Мое сознание услужливо подкинуло мне образ дергающегося в луже крови доктора Фауста. Когда же меня покинет это ужасное воспоминание?

Шеф сунул руку в карман жилета. Он достал оттуда не собственные золотые часы, а какие‑то другие, в ониксовом корпусе, украшенные жемчугом. Я стояла довольно близко, и мне удалось разглядеть гравировку: образ, знакомый по броши миссис Дайер, – муза Мельпомена и ее искаженный горем безгубый рот.

Часы Юджина Гривза. Он их купил, как и надеялась миссис Дайер, и теперь та едва сдерживалась, чтобы не выхватить их у мужа.

– Однако мы заполним эту жуткую пустоту. Независимо от смены поколений муза трагедии продолжает жить. Это, друзья мои, легендарные часы Юджина Гривза. – Шеф поднял их выше, к свету. – Я полагаю, эта бесценная реликвия должна перейти в руки его последователя.

Я глянула на Лилит; ее глаза сделались огромными, как у театральных кошек, выслеживающих в темноте мышей. Мне было не понять всеобщего восхищения. Это зрелище казалось мне до странности жутким, как если бы мы открыли гроб Юджина Гривза и рассматривали его труп.

– С огромным удовольствием я дарю эти часы женщине, для которой они станут высшей ценностью. Женщине, которая будет следовать зову Мельпомены, куда бы он ее ни завел.

Миссис Дайер оправила юбки и приготовилась встать. Я должна была бы радоваться. Хоть один счастливый момент прежде, чем мне придется открыть ей глаза на правду.

– Дамы и господа, предлагаю вам вместе поздравить нашу новую актрису первых ролей мисс Лилит Эриксон.

Нет.

Раздались аплодисменты, и мне казалось, что ладони всех присутствующих бьют по мне. Видит Бог, я уже была невысокого мнения о шефе… но такое? Как он мог проявить такую поразительную жестокость?

С тем же успехом он мог бы ударить миссис Дайер между глаз. Она уже наполовину встала, но теперь безжизненно упала обратно на диван.

Лилит ринулась вперед, воздев руки кверху, как жаждущая святого причастия грешница. Покачав часы на цепочке, шеф отпустил их, и они упали в раскрытые ладони актрисы. Она тут же сомкнула пальцы.

Я не могла и не хотела оставаться там и слушать благодарственную речь Лилит. Даже не попрощавшись с Оскаром, я бросилась прямо к выходу.

У двери я все же обернулась. Собравшиеся в зале показались мне серией картин, сценами из какой‑то пьесы. Лилит олицетворяла торжествующее зло: леди Макбет, возлагающую корону на свою голову предательницы. А что до бедной миссис Дайер… сегодня мне уже пришлось видеть подобное выражение лица.

Она сидела несчастная, как призрак убиенного Банко.

Глава 8

Предательство Грегори стало для нас тяжелым потрясением, но мы, как сложенная из отдельных кирпичиков стена, держались вместе, чтобы выдержать удар. А миссис Дайер было не к кому обратиться за поддержкой. Свою душевную рану она могла лишь спрятать глубоко в себе.

Я нашла ее одиноко сидящей в роскоши ложи номер шесть – королева покинутого двора. Беззвучно проскользнув по ковру, я присела на бархатное кресло рядом с ней. У меня почему‑то возникло ощущение, что если я издам хоть звук или сделаю резкое движение, то она разобьется.

– Ах, – вздохнула она и продолжила глухим от тоски голосом: – Дженнифер. Хорошо, что ты пришла.

По собственному опыту я знала, что от банальностей становится только больнее.

– Я за вас беспокоилась, мадам.

Миссис Дайер медленно выпрямилась. Глаза у нее были опухшие и красные.

– Я всегда жила в обществе с пониманием того, как устроен мир. Джентльмены всегда будут искать глазами. Но я в самом деле верила… в нашу любовь… в то, что мы вместе пережили… – Она всхлипнула. – Ты читала пьесу «Отелло» в той книге, что я тебе дала?

– Да, но…

– Я как Дездемона! – зарыдала она. – Я все бросила ради мистера Дайера, а он меня задушил.

В моей душе зашевелилась щемящая жалость. На сей раз я могла простить ей показное проявление эмоций.

– Неужели у вас нет сестры или кого‑то еще, к кому можно обратиться?

Она жадно втянула в себя воздух.

– Мои родственники, мои так называемые подруги… они не приняли моего брака. Для них театр – это ремесло. Грязное и низкое. Они отреклись от меня. – Слезы потекли по ее щекам. – Я считала их поведение жестоким… Но, возможно, они понимали лучше меня. Ему нужно было только мое состояние.

Она и раньше говорила о своем богатстве, но я не вполне понимала. Шеф жил на средства жены. Покупал Лилит бесценные часы, платил за фотографии своего незаконнорожденного ребенка деньгами миссис Дайер. Чего же удивляться, что Грег испортился, когда такой господин сам подавал ему пример. Знать гордилась тем, что совершенствует нравственные качества своих холопов, но в действительности происходило то, что происходило.

Где‑то внизу актеры репетировали на сцене бой на мечах. Их рапиры издавали громкий металлический лязг.

– Вы нашли в себе силы, чтобы выяснить с ним отношения, мадам?

– Да! Я уже не могла изображать хладнокровие… Он обозвал меня истеричкой. Сказал, что я испортила наш юбилей и довела до слез Рейчел. – Она потерла лоб. – Я засомневалась в себе. Может, он прав, Дженнифер? Возможно, надо радоваться, что часы Юджина будут вдохновлять другого актера?

– Нет, – с грустью произнесла я. Настало время рассказать правду. От этого ее бремя станет еще тяжелее, но мне ужасно хотелось, чтобы шеф понес наказание; в каком‑то безумном смысле для меня это стало бы ответом па и Грегори. – Ваше недовольство Лилит оправдано, мадам. У меня есть, что сказать вам. Но… я и впрямь не знаю, как это сделать.

Зеленые глаза миссис Дайер заблестели от новых слез.

– Говори напрямик. Ничто уже не приведет меня в большее отчаяние.

В этом я сомневалась.

– Я нашла… фотографию. И… телесные признаки. – Мое лицо сморщилось от воспоминания об этом. – Признаки, доказывающие, что этим летом Лилит все‑таки была не на гастролях.

– О чем это ты? Она села на поезд вместе с остальными. Я сама провожала их на вокзале.

Я поерзала в своем кресле.

– Может быть, шеф в самом деле отвез актеров в Саутенд. Но Лилит отправилась к морю с несколько иной целью. – Возможно, существовало какое‑то более деликатное выражение, которое дамы должны использовать в таких случаях, но в моем словарном запасе оно отсутствовало. Ей придется услышать это на простом языке. – Чтобы… чтобы родить.

Миссис Дайер открыла рот от изумления. Она так долго не произносила ни звука, что я засомневалась в том, что она меня услышала.

– Мне очень жаль, мадам.

Молчание. Это напомнило мне отсутствующее выражение, появившееся на лице ма, когда ушел па. Мое сердце сжалось. Что теперь? Станет ли она винить меня за эту находку? Будет ли у меня вообще работа завтра?

В конце концов миссис Дайер вздохнула.

– Но… Дженнифер, это же… прекрасно.

– Что, простите?

– Чего же ты мне раньше не сказала? – Заметив мое замешательство, она продолжила: – Это ведь и есть оружие, которое поможет мне в борьбе с этой маленькой ведьмой! Хью больше не будет сходить по ней с ума, когда узнает, кто она такая на самом деле. Падшая женщина! Незаконнорожденный ребенок! Теперь Лилит вызовет у него отвращение.

И тут я поняла, что хуже ситуации и быть не могло: миссис Дайер предположила, что у Лилит есть другой любовник.

– Фотография у тебя? Ты должна принести мне ее в качестве доказательства. Наконец‑то у меня есть нечто весомое против нее… Но почему у тебя такой жалостливый вид? Уж не хочешь ли ты сказать мне, что питаешь сочувствие к Лилит?

Я медленно покачала головой. Битва на мечах закончилась; один из актеров испустил предсмертный вопль, а в глазах миссис Дайер отразилось постепенное понимание истинного положения вещей. Ее сознание пропитывалось им, как ткань кровью поверженного героя.

– Боже милостивый. Ты ведь не имеешь в виду…

– Боюсь, что именно так, мадам. Я нашла фотографию в кабинете шефа. – Я чувствовала себя чудовищем, и оттого прелюбодеи вызывали у меня еще большее возмущение: с какой стати я должна расхлебывать последствия их греха? Шеф должен был сам признаться жене, посмотреть ей в глаза в тот момент, когда ее сердце разбилось вдребезги. – Мне очень жаль.

– Ой. – Она ухватилась за перегородку ложи так, что побелели костяшки пальцев. – Ой. – Она вымученно заливисто засмеялась. – Какой же я была дурой. Ты, должно быть, считаешь меня настоящей простофилей.

– Нет, совсем нет.

И тут рыдания прорвались. Я забыла о своем положении и прижала ее к себе. Нужно было быть совсем бесчувственной, чтобы этого не сделать.

Я не имела никакого представления о том, как ей быть. Для шефа она слишком хороша, но куда ей деваться? Что обычно происходит с богатыми людьми, решившими разойтись? Разводы были делом затратным и скандальным – это мне было хорошо известно. Миссис Дайер придется побороться за свои деньги и опеку над Рейчел. Это в том случае, если она вообще решит от него уйти. Она только что сказала мне, что у нее больше никого нет. Куда ей идти?

– Она просто остановила мое сердце, – плакала миссис Дайер. – Эта злобная женщина… Но что, если она отберет любовь Хью у Рейчел! Если направит ее всю на свое незаконнорожденное отродье!

Об этом я не подумала. Я представляла себе только страдания Рейчел, но никак не узурпацию ее прав.

– Что же вы собираетесь делать, мадам?

– А что я могу поделать? Полагаю, сейчас ничего. Прямых доказательств нет. Мне нужно раздобыть что‑нибудь значительное, чтобы предъявить Хью и чтобы он не смог опять отмахнуться от меня, как от истерички.

Я вытащила фотографию и сунула ей в руки. Увидев, что это такое, она содрогнулась всем телом.

– Вот оно. И Лилит сообщила шефу о том, что я обнаружила ее недавнее… положение. Он дал мне денег, чтобы я молчала.

У миссис Дайер отвисла челюсть.

– Правда?

– Да. Я ничего не потратила и принесла их сейчас вам. – Я торопливо подала ей кошелек, будто он мог что‑то исправить.

Миссис Дайер взвесила его на ладони.

– Значит, такова, по его разумению, цена нашего брака. – Она тяжело вздохнула. – Возьми их, Дженнифер. Я должна тебе больше, помимо операции для юного Альберта.

Я уставилась на нее в изумлении.

– Нет, мадам, это последнее, о чем вы должны думать…

– Тише, тише. Вы должны продолжать лечение. Позволь мне сделать это. Если уж Хью тратит мое состояние на шлюх и их отродья, позволь мне хотя бы направить равнозначную сумму на хорошие дела.

Эти слова заставили меня подчиниться. Несмотря на всю свою боль, она продолжала думать о других.

– Спасибо. Даже не знаю, что сказать. Я принесла вам такие ужасные вести, а вы по-прежнему добры ко мне.

– Ты доказала свою преданность. Куда большую, чем у тех, кому у меня не было причин не доверять. Я этого не забуду.

Куда катится этот мир, если наемный работник относится к хозяйке лучше, чем ее собственный муж? Когда чужой человек, располагающий большими средствами, проявляет больше сострадания, чем старший брат? В тот день, когда родилась Доркас, ма сказала мне, что девочки должны держаться вместе. В какой‑то мере это было разумно. Но опять же, ведь были и такие девочки, как Джорджиана Милдмей. Как Лилит Эриксон.

Мне нужно было пойти к Лилит и, хотя у меня почти не было на это сил, встретиться с ней лицом к лицу.

– Боюсь, я должна вас оставить, мадам. Надо работать… Хотя, видит Бог, у меня нет никакого желания.

Миссис Дайер погладила меня по руке.

– Мужайся, Дженнифер. Как‑нибудь мы с тобой одолеем Лилит. Что там видения говорят Макбету? «Будь кровожаден, дерзок, смел».

Я выдавила из себя улыбку и кивнула. В расстроенных чувствах миссис Дайер случайно вызвала проклятье. Но с моей стороны было бы бестактностью напоминать ей об этом – какое это имело значение сейчас?

После того, что уже произошло, казалось, что хуже быть не может.

* * *

В тот день с «Меркурием» что‑то случилось: едва заметно изменилась атмосфера, отражавшая мир снаружи. Равно как осень сменилась зимой, потемнело небо и опали листья, так и всегда пропитанный магией театр превратился в место, таящее в себе угрозу.

Я убеждала себя, что это просто чувство пресыщения и усталости, последовавшее за воодушевлением, царившим здесь в день открытия сезона. Но, спустившись в гримерные, я заметила, что газовые светильники шипят громче обычного. Кошки не гонялись за грызунами, а прятались в полумраке, сверкая на меня глазами. Даже стены казались более обшарпанными: оборванные кое-где малиновые обои и царапины на плинтусах. В непроветренных помещениях стоял запах несвежих носков.

Сайлас, Энтони и Клементина, шушукаясь, сгрудились возле гримерной Лилит.

– Что такое? – поинтересовалась я.

Клементина обратила ко мне свои большущие голубые глаза.

– Ничего определенного…

– Мисс Эриксон была отстраненной и озабоченной на протяжении всей репетиции, – пояснил Энтони. – Мы предположили, что она нездорова.

– Сразу после окончания репетиции она заперлась у себя в гримерной. На стук не отвечает.

Сайлас усмехнулся.

– Даю слово, моя дорогая, все это притворство. Я наблюдал такое за актрисами тысячу раз. Луч внимания всегда должен быть направлен только на них.

– Но что, если это не так? – взволновалась Клементина. – Вдруг она лишилась чувств?

– В таком случае мисс Уилкокс оденет тебя, и ты сможешь занять ее место. Что бы ни говорил шеф, потеря будет невелика. – Сайлас обратился ко мне: – Вы можете в это поверить, мисс Уилкокс? После ошеломительного успеха Энтони вчера вечером подарить часы великого Юджина Гривза этой… кривляке! Это же оскорбление. Унижение.

– Не стоит опять начинать все заново, дружище. Что сделано, то сделано. – При этом от напряжения над мужественной нижней челюстью Энтони появились желваки. Ему было обидно, что про него забыли, хоть он и не хотел этого показывать.

Я же за Лилит не беспокоилась. Если бы она свалилась на пол, Эвридика начала бы царапать дверь и скулить, призывая на помощь.

Отодвинув всех в сторону, я постучала в дверь, а затем прижалась к ней ухом. Шепот. Лилит, как змея, что‑то шипела про себя.

– Мисс Эриксон! – Из-под двери тянуло холодом, и я ощущала это щиколотками. – Я слышу, как она повторяет роль.

Губы Сайласа скривились.

– Я так и думал. Строит из себя примадонну. Теперь, когда она завладела этими часами, с ней никакого житья не будет. Вы думаете, она соблаговолит впустить вас, чтобы вы ее одели?

– У нее не будет выбора. – Я достала запасной ключ, которым снабдила меня миссис Дайер. – Я за ней пригляжу. Вы все можете заняться своим делом.

– Господи. – Клементина позеленела. – Уже пора?

– Я принесу тебе нюхательную соль и имбирь, моя девочка, – сказал Сайлас, похлопывая ее по плечу.

Я вспомнила, как она вертелась и повторяла роль вчера за кулисами.

– Ты справишься, – подбодрила я ее. – Вчера ты была молодцом. Не запиналась и не забыла слова.

Она накрутила на палец светлый локон.

– Нет, я никогда не забываю. Просто беспокоюсь, что могу забыть. Не могу объяснить, почему так.

– Это очень странное, но при этом забавное чувство, – доброжелательно ответил Энтони. – С того момента, как приходит мальчик, чтобы вызвать тебя на сцену, пока ты проходишь за кулисами… происходит перевоплощение из тебя самого в персонажа пьесы. Этот процесс может быть ужасно болезненным.

– Как у оборотня, – вставила я.

Энтони поднял брови и засмеялся.

– Оборотня! Мне нравится, честное слово.

Я вставила ключ в замочную скважину и отперла дверь гримерной Лилит. В щель просунулся нос Эвридики. Собака издала какой‑то беспокойный звук, настолько походивший на человеческий, что я опешила.

– Что там?

Лилит сидела перед зеркалом, и в руке у нее болтались часы Юджина Гривза. Она произносила слова роли, плавно перетекавшие одно в другое и, как волны, разбивавшиеся о берег.

– Что, слава мешает ответить на стук, да?

Ответа не последовало. Взгляд у нее был пустым и стеклянным. Я закрыла за собой дверь. Эвридика прижалась ко мне, когда я прошла дальше в гримерную.

– Лилит!

– Что? – огрызнулась она, встревоженно дернувшись. – Неужели не видишь, я репетирую?

– Твои товарищи по сцене решили, что ты упала здесь замертво. Они стучались, а ты не отвечала.

Лилит нахмурилась.

– Я не слышала. Чего им от меня нужно?

– Уж точно не удовольствия от общения с тобой.

Лилит фыркнула.

– Бесполезно, Китти. Сегодня тебе не удастся вывести меня из себя. Теперь все иначе. У меня появился второй шанс. – Она с любовью погладила часы. – Иди взгляни. Вчера ты ведь не видела их вблизи? Тебе приходилось когда‑нибудь обладать чем‑то столь же удивительным?

Исполнение было мастерским, но этот черный корпус с жемчужинами напоминал траурное облачение. Мельпомена со своей дубинкой выглядела так, будто пришла по твою душу. Механизм работал громко. Тиканье этих часов пробирало до самых костей.

– Моя мама всегда говорила, что жемчуг приносит слезы.

– Не думаю, что он у нее вообще когда‑нибудь был, – парировала Лилит. – К тому же это только кстати. Трагическая актриса должна уметь плакать по команде.

Я подумала о слезах миссис Дайер.

– Все говорят, что шефу следовало подарить эти часы Энтони. Или своей жене. Это было бы уместнее.

Лилит скривилась.

– Это я ученица Юджина. Часы должны быть моими, и ничьими больше.

Я повернулась к ней спиной и подошла к гардеробу. Уж кому бы рассуждать о праве собственности, когда сама она украла мужа другой женщины.

– Это только безделушка. Почему все придают ей такое значение?

– Почему придают значение? – изумленно переспросила она. – Эти часы благословила сама Мельпомена.

Я прыснула со смеху.

– Ты ведь это не всерьез? Она всего лишь миф. Мельпомена не реальнее Джека-прыгуна [7].

– Она существует, – настаивала Лилит. – Юджин видел ее. Она приходила к нему и обучала мастерству. Чем еще ты объяснишь такой талант?

– Упорным трудом, – ответила я, доставая костюмы. – Самоотдачей. Преданностью своему делу.

– Сегодня вечером я надену часы, – заявила Лилит. – Мы подвесим их мне на пояс.

Я расправила красно-синее платье.

– Это анахронизм. Миссис Неттлз это не понравится.

– Плевать мне, что нравится миссис Неттлз.

– Тебе на всех плевать, кроме себя, – пробормотала я.

– Я буду носить их все время. Как Юджин.

Клянусь, мне было не понять, почему Лилит так хочется таскать на себе столь жуткий предмет. Обладать им еще куда ни шло, но постоянное его ношение при себе попахивало каким‑то извращением. Я тоже буду вынуждена на них смотреть. И вспоминать человека, который умирал в ужасных муках, пока эти часы висели у него на поясе.

Лилит встала, приготовившись одеваться. Сегодня она согласилась одеться без колебаний. Она даже не жаловалась на тусклый свет и мерцание газовых светильников.

– Мое время наконец пришло, – произнесла она, задыхаясь. – Ты себе не представляешь, как долго я этого ждала.

Не так уж и долго. Она была еще молода. Я стянула с нее сорочку.

– Твой дебют был вчера. Первое впечатление можно произвести всего один раз.

Лилит улыбнулась и тряхнула своими темными волосами.

– Вижу, ты мне не веришь, Китти. Но это неважно. Важны только часы. Мельпомена придет.

Глава 9

По правде говоря, в тот вечер Энтони показал себя еще лучше. Первые четыре сцены он сыграл с такой отдачей, что у меня перехватило дыхание. Каждый миг его игра отражала внутреннюю борьбу Макбета: желание исполнить пророчество о его величии и нежелание совершать убийство.

Мы с Сайласом улыбнулись друг другу за кулисами. Лилит не сомневалась, что ее посетит Мельпомена, но, возможно, муза зашла в соседнюю гримерную.

Занавес поднялся, и за ним показался замок Макбета в Инвернессе: фоном для первого появления Лилит служили канделябры, гобелены и зубчатые стены. Оркестр заиграл лейтмотив леди Макбет. И героиня вышла с противоположного конца сцены. Часы Юджина Гривза раскачивались в такт ее шагов. Никаких ощутимых изменений не произошло. Она, как всегда, произнесла первые строки своей роли, зачитав вслух письмо Макбета с пророчеством.

Вбежал посланник и сообщил леди Макбет, что приехал ее муж с королем. Коварная женщина увидела свой шанс изменить порядок престолонаследования здесь и сейчас.

Лампы прикрыли красной материей. Это случилось впервые. Лилит, видимо, попросила шефа усилить эффект своей первой важной речи. Она вышла в центр сцены, и тут задрожали голоса скрипок. Музыка проникала под самую кожу. Я чувствовала приближение чего‑то: напряжение, ожидание, словно затишье перед надвигающейся бурей.

Лилит пользовалась моментом. Ждала, чтобы глаза всех зрителей обратились на нее.

Внезапно она рухнула на колени. Сцена содрогнулась. Разведя руки в стороны, она закинула свою темноволосую голову назад.

– Придите, духи смертоносных мыслей, бесполой сделайте меня и от короны до ступней безжалостной жестокостью налейте! – Слова отдавались эхом в стропилах театра.

– В суфлерском экземпляре пьесы этого нет, – пожаловался Сайлас. – Она должна была стоять.

В оркестровой яме загремели барабаны, низко и зловеще.

– Она и музыку изменила! – раздраженно фыркнул Сайлас. – С какой стати ей это позволяют?

Я не могла ему ответить. Мое сердце билось в такт барабанному бою, а Лилит тем временем закрыла глаза и начала раскачиваться, будто в трансе.

Эта речь всегда была жуткой. Теперь же она звучала просто омерзительно, ритуально. По первым рядам партера пробежало волнение. Какая‑то дама спрятала лицо за веером.

– Припав к моим сосцам, не молоко, а желчь из них высасывайте жадно [8].

Лилит с силой прижала письмо к груди. Кто‑то ахнул. Я поняла, что на этот раз она не просто произносила роль. Лилит говорила всерьез: демоны, убийство, все ради успеха.

Глядя на то, как она купается в красном свете, я почти поверила в то, что к ней в самом деле пришла Мельпомена. Каждый удар барабана звучал как ее очередной шаг.

Лилит сотрясала дрожь. Глаза ее широко раскрылись и не мигая смотрели на балкон. Публика начала оборачиваться. Может, она увидела то, чего не видят они?

– Спустись, глухая ночь, закутайся ты темною завесой ада, чтоб острый нож мой не увидел раны и небеса не заглянули бы за темный твой покров, воскликнув: «Стой! Остановись!»

Ее голос стал хриплым. Музыка зазвучала неистово, безумно. Лилит подняла письмо Макбета к багровому свету. Затем она порвала его на куски и съела.

– Какого дьявола?! – воскликнул Сайлас.

По зрительному залу пробежала волна брезгливых возгласов. Я смотрела на происходящее, зачарованная и потрясенная. Лилит выжила из ума, но это произвело эффект: каждый зритель в огромном зале потрясенно и неотрывно смотрел на то, как она запихивает себе в рот куски разорванного письма.

Красный, как кровавая луна, фильтр убрали от ламп; кошмар закончился.

– Ну, – задыхаясь от изумления, пробормотала я, – это было… нечто.

На сцену выбежал Энтони в роли только что прибывшего Макбета. Но на него уже почти не обращали внимания. Только не после всего увиденного.

Лилит поднялась на ноги уже совсем другой. Она владела собой, в ней чувствовалось присутствие духа, какое мне довелось увидеть лишь однажды. Часы на ее талии маятником раскачивались из стороны в сторону.

Энтони на мгновенье растерял уверенность. Рядом с ней он казался хрупким смертным существом.

– Моя дражайшая любовь, – запнувшись проговорил он. – К нам едет Дункан.

Я уже поняла, что будет дальше. Она не оставит от него мокрого места.

* * *

Зал взорвался аплодисментами. Из партера летели крики «браво!», парни на балконе свистели, засунув пальцы в рот.

Благодаря Лилит это перестало быть пьесой. Это было насилие над чувствами, какой‑то лихорадочный недуг.

Под бурные овации актерский состав выходил на сцену снова и снова, но на бис вызывали леди Макбет и только ее одну.

Она стояла на авансцене с таким ошеломленным видом, будто не могла понять, что же она такого сделала. Свет прожектора был направлен на ее лицо. Она сощурилась и поднесла руку к глазам, прикрывая их от яркого света, как очнувшийся ото сна лунатик.

На ней по-прежнему была ночная сорочка из сцены «Прочь, проклятое пятно!». Лилит за что‑то зацепилась рукавом. На этом месте образовалась прореха, которую мне предстояло зашить к завтрашнему дню… Но я не могла думать о завтра. Все мои мысли были только о том, чему я стала свидетелем только что.

Мальчик вручил Лилит букет лилий. Ее мертвенно-бледная кожа блестела от пота. На моих глазах из ее правой ноздри к губам стекла капелька крови, оставляя за собой красную полосу. Я не могла отделаться от воспоминаний о том, что произошло с носившим эти часы покойным актером.

– Ей плохо, – сказала я Сайласу. – Мне кажется, она сейчас потеряет сознание.

Занавес наконец опустился. Лилит, шатаясь, ушла со сцены и всем весом повисла на мне. Меня передернуло. От нее пахло потом и какой‑то гнилью.

– Сайлас, у тебя с собой эти нюхательные соли? – спросила я, но Сайлас с обеспокоенным взглядом пятился назад, предоставив мне одной подпирать труп леди Макбет.

Кровь уже текла ручьем и капала на белую ночную сорочку. Я вытащила носовой платок и прижала к ее носу. Лилит обхватила меня за плечи. Взгляд у нее был остекленевший. Мне пришлось практически волочить ее в гримерную на себе.

Остальные актеры собрались вокруг Энтони и поздравляли его со вчерашним триумфом, но никто не подошел к Лилит. Когда я потащила ее прочь, люди испуганно зашептались, и это совсем не вязалось с бушующими по ту сторону занавеса овациями.

Что с ней произошло там, на сцене? У меня из головы никак не выходила эта картина: леди Макбет призывает демонов вселиться в нее. Было ли это своеобразным обращением к ее обожаемой Мельпомене? Что бы она ни сотворила, это подействовало. И привело меня в ужас.

При нашем появлении в гримерной Эвридика заскулила. Вместо того чтобы подбежать к хозяйке и убедиться, что все в порядке, она забилась в угол, поджав хвост.

Я опустила Лилит на стул у туалетного столика.

– Что это было, черт возьми?! – вскричала я.

Она не смогла поднять на меня взгляда; казалось, ей тяжело даже держать глаза открытыми.

Лампы замерцали.

Я могла бы уйти прочь. Сбежать от… что бы это ни было. Я уже сделала шаг по направлению к двери. Но тут оказалось, что я, как Макбет, «полна чрезмерно млека доброты».

Мне хотелось, чтобы Лилит исчезла из этого театра, но я не желала ей смерти как у Юджина Гривза.

Она покачнулась на стуле, едва не упав. Я подбежала и подхватила ее. Надо было хотя бы переодеть ее в обычную одежду.

Огоньки в лампах потрескивали. Стараясь не обращать на них внимания, я сосредоточилась на своей задаче. За вынутыми из волос Лилит шпильками потянулись выпавшие темные пряди. Помимо этого, на ее голове обнаружилась седая прядь, которую я никогда раньше не замечала… или, может быть, мне показалось из-за мерцающего света.

Я с трудом стянула ночную сорочку с ее лоснящегося от пота тела. Как же мне вывести кровавые пятна к завтрашнему вечеру? Все, что накапало из носа, и прореха на рукаве… но что это, там тоже кровь?

– Ты поранила руку! Как же это получилось?

Свет безумно замигал. Наши отражения в зеркале то появлялись, то исчезали во мраке, и от этого казалось, что мы попали под воздействие какого‑то сценического эффекта.

Лилит просто сидела и тряслась. И только после того, как я сняла с ее талии часы Юджина Гривза, она пришла в себя.

– Осторожнее с ними!

– Хорошо. Они остановились.

– Я сама их заведу, – предостерегла Лилит, вытаскивая из маленькой коробочки ключ. Но пальцы у нее слишком сильно дрожали. Я взяла у нее и ключ, и часы.

Теперь у меня было уже два жутких воспоминания, связанных с этими часами. Я провела большим пальцем по рельефной фигурке Мельпомены, и мне вспомнились ее нарисованные глаза, безразлично взирающие на меня с потолка в театре «Геликон», где испустил дух Юджин Гривз и никто не пожалел его.

Перевернув часы, я вставила ключик в отверстие. Он повернулся со скрежетом, будто ногтями царапали по грифельной доске. Сзади на корпусе оказались какие‑то слова. То была не гравировка ювелира; кто‑то неровно нацарапал их ногтем или булавкой.

Homo fuge.

Что это значит? Чье‑то имя? Латынь? Слова показались мне знакомыми. Я определенно их где‑то слышала…

– Ты видишь, Лилит? Как ты думаешь, что это означает?

Она не ответила. У нее снова пошла носом кровь.

Глава 10

Воздух стал обжигающе холодным, предвещая сезон густого печного дыма и туманов. По мере того как уходили последние осенние дни, в Лондоне ощущалась одновременно приятная и печальная атмосфера. Но для меня эта зима должна была стать лучше. В доме имелось достаточно угля, чтобы разжечь огонь пожарче. У всех нас были новые ботинки и шерстяные шарфы. Через несколько дней Берти ждала операция, которая должна была стать началом новой главы в его жизни. Моя работа нас спасла.

Когда я думала об этом, мои страхи улетучивались, как пар от дыхания на холодном воздухе. Я убеждала себя в том, что окружавшая Лилит странная аура – лишь очередная театральная иллюзия. А от меня требовалось только одевать эту женщину. Небольшая цена за благополучие семьи.

Однако после того вечера мне не очень‑то хотелось видеть Лилит снова. Я плелась на работу, оттягивая время. На углу улицы приютилась лавчонка, а в ней мужчина в потрепанном цилиндре продавал газеты, рисунки и книги. Я остановилась посмотреть. Среди прочего там нашлось несколько экземпляров газеты «Эра». Можно было бы купить один и прочитать, что пишут о зверской леди Макбет в исполнении Лилит… Но нет. Я была слишком сердита на нее за то, как она поступила с миссис Дайер. Любое хвалебное слово вызвало бы раздражение.

Ближе к «Меркурию» улицы показались мне оживленнее обычного. Мимо куда‑то спешила прислуга, чинно шагали конторские служащие в своих черных пальто и шляпах-котелках. Это было необычно. Их конторы находились в другой стороне.

Поначалу я решила, что это, видимо, из-за дорожного происшествия: перевернутая телега перегородила дорогу, и люди пошли в обход. Но чем ближе я подходила к театру, тем больше народу толпилось на тротуаре. А когда «Меркурий» со своим фронтоном наконец появился в поле моего зрения, движение на улице полностью остановилось.

От ворот билетной кассы очередь заворачивала направо и тянулась прямо вдоль улицы. Я никогда не видела ничего подобного. Толпа жаждущих напирала вперед, не особенно волнуясь из-за того, что кого‑то раздавят. Что же там было такого, в этом отзыве в «Эре»?

Работая локтями, я пробилась через толпу. Мне вслед летели угрозы, проклятия и крики «подожди своей очереди!». Появился один из билетеров в парадной форме и повесил на ворота табличку «билеты распроданы».

Раздался всеобщий возглас отчаяния. Я не хотела медлить снаружи. Эта толпа могла пойти вразнос в любой момент.

– Дайте пройти! – командовала я. – Отойдите, я здесь работаю.

Кто‑то схватил меня за рукав. Я отдернула руку, но захват оказался крепок, и меня потащило в сторону.

– Мисс. Мисс!

Я повернула голову и увидела молодого, чисто выбритого джентльмена с зеленой гвоздикой в петлице. В этой свалке он смотрелся совершенно неуместно, и его начищенные туфли быстро теряли свой блеск, потому что ему то и дело наступали на ноги.

– Что? – огрызнулась я.

– Вы правда работаете в театре?

– Да. Я опаздываю. – Я пыталась пройти дальше, но он ухватил меня за локоть второй рукой.

– Пожалуйста! Пожалуйста, скажите мне, что вы работаете с мисс Эриксон.

– Возможно, и так. А вам‑то что?

Он отпустил меня и достал розовый надушенный конверт.

– Будьте столь любезны передать ей это письмо. И… – Он облизнул губы. – Если вы могли бы раздобыть что‑нибудь из ее… хм… личных вещей. Например, чулок. Я с радостью заплачу вам двадцать фунтов.

Мои глаза полезли на лоб.

– Один чулок?

– Пятьдесят фунтов, – торопливо поправился он, одновременно делая мне знак говорить тише.

Пятьдесят фунтов! Молодой франт тронулся умом. Денег больше, чем мозгов. Я запросто могла достать чулок, и Лилит бы его даже не хватилась.

– Ждите меня возле служебного входа через полчаса, – велела ему я.

Его лицо озарилось радостью. Он снова вцепился в меня.

– Спасибо. Тысячу раз спасибо. – Он подошел слишком близко.

– Мисс Уилкокс, этот человек вам досаждает? – Возле нас возник Оскар, уперев в бока сжатые в кулаки руки. Джентльмен тут же отступил, густо покраснев.

– Я справлюсь. Он как раз уходил.

– Да. Да, я ухожу. Доброго дня. – Приподняв шляпу, он втиснулся обратно в толпу и почти тут же исчез.

Оскар проводил его взглядом. Потом он оглядел толпу людей всех возрастов, мастей и классов.

– Чтоб мне провалиться, – проговорил он. – Вы когда‑нибудь видели подобную давку?

– Это просто Бедлам [9].

– Хватайтесь за руку. Пройдем вместе. – Идти рядом с Оскаром было легче. Он был выше и шире меня, и у него хорошо получалось раздвигать локтями толпившийся народ.

– Надеюсь, такое будет не каждый день, – крикнула я сквозь гвалт голосов.

– Может, и будет. Мисс Эриксон‑то не подкачала.

Мы на секунду умолкли, обходя женщину с коляской.

– Мне ее игра не понравилась, – призналась я. – От нее мне прямо‑таки дурно сделалось.

– Да, но так ведь и было задумано, разве нет? По сюжету пьесы. Леди Макбет и должна быть отвратительной. А потом ее раскаяние в сцене «Прочь, проклятое пятно!»… Она была великолепна. Это была лучшая сыгранная сцена со времен… я даже не знаю. Может, даже лучшее из того, что я вообще видел.

Я прикусила язык. Мне было ясно, что сказала бы миссис Дайер про Оскара, этого молодого парня. Она бы сказала, что такие, как он, очарованы Лилит.

Мы протиснулись во двор. Ворота закрыли, чтобы не допустить туда шпану, но у Оскара имелся ключ.

Я вытащила руку из-под его локтя.

– Спасибо, – застенчиво сказала я. – Теперь уже дойду сама.

Он кивнул.

– Будьте осторожнее.

Мне хотелось, чтобы ему тоже нужно было в театр, но он направился к мастерской. Я встряхнулась. «Меркурий» выглядел так же, как и всегда. С прошлого вечера в облике здания ничего не изменилось… Но мне почему‑то не очень хотелось заходить. У меня было такое ощущение, будто у нас поменялось начальство и руководила нами теперь Мельпомена.

Тем утром по коридору не прошмыгнуло ни одной кошки. Казалось, что они вместе с мышами выпрыгнули с корабля. В гримерной Энтони разговор перешел на повышенные тона, а затем снова стих; похоже, он о чем‑то спорил с Сайласом. Его дверь была слегка потерта, золотая краска кое-где облезла.

При моем приближении дверь Лилит распахнулась, и из ее гримерной появился шеф, раскрасневшийся и улыбающийся. Коротко мне кивнув, он закрыл за собой дверь и зашагал в противоположном направлении.

Это привело меня в раздражение. Они теперь совершенно обнаглели. Неужели ему все равно, что его видят? Но, может быть, в гримерной были другие люди, поскольку до меня через стену доносился смех Лилит. Кто бы там с ней ни находился, он явно весьма ее забавлял.

Зато присутствие другого человека поможет мне незаметно стащить у нее чулок для того джентльмена. Пятьдесят фунтов! Больше, чем мое годовое жалованье, и без того довольно щедрое. При всей моей неприязни к Лилит, следовало отдать ей должное: она исправно платила по моим счетам. Я постучалась. В гримерной Лилит оказалась одна. Она просто сидела напротив зеркала и хохотала. Часы она повесила на зеркало, рядом со своим отражением. Минутная стрелка ползла вперед.

Лилий стало больше, чем обычно, а вдобавок к ним появились конфеты, корзины с фруктами и кипы писем. Эвридика сунула нос в баночку с турецким рахат-лукумом.

– Над чем смеемся? – поинтересовалась я.

В ответ Лилит лишь откинула голову назад и зашлась смехом пуще прежнего. Я содрогнулась. Если улица за окном была Бедламом, то Лилит – его пациенткой.

– Стало быть, тебе лучше? – Переместившись к гардеробу, я проверила костюмы. Накануне вечером я их чистила, но, должно быть, меня отвлекло кровотечение из носа Лилит. Подол фиолетовой юбки был перепачкан сажей. На платье королевы тоже что‑то виднелось – мелкий белый порошок, напоминающий пепел. Поцокав языком от досады, я принялась стряхивать грязь. Черные отметины размазались.

– Ты можешь хоть что‑нибудь оставить чистым? – ворчала я. – Чем это здесь все заляпано? Я не успею отнести все в прачечную или сшить тебе новую ночную сорочку до вечера.

– Ой, да и ладно! Ты посмотри на все это, Китти! Получилось. В самом деле получилось! – Она схватила с туалетного столика газету и помахала перед моим носом. – Ты это читала? Видела, что там пишут?

– Нет. Я видела пьесу своими глазами. Какое мне дело до того, что думают критики?

Она снова захохотала.

– Я их страшно удивила! Устроила этим старомодным журналистикам апоплектический удар. Они назвали меня неженственной, сказали, что я зубами порвала поэзию великого барда. Им следовало бы знать, что этим публику не отпугнешь.

Я повернулась к ней спиной и принялась приводить в порядок платья. Первый попавшийся мне чулок оказался шерстяным и слегка порванным. Он был не совсем чистым, но что‑то мне подсказывало, что тому чудаку так понравится даже больше. Сверху моими аккуратными стежками были вышиты инициалы «Л. Э.»; я вышила их на всех вещах Лилит, чтобы не потерялись в прачечной. И сейчас они были первейшим доказательством того, что вещь принадлежит ей.

Поморщившись, я сунула чулок в карман. Поручение не из приятных, но и Лилит была не из скромных. Я бы чувствовала себя гораздо хуже, если бы пришлось взять вещи Клементины.

– Только посмотри, что мне прислали! Духи «Риммель». Серебряные серьги, розовая кислота… Можно открывать собственный магазин.

Я закрыла гардероб и подошла посмотреть, о чем она говорит. Лилит была права: целые горы подарков. Угрызения совести отступили. Одним чулком Лилит могла со мной поделиться.

– На улице мне дали любовное письмо для тебя, – сообщила я, бросив на стол розовый конверт. – Теперь у тебя довольно поклонников. Так что можешь вернуть шефа жене.

Она отмахнулась от моих слов, вскинув голову.

– Они меня любят! Я почти жалею, что стала использовать псевдоним. Мне хочется, чтобы все увидели, каждый деревенщина, который кривился и говорил, что я не смогу. Мой дядька! Ой, мой дядька будет брызгать слюной! – Она с ликованием захлопала в ладоши. – А здесь что? Ой, маленькая записка. Как мило. – Лилит открыла конверт и захихикала. – Экая чушь. Они по уши влюбились в леди М, да? Что ни говори, а джентльменам нужна женщина с порочной душой.

– Что ж, тогда им повезло найти тебя, – хмыкнула я. Помимо аромата духов и лилий в комнате чувствовался какой‑то неприятный запах. Тухлые яйца. Сера. – Чем это воняет?

– Это газ. Вредные пары. Знаешь ли, запах может исчезнуть, если починить лампы. Ой, черт. – Ее рука опять закровоточила, и кровь стала проступать сквозь тонкую ткань дневного платья. – Я ведь и здесь так крепко забинтовала.

Похоже, под платьем у нее были сплошные бинты. Бандажи на талии, на груди, а теперь еще и на руке. Лилит, которую видела публика, не разваливалась на части только благодаря бинтам. Откровенная фальшивка.

– Как ты вообще умудрилась порезаться? – устало спросила я.

Она отвернулась.

– Насколько я знаю, во время переодевания ты меня поцарапала.

– Постарайся, чтобы к вечеру не кровоточило, хорошо? – вздохнула я. – И не заработай себе кровотечения из носа, как уж там это у тебя получается. Я не буду снова перешивать эту ночную сорочку.

Говоря о шитье, мне стоило поторопиться: я должна была изрядно поднапрячься, чтобы успеть отнести чулок тому джентльмену и на скорую руку доделать новый костюм к сроку, пусть даже в моем распоряжении имелась швейная машина.

– Дженни, подожди.

Я как вкопанная остановилась возле двери. Она еще ни разу не называла меня настоящим именем.

– Что такое?

Лилит взяла одну из обвязанных лентой коробок и протянула мне.

– Возьми. Ты была добра ко мне вчера вечером, когда мне стало нехорошо.

– Нет. Я просто выполняла свою работу.

– Ты так говоришь. Но все‑таки мне кажется, что у тебя доброе сердце.

Я смущенно затрясла головой и вышла из комнаты, так и оставив Лилит с протянутой коробкой. Возможно, она в самом деле сделала это от чистого сердца. Но это напомнило мне о выкрутасах соседки, укравшей нашего па. К тому же я слишком долго слушала миссис Дайер. Брать конфеты у ведьмы я была не намерена.

Я с большим облегчением вырвалась из приторных миазмов гримерной и зашагала к служебному входу. Мне нечасто доводилось им пользоваться, поскольку он выходил в переулок, где работники театра курили сигары и расслаблялись. В то утро мороз ослабил стоящую там вонь. Старьевщик тыкал своей палкой в гору мусора. На булыжной мостовой сверкало разбитое стекло. Здесь алчущий чулка джентльмен будет смотреться еще более неуместно.

Как раз в тот момент, когда я принялась искать его взглядом, меня коснулась чья‑то рука.

– Дженни.

Я обернулась, и улица словно понеслась навстречу мне.

Это был мой брат. Грегори.

* * *

Сначала я ощутила прилив любви. Неудержимый порыв, сформировавшийся за долгие годы. Я ненавидела себя за это; ненавидела его за то, что пробуждал во мне это чувство.

– Ты как будто привидение увидела.

Я была не в состоянии что‑нибудь сказать, но сумела поднять руку и отвесить ему пощечину.

Грег, вылупив глаза, отскочил назад.

– Ой! Ну, наверное, я это заслужил.

– Еще как заслужил! – с трудом выговорила я. – Какого черта ты сейчас здесь делаешь? Как тебе только хватило бесстыдства заявиться именно сюда?

Он пригладил рукой волосы. Грег всегда был самым красивым из нас: кудри с медным оттенком, карие глаза с золотистыми вкраплениями. Но сейчас он выглядел плохо. Ворот сальный. На подбородке темнела щетина.

– Прости, Джен. Все произошло так быстро. Не было времени попрощаться. У Джорджианы появилась возможность устроиться в Нью-Йорке, и нам пришлось сорваться.

Сила охватившей меня ярости была такова, что мне показалось, ее хватит на то, чтобы оторвать мои ноги от земли.

– Так ты думаешь, меня раздосадовало то, что ты не зашел сказать «до свидания»? Да плевать мне на твои прощания. А вот где деньги Берти? И как насчет колец мисс Филдинг?

Он зашаркал ногой по булыжникам.

– Я знаю. Прости… Я собирался обязательно все тебе вернуть.

– Это тебе не какой‑то чертов заём! Ты даже не спросил. Ты украл. В том числе у моей хозяйки! Ты хоть представляешь себе, через что мне пришлось пройти? Мне еще повезло, что я лишилась только работы. А могла ведь и в тюрьме оказаться!

– Я же сказал, извини! Я наделал ошибок. Господи, Дженни, а мне‑то каково было! Вся эта ответственность. Стать единственным мужчиной в доме в тринадцать лет! Я увидел возможность повидать хоть что‑то хорошее и воспользовался ею. Я сделал то, чего хотелось мне, в первый раз в жизни.

Мне снова захотелось его ударить.

– Ты считаешь, я должна тебя пожалеть? Все, что пережил ты, я тоже испытала сполна. Ад и проклятье, Грег! Ты предал свою семью и украл невесту у лучшего друга, а теперь ждешь, что мы примем тебя с распростертыми объятиями?

Старьевщик с интересом наблюдал за нами. Я сердито глянула на него.

Грегори ковырял ногти.

– Но, как бы то ни было, – продолжил он, – все ведь получилось только к лучшему, верно? Только посмотри на себя! Я своим ушам не поверил, когда услышал, что ты работаешь в «Меркурии». А теперь и мисс Эриксон добилась такого успеха…

Можно подумать, это его заслуга! Внутри у меня в очередной раз все упало. Грег был мне дорогим братом, мы вместе выросли, и я никогда не могла бы помыслить о том, что он способен причинить нам зло. Но я не собиралась оставаться слепой, как миссис Дайер. Я заставила себя не закрывать глаза на его предательство.

– Именно поэтому ты здесь, не так ли? Ты явился в день нашего триумфа потому, что тебе чего‑нибудь нужно. А где же Джорджиана? Зализывает раны, поскольку Лилит оказалась лучшей актрисой? Или она отправила тебя обратно в Англию, как ненужный багаж?

Грег покусывал губу.

– Не надо так. Она теперь моя жена.

Это меня удивило. Она, несомненно, опорочила свое доброе имя тем, что уехала одна с Грегом, но я не сомневалась, что актрису такое не смутит.

– Тогда ты продвинулся дальше Оскара, – с горечью ответила я.

Он оставил мои слова без внимания.

– Как остальные? Я собирался повидать их всех дома сегодня. Мне хотелось сначала поговорить с тобой наедине, но, вероятно, это было ошибкой.

Я не хотела, чтобы он ходил к детям и начал снова втираться к ним в доверие. Берти боготворил своего старшего брата, и Грег только снова обманет его доверие.

– Не получится. Мы переехали. Теперь у нас свой дом. – Это была лишь невинная ложь: мы только собирались в скором времени подыскать себе новое место. К тому же мне хотелось швырнуть это ему в лицо, показать, что мы хорошо справились без него.

– Где?

– Теперь это тебя совсем не касается.

Он сделал шаг навстречу мне.

– Проклятье, Дженни, у меня есть право видеть своих родных…

Позади нас хлопнула дверь служебного входа. Оскар.

Грег заметно побледнел. Отпечаток моей пятерни на щеке багровел живым обвинением.

– А вот и ты, Торн. Я надеялся тебя повидать.

Оскар сжал кулаки.

– У тебя еще хватает наглости.

Если от меня Грег ожидал прощения, то в отношении Оскара его оптимизм, очевидно, распространялся не так далеко. Он слегка попятился.

– Торн… Торн, ты же не настолько впечатлителен, – запинаясь проговорил он. – Ты ведь должен был это предвидеть! Ты не поддержал Джорджи, когда примой сделали Лилит… Ей было обидно, когда ты твердил, что выбор был правильный.

– То есть я тебя об этом просил, не так ли? – огрызнулся Оскар. – То, что я советовал своей невесте перейти в комический театр, дало тебе право увести ее у меня?

– Нет… Я такого не говорил.

Я скрестила руки на груди.

– Выходит, Оскару все же было виднее. Лилит стала всеобщей любимицей, а Джорджиана явно упустила свой шанс в Нью-Йорке, каким бы он ни был, раз уж ты снова здесь.

– Я не потерплю, чтобы ты оскорбляла мою жену, – произнес Грег, сдерживая дрожь в голосе.

Оскар занес руку и ударил его.

Завязалась драка. Я отскочила, теперь уже в испуге. Кто‑то из них мог получить серьезные ранения. Оскар был силен, но Грег обладал проворством. Он взял голову бывшего друга в захват.

– Прекратите! – голос Лилит прозвучал не менее властно, чем на сцене. Даже в переулке она держалась королевой. Подле нее, вздыбив шерсть на загривке, стояла Эвридика. – Вы так разгалделись, что мертвого поднимите. А люди пытаются репетировать.

Мужчин тут же как подменили; они отпрянули друг от друга и уставились на собаку.

Вот уж не думала, что когда‑нибудь обрадуюсь при виде Лилит, но сейчас это было именно так.

– Дженни, я же предупреждала тебя не ходить к служебному входу. Сюда вечно тянет таких вот неприятных типов. – Она окинула Грега презрительным взглядом. – Людей, которым здесь делать нечего. – От прикосновения хозяйки Эвридика оскалила зубы и зарычала. Зубы ее были острыми и страшными, с розовеющими на них следами рахат-лукума. – Тебе лучше убраться отсюда, – предостерегла Грега Лилит, – пока моя собака тебя не выпроводила.

Грегу не пришлось повторять дважды. Он развернулся и бросился бежать, как трус, каким он и был в действительности.

Глава 11

Возможно, я проявила малодушие, не сказав Доркас о том, что видела нашего брата. Но мы готовили Берти к поездке в больницу, обнимали его и увещевали быть храбрым мальчиком. Мне не хотелось, чтобы имя Грега произвело эффект пьяного актера, пытающегося перевести внимание на себя.

Королевская ортопедическая больница представляла собой внушительное здание из красного кирпича с белыми окнами. Доркас повела Берти в больницу, а я тем временем в волнении ходила по улице. Миссис Дайер сказала, что процедура довольно простая, но все же мне было тяжело отогнать от себя дурные мысли. Я воображала себе инфекции, всяческие несчастья и приготовилась к тому, что Берти придется ампутировать всю ногу. После всего, что произошло с нами за последний год, я никак не могла расслабиться. Мне нужно было постоянно быть начеку, готовой бороться с очередной бедой.

Наконец дверь открылась, и появился Берти, кое‑как ковыляющий при помощи Доркас. Ботинок, ортопедические скобы и шины были шире, чем обе ноги несчастного ребенка. Вид у него был бледным, но торжествующим.

– Дженни! – закричал он, сразу меня заметив. – Дженни, мне подрезали акулово сухожилие!

Улыбнувшись тому, как он это произнес, я вручила ему мешочек со сладостями.

– Разве это не замечательно? Ты очень славный мальчик. А славные мальчики получают угощение.

– Ура!

– Он вообще не жаловался, – добавила Доркас, когда Берти принялся за конфеты. – Мне и то страшней было!

Я погладила сестру по руке.

– Тебе тоже надо съесть сладенького. Сахар поможет восстановить силы.

– Можно я теперь пойду в театр? Я же смогу взобраться по ступенькам? – спросил Берти с полным ртом конфет.

Неужто я позволю нашему малышу смотреть на жуткую леди Макбет в исполнении Лилит!

– Пока еще нет. Скоро. Полагаю, тебя теперь ждет долгий путь к полному выздоровлению.

– Ему еще и упражнения надо делать, – сообщила Доркас. – Это и впрямь потребует времени, тем более что ты уже большой. Надо следить, чтобы не началась гангрена. Но доктор говорит, что все будет хорошо.

Мне защипало глаза от слез. Мысль о том, что Берти по мере взросления сможет обрести самостоятельность, приносила мне большое облегчение.

– Что ж, это хорошие новости, правда, мой мальчик? – Я подставила Берти локоть. – Давайте-ка поищем экипаж и доставим вас домой.

– Я очень устал, – согласился Берти.

Мы двинулись в сторону проезжей части, и в этот момент перед нами остановился знакомый экипаж. Пар от дыхания запряженной в него вороной лошади клубился на морозном воздухе.

Я чуть не упала, потеряв равновесие. Это был четырехколесный экипаж Дайеров.

Сияющая широкой улыбкой миссис Дайер опустила окно.

– Добрый день, Дженнифер. Отчего это у тебя такой изумленный вид? Ты же не думала, что я допущу, чтобы этот юный герой отправился домой пешком?

– Миссис Дайер… – До меня с трудом доходил смысл ее слов. – Это моя сестра Доркас. А это маленький Берти – Альберт. Я не ожидала…

Миссис Дайер подняла руку.

– Мне прекрасно известно, кто эти милые молодые люди, нет надобности представлять. Любой друг Дженнифер, мои дорогие, это и мой друг тоже. А теперь, юный Альберт, хотел бы ты отпраздновать это событие поездкой в моем экипаже?

У Берти был такой вид, будто сейчас разом наступило Рождество всех минувших лет.

– Мы, наверное, не можем… – начала я, но Джеймс, лакей, уже спустился с козел и распахнул перед нами дверцу.

Миссис Дайер дождалась, когда разложат лестницу, и спустилась на тротуар. Она была уже не в черном. На ней было пальто, плотная пышная юбка из лиловой тафты и туфли «мольер».

– Поднимайтесь. И вы, мисс Доркас, тоже. Я уверена, что ваши нервы выдержали суровое испытание.

Доркас пришла в замешательство. В экипаже уже сидели малышка Рейчел с нянькой.

– Но мы все не поместимся.

– Мы с Дженнифер пройдемся пешком. У нас есть разговор.

Я не представляла себе, как миссис Дайер собирается это сделать в своих туфлях, но, возможно, она намеревалась пройти со мной только часть пути.

Доркас взглянула на меня, ища одобрения. Я кивнула. Она забралась в экипаж, и щеки ее покрылись румянцем, как только она уселась на шикарную обивку сиденья.

Кучер щелкнул кнутом, и экипаж тронулся. Мое сердце упало. Мысль о разговоре наедине с миссис Дайер в восторг меня не приводила. Тема у нашей беседы могла быть только одна.

– Тебе придется показывать мне дорогу, Дженнифер. Я привыкла полагаться в этом деле на Лайтфута.

Я медленно пошла вперед, делая поправку на ее короткие семенящие шажки в пышной юбке. Мимо нас прогремел омнибус с рекламой какао. У проезжей части вокруг уличного кукольного театра собралась толпа ребятишек. Несколькими ярдами дальше расположилась пожилая женщина, продававшая деревянных куколок. Миссис Дайер проследила за моим взглядом и снисходительно улыбнулась.

– Ох, да благословит бог их юные сердца. У детей очень простые радости. – Я не ответила. Мое детство было далеко не радостным. – Маленький Альберт вел себя безупречно. Полагаю, большинство детей выплакали бы все слезы, пока проходили процедуру, с которой пришлось столкнуться ему.

– Да, мадам. С Берти всегда так. Он не плачет, когда этого ждешь, зато поднимает шум по пустякам. – Я ненадолго умолкла. – Мы очень вам благодарны за помощь. Особенно после всего этого… расстройства.

Она ответила только после того, как мы пере-шли улицу:

– Как видишь, я приложила все силы, чтобы сохранить хоть какое‑то подобие самообладания. Сама вынужденно превратилась в трагическую актрису. Хью и не подозревает, что я знаю его тайну. В своем неведении он совершает ошибки, а я наблюдаю за каждым его движением.

Вечно это шпионство. Только ли актерской игрой развлекала себя в печали миссис Дайер?

– Вы уже решили, как поступить в этом… затруднительном положении?

– Ночью я пробираюсь в библиотеку Хью, чтобы почитать корреспонденцию, которую он приносит домой. Я пытаюсь найти этого ребенка.

Это меня удивило.

– В самом деле? Зачем? Вы собираетесь его усыновить?

– Господи, нет! Я хочу выяснить, где он. Тратит ли муж мои средства на поддержание этого жалкого создания. Я должна располагать всей информацией прежде, чем поднять этот вопрос с ним.

Жалкое создание. Я вспомнила младенца на фотографии, кудельку его темных волос, и мои чувства смягчились. Мне было ненавистно то, что этот ребенок собой олицетворял, но, в конце концов, он был лишь малюткой, нуждающимся в заботе так же, как любой другой ребенок.

– Вины ребенка в этом нет… – попыталась напомнить я миссис Дайер.

– Я не могу воспринимать его как маленького ребенка, Дженнифер. Это угроза. Моему браку, репутации нашего театра, непосредственно Рейчел. Предположим, Хью решит составить завещание в пользу этого незаконнорожденного. Представь, что после его смерти все его деньги – которые, как ты знаешь, в большинстве своем мои – должны будут перейти не к Рейчел, а к отродью этой… этой… – Она прикрыла рот платочком.

Внутри меня терзали дурные предчувствия. Секунду назад она с обожанием смотрела на детей возле ширмы кукольного театра. Обычно миссис Дайер была сама щедрость, но как только дело касалось Лилит Эриксон или Юджина Гривза, в ней проявлялись черты некоторой фанатичности.

Повела бы я себя так же, столкнись я с потомством моего па и той женщины, которая отняла его у нас? А с ребенком Грега и Джорджианы? Я понадеялась, что нет. Но сказать наверняка я не могла.

– Это не так‑то просто, – признала я. – Даже если вы изобличите шефа, он не избавится от Лилит. Теперь ни один директор театра в Лондоне не стал бы ее увольнять.

– Нет. – Миссис Дайер тряхнула головой, и ее серьги качнулись. – Нет, дерзкая девица поставила нас в безвыходное положение, на что у нее определенно и был расчет. Каждый вечер у нас полный зал, и билеты разбирают как никогда! Потеря кассовых денег для меня бы ничего не значила, но если мы пригрозим ее уволить… Она располагает сведениями, которыми сможет нас серьезно шантажировать. Живет и дышит доказательством позора Хью. – Губы ее снова задрожали. – Я должна защитить свою семью! Должен быть способ. Какая‑то стратегия, которую мы пока не видим.

Я размышляла над сказанным. Мне вспомнилось, какой королевский вид был у Лилит в переулке и как Грег с Оскаром прекратили драку по ее команде.

– Проблема в ее таланте, ведь так? Он наделяет ее властью. Теперь люди смотрят на нее так, как никогда раньше.

– Возможно, если бы она один-два раза сыграла плохо… возможно, это рассеяло бы ее чары.

Я нахмурилась.

– Возможно. Но есть ли такая вероятность, что она может сыграть плохо?

– Может быть, ты сможешь здесь как‑то помочь. Сделать что‑нибудь такое… чтобы отделаться от нее.

Я перебирала собственные мысли в голове, как страницы пьесы. Звезда Лилит стремительно взошла после того, как у нее появились те часы. Если бы они каким‑нибудь образом пропали… Это наверняка пошатнуло бы ее уверенность.

– Может быть… – начала было я, но миссис Дайер резко остановилась.

– Придумала. Боже милостивый, Дженнифер, мне кажется, я придумала. Способ, чтобы выбить ее из седла, так сказать. Но исполнение будет зависеть от тебя.

В моей голове зазвучали тревожные звоночки.

– Выбить ее из седла? – повторила я.

– Образно говоря. Не беспокойся, я смогу все устроить. – Она вдруг засияла улыбкой. – Конечно. Конечно! И как я об этом раньше не подумала? Но это нельзя устроить немедленно. Дай-ка подумать… Надо в воскресенье. Воскресный вечер, когда театр закрыт, и вокруг никого. – Миссис Дайер просунула руку мне под локоть и зашагала с новой силой. – Эта жалкая актриска считает себя очень умной. Но «Меркурий» – мой театр. Хью – мой муж. Я – героиня этой пьесы, и мне решать, какова будет развязка.

Глава 12

Другие театры готовились ставить пантомимы и рождественские спектакли, у нас же пресловутая игра Лилит не давала упасть спросу на «Макбета». Мы по-прежнему каждое утро разворачивали у кассы разочарованных зрителей, которым не хватило билетов. Было похоже на то, что «шотландская пьеса» не сойдет с афиш по меньшей мере до Нового года.

Возможно, декорации и костюмы не были рассчитаны на такой долгий срок службы. А может быть так, что все были настолько заняты подготовкой к дневным спектаклям, что просто не успевали все привести в порядок. Но у меня создавалось впечатление, что «Меркурий» не процветает на фоне своего успеха. Чем живее и ярче оказывалось действо на сцене, тем более невзрачным становилось все остальное.

Я сидела на диване в гримерной Лилит и чистила щеткой парчовое платье королевы, как мне казалось, уже в сотый раз. У кромки подола образовались маленькие дырочки с черными краями, вроде подпалин, какие джентльмен способен случайно прожечь сигарой. Может, подол каким‑то образом коснулся рампы?

В этот вечер Лилит не смеялась. Ее внимание было приковано к часам. В непривычной тишине я слышала только жужжание и тиканье механизма.

Я внимательно присмотрелась к ее отражению и заметила, что зеркало потемнело: по краям появились черные пятна, хотя я каждый день его протирала. А за тяжелым запахом лилий по-прежнему чувствовался этот отвратительный смрад мертвечины.

Я перевела взгляд на Эвридику. Шерсть у нее была чистой, глаза ясными; было не похоже, что грязь разносила она, но тем не менее какая‑то сила уничтожала в этой комнате плоды моих нелегких трудов. Какого же дьявола здесь творилось после нашего ухода?

– Лилит, – позвала я. Ответом была тишина. Я стиснула зубы. Часто она удостаивала меня ответом только с третьей или четвертой попытки. – Лилит, нам пора одеваться.

Она сидела, опустив глаза.

– Неужели уже пора?

– Сама взгляни! Ты что, часы свои разглядываешь?

Она судорожно захлопнула крышку часов.

– Я не смотрела. Я… слушала.

– Что именно?

– Музу. И нечего воротить нос, Китти. Ты, может, считаешь, что у меня не все дома, но ведь моя вера в Мельпомену вознесла меня на такие высоты, разве нет? – Она вздохнула. – Юджин учил меня, как принимать неудачу, как с достоинством вести себя, когда освистывают, как относиться к плохим отзывам критиков. Но у нас не было ни одного урока о том, как быть с… – она махнула рукой в сторону букетов и подарков, занимавших каждый свободный клочок горизонтальных поверхностей гримерной, – со всем этим. С успехом. Он не думал, что Мельпомена призовет еще кого‑то, кроме него.

– Разве ты не можешь просто радоваться своей удаче?

– Я и радуюсь, – пробурчала она. – Но это не удача. Это судьба. Высокое призвание.

Лампы лихорадочно замигали.

– И все же этой высокой и великой актрисе кто‑то должен расчесывать волосы и застегивать платье. Не забывай об этом.

– Можно подумать, ты мне позволишь. Мельпомена может звать меня ввысь, но ты, Китти, моя сирена, тянущая обратно на землю. Ты так и не разобралась с этими лампами! Какой еще звезде приходится терпеть грозу в собственной гримерной?

Напряженное расписание начинало сказываться на внешности Лилит. Глаза у нее покраснели, кожа стала еще суше, чем раньше. Та седая прядь, что я заметила у нее намедни, сделалась толщиной с палец, и мне приходилось ее закрашивать, а на лицо наносить множество слоев грима. Если бы это был кто‑то другой, то я бы уже обеспокоилась.

Рану на ее руке возле плеча покрывали струпья. Я перестала спрашивать, как она поранилась, но эта загадка продолжала меня занимать. Это была не просто царапина, которую можно было бы получить, по неосторожности зацепившись за декорацию. Это был порез с рваными краями.

В дверь постучался мальчик. На лице Лилит будто появилась маска. Мне вспомнились слова Энтони о том, как актер превращается в персонажа; казалось, будто настоящая Лилит уже встала и вышла из комнаты.

– Сегодня я не буду смотреть, – сказала я. – Надо доделать работу.

Кивнув, она встала и быстро вышла.

Эвридика издала долгий усталый вздох. Я задержала взгляд на ней, ожидая, что она проявит признаки озорства. Ничего подобного. Что бы ни было причиной этого запаха и отметин повсюду, собака ею определенно не являлась.

Подставив стул, стоявший у туалетного столика, я забралась на него, чтобы осмотреть лампы. Они горели без мерцания, и утечек газа заметно не было. Я замерла, словно загипнотизированная танцем мягкого желтого пламени. Чего не знала Лилит, так это того, что на самом деле я не далее как сегодня днем попросила одного из фонарщиков взглянуть на лампы. Он сказал, что с ними все в порядке.

На первый взгляд, ничего странного. Тогда я доверилась обонянию. Вонь усиливалась в той части гримерной, где стоял туалетный столик, и я сунула руку за зеркало. Я могла предположить только то, что между плинтусом и мебелью застряла и издохла мышь.

Спустившись вниз, я ухватилась за туалетный столик и отодвинула его в сторону. Флаконы закачались. Моему взору впервые открылась стена за зеркалом. Я вскрикнула.

На бледно-желтых бумажных обоях виднелся нагар. Где‑то небольшие пятна в форме паука, где‑то большие, величиной с ладонь. Пожара здесь произойти не могло. Мне было бы известно. Я осторожно коснулась стены. Кое-где обои вспучились. Я прямо‑таки чувствовала, как они отслаиваются.

За стеной раздались голоса. Это была смежная стена гримерных двух ведущих актеров. И уж наверняка, если бы здесь что‑то стряслось, у Энтони было бы то же самое. Был только один способ это выяснить.

В коридоре разлеглась полосатая кошка, ее узкие зрачки следили за моими движениями. Я постучала в дверь гримерной Энтони, и оттуда высунулась напомаженная голова Сайласа.

– Лилит здесь? – прошипел он.

Я покачала головой. Не говоря ни слова, он взял меня за руку и втянул в гримерную.

Энтони стоял возле псише [10]. На нем уже был Макбетов дублет, но завязки на рукавах еще болтались.

– Ничего страшного, Сайлас. Не втягивайте в это мисс Уилкокс. Будьте другом, оставьте все как есть.

– Ничего! – словно не веря своим ушам, повторил Сайлас. – Дорогой вы мой, сколько можно терпеть? Пока она не оторвет вам руку?

– Ой, полно.

Я переводила взгляд с одного на другого.

– О чем речь?

Энтони открыл рот, но Сайлас заговорил первым.

– Ваша актриса, мисс Уилкокс, просто переходит все границы. Она взбесилась. Покажите ей, Энтони, покажите же ей, что сотворила с вами эта гадкая женщина.

Энтони потер свои впалые щеки.

– В самом деле, дружище, я бы предпочел…

Он не успел окончить фразы, поскольку костюмер схватил его за запястье и задрал рукав.

– Вот! Что вы на это скажете, мисс Уилкокс? – Мои глаза полезли на лоб. Рука Энтони была фиолетово-черной от синяков. Возле запястья красовались четыре царапины, одна из которых сочилась сукровицей. – И на второй руке то же самое.

Мне сделалось дурно при воспоминании о том, как Лилит стиснула мою руку.

– Это сделала Лилит?

Энтони нервно задвигался.

– Я сомневаюсь, что она это нарочно. В пылу игры, во время сцены… она немного увлекается.

– Это все секундное дело! Он только подбежал сообщить, что король прибыл, и она вцепилась в него и сжала, как в тисках!

Я видела, что она хватает Макбета за руки, как и полагалось по пьесе, но и помыслить не могла, что она сжимает их с такой силой.

– Будьте другом, завяжите мне рукава. Мне через секунду уже произносить следующий монолог. – Энтони замялся. – Раз уж зашло об этом, то после моих слов ко мне подходит леди М. Будет лучше, если замотаете эти места чем‑нибудь дополнительно.

– У меня есть бинты, – сказала я и бросилась за ними. Те же полоски ткани, которыми мы забинтовали рану Лилит, послужат для ран того, кому она их нанесла.

В тот момент это была безумная гонка ради того, чтобы вовремя подготовить Энтони к выходу. У меня не было времени раздумывать над тем, что я узнала, или разбираться в собственных чувствах по этому поводу. Но как только мальчик пришел за Энтони и мы с Сайласом остались в гримерной одни, я поняла, что боюсь.

Мои чувства к Лилит чуть потеплели после того, как она заставила ретироваться Грега. Злость на брата не дала мне разглядеть тревожный знак. Насколько опасна женщина, которая угрожает человеку своей собакой?

– Может, нам стоит сообщить шефу, – тихо предложила я. – Она калечит людей уже во второй раз.

– Девочка моя, он не станет и слушать ничего против нее.

– Тут… происходит что‑то странное, Сайлас. Не только с Лилит. Лампы постоянно мигают, и эти горелые отметины на стене… – Я стала осматривать стену между гримерными. С этой стороны она была чистой. Я приложила к ней ладонь и почувствовала только едва заметное тепло. – Все началось, когда шеф подарил Лилит эти часы.

– Чужое добро впрок не пойдет, – мрачно заметил Сайлас.

– Она считает, их благословила муза Мельпомена, но… как по мне, так это больше походит на проклятье. И я никогда не верила в подобные вещи.

Сайлас задумчиво пожевал нижнюю губу.

– Хм. Может, во всем этом что‑нибудь и есть. Юджин Гривз добился успеха в жизни, но его театр преследовали несчастья. Однажды на бенефисе на публику упала люстра. А потом этот бедолага нештатный актер на показе «Жемчужной нити». Запамятовал, как же его звали. Его зажало во вращающемся кресле цирюльника Суини Тодда. – Он неодобрительно поцокал языком. – Ужасное, ужасное дело.

Эти часы не просто вдохновляли трагических актеров на блестящую игру; похоже, они несли трагедию в себе.

– Сайлас, я хотела у вас кое-что спросить. Вы ведь знаете латынь?

– Да. А что?

– Что значит Homo fuge?

Мой собеседник побледнел.

– Где вы это услышали?

– Это нацарапано на задней крышке карманных часов. Мне эта фраза кажется знакомой.

– Боже милостивый. – Сайлас опустился на стул. Губы его были сжаты так плотно, что просто исчезли под усами. – Пусть это будет предупреждением для всех нас.

– Что такое, Сайлас? Что не так я сказала?

– Эти слова, мисс Уилкокс, велят бежать. Они побуждают любого смертного как можно скорее уносить ноги, пока его не постигло несчастье. Они из пьесы «Доктор Фауст». Вы ее видели? Слова, написанные кровью, появляются на руке Фауста, увещевая не заключать сделку с Мефистофелем.

У меня возникло жуткое ощущение, будто кожа на мне съеживается. Я снова мысленно оказалась на балконе театра «Геликон», и испуганный голос Филипа шептал мне в ухо: «Это все было по-настоящему, Дженни? Дьявол пришел и забрал этого человека в ад?»

– Может… может, это Юджин Гривз нацарапал эти слова на часах? Может, ему нравилась эта часть пьесы? – запинаясь, пробормотала я.

– Или, может, он предостерегал других от сделок с Мельпоменой.

Я убрала за уши выбившиеся пряди волос.

– Нет. Нет, не бывает никакой Мельпомены. Она всего лишь легенда, которую актеры рассказывают друг другу. Так же, как подкова, которой они касаются перед тем, как выйти на сцену. Это придает им уверенности.

– Милое дитя, я работаю в театре дольше, чем вы живете на этом свете. Поэтому смею вас уверить, что за всеми этими суевериями кроется гораздо больше, чем вам хотелось бы верить. Театры отличаются от других мест. Они служат порталом между нашим царством и бесчисленным множеством других.

Вероятно, важнее было не то, что это правда, а то, что в это верили актеры. Изумительное исполнение Макбета Энтони померкло и сошло на нет всего-навсего из-за того, что шеф не смог должным образом его вознаградить. Лилит вела себя так, будто была личностью неприкосновенной, только в силу своего убеждения, что ей помогает Мельпомена. Может быть, хорошая игра актера зависела от состояния его души в неменьшей степени, чем от его образования?

Я вспомнила, слова миссис Дайер о том, чтобы отделаться от Лилит. У нее могли быть свои замыслы на следующее воскресенье, но мне приходилось работать с Лилит изо дня в день. Я знала ее. И мне было ясно, что в итоге должно подействовать.

– Мне хочется забрать у нее эти часы. Это выбьет почву из-под ее ног. Она начнет играть по-другому и тогда, вероятно, немного успокоится. – Я с надеждой взглянула на Сайласа. – Тогда, возможно, Энтони вновь сможет блистать.

Глаза Сайласа вспыхнули интересом.

– Не останавливайтесь на полумерах. Если то, что вы мне сказали, правда, просто забрать часы будет недостаточно. Эта штуковина должна быть уничтожена.

Как и всегда, Сайлас зашел на шаг дальше, чем нужно. Я и думать боялась о том, что сказала бы миссис Дайер, если бы ее обожаемая реликвия оказалась уничтожена.

– Не думаю, что это возможно.

– Разве вы не можете «случайно» их разбить?

– Как? Лилит смотрит на них перед каждым выходом на сцену. – Я инстинктивно потерла запястье, почувствовав прежнюю боль от синяков. – Вы видели, что она сделала с Энтони. Если я разобью ее часы, то не смогу быть уверена, что останусь в живых и буду в состоянии рассказать, как это случилось.

Уперев локти в колени, Сайлас подпер руками подбородок.

– Конечно, – медленно произнес он, – вам уже известно о том, что шеф запланировал на завтра.

Я на секунду задумалась, припоминая.

– Фотографии?

– Кабинетные портреты [11]. Сейчас все просто с ума по ним сходят. Народу хочется обладать чем‑нибудь, связанным с нашими актерами. Там будут раздельные портреты Лилит и Энтони. Но мне достоверно известно, что шеф собирается сделать один-два снимка, где они вместе.

Я не понимала, к чему клонит разговор Сайлас. Все, о чем я могла думать, это то, что бедному Энтони после всех перенесенных от Лилит мучений снова придется стоять рядом с ней.

– Вы и я, – продолжал он, – будем рядом, следить за тем, чтобы все было идеально. Фотоаппарат обнаруживает недостатки, которых не видно на сцене. Нам придется припудривать им лица и поправлять костюмы.

– К чему вы клоните, Сайлас?

– Лилит наденет часы, но внимание ее будет направлено на камеру. Вы говорите, она смотрит на свою безделушку перед каждой сценой, однако я сомневаюсь в том, что она зайдет настолько далеко, что станет рассматривать их между снимками.

– Нет… вероятно, не станет.

– Получается, это просто выдающаяся возможность. Вы наклонитесь, совершенно резонно, чтобы поправить ей юбку, расправить подол, все что угодно. – Он изобразил эти действия, не вставая со стула. – Ловким движением руки отстегнете часы с пояса и спрячете в ладони.

Меня охватило противное, тошнотворное чувство. Смогу ли я проделать это незаметно для Лилит?

– И что потом?

– А потом, моя девочка, вы передадите их мне. Если она заметит пропажу часов, подозрение может запросто пасть на вас, но быстрый поиск покажет, что вы невиновны.

Это утешало. Хотя все равно дело казалось рискованным.

– А что дальше, вы заберете их для Энтони?

– Разумеется, нет! – Он резко вскинул голову. – Великолепие Энтони не зависит от таких эфемерных вещей, как муза. У него просто действительно есть талант. Нет, я просто сделаю вид, что иду наверх в костюмерную. А на самом деле я сделаю вот что: возьму у плотников молоток и разобью ненавистную штуковину. – Сайлас ударил кулаком по ладони.

В его устах все выглядело так просто. Может, так оно и было. Сама мысль о том, чтобы избавиться от часов и больше никогда не видеть эти выпирающие жемчужины, приносила облегчение. Миссис Дайер будет убита горем. Но под вечер того дня я осознала, что владелица театра относится к тем женщинам, что скорее предпочтут увидеть часы уничтоженными, чем в руках соперницы.

– Хорошо, – согласилась я. – Давайте сделаем это завтра.

Воздух пронзил скрежещущий визг. Я испугалась, хотя слышала его уже много раз. Крик совы. Все это, конечно, на сцене. Король Дункан лежал мертвым, а Макбет с этого момента лишался сна.

Сайлас широко улыбнулся мне.

– Это нам знак от самого «Меркурия». Завтра коварная королева падет.

Глава 13

Энтони уже попозировал для одиночных портретов. Он сидел рядом с шефом в переднем ряду партера и просматривал выборочные фотографии. На нем был голубой королевский дублет с малиновыми вставками и трико в тон, но человек на карточках был изображен лишь в разных оттенках серого, черном и белом – рассыпающийся в прах Макбет.

Настала очередь Лилит занять место на фоне декораций. Я стояла возле оркестровой ямы, сжимая рукой ошейник Эвридики. Она тявкала всякий раз, когда вспыхивал порошок.

На мой взгляд, кадр получался отличный: леди Макбет в своей пурпурной парче возлагает корону на свою голову. Но фотограф то и дело прятался за свою накидку и появлялся со вздохом.

– Почему так долго? – вопрошала Лилит, вынужденная стоять в одной позе.

– У нас не получится четкого изображения, если вы не будете стоять смирно, мадам.

– Я стою! – огрызнулась Лилит.

В воздухе начал появляться запах дыма.

Лилит вроде бы стояла застыв, как статуя или соляной столб. Мой взгляд постоянно опускался на часы, висевшие у нее где‑то в районе бедра. Я могла бы их незаметно снять. Я знала, что могла. Но все же мысль об этом приводила меня в такое же нервное состояние, какое охватывало Клементину перед выходом на сцену.

Эвридика зарычала от очередной вспышки.

– Готово? – спросила Лилит сквозь стиснутые зубы.

– Боюсь, нет, мадам. Все дело в мышцах вашего лица. Ни на одной фотопластинке нет четкости.

Сердито запыхтев, она опустила руки.

– Мистер Дайер! – прокричала она. – Мистер Дайер, это невозможно.

Шеф оторвал взгляд от фотографий Энтони.

– Что такое?

Лилит проковыляла к переднему краю сцены и резко выпростала руку в сторону фотографа.

– Я стояла не шелохнувшись, как доска, а этот парень утверждает, что фотография получается нечеткая.

– Полно, такого не может быть! – рассудительно ответил шеф. Вручив фотографии Энтони, он встал и подошел к тому месту, где на треноге стояла камера с фокусировочным мехом. – Позвольте взглянуть, что там получается?

Фотограф и его ассистент показали ему стопку забракованных фотопластинок. Я подвинулась ближе, чтобы посмотреть. Силуэт леди Макбет на снимках выглядел размытым. Изображение получалось расплывчатым по краям. Лицо двоилось, будто запечатленное во время движения.

– Нет, нет. Так точно не подойдет. – Шеф погладил свои бакенбарды. – Но виновата не мисс Эриксон. Она прекрасно знает, как нужно позировать для фотографий.

Меня осенила вдохновеннейшая мысль. Я увидела наш шанс, а то, что Лилит разволновалась, было нам только на руку.

– Сэр, возможно, – предложила я, – нам нужно немного отдохнуть от этой позы? Вы не могли бы сфотографировать Лилит и Энтони вместе? Так у нее хотя бы руки отдохнут.

Шеф не заметил, как я к нему подкралась, и удивленно обернулся.

– Ей-богу, вы правы, мисс Уилкокс. Смена положения все решит. Давайте вернемся к этому кадру позже.

Я подтолкнула ногой Эвридику.

– Вы не подержите собаку, сэр? Ей не нравится порошок. Мне нужно привести в порядок мисс Эриксон.

– Конечно, конечно. Иди сюда, девочка. Ты ведь не такая скверная, да?

Фотограф устало объяснил актерам, как следует встать. Энтони вместе с Сайласом поднялись на сцену, а я пошла вслед за ними. Сердце молотило, будто поршень.

– Тан должен стоять и глядеть вверх, навстречу судьбе. Вон туда. – Фотограф указал на правое крыло бельэтажа. – Руку можно положить на грудь, чтобы подчеркнуть больную совесть. Леди льнет к его плечу. К левому плечу, мадам. Она лукава… тихо подбирается, чтоб нашептать свои губительные мысли.

– Ну как же, понимаю, – пробормотала Лилит. – А человек, который совершает убийство, совсем невинен, бедняжка.

– Подождите, – прохрипела я. Мне перехватило горло. Там, на сцене, где софиты пекли голову, я почувствовала себя уличенной. – Лицо не гладкое, и шлейф сминается.

– Да, да, позвольте нам поработать! Вы же не будете снимать эти чучела? – Сайлас протиснулся вперед и, как курица-наседка, засуетился возле Энтони, нанося еще больше пудры на его и без того бледную кожу.

Мне не нужно было даже притрагиваться к Лилит: она с головы до пят являла собой образ королевы-убийцы. Но я все равно пригладила ей волосы и подкрасила губы, все это время избегая смотреть ей в глаза.

Энтони расставил ноги и стоял, как ему велели, подняв свой благородный подбородок. Одна его рука покоилась на ножнах, вторая на сердце. Лилит прислонилась к его плечу.

Чувствуя дурноту, я наклонилась и встряхнула ее юбки. Несмотря на то что в зрительном зале никого не было, у меня создавалось впечатление, что на меня смотрят. Рука не дрогнула; мне удалось отцепить часы одним быстрым движением.

Я поднялась слишком быстро, и кровь прилила к моей голове, но уже через мгновенье рядом оказался Сайлас и сжал часы в своей ладони. Я ждала, что Лилит сейчас завизжит или шеф поднимет шум, однако же она стояла в своей позе, а он продолжал сюсюкать с собакой.

Мы вместе с Сайласом шмыгнули за кулисы. Его торжествующая улыбка сияла в полутьме. Конечно, в какой‑то момент Лилит неминуемо заметит пропажу, и тогда разверзнется ад. Но пока что мы были победителями.

Фотограф сделал не меньше трех снимков. И тогда Сайлас издал драматический вздох, не хуже любого актера.

– Нет! – вскричал он, выходя на сцену. – Чего‑то не хватает. Какой‑то существенной детали. У леди М в руке должен быть кинжал.

Лилит простонала.

– Во имя всего святого. Мистер Дайер!

Шеф склонил голову набок.

– В общем‑то, мисс Эриксон, мне кажется, он прав. От такого образа будет захватывать дух: кинжал, прижатый к его щеке. Мы можем ненадолго прерваться?

Энтони сглотнул. Я догадывалась, о чем он подумал, но кинжалы были не острые. Лилит со стоном от него отлепилась. Я с ужасом ждала, что она посмотрит вниз или, сделав какое‑то движение, поймет, что ее пояс стал легче.

– Он наверху, в костюмерной – я его полировал. Вернусь в мгновенье ока. – Сайлас подмигнул мне и исчез за кулисами с другой стороны. Мне было слышно, как под его весом скрипит лестница.

Я быстро спустилась со сцены и забрала у шефа Эвридику.

– Спасибо, сэр. Теперь я сама.

Эвридика в немом укоре подняла на меня свои глаза. Животные умные; она, несомненно, почувствовала мое предательство.

Фотограф яростно протер линзы своей камеры.

– Что такое, приятель? – спросил шеф.

– Прошу прощения, сэр. Раньше у меня такого никогда не было. Тут какая‑то рябь.

– Это нелепо! Ваша камера неисправна. Сначала снимает нечетко, теперь делает пятна. У вас есть другая?

Сайласа не было всего минуту или две. Мне это время показалось вечностью. Мне ужасно хотелось убедиться, что дело сделано, что часы разбиты на мелкие кусочки. Куда же он подевался? Дошел ли он до костюмерной?

На сцене Лилит, положив руки на бедра, слушала, как фотограф препирается с шефом.

– С меня довольно этого вздора, – перебила она. – Мы столько часов здесь стоим.

– Я все улажу, мисс Эриксон, – пообещал шеф.

– Нет, покажите мне. Покажите, где я якобы делаю неверно. – Она размашистым шагом подошла к нам. Мое сердце замерло в груди. Сейчас она, конечно же, заметит, что часы не бьются по бедру.

Но она, не останавливаясь, промчалась мимо нас с Эвридикой. Ее голова исчезла под накидкой.

– Вот! – Ее голос доносился приглушенно. – Я не размазана. Какие‑то пятна видны, но силуэт четкий. Я все время стояла правильно. – Она умолкла, по-прежнему оставаясь под накидкой. Больно уж тихо. – Подождите-ка. Я не вижу… Где мои часы?

В этот момент и раздался вопль Сайласа.

Его крик разнесся по колосникам и ворвался в зрительный зал. Я посмотрела наверх, но ничего не увидела: веревки и шкивы были окутаны полумраком.

Тишина затягивалась.

– Дружище! – прокричал Энтони не без тревоги в голосе. – У тебя все в порядке?

В ответ заскрежетала лебедка. Что‑то стремительно падало вниз. Через мгновенье ока этот предмет ударился о сцену с такой силой, что открылся люк.

Энтони отскочил в сторону. Эвридика, залаяв, вырвала поводок у меня из рук.

Шеф бросился на сцену и замер у открытого люка, как плакальщик над могилой.

– Боже правый!

Способность здраво мыслить покинула меня; я представила себе, что Мельпомена застала Сайласа врасплох и побила своей дубинкой.

В зрительном зале водворился полный хаос. До меня из подвала под сценой доносились крики и топот шагов.

Придя в себя, Энтони подбежал к люку.

– Сайлас! – Шеф вцепился в него, не давая заглянуть в люк. – Сайлас!

Этого не могло быть. Я поспешила к той стороне сцены, где располагалась лестница в подвал. От подъемного барабана лебедки бежали люди. В свете фонарей было видно, что их лица бледны от ужаса.

Кровь была веером разбрызгана по полу. В центре, подергиваясь, лежал Сайлас, и череп на его затылке был расколот, как яичная скорлупа. Его ноги были неестественно выгнуты.

Все это было не похоже на явь. Это не могло быть явью. Просто сценический эффект.

– Нет! – Я подбежала к нему, чтобы помочь, но ему уже не помогли бы никакие бинты. Сайлас издавал булькающие звуки и стонал, кровь изливалась из него потоками. – Сайлас, что произошло?

У него не получилось мне сказать.

Никто не смог этого вынести. Сквозь юбки я почувствовала тепло и поняла, что мой друг умрет через считаные минуты. Я взяла его руку. Она была неподатлива и клешней сжимала часы Лилит.

Глаза Сайласа смотрели на меня умоляюще, но губы отказывались ему повиноваться, и когда я нагнулась к нему, то услышала лишь его последний вздох.

– Нет, – зарыдала я. – Пожалуйста, нет.

Подошли люди и начали меня оттаскивать.

– Идемте, мисс. Вы уже ничем не поможете.

– Я не хочу его оставлять!

– Лучше не трогайте его. Нам нужно позвать полицейских, мисс.

Показался нос Эвридики, просунувшийся возле моих ног. На короткий миг я подумала, что животное хочет меня пожалеть. Но собака Лилит потрусила к изувеченному телу Сайласа, и обагрив лапы, принялась спокойно лакать его кровь.

Глава 14

Коронер [12] производил дознание в местном пабе. В обстоятельствах смерти Сайласа разбирались там, где разило пивом и табачным дымом, в то время как его тело лежало по соседству в бильярдной. Мы приложили все силы, чтобы привести его в порядок для показа жюри коронера и журналистам, но лица людей все равно зеленели при виде тела. Это было несправедливо. При жизни Сайлас был первым щеголем.

Мы как свидетели плечом к плечу сидели за круглым столом, покрытым круглыми отметинами от влажных донышек бокалов. Без наводящих лоск рук Сайласа Энтони выглядел неопрятно: волосы неаккуратно напомажены, шейный платок перекосился. Он сжимал в руке носовой платок с черной окантовкой, но не утирал катящихся по щекам слез. Я обнаружила, что не могу плакать после эмоционального взрыва в самом начале. В моей голове образовался целый клубок вопросов, на которые нужно было ответить прежде, чем я смогла бы начать горевать.

Дознание почти ничего не прояснило. На мостике повреждений не имелось, перила были целы, и ничто не указывало на возможную причину его падения. В тот момент рядом не оказалось ни единой живой души, и никто не видел, что произошло.

А что им могла сообщить я? Что однажды вслух произнесла слово «Макбет» и трижды не обернулась вокруг себя? Что Сайлас умер с проклятыми часами в руке? Это было чушью, и я это понимала. Однако внутренний голос нашептывал, что все эти факты имели отношение к делу.

Это Лилит подняла на допросе вопрос о часах, хоть и подошла к нему с неожиданной стороны. Она непринужденно развалилась на стуле, будто произошедшее не представляло для нее особенного интереса.

– Вы записали в показаниях, что этот несчастный… Как бы это сказать? – Она потерла подбородок. – Что в момент смерти он незаконно владел моей собственностью? Я не пытаюсь таким образом очернить его личность. Но это может быть важно. Если покойный имел склонность к мелкому воровству, то мог и врагов себе нажить.

Энтони встал из-за стола и вышел из зала.

Стыд тяжким грузом лег мне на плечи. Это я придумала украсть часы, однако всю вину взял на себя Сайлас, хоть и посмертно. Мне почему‑то казалось, что я обошлась с ним так же, как поступил со мной Грег.

За стол вернулась Лилит. Она беззастенчиво вытащила из кармана свою безделушку и принялась ласково поглаживать. На ониксовом корпусе часов не осталось ни щербинки, ни царапинки. Лилит просто стерла с них кровь Сайласа и забрала себе.

Рассмотрев дело меньше чем за час, жюри вынесло заключение о смерти в результате несчастного случая. «Меркурий» не обвинялся в халатности. По мнению членов жюри, Сайлас, до этого десятилетиями благополучно взбиравшийся в костюмерную, споткнулся и разбился насмерть по неосторожности.

Такой итог не устроил никого. Но что еще могло выяснить жюри коронера?

Шеф подался вперед, обращаясь к нашему тесному кружку, собравшемуся вокруг стола:

– Это был тяжелый день. Давайте снова соберемся внизу и поднимем бокалы в память о Сайласе.

Мы побрели вниз по лестнице, а потом свернули налево, в главный зал – помещение с облицовкой красного дерева, латунными светильниками и матовыми стеклами. Я чувствовала себя слишком дерзкой и веселой, будто наверху не лежал разваливающийся на куски труп.

Люди останавливались, чтобы посмотреть на проходящую мимо Лилит. Отовсюду неслись перешептывания: «Это она?», «Смотрите, кто идет!».Она делала вид, что не слышит, и лишь улыбалась своей манящей улыбкой. У меня чесались руки сбить эту улыбку с ее лица.

Весь остальной театральный люд уже собрался там. Они не видели произошедшего, но захотели прийти из уважения. Миссис Дайер сидела на маленьком диванчике и беседовала с Клементиной. На ней снова было все черное.

Я редко видела миссис Дайер и Лилит в одной комнате. Мне было интересно, как же они себя поведут, но каждая, по-видимому, была рада игнорировать присутствие соперницы и вела себя так, будто той и не существует вовсе.

Миссис Неттлз стояла возле бара. Ее золотисто-каштановые волосы покрывала шляпка. Она заказывала херес, но, увидев меня, попросила два.

– Судя по вашему виду, вы не откажетесь, мисс Уилкокс.

Я с благодарностью приняла бокал. Сладкий насыщенный вкус хереса встряхнул мои чувства, что было мне крайне необходимо.

Миссис Неттлз покачала головой.

– Бедный Сайлас. Мы столько проработали вместе. Я и помыслить не могла, что у него будет такой конец! Вечно жаловалась на его маленькие причуды и капризы, но я его любила.

– Он это знал, миссис Неттлз. Он считал вас настоящим другом.

Легко было говорить утешительные слова другим – я занималась этим бо́льшую часть жизни, – однако про себя я переживала все заново. Мог ли на колосниках находиться кто‑то еще, кто столкнул Сайласа с мостика? Тот, кто сбежал прежде, чем его заметили? Это выглядело единственным логическим объяснением, хотя едва ли можно было назвать утешительной мысль о том, что в «Меркурии» завелся убийца. Да и кому понадобилось бы убивать Сайласа?

Я глянула на Энтони, забившегося в угол за заставленным пустыми бокалами столом.

– Бедный мистер Фрост. Он как будто руки лишился. Они были так близки, ведь правда? Даже несмотря на разницу в возрасте.

– Да, – осторожно ответила миссис Неттлз.

– Я не могу себе представить такой же дружбы с Лилит.

Миссис Неттлз поболтала херес в бокале.

– Там было… возможно… несколько больше, чем дружба. – Она быстро посмотрела наверх. – Ты ведь ничего не расскажешь?

Я уставилась на нее разинув рот.

– Нет. Нет, разумеется, не расскажу. Это не мое дело.

Она кивнула.

Теперь, мне показалось, все обретало смысл. А утрата Энтони становилась еще невыносимее. Была ли в том моя вина?

Покачивая бокалами с хересом, мы вышли из бара и заняли столик возле дивана. Шеф теперь стоял за стулом своей жены. Лилит отошла чуть в сторону.

– Я объявил о том, что «Меркурий» покроет все расходы на похороны, – говорил шеф. – Надеюсь, я поступил правильно, дорогая.

– Идеально. Ни о чем другом я бы и слышать не пожелала. Сайлас заслуживает самого лучшего. Денег мы не пожалеем. Я все устрою.

Мы с миссис Неттлз обменялись улыбками. Ему бы это понравилось. Сайлас всегда любил все красивое.

– Возможно, Энтони Фрост захочет все организовать сам, – возразил шеф. – У Сайласа не было семьи. Они с мистером Фростом были как братья.

– Фи! – Миссис Дайер махнула рукой в черной перчатке. – Ты только посмотри на беднягу, Хью. Он не в состоянии организовать даже собственный галстук.

– Что еще важнее, – вмешалась Лилит, – как он будет играть Макбета?

Миссис Дайер пригубила напиток, будто ничего не слышала. Но сидевшая подле нее Клементина обернулась на шефа.

– Об этом ведь речи не идет?

Театр был закрыт всего несколько дней на время расследования. Дознание хотели провести как можно скорее, пока тело не начало разлагаться.

– Нет, – с трудом выговорил шеф. – Нет, пока придется задействовать дублера. Мистеру Фросту нужен отпуск.

– Дублер, – презрительно повторила Лилит. – У него нет и восьмой части мастерства Энтони.

Впервые я услышала от нее слова, относящиеся не к собственному таланту, а к чьему‑то еще.

– Мало кто обладает таким даром, но мы все равно должны открыться. Отмененные спектакли обошлись мне в кругленькую сумму.

Миссис Дайер раздраженно дернулась. В действительности деньги были ее.

– Конечно, мы должны открыться! – воскликнула Лилит. – Мы потеряли время. Дань уважения – это, конечно, очень хорошо, но тем, что мы не сможем поставить пьесу, человека не вернуть.

Миссис Неттлз сжала в руке бокал. Даже шеф казался неприятно удивленным.

– Публика придет посмотреть на вас, мисс Эриксон, – примирительным тоном сказал он. – Не столь уж важно, кто играет рядом с вами.

– Это важно для меня.

Миссис Дайер спокойно поднялась на ноги.

– Ладно, дорогой, – произнесла она, обращаясь к мужу. – Ты лучше справишься с этими делами. Дай мне знать, на какой день планируется возобновление показа и чем я могу помочь в организации похорон. Я к твоим услугам.

Ее поведение было мне понятно: она выставляла себя доброжелательной и рассудительной женой рядом со своенравной любовницей. И это окупилось; уходя, она, несомненно, выглядела лучшей из них двоих.

Миссис Дайер подошла к нашему столу.

– Миссис Неттлз. Мисс Уилкокс. – Ее лицо участливо сморщилось. – Соболезную вашей утрате.

Мы обе пробормотали «спасибо, мадам», глядя в свои бокалы.

– Мисс Уилкокс, боюсь, это печальное событие должно положить конец нашему маленькому делу, которое мы обсуждали. Но в остальном, будьте уверены, вы можете полностью располагать моим вниманием, как только «Меркурий» снова откроется.

Значит, она по-прежнему лелеяла свой план. Хорошо. Мы проучим Лилит за столь пренебрежительное отношение к гибели Сайласа. Как бы мне хотелось, чтобы она вместе со своими часами оказалась подальше от театра!

– Буду ждать ваших распоряжений, миссис Дайер.

– Прекрасно. – Потрепав меня по плечу, она повернулась и снова заняла свое место рядом с Клементиной на диване.

– О чем шла речь? – поинтересовалась миссис Неттлз.

Я не ответила. Меня пристально разглядывала Лилит, и ее холодные глаза пригвоздили меня к стулу, как два острых кинжала.

Глава 15

Миссис Дайер вызвала меня скорее, чем я ожидала, спустя всего неделю после воскресенья, на которое мы изначально договаривались. Возможно, нам и следовало действовать, пока не сдали нервы. Окажись у меня в распоряжении чересчур много времени на размышления, я могла бы забеспокоиться, что любая попытка борьбы против Лилит обречена закончиться чьей‑нибудь смертью.

Я в тревоге стояла у окна и ждала прибытия экипажа. Внутри у меня все ходило ходуном, как в бочонке с угрями.

– Что это за люди – заставляют тебя работать в воскресенье. – Доркас с Филипом сидели за столом друг напротив друга и играли в карты.

– Это не совсем работа. Тут все сложно.

Филип посмотрел на карты в руке и сделал ход. Лицо его было мрачно.

– Это имеет какое‑то отношение к тому человеку, что погиб в театре?

Я глянула на Берти, который делал свои упражнения в углу. Мне пришлось постараться, чтобы смягчить обстоятельства смерти Сайласа ради домашних, но от газетных заметок и слухов было не спрятаться.

– Да, связано, – солгала я. – Мы производим дополнительную проверку безопасности. Принимаем меры, чтобы завтра на спектакле все было хорошо.

– Но кто примет меры, чтобы обеспечить безопасность тебе? – спросил Филип.

То был хороший вопрос. Я собралась с силами, чтобы не дать ему выбить меня из колеи.

– Миссис Дайер обо мне позаботится. Я должна помочь ей после всего, что она для нас сделала. Она не только вылечила ногу Берти, но еще и дом для нас подыскивает. У таких богатых леди есть связи. Им стоит угождать.

Доркас положила карту на стол.

– И все‑таки я считаю, что ты заслуживаешь отдыха в воскресенье. С тебя довольно уже того, что приходится одевать эту ненавистную тебе актрису.

Я улыбнулась и сказала, что это не имеет никакого значения. Было время, когда я делилась с Доркас секретами, но как объяснить ей все, что творится в театре? Она никогда не слышала о Мельпомене или проклятии Макбета, и вообще после «Доктора Фауста» пьесами она не сильно интересовалась. Как только у меня возникало желание довериться ей, слова, как сахар, таяли на языке.

Наконец сквозь мутное стекло замаячили огни. Подкатил экипаж, сверкая фонарями.

Я схватила плащ и шляпку.

– Ладно, мне пора. – Я быстро, едва касаясь губами щек, поцеловала на прощание всех по очереди.

Миссис Дайер сидела в карете и встретила меня улыбкой, как у легкомысленной девчонки.

– Наконец время пришло! Вот, погрейся о горячий кирпичик. На улице прохладно, но звезды сияют ярко. Они благословляют наше предприятие.

Я с благодарностью поставила ноги на кирпич. Она была права: было холодно.

– И в чем именно заключается наше предприятие, миссис Дайер?

Она дотронулась пальцем до кончика носа.

– Все станет ясно. Лайтфуту дано распоряжение остановиться у дома одного моего друга возле Чаринг-Кросс. Я надеюсь, ты не возражаешь против короткой прогулки пешком до «Меркурия»? Мне показалось, будет лучше, чтобы прислуга ничего не знала. Для них и для Хью мы поехали на филантропическое собрание.

Она любит сочинять сказки, напомнила я себе. Это еще не значит, что миссис Дайер замыслила нечто настолько худое, что ей требуется алиби.

Совершить диверсию просто, если в этом замешана сама владелица театра. Миссис Дайер вставила ключ в скважину двери, ведущей в главное фойе театра, и я впервые в жизни прошла в «Меркурий» как благородный человек. Я не была в театре с тех пор, как две недели назад погиб Сайлас. Пустой театр выглядел совсем по-другому. Все обитающие там мечты и фантазии уснули. Я чувствовала их и то, как они пропитывают собой атмосферу, ждут своего часа и наблюдают за нами.

Наши туфли стучали по паркету фойе. Доски паркета казались грязными, но, возможно, это были всего лишь тени.

– Ты что‑нибудь видишь? – шепнула миссис Дайер. Даже шепот разлетелся в пустоте эхом.

– С трудом.

– Свет зажигать нельзя, люди заметят. Пойду принесу фонари. Держись подальше от окон. – Она прошла за билетную кассу в кабинет, оставив меня одну.

Передо мной поднималась раздвоенная лестница, и ее металлические перила тянулись вверх, походя в темноте на ветви дерева. Люстра слегка позвякивала. Наверное, в окна дул ветер и шевелил подвески. В воздухе ощущался какой‑то странный привкус, будто его приправили углем, хотя здесь не могло быть ничего подобного, только пыль. Разглядывая величественное строение, я поняла, что оно своей величавостью напоминает мне мавзолей.

На мои ноги упал луч света. Появилась миссис Дайер с двумя фонарями.

– Возьми. – Она подала мне один. Из-за падавших на ее лицо теней оно выглядело осунувшимся. – Так, теперь покажи, где хранятся костюмы Лилит.

– У нее в гримерной.

– Прекрасно. Тогда идем.

По моей шее стекла капелька пота, хотя в театре было жутко холодно. Слишком мало времени прошло после смерти Сайласа, я была не готова к приходу сюда.

Мы тихо пробрались в гримерную Лилит и закашлялись от стоявшей там вони. Лилии завяли. Я направила свет фонаря на стену за туалетным столиком; черные пятна сделались еще больше, разъев бумажные обои.

– Придется заняться этим в коридоре, – решила миссис Дайер, прижав к носу скомканный носовой платок. – Они должны уловить запах трав. Неси костюмы Лилит.

– Я не совсем понимаю, мадам.

– Кошки. Мы пустим на ее костюмы кошек.

– Но… у нее ведь от них лихорадка.

– Не в такой степени, – подчеркнула миссис Дайер. – Если бы это было так, она бы вообще не смогла работать в этом театре. Наша цель причинить ей неудобство. Полностью отвлечь ее от актерской игры.

Я вспомнила, как вела себя Лилит в баре, как скверно при всех отзывалась о Сайласе, сказав, что из-за него театр закрывать не нужно. Подумала о маленькой Рейчел, оказавшейся в ловушке между родителями. О темноволосом младенце, которого Лилит, по-видимому, бросила. Угрызения совести ослабли, а потом и вовсе сошли на нет.

– Одну минуту.

Петли скрипнули, когда я открывала дверцы гардероба. Я посветила фонарем на парчу, сливовую юбку плиссе и платье с пристяжными рукавами. Сотворить с ними какое‑то темное дело было сродни святотатству. Потом увидела ночную сорочку, которую наскоро перешивала после того, как первая оказалась залита кровью. Я сгребла все это руками и вышла в коридор к миссис Дайер.

– Только этот, – уточнила я, белой звездой раскладывая костюм на полу. – Это для ее последней сцены. «Прочь, проклятое пятно». Все говорят, это ее лучшая сцена. Если уж портить, то его. И если она почувствует себя плохо, это не повлияет на пьесу.

– Очень разумно. Предположим, это подействует. Не нужно ли для должного эффекта больше времени? Я не хочу, чтобы эта прогулка оказалась впустую.

– Это подействует. – Я произнесла это с куда большей уверенностью, чем чувствовала на самом деле. Сайлас тоже был вполне уверен, что наш план уничтожить часы подействует.

– Очень хорошо. – Миссис Дайер достала какой‑то сверток и начала чем‑то посыпать ночную сорочку. Вскоре ткань была сплошь усыпана мелкими комочками.

– Что это?

– Корень валерианы из семейства губоцветных. – Миссис Дайер постучала по перевернутому свертку, опустошив его. – Ты увидишь, как он действует. Только подожди. – Она почмокала губами. – Сюда, кис-кис-кис.

Наплыв начался постепенно. В конце коридора появились два ярких, отражающих свет пятнышка. Послышалось мяуканье, затем шипение.

В темноте двигалось множество маленьких огоньков. На нас двигалась сказочная процессия.

Первой подошла полосатая кошка с острыми белыми зубами. За ней по пятам бежал черно-белый кот, за которым крался серый.

Я и не думала, что в театре живет столько кошек. Они словно залили собой платье Лилит и принялись исступленно кататься и извиваться на нем. Коридор гудел от низкого, резонирующего мурлыканья.

– Хорошие котики, – тихонько пропела миссис Дайер. – Хорошие, хорошие котики.

В свете лампы ее глаза сияли необыкновенно яркой зеленью. На миг мое сердце сжалось от дурного предчувствия. Я видела перед собой женщину с красными губами, которая разбрасывала травы и командовала армией кошек.

Будь это сценой из пьесы, я бы с первого взгляда определила, что она настоящая ведьма.

* * *

Лилит скучала по сцене. В первый вечер после открытия она играла с таким надрывом, что было почти больно смотреть. Шеф оказался прав, когда сказал, что, если Энтони заменит дублер, это будет не так уж важно. Вообще ничто не имело значения, если на сцену выходила Лилит.

Мы с ней ворвались в гримерную сразу после сцены с призраком Банко. Она еще оставалась леди Макбет. У нее могло быть бледнокожее лицо Лилит и ее тело, но в комнате определенно стояла героиня пьесы.

– Расшнуруй меня, – приказала она.

Следующий костюм был последним, той самой подпорченной ночной сорочкой. Я сложила руки.

– Тебе не потребуется выходить до пятого акта. Времени еще много.

– Я сказала, расшнуруй. Я не спрашиваю твоего мнения.

А вдруг реакция начнется сразу? Это разрушило бы план миссис Дайер; гнев охватит ее не на сцене, и она успеет взять себя в руки. Или вдруг ее сенная лихорадка окажется сильнее, чем мы предполагали? Что, если я окажусь здесь наедине с женщиной в тяжелом состоянии? Лучше бы миссис Дайер не поручала мне всего этого.

– Ты оглохла?

Я нехотя подошла и начала развязывать узел у нее на пояснице. Я решила тянуть время, насколько возможно. Лилит сопела и пыхтела от досады. От нетерпения ее била дрожь, будто она могла удовлетворить свой голод только на сцене, будто жила одним Шекспиром.

– Поторопись.

Если во мне и оставались остатки раскаяния, то она делала все возможное, чтобы их подавить. Я развела в стороны декоративные вставки на платье, за которыми сквозь узор кружева виднелись белая сорочка и корсет. Затем я обошла Лилит вокруг и, встав спереди и взявшись за лиф, принялась стягивать его с ее плеч и рук.

Платье поддавалось тяжелее, чем обычно. Ткань отходила с влажным, чавкающим звуком. И тут я заметила на корсете бурые пятна.

Я в ужасе обомлела.

– Теперь юбку! – требовала она.

– Лилит, у тебя кровь.

– Что? – Она опустила глаза вниз.

– У тебя… идет кровь из сосков. – Пол заколыхался у меня под ногами. У меня не было мочи снова смотреть на кровь, только не так скоро после смерти Сайласа.

– Черт. Черт, черт! – Она стала хлопать себя по груди. – Принеси мои бинты.

Мне никогда не доводилось видеть ничего подобного. Борясь с подступающей тошнотой, я сделала, как велела Лилит, и постаралась не смотреть, пока она оборачивала вокруг себя бинты. Меня не покидали воспоминания о том, как Лилит описала миссис Дайер. Неестественная. Не по-женски странная. Женщина, груди которой истекали не молоком, а кровью.

– Неси ночную сорочку.

– Но… – начала я.

– Неси!

Вся дрожа, я подошла к гардеробу. Петли снова недовольно скрипнули. Когда я достала костюм, Эвридика принюхалась. Она, должно быть, уловила кошачий запах.

– Положи сюда на диван и оставь меня, – приказала Лилит, все еще продолжая возиться со своим корсетом.

Я поколебалась.

– Разве тебе не потребуется помощь?

– Я не позволю тебе вытирать мне грудь. Такого унижения я не потерплю. Убирайся сейчас же. Ну-ка, марш! – Она замахала на меня рукой, выгоняя. – Оставь мне хоть крупицу достоинства.

Я была рада уйти прочь от запаха крови. Эвридика проводила меня мрачным взглядом своих полных недоверия темно-карих глаз.

Мне в голову пришла шальная мысль, не спрятаться ли в зеленом зале, но, если Лилит станет плохо на сцене, мое отсутствие может показаться подозрительным. Я должна быть там, наготове, что бы ни произошло дальше. Когда я шла к кулисам, внутри у меня все сжималось и трепетало от страха. Лилит уже была нездорова. Что, если реакция пошла, когда рядом никого не было?

Дело сделано, уже ничего не исправить. И не остается никакого другого выхода, кроме как наблюдать за тем, как все пойдет.

Оказавшись за кулисами, я увидела, что лампы на металлической лестнице покачиваются. Там находился Оскар. Вид его привычного рабочего костюма успокаивал; хоть что‑то простое и настоящее среди окружавшего меня безумия.

– Это вы, мисс Уилкокс? Разве вам уже пора возвращаться к работе? Мне сказали, вы присутствовали, когда… когда это случилось.

Я проглотила образовавшийся в горле комок. Душа Сайласа покинула тело как раз на том месте, где мы стояли. Я почему‑то постоянно ждала, что он снова в любой момент бросится с колосников головой вниз.

– Да, присутствовала. Это было ужасно, Оскар. Даже хуже, чем Юджин Гривз… Не представляю, каково ему было.

– Весь мостик целиком заменили, – успокоил он меня. – Явных повреждений не было, но дерево кое-где было подточено насекомыми. Теперь здесь безопасно.

Я покачала головой. Меня по-прежнему не отпускало впечатление, что Сайласа кто‑то толкнул.

– Даже не знаю, как смогу заставить себя снова туда подняться.

Оскар коснулся моей руки.

– Подождите до завтрашнего утра. Поднимемся туда вместе, на первый раз. Вот увидите, что волноваться нет причин.

Это было любезно с его стороны. Такого отношения я могла ожидать от человека, которого знала в качестве друга Грега. Я была настолько занята, что мы с ним так и не обсудили случайную встречу с Грегом или то, как Оскар воспринял новость о том, что его бывшая невеста вышла замуж. А стоило. Нам обоим нужно было кому‑то довериться. Оскар мог понять то, чем я не могла поделиться с Доркас. Однако у меня были сомнения относительно того, что он правильно воспримет причину моего появления здесь сегодня.

Все было готово к сцене пятого акта. Гобелены и канделябр изображали комнату в замке Макбета. Двое актеров, переодетых врачом и придворной дамой, вышли на сцену и справились о лунатизме леди Макбет.

Мне не удавалось сосредоточиться на их словах. Я волновалась, как страдавшая боязнью сцены Клементина в ожидании своего выхода.

– Смотрите, вот она идет!

В оркестре заливалась скрипка. Мой взгляд метнулся к другому краю сцены, откуда должна была появиться Лилит.

Там никого не было.

Я выбранилась про себя. Она никогда не пропускала своего выхода.

Актриса, исполнявшая роль придворной дамы, заволновалась, но была вынуждена продолжать:

– Ее обычная манера; и жизнью вам клянусь, что крепко спит.

За кулисами так ничего и не шелохнулось. В партере послышался ропот.

Боже. Что, если Лилит лежит на полу в гримерной и хрипит, медленно умирая? Что же я наделала?

Придворная дама говорила настолько громко, насколько могла, в надежде на то, что Лилит на этот раз услышит реплику.

– Смотрите; встаньте ближе.

Прошла мучительная секунда. И наконец появилась Лилит в ослепительно белых одеждах.

Она беззвучно шла по настилу сцены. И только летевший за нею шлейф ночной сорочки нашептывал секреты тарлатана и тюля. В руке у нее была свеча. Отблески пламени играли у нее на лице, сверкали на гладких мокрых следах.

Из глаз и носа у нее текло.

Она медленно вышла в центр сцены, затем продвинулась вперед к рампе и поставила свечу на подставку. Подняв ладонь кверху, она протянула ее к публике.

– Однако здесь пятно.

У меня перехватило дыхание. Пятно виднелось в самом деле. Или, точнее, покраснение, которое шло от ладони наверх.

– Прочь, проклятое пятно! Прочь, говорю! Один, два… выходит, час настал. – Она резко засмеялась, этот смех быстро перерос в хрип, и в этот момент она, споткнувшись, шагнула еще ближе к рампе. – В аду темно!

Обстановка накалялась; дама в партере вжалась в сиденье.

– Что с ней такое? – прошептал Оскар. – Ей было дурно в гримерной?

Чувство вины душило меня, словно прижатая к лицу подушка.

– Срамно, милорд, срамно! Солдат, а страшно? – Ее голос звучал ужасно, скрипуче. – И кто бы мог подумать, что столько крови в старике?

Один ее глаз полузакрылся. Казалось, она не может его открыть снова. На лице начала проступать сыпь, алея на бледной коже.

Я думала, что вид ее страданий доставит мне радость. Но я не радовалась.

Лилит хлопнула ладонью по своему болезненно краснеющему лицу и втянула носом воздух.

– И запах крови стоек, – простонала она. – Всем аравийским благовоньям не перебить его на этой маленькой руке. О! О! – Она покачнулась. Подол ночной сорочки коснулся рампы. – О-о!

Она повалилась на сцену.

Не успев подумать как следует, я схватила Оскара за руку.

– Да поможет нам Бог, – прошептала я. – Она умерла!

Музыка стихла. Зал взорвался: прозвонил звонок, упал занавес. Я выбежала на сцену. Лилит окружил народ, но только я решилась опуститься возле нее на колени и дотронуться. Она еще дышала, на шее слабо прощупывался пульс.

– Это, наверное, кошки, – зарыдала я, будто не знала этого наверняка. – У нее от них сенная лихорадка, но она сказала, что несильная.

Помощник режиссера бросился за врачом.

Что я натворила? Лилит уже не выглядела ведьмой из сказок: она больше походила на угодившую под злые чары деву. Невинную. Беззащитную.

Мне хотелось, чтобы открылся люк-провал и поглотил меня.

Акт II

Герцогиня Амальфи

Как в собственной пыли гранят алмаз,Так пагубные страсти губят нас [13].

Глава 16

После всех кошмарных событий, развернувшихся в «Меркурии», суета и толчея Ковент-Гардена воспринималась как радостное облегчение. Близилось Рождество. Небо было сплошь затянуто серыми облаками, температура оставалась бодряще прохладной. Скрипели запряженные осликами тележки уличных торговцев, продававших всевозможную снедь; женщины несли корзины, удерживая их на головах. Плитняк на площади стал скользким от растоптанных капустных листьев.

Доркас работала не среди металлических жаровен и лавочников. Ей посчастливилось найти место в магазинчике прямо возле рынка, где благодаря наличию оранжерейных цветов тепло поддерживалось круглый год. Я толкнула сиреневую дверь, и тут же звякнул колокольчик. Цветы всех возможных оттенков были наставлены в плетеные корзины и цветочные горшки. Стоявший там аромат был свежее тяжелого запаха лилий в гримерной Лилит. Моя сестра подрезала стебли за прилавком. На ней было платье в голубую полоску и фартук. Волосы она убирала под белую шапочку, но один непослушный локон над ухом все же выбился.

– Доброе вам утро, мисс, – сказала я фальшивым голосом.

Доркас испуганно взглянула на меня.

– Дженни! Как ты здесь оказалась?

– Все в порядке, – заверила я сестру. – Никто не заболел. Ну, кроме Лилит. Сегодня я собираюсь ее навестить. И я подумала, что надо бы прихватить тусси-мусси [14].

Доркас озадаченно уставилась на меня.

– Серьезно? Ты ведь ее не любишь.

– Это ведь просто вежливость, не так ли? К тому же будет немного подозрительно, если я одна не приду ее навестить.

– Наверное. – Доркас отложила ножницы и вытерла руки о фартук. – Чудные вы, театральный народ. Все‑то вам притворяться. – Я подавила вспыхнувшее во мне чувство вины. – Даже твоя хозяйка приходила сегодня.

– Миссис Дайер? Ты шутишь? Чего она хотела?

Доркас пожала плечами.

– Видимо, тоже цветы для Лилит.

– Черта с два!

– Ну, я не знаю. Ее обслуживала Салли. Но когда она пришла, я как раз наполняла ведра на витрине. Расспрашивала меня обо всем.

Меня охватило жуткое чувство, отчего по коже побежали мурашки, словно ее щекотали лапки какого‑то насекомого.

– И о чем же она тебя расспрашивала?

Глянув по сторонам, Доркас согнула палец и поманила меня поближе к прилавку.

– О работе здесь и не хочу ли я когда‑нибудь открыть собственный цветочный магазин. Она говорила так, будто такое в самом деле возможно! Как думаешь, Джен, может, она и впрямь хочет поставить меня на ноги? Как уже помогла вам с Берти?

Трудно сказать, чего не могла бы сделать миссис Дайер. Тогда я это уже понимала. Она не остановилась бы ни перед чем. Мне пришлась не по нраву новость о том, что она навещает моих родных в мое отсутствие, переходя тем самым границу между моей театральной и домашней жизнью.

Я ушла от ответа, повернувшись к ведерку с гвоздиками.

– Может, мне их подарить Лилит? Я не очень‑то умею собирать букеты. Помоги мне. Ты в этом хорошо разбираешься: в языке цветов.

Доркас вышла из-за прилавка и принялась отбирать цветы.

– Лучше всего подойдут оттенки розового. Возможно, коралловые розы. Они означают дружбу и сочувствие. Видишь? – Она протянула мне одну из роз. – Красиво. Ромашка означает силу в невзгодах, хризантема – сочувствие, белая омела – преодоление трудностей.

Я указала на растение с голубыми цветками в форме колокольчика.

– А вон тот что означает?

– Гиацинт? Нет, он не подходит. Эти цветы означают вымаливание прощения.

Я почувствовала, как у меня запылали щеки.

– Все равно воткни мне один.

Снова пожав плечами, Доркас исполнила мою просьбу и собрала все в миленький нежный букет. Она перевязала его лентой и завернула в бумагу.

– Ну вот, держи, – сказала она, протягивая мне цветы. – Прямо‑таки сочится неискренностью.

– Очень смешно. – Я надеялась, что она шутит. Мне хотелось бы верить, что в ее глазах я не выглядела настолько фальшивой и искусственной. А если и выглядела, то кого я могла в том винить, как не себя? Я согласилась стать шпионкой и причинила вред актрисе, которой должна была помогать.

– Тебе нужна записка? – Доркас махнула рукой в сторону прилавка, где лежали карточки всех форм и размеров и все с синим кантиком.

Я растерялась. Было непонятно, что можно написать.

– Нет, это излишне. Я иду к ней лично. Скажу словами.

– Пожелаешь ей добра? Я думала, это она актриса, а не ты!

Я глухо рассмеялась. Неужели я в самом деле стала такой?

* * *

Омнибус был полон народу; мне удалось сесть на него только потому, что полицейский по собственному желанию залез на крышу и попросил там всех подвинуться. Воздух был спертый, пропитанный запахом соломы и мокрой шерсти. Я держала руку, прикрывая букет, чтобы его не смяли, но пока мы тряслись по дороге, лепестки увядали прямо на глазах.

Я никогда раньше не бывала у Лилит дома. Как оказалось, она жила в особнячке на окраине Сент-Джонс-Вуд, на приличном удалении от Вест-Энда со всеми его театрами. Но, возможно, так оно и было задумано. Если, как я подозревала, за ее жилье платил шеф, то ему явно хотелось держать ее подальше, чтобы скрыть от любопытных глаз свои визиты к ней.

И конечно, когда я вышла из омнибуса и отыскала глазами небольшой дом из красного кирпича, то оказалось, что снаружи дожидается экипаж. Я узнала черную лошадь, у которой одна нога была в белом носочке. Я замедлила шаг, раздумывая над тем, как лучше поступить: постучаться или отправиться домой, но тут дверь распахнул сам шеф.

– Негодяи! Грязные подлецы! – Он безжалостно хлестал розовый куст своей тростью с серебряным набалдашником. Лошадь фыркнула и переступила с ноги на ногу, а Лайтфут, кучер, сидел, устремив взгляд прямо перед собой.

Я нерешительно подошла к шефу.

– Мистер Дайер.

Он резко повернулся, его лицо с бакенбардами было красно.

– О! Мисс Уилкокс.

– Дела мисс Эриксон ведь не ухудшились?

Он посмотрел в направлении моего взгляда на несчастный истерзанный куст.

– Ах, нет. Прошу меня извинить. Я вышел из себя. Эти проклятые газеты!

Я вздохнула с некоторым облегчением. На какой‑то ужасный миг мне показалось, что я ее убила.

– Критики написали что‑то обидное, сэр?

Он горько усмехнулся.

– Обидное? Господи, это еще мягко сказано. Можно проявить хоть какое‑то сострадание к актрисе ее величины. Но вы ведь знаете этих журналистов. Они не смогли понять ее гения, зато теперь пишут, что она изобразила нечто вроде… приступа или припадка. Ожидаемый результат после ее столь неестественного поведения.

Мне стало неловко. Моя первая реакция на силу Лилит была такой же: я считала ее неестественно дерзкой. Если бы мне не было известно, что эта болезнь вызвана моим собственным предательским поступком, то согласилась бы я с газетами?

– Она тяжело это принимает?

Шеф вздохнул.

– Она смеется и говорит, что плевать хотела на то, что о ней думают другие, но, конечно, ей тяжело. В глубине души она чувствительна. Это качество и позволяет ей играть так тонко. – Он прикрыл глаза и ущипнул себя за кончик носа. – Это все моя вина. С талантом такой величины… Я должен был оберегать ее, хранить, как бриллиант. Тогда бы ничего подобного не произошло. С нового года все изменится. Больше никаких кошек.

– Но куда же они денутся?

– Отправятся на улицу, мне абсолютно все равно. Рейчел может взять одну или двух себе, если захочет, но из театра их нужно убрать во что бы то ни стало.

Хотя это было мелочью в сравнении с остальными моими грехами, я все же почувствовала себя отвратительно из-за того, что лишила кошек их дома.

– Очень хорошо, сэр. Достаточно ли здоровой, на ваш взгляд, чувствует себя мисс Эриксон, чтобы принять меня сейчас? Я не стану ее утомлять. Я просто принесла ей цветы.

Он взглянул на мой букетик и стиснул зубы.

– Цветы. Это мне кое о чем напомнило. Пойду-ка уберу чертову штуковину с глаз долой.

Я сконфуженно прошла за ним в дом и вскоре оказалась в небольшой гостиной. Комод с зеркалом и камин покрывал слой пыли. Кругом были расставлены другие букеты, и некоторые из них уже сделались коричневыми от недостатка света и воды, но одна цветочная композиция все же выжила. Это был венок. Нечто более уместное для украшения катафалка.

Шеф схватил его.

– Видите, какие они. Законченные негодяи. У кого хватит наглости послать такое? – Он выдернул карточку и сунул ее мне.

«С соболезнованиями по поводу кончины вашей карьеры».

Я ахнула. Это было жестоко, безвкусно. Но поразило меня не это.

На карточке был кантик синего цвета. Венок купили в магазине Доркас.

* * *

Я застала Лилит в кровати. Она томно возлежала на ней, откинувшись на гору подушек. Эвридика свернулась рядом на брошенной на пол газете. В ее покоях, куда ни посмотри, везде виднелись тонкие занавески, инкрустированные абажуры и узорчатые ковры; и это было бы очаровательно, если бы не царивший повсюду беспорядок. Взгляд то и дело натыкался на немытые чашки и грязное белье. Я машинально остановилась и подняла с пола подвязку. Мне было уже привычно постоянно устранять создаваемый Лилит хаос.

– Ах, – хрипло сказала она, – это ты.

Она – подумать только! – держала в зубах сигару. Глаза ее были красны. И я не могла понять, стало это следствием сенной лихорадки или плача.

– Может, лучше не курить? – спросила я у нее.

– Потому что это не подобает леди?

Это было поистине так: я еще никогда не видела, чтобы женщина это делала.

– Что ж, и это тоже, но главным образом потому, что, когда я видела тебя в последний раз, ты едва могла дышать.

– И кто же в этом виноват?

От стыда кровь, словно кипяток, бросилась мне в лицо.

– Ну вот что, – начала я сбивчиво. – Лилит, я… мне жаль. Что так произошло. С этими кошками. Ты права, должно быть, это и впрямь моя вина. Видимо, они каким‑то образом добрались до твоей ночной сорочки. Мне нужно было быть осмотрительнее. А я… проявила беспечность. Из-за смерти Сайласа…

– И наставлений миссис Дайер, – добавила она, выпустив дым. Я задохнулась и ничего не ответила. – Ты думаешь, я не понимаю, что ты ее орудие? Я не слепая. – Она глубоко затянулась. – Но я не испытываю к тебе ненависти. Я понимаю, что женщина в этом мире делает все, что может, чтобы выжить. – Лилит, слегка поморщившись, изменила положение. – Правда в том, Китти, что я лишилась чувств не только из-за этих гадких кошек. Ты ведь поняла, не так ли? Я подхватила отвратительную инфекцию – молочную лихорадку, как чертова корова. Поэтому сижу тут с капустными листьями под сорочкой и пью чай с клевером.

– Значит, ты еще продолжаешь кормить, – неуверенно проговорила я, – своего ребенка?

Она покачала головой.

– Давай не будем об этом.

Я неловко положила букет и принялась наводить порядок. Сложив нижнюю юбку, я убрала ее в шкаф. Лилит удивленно наблюдала за мной.

– Ты ужасно полезна, правда? Не удивительно, что миссис Дайер выбрала тебя.

В тот момент я сознавала собственное ничтожество. Только тогда меня осенило, насколько возмутительным было в действительности поведение миссис Дайер. Она наняла меня шпионить за Лилит, заставила спровоцировать ее сенную лихорадку и отправила тот ужасный венок из магазина моей сестры. Ее поведение было… истеричным. И, да поможет мне Бог, я оказалась втянутой в ее безумные затеи.

– Я никогда больше не стану так делать. Мне и не следовало этого делать. У миссис Дайер, может, и есть причины тебя ненавидеть… но меня это не касается. Прости.

Взгляд Лилит был, как всегда, непроницаем. Мне вспомнились синяки на руке Энтони и то, как она, будто тисками, сжала мою руку. Заставит ли она меня заплатить за содеянное? Натравит ли на меня собаку?

– Ты можешь выразить свое покаяние тем, что побудешь некоторое время здесь. Мне хочется поговорить, а то живу тут на выселках.

Я кивнула, изо всех сил стараясь быть кроткой.

– Когда ты собираешься вернуться?

– Не раньше Рождества, – строго ответила Лилит. – Это решать не мне. Хью не подпустит меня и близко к театру, пока все не обработают и не утопят всех кошек.

– Он не собирается их топить.

Лилит бросила на меня свой дерзкий взгляд.

– Как знать. – Она плотнее завернулась в пеньюар. – Я бы извинилась за то, что толком не одета, но ты ведь уже привыкла видеть меня в таком виде?

Я попыталась улыбнуться.

– Да. Я, вероятно, одевала тебя чаще, чем твоя мать.

Ее лицо дернулось, как пламя свечи.

– Да, наверное. Меня из нее вырезали, знаешь ли. Она истекла кровью раньше, чем я успела сделать свой первый вздох. – Она говорила легко, но она ведь была не на сцене. Я видела, что под маской скрывается боль.

– Мне очень жаль. Я этого не знала. Я бы никогда не сказала… – Она представилась мне младенцем, вроде того, что я видела на фотографии, горько плачущим оттого, что мама никогда не придет. Осиротела, не успев узнать свою родительницу, как случилось у Берти.

Лилит пренебрежительно махнула рукой. Пепел от сигары упал на Эвридику, и та заворчала.

– Оно и к лучшему. Ее жизнь, в сущности, была кончена. Я стала позором своей матери, а потом убила ее.

У меня на языке вертелись вопросы. Хотела ли она сказать мне, что была незаконнорожденной? Я не знала, что сказать, поэтому снова принялась прибираться. Я постоянно думала о Лилит как о человеке, у которого есть родственники, но и она потеряла родных. Я помню, как она обмолвилась о дяде, который в нее не верил. А что же ее отец? Знала ли она его? Или он сбежал, как и мой? Ее так легко было окрестить разлучницей, очередной Джорджианой Милдмей. Но у нас могло быть гораздо больше общего, чем я думала.

– Наверное, это хорошо, что у тебя появилось некоторое время на отдых, – сказала я, составляя стопкой пустые тарелки. – Я знаю, что ты не любишь отдыхать, но мне кажется, что ты стала не очень хорошо себя чувствовать с тех пор, как получила в подарок те часы.

Это слово возымело на нее странный эффект. Появились непонятные мне скованность и резкость.

– Да, святая реликвия Юджина. Ты ведь принесешь их мне?

Я замерла в нерешительности.

– А где они?

– В верхнем ящике, под сорочками. Пришлось упрятать их туда прошлой ночью. Их тиканье не давало мне спать.

Я с опаской открыла ящик, будто оттуда на меня мог кто‑то выпрыгнуть. В действительности часы лежали на стопке сорочек. Ткань под ними была запятнана мелким темным порошком, напоминавшим нагар.

Мне не хотелось дотрагиваться до предмета, некогда щедро омытого кровью Сайласа, и потому я отнесла их Лилит, взяв кончиками пальцев. Лилит жадно в них вцепилась.

Эвридика заскулила и отскочила от кровати.

– О, Мельпомена, я ведь тебя подвожу, да? – Большой палец Лилит гладил гравировку. На миг в лице актрисы отразилось ужасное отчаяние, напомнившее трагедийную маску. – Они поставили на роль леди М Клементину вместо меня? Как она справляется? В газетах об этом нет ни строчки.

Я облизнула губы. Бедная Клементина. На нее начали сильно давить, будто она не проявляла достаточной добросовестности.

– Думаю, сам факт, что журналисты о ней не упомянули, говорит сам за себя. Она… не леди Макбет.

– Ха! Эта блондинка.

– Я надела на нее парик. И подколола все твои костюмы, чтобы она не наступала на подолы. Но играет она иначе. Она не убийственная честолюбивая королева, она… сентиментальна.

Зажав зубами сигару, Лилит скомкала газету.

– Но и разгромной критики она избежала. Меня же не оставляли в покое, даже когда я была при смерти.

– Но твои поклонники тебе верны. Я видела, сколько они приносили цветов.

– Они забудут меня уже через неделю. – Лилит скатала из газетного листа шарик и кинула его. Эвридика бросилась за ним. – Тебе ведь этого не понять? Ты ведь слишком… любима. – Последнее слово было сказано тихим низким голосом, как сыгранная на фортепьяно нота.

Это было так. Дома меня ждали те, кто любил независимо ни от чего. Там было мое место. Этого чувства не смогли бы заменить никакие аплодисменты. А кто был у Лилит? Был, конечно же, шеф… Но даже он прятал ее здесь и перед всеми отрицал их отношения.

– Это невезение. Сайлас сказал мне, что «Макбет» – проклятая пьеса. Я ему не поверила. А теперь уже начинаю верить.

Лилит вздохнула.

– Бедный старый Сайлас. Никому не пожелаешь такой смерти, правда? Но он сам навлек на себя проклятье. Такому суеверному должно было хватить ума не трогать мои часы. Надо ж было додуматься мешать работе Мельпомены! Полагаю, он хотел, чтобы она благоволила Энтони…

– Сайлас упал, – упрямо сказала я. – Произошел несчастный случай.

– Так ли это?

Сигара Лилит медленно тлела. Она затушила ее о прикроватный столик, не обращая внимания на оставшуюся отметину. Я приоткрыла окно, чтобы выпустить дым. Повернувшись обратно, я увидела, что Лилит держит часы в сложенных чашечкой ладонях. И теперь, когда в комнате стало тихо, мне было слышно их непрестанное тиканье.

– Это должен быть несчастный случай. Потому что если это не так, то остается только убийство: Сайласа кто‑то толкнул. Но кому это нужно? В костюмерной или на декорациях никого не обнаружили.

– Никого, кого можно увидеть глазом, – мрачно произнесла Лилит. Она склонила голову набок. – Знаешь, я ведь ее слышу. Она со мной разговаривает. – Ее ресницы опустились; она будто напряженно вслушивалась. – Каждую ночь я лежу здесь, и у меня в голове снова и снова звучат строки. Как будто… леди Макбет хочет жить. Но не может, пока я сижу здесь. – Лилит открыла глаза и заметила выражение моего лица. – Вот, теперь ты видишь, как все обстоит. Я должна вернуться к работе. Я совсем сойду с ума, если Хью не пустит меня на сцену.

От часов словно исходило чье‑то живое присутствие, и в тишине билось их сердце.

– Тебе надо от них избавиться, – неожиданно сказала я. – Эти часы не принесут тебе ничего хорошего. Я видела, как Юджин Гривз сжимал их в руке, захлебываясь собственной кровью. Сайлас разбился насмерть, держа их.

Лилит захлопнула крышку часов и прижала их к груди.

– Я не могу. Они для меня слишком много значат.

– Неужели тебе совсем не страшно? Я думала, что вы, актеры, верите в злой рок. Ты не боишься, что с тобой что‑нибудь случится?

Взгляд ее серых глаз скользнул по мне.

– Со мной уже случилось кое-что плохое, Китти. Но в этом виновата не Мельпомена. А вы с миссис Дайер. – Ее лицо исказилось от неприязни. – Проклятая Сильвия. Она ведет себя глупо и отчаянно из-за часов Юджина, как вела из-за него самого. И как после этого можно удивляться, что Хью ищет утешения на стороне? Что он выбрал женщину, которая отказалась от Юджина и решила самостоятельно завоевать себе доброе имя?

Я закусила губу. Она была вправе злиться на нас, но это все же не оправдывало ее прелюбодеяние.

– Ты рассказала шефу о своих подозрениях? Что причиной твоего обморока стала его жена.

Она покачала головой.

– Какой от этого толк? Он от нее зависит. К тому же мне не нужно, чтобы Хью боролся за меня. Теперь у меня есть Мельпомена.

У шефа был определенно странный вкус в выборе женщин. Обе они, как жена, так и любовница, были по-своему помешанными.

– Ты знаешь, – попыталась переубедить Лилит я, – возможно, что все эти нашептывания – результат инфекции. То, что ты слышишь всякое разное. Ты великая актриса, Лилит, но эта Мельпомена, которую ты слышишь… она только у тебя в голове.

Мне хотелось верить в это; и я убедила себя в том, что верю. Но Лилит посмотрела на меня со снисходительным сожалением, и где‑то в глубине моей души, ровно, будто тиканье часов, забился страх.

Глава 17

Это было наше первое Рождество без Грега. Никто из нас не ждал, что оно будет особенно веселым. Место Грега мы заполнили всевозможными безделушками и предметами роскоши, которые только позволяло купить мое жалованье. Нам не пришлось выбирать между говядиной или гусем; у нас было и то и другое, а еще сливовый пудинг величиной с голову Берти. Филип чуть не сломал себе зуб о попавшийся ему шестипенсовик, запеченный внутри на счастье.

Я купила ему первую хорошую кепку. На фабрике он изготавливал шляпы-котелки для джентльменов и заслуживал иметь собственный красивый головной убор. Доркас я подарила пару ботильонов и ткань на новое платье. Берти получил хлопушки, которые хотел взорвать прямо дома, мятные леденцы и гуттаперчевую голову. О ней я пожалела. Когда он ее стиснул, нос и рот головы исказились, напомнив мне предсмертные муки Юджина Гривза.

Миссис Дайер прислала мне в подарок чашки с блюдцами.

– Чтобы приглашать своих соседей, – объяснила я остальным. – Когда переедем на новое место. Она говорит, что нашла для нас просто идеальный дом.

Я уже настороженно относилась к суждениям миссис Дайер, но тогда еще была счастлива. Мне было тепло у печки и весело от вина. Мы играли, ели хрустящие печенья «Ватерлоо», пели рождественские песенки, а наш стол украшали веточки остролиста. Улыбки на столь любимых лицах родных принесли удовлетворение, какого мне еще не доводилось испытывать раньше. Это того стоило, решила я. Все это чувство вины, все это шпионство; взбалмошность миссис Дайер и нашептывания Мельпомены… За счастье родных любая цена хороша.

Моя уверенность в этом начала таять после Нового года, когда за нами прибыла карета миссис Дайер и повезла нас по маршруту, показавшемуся мне знакомым, – по улицам, где я ходила только недавно. Я убеждала себя, что ошибаюсь. С неба размеренно падал дождь, барабаня по крыше и застилая окна туманом и каплями. Должно быть, я ошибалась.

Но нет. Появились знакомые голые деревья, здания из красного кирпича и крылечки. Мы приехали в Сент-Джонс-Вуд.

Я в изумлении повернулась к миссис Дайер.

– Но это ведь…

– Рядом с особняком Лилит, да. – Она просияла широченной улыбкой от уха до уха. – Если Хью может позволить себе устроить здесь свою протеже, почему я не могу сделать то же для своей?

Экипаж будто уменьшился в размерах, сжавшись вокруг меня. С какой стороны ни посмотри, это было не проявлением доброты, а очередным заданием.

– Возможно… возможно, мне лучше самой найти, где жить. Где‑нибудь поближе к театру?

Миссис Дайер звонко рассмеялась.

– Мы проделали такой путь! Просто взгляни на дом. Обещаю – ты не пожалеешь.

Она присылала мне подробное описание, но это было ничто по сравнению с возможностью увидеть дом своими глазами. Комнаты без мебели с чисто выметенными полами, казалось, были выстроены для какого‑то великана. Места было достаточно для всех нас. Места, где можно было вырасти и стать теми, кем нам всегда хотелось быть. Стены с потолка до декоративной планки на уровне пояса были одеты в обои с цветочным узором. Ниже белели деревянные панели. Ковров нигде не было, но несмотря на это, в тот январский день в доме не чувствовалось холода. На нижнем этаже располагалась кухня, комната горничной и гостиная такого размера, что там поместились бы сразу и диван, и обеденный стол. Пологие ступеньки вели на второй этаж.

– Я полагаю, юный Альберт теперь уже сможет их преодолеть, – сказала миссис Дайер. – Легкая нагрузка пойдет даже на пользу. Тут есть красивые прочные перила, за которые он может держаться.

Наверху было две комнаты и уборная с настоящим сливным унитазом. Я выглянула из окна, и моему взору открылся совсем непривычный вид.

– Мы не можем позволить себе арендовать такой дом. Сумма, которую вы назвали, не может быть правдой.

Миссис Дайер жеманно улыбнулась.

– Возможно, тут пришлось немного вмешаться мне. Хозяину дома было трудно торговаться с дамой. Его галантность взяла над ним верх.

Почему дом оказался таким красивым?

Снаружи на тротуаре плясали капли дождя. Если бы я высунулась в окно, то смогла бы увидеть дом Лилит.

– Вы хотите, чтобы я постоянно подглядывала за Лилит, – с тоской произнесла я. – Стала шпионкой по соседству.

Миссис Дайер постучала пальцем по своим алым губам.

– Я надеялась вынудить ее уйти из-за слабого здоровья, но Хью разогнал кошек…

Я вздохнула. Мне придется ей сказать.

– Она знает, мадам. Лилит знает о том, что мы сделали. Не знаю, будет ли теперь вам от меня какой‑нибудь прок. Она больше не станет доверять мне.

Миссис Дайер сцепила руки и принялась теребить обручальное кольцо под перчаткой.

– Что ж, это прискорбно. Но она ничего не сможет доказать. А если ты будешь жить здесь, станешь заходить к ней время от времени, может, она поверит, что ты изменилась и стала ее союзницей?

Я ненадолго закрыла глаза. Мне нравился этот дом. Мне нравилось будущее, до которого оставалось рукой подать и где мне больше не приходилось бы спать в кресле, мальчики могли бы играть на траве, а Грегори никогда не смог бы нас отыскать.

– Но… зачем, миссис Дайер?

– Посмотрим. Я послала тебе следующую пьесу, но у тебя, наверное, еще не было времени ее прочесть. Там будет отличная возможность что‑нибудь подпортить, никак не связанная с костюмами. В какой‑то момент герцогиня ест абрикос из корзины.

Я ошеломленно уставилась на нее. Она постепенно теряла контроль над собой.

– Вы же не хотите сказать… мы не можем ее отравить!

Она взмахнула рукой.

– Нет, конечно, не отравим. Какого же ты обо мне мнения? Но какой‑нибудь понос… устроить можно.

Я представила себе, как Лилит рвет и ее кишечник опорожняется прямо на сцене. Что об этом напишут газеты?

– Нет-нет! Это слишком рискованно! Мы уже достаточно ей насолили. Представьте себе, что мы неправильно рассчитаем дозу? Лилит может умереть!

Губы миссис Дайер дрогнули, как случалось нередко. Но тогда мне впервые стало ясно, что это было следствием не столько нервной дрожи, сколько некоего голода. Она жаждала именно смерти Лилит.

– Да, – хрипло произнесла она. – Да, ты, пожалуй, права. Если бы произошел несчастный случай… это запятнало бы наши души.

Миссис Дайер пересмотрела Шекспира. Ее наигранность всегда казалась мне забавной, но теперь это переходило всякие границы. Кем она себя возомнила? Леди Макбет?

Однако она сделала много добра. Ведь эта же пылкая натура изменила жизнь Берти и предлагала мне этот самый дом. Она смогла бы вновь меня переубедить.

– Миссис Дайер, – сказала я как можно мягче, – поверьте, я понимаю, почему вам хочется возмездия. Но Лилит не ведьма. Не позволяйте ненависти к ней навредить вам. У вас доброе сердце: только посмотрите, какую помощь вы оказали мне! Не позволяйте предательству вашего мужа превратить вас в того, кем вы не являетесь. Не мне вам советовать, но я думаю… что ж, я думаю, вам пора поговорить обо всем с шефом.

Она вдруг показалась мне очень слабой.

– Но что я ему скажу? Что он посмеялся над нашим браком? И мне стало ясно, что его сердце и даже его расположение принадлежат не мне? Если я произнесу эти слова ему в лицо… мне снова придется мириться с унижением.

– Я знаю. Это ужасно. Вы заслуживаете лучшего отношения, миссис Дайер. Но нельзя продолжать притворяться. Ваш брак не пьеса. Вы не можете поставить Лилит на роль ведьмы и надеяться на то, что она волшебным образом растает в облаке дыма.

На ее ресницах дрожали слезы.

– Ты очень мудра для своих лет. Но тебе неведомо, каково это иметь мужа, ребенка… – Она вздохнула. – Силы не равны, Дженнифер. Не в моей власти что‑то изменить. Хью меня переубедит, несмотря на мою рассудительность. У него всегда это получается. Он убедит меня в том, что Лилит должна остаться ради блага театра, и я уступлю, потому что люблю его, потому что хочу ему верить, потому что у меня больше никого нет. Я все это вижу, будто оно написано в сценарии.

– Но никакого сценария нет! Вы можете уговорить его стать лучше. А что до Лилит… – Я шаркнула мыском ботинка по девственно чистому полу. Даже теперь она наверняка разговаривает со своими любимыми часами. – Вам не нужно устраивать так, чтобы она заболела. Она и так уже не в себе. Талантливая актриса, но рано или поздно… не уверена, что она сдюжит такую жизнь. Вспыхнет и сгорит, как спичка.

– Ты правда так думаешь?

– Да. Есть такое выражение. Я не знаю, говорите ли вы так в приличном обществе. «Дай мужику веревки в достатке, он и повесится».

Миссис Дайер утерла слезы. Глаза ее блестели, как листья после дождя.

– Мне нравится это выражение. Очень нравится.

Я отошла от окна с тяжелым сердцем.

– Так что лучше мне не шпионить за Лилит и поселиться где‑нибудь в другом месте. В доме поменьше.

– Ах, нет! Дом ты должна оставить. Это будет очень хорошо для всей вашей семьи. Я уже договорилась о сделке.

– Но я не буду заниматься тем, чем вы хотите. Для вас в том нет никакой выгоды.

Она подошла ко мне и положила руку мне на плечо.

– Ты будешь счастлива. Именно этого я и хочу. И никому не повредит, если за Лилит кто‑нибудь приглядит, даже если никаких дальнейших действий против нее предпринято не будет. У меня есть собственное выражение: предупрежден – значит, вооружен. Пожалуйста. Скажи, что останешься жить здесь и смотреть. Просто смотреть. Это все, чего я прошу.

Мне очень хотелось снова довериться ей. Мне очень хотелось остаться в этом доме. В глубине души я была столь же сентиментальна и обманывала себя не меньше, чем миссис Дайер. Ведь мне хотелось, чтобы она оказалась доброй благодетельницей из сказки, моей феей-крестной. Я хотела, чтобы у моей сказки был счастливый конец.

– Если вы уверены, мадам…

– Я уверена. – Она потрепала меня по плечу. Мне стало неловко, будто я была ее питомцем. – Держись меня, Дженнифер. Ты получишь все, чего заслуживаешь.

* * *

После того, как улеглась связанная с переездом неразбериха, а мы осмотрелись на новом месте, с визгом и смехом побегали по комнатам, радуясь своему везению, разобрали коробки с вещами и пригласили кое-кого из новых соседей на чай, я решила навестить Лилит.

Возможно, она и не заслуживала моего внимания. Но мой визит был связан с нашей работой. Я прочла «Герцогиню Амальфи», и мне ужасно хотелось обсудить пьесу с неравнодушным человеком. Как по мне, так эта пьеса у Шекспира была лучше остальных. Героиня была игривой, доброй, смелой и благородной. Мне не терпелось одеть ее.

Дверь открыла поденщица. Мне было достаточно одного взгляда на ее ссутуленные плечи, грубые от работы руки и суетливую манеру держаться, чтобы утвердиться в правильности принятого когда‑то решения. Если бы я отказалась сотрудничать с миссис Дайер, то стала бы такой же: человеком, убирающим эти дома за плату, а не живущим в одном из них.

– Мадам в гостиной, – устало проговорила женщина. – Мне не платят за то, чтобы я докладывала о посетителях.

Я услышала лай Эвридики.

– И хорошо. Она не успеет меня выгнать.

В тот день Лилит была хотя бы одета, только волосы свисали черной сальной пеленой по одной стороне лица. Она читала на диване, подогнув под себя ноги.

Мне тут же стало ясно, почему была так раздосадована поденщица. Повсюду валялись книги, громоздились чайные чашки, ковер покрывали крошки, а на стенах виднелись отпечатки лап. Быстро увядшие цветы так никто и не убрал. У окна жужжала муха, пытаясь выбраться наружу. У камина не было ни ограждения, ни экрана, а на мебели – чехлов для защиты от сажи.

Лилит рассеянно посмотрела на меня.

– Ой. Я не ожидала увидеть тебя снова.

Я решила, что лучше быть откровенной.

– Теперь я живу здесь. Совсем рядом, на этой же улице.

Она захлопнула книгу.

– Она устроила тебя сюда следить за мной?

– Да, – живо согласилась я, убрала со стула газету и села. – Однако я не собираюсь этим заниматься.

Лилит некоторое время смотрела на меня, и в ее лице с крупными чертами отразилось недоверие.

– И ты думаешь, я этому поверю? После всего, что ты уже сделала?

– Ни ты, ни я не можем себе позволить жить в районе Сент-Джонс-Вуд. Мистер Дайер платит за твой дом, миссис Дайер – за мой. Ради этого мы обе поступились некоторыми нормами морали, так ведь?

– И кто же мы? Соучастницы преступления?

– Нет. Но мы вполне можем быть соседками. – Я вытащила из сумочки маленький альбом. – Я хотела поговорить с тобой о «Герцогине Амальфи». У меня уже есть, что показать миссис Неттлз.

Она тут же проявила куда больший интерес.

– Так ты ее читала? И как тебе герцогиня?

– Она прекрасна. Совсем не то, что леди Макбет! У нее доброе сердце, есть чувство юмора и сильная воля. Мне по душе, что она умирает, разрушив грешные замыслы своих братьев. – Я подняла бровь. – Как ты уже знаешь, эта тема мне близка.

Тут она засмеялась, встала с дивана и принялась расхаживать по комнате, будто ее ноги истосковались по полу.

– Теперь ты видишь красоту трагедии? Она так многогранна. Не все лишь только гибель и мрак, но еще и благородство, честь и сотня прочих качеств. Ты можешь посмеяться над комедией, но тут же ее забудешь. Трагедия цепляет. Она проникает тебе прямо в душу. И эти чувства остаются с тобой навсегда.

«Доктора Фауста» я ни за что не забуду, это уж точно. Я положила альбом на колени.

– Иди посмотри. Я пытаюсь передать ее тяжелую судьбу. Одежда должна показывать, что ее душили и подавляли, но в ней должны быть заметны проблески нерушимой красоты.

Я показала ей образцы блестящего шелка с нашитой поверх марлей, прикрывающей блеск. Наброски шикарного сатинового платья цвета шампанского и вязаной накидки, создававшей впечатление, что герцогиня поймана в золотую сеть. Полли рассказала мне про ткань, которую можно было выстирать и в мокром виде связать веревкой, чтобы она стала мятой и жатой. Я не могла вспомнить ее названия и просто нарисовала платье из этого материала на женщине без лица, но с темными волосами Лилит.

– Они восхитительны! – с восторгом проговорила Лилит. – У меня есть одна идея – пришла ко мне ночью. Сейчас покажу. Где у тебя карандаши?

Я не взяла их с собой, но она нашла свой, выхватила у меня альбом и открыла его в конце.

– Вот так, с облегающим корсажем. Высокий воротник и манжеты, похожие на кандалы. Но рукава пышные, видишь? – Она так неистово черкала карандашом, что порвала страницу.

Я встала и аккуратно забрала у нее альбом. Поведение Лилит несколько испугало меня, но ее энергия была заточена внутри и не могла быть направлена на то, ради чего она жила.

– Хорошо. Опиши мне цвета.

Она подняла палец, прося немного подождать. Пока она рылась за диванными подушками, я заметила бегущего по камину паучка.

Лилит достала часы Мельпомены.

Открыв крышку, она посмотрела на стрелки и кивнула, будто они ей что‑то сказали.

– Королевские оттенки. Какой‑нибудь темно-фиолетовый, ярко-голубой. Красный, как мантия кардинала, – цвет мучеников.

Я со вздохом закрыла альбом.

– Я думаю, возвращение в театр пойдет тебе на пользу. Отдашься новой роли, чуть менее… безумной, чем леди Макбет.

– Я расскажу тебе о чуде, хотя, как ни прискорбно, я не сошла с ума. Мне чудится, что небеса расплавленною стали медью, земля – пылающею серой, но все ж я не сошла с ума.

– Ты уже выучила слова.

– Конечно. Чем мне еще заниматься? – Она взглянула на меня. – Что там слышно об Энтони? Он будет моим близнецом, моим Фердинандом? Прикажет убить меня и позволит чувству вины превратить себя в волка?

– Я точно не знаю, – сказала я, засовывая альбом обратно в сумку. – Пьеса мрачноватая. Возможно, у него не будет сил после Сайласа.

– Прекрасная отговорка, чтобы отказаться от роли. Мне жаль его, но нужно ведь делом заниматься. Нельзя постоянно пренебрегать музой.

Я закатила глаза.

– Ты только и говоришь что о музе. – Мои намерения были благими, но все снова возвращалось к обычному состоянию. Пока мое терпение не лопнуло, я постараюсь, хотя бы попробую ее понять. – Что тебя так захватывает в Мельпомене? Я не читала мифов. Она тоже какая‑то замечательная героиня, вроде герцогини?

– Юджин раньше рассказывал мне, – ответила Лилит, водя указательным пальцем по обрамлявшим часы жемчужинам, – дикие истории о том, как он очаровал ее и сманил с горы Геликон к себе. У меня есть книги. Посиди почитай со мной. – Она потянулась за колокольчиком, но потом заметила рядом с ним стопки грязных чашек. На верхней уже начала разрастаться плесень. – Ой, боже. Лучше не будем просить служанку принести чай. Как тебе абсент?

Я подумала, что Лилит шутит, но она встала на колени возле дивана и извлекла из-за него ярко-зеленую бутылку. Вытащив зубами пробку, она налила мне.

– Хотя бы немножко, если ты к такому не привыкла, – сказала она, не вынимая пробки изо рта. – Просто валит с ног.

Я из вежливости пригубила напиток и едва не задохнулась. Алкоголь оказался крепким, с травяным ароматом и вкусом солодкового корня. Лилит выплюнула пробку и широко мне улыбнулась.

– Сразу проснулась?

Я, сама того не ожидая, усмехнулась. По крайней мере с Лилит никогда не бывало скучно. Я села на диван и сделала еще глоток. Мне понравилось, но больше рисковать не хотелось.

Достав с полки два тома, она села рядом и дала одну книгу мне.

– Тебе греческие мифы, а мне «Жизнь миссис Сиддонс» Кэмпбелла.

Мое внимание переключилось с Лилит на бутылку абсента.

– Я начинаю думать, что ты слышишь не шепот Мельпомены; это, скорее, зеленая фея.

Лилит презрительно фыркнула и открыла книгу.

Это было так странно, сидеть и читать вместе, так приятно, особенно учитывая, что всего несколько недель назад я чуть ее не убила. Возможно, Лилит только терпела меня в силу своего одиночества, а я терпела ее из чувства вины. И все же, пусть даже все это было притворством, провести день таким образом было мило. Эвридика легла у наших ног и согревала их, огонь пылал ярко, а от книги было не оторваться. Единственное неудобство доставляли часы Лилит, прерывавшие течение мыслей своим тиканьем.

Если к Лилит я начала чувствовать некоторую близость, то Мельпомена по-прежнему была от меня далека. Для меня она оставалась загадочной фигурой, постоянно скрывающейся под маской. В книге говорилось, что раньше, до того, как ее начали связывать с трагедией, она была музой песни и танца; мне было непонятно, как такое вообще могло быть. Я никогда не слышала, чтобы кто‑то из богов или святых покровителей решил сменить что‑то одно на другое.

Я на короткое время оторвала взгляд от страницы и посмотрела на выгравированную на часах Лилит фигуру Мельпомены. Почему она держит палицу? Как только я об этом подумала, эта дубинка по форме показалась мне подозрительно похожей на порез на руке Лилит.

– Не надо на меня так таращиться. Это неприятно.

Я снова вернулась к чтению. Автор писал, что Мельпомена зачаровывает души своих слушателей. Это очень походило на правду, если судить по Лилит. Также там была история о том, как Мельпомена родила детей от речного божества, произведя на свет существ, полуженщин-полуптиц, которых называли сиренами. Они тоже пели, но с другой целью. Сирены не рассказывали историй – они приманивали и убивали мореплавателей.

Тиканье часов становилось громче. Я пролистала несколько страниц вперед.

«Поэт Тамирид решил посоревноваться с музами, за что лишился зрения… Царь Пиреней попытался подчинить их своей воле, но музы завели его на башню, с которой он упал и разбился…»

Я закрыла книгу. Я попыталась, но не нашла в ней вдохновения, а только лишь страдания и кровь. С меня было довольно.

– Мне пора, – сказала я, поднимаясь с дивана.

Лилит подняла на меня взгляд. На ее лице мелькнула тень грусти и сожаления, чего я никогда не замечала у нее раньше.

– Приходи как‑нибудь еще. Если собираешься шпионить, то можешь делать это и с моего дивана.

Я улыбнулась шутке, однако заподозрила, что она сказала это только ради того, чтобы скрыть печаль.

Неужели она в самом деле так отчаянно нуждалась в друге?

Глава 18

Первое, что я увидела, зайдя в бутафорскую, был труп. Его запястья сковывали наручники. Одна кисть отсутствовала. Вместо нее торчал кровавый обрубок. Голова поникла, и лицо скрывали слипшиеся от крови волосы. Мой полный отвращения взгляд переместился ниже, на тело, а потом к коленям, где вповалку лежали трое детей. Девочка умерла, обхватив руками его ногу. Мальчик распростерся на полу. Ему перерезали горло, когда он пытался защитить прижатого к груди младенца.

– Они потрудились на славу, правда? – Голос Оскара заставил меня подскочить на месте. – Смотрится, как настоящее. Неудивительно, что герцогиня принимает за чистую монету.

Я, конечно же, видела сценические ремарки, когда читала пьесу: «Тут за перекладиной обнаруживаются восковые фигуры Антонио и его детей, на вид мертвых». Это была одна из дьявольских уловок Фердинанда, устроенных ради того, чтобы свести героиню с ума. Сначала он давал ей восковую руку ее мужа с обручальным кольцом на пальце, затем притворялся, что убил всю семью. Тогда эти подробности не всколыхнули моего воображения. Теперь же, после того как я увидела сцену воочию, мое воодушевление по отношению к пьесе претерпело резкую перемену.

– Похож на Энтони Фроста. Это он играет Антонио?

Оскар кивнул. Ему на лоб упала прядь каштановых волос.

– На этот счет произошла небольшая заминка. Шеф утвердил его на роль Фердинанда, а он наотрез отказался. Ему хотелось сыграть положительного героя для разнообразия.

Лилит бы расстроилась. Обычно я поддерживала Энтони, но, увидев эту бутафорию, выбора его не одобрила. Мне было больно видеть его мертвым и обезображенным, пусть даже в виде восковой фигуры.

– Бедный Энтони. Я полагаю, эта роль для него будет легче. Кардиналом он быть не захотел?

– Он вообще не захотел быть злым братом. – Рот Оскара скривился от видимого неприятия. – Раз уж заговорили о братьях, Грег больше вас не беспокоил?

– Мы переехали, – решительно ответила я. – Теперь ему нас не найти. Если только он заявится сюда, но, мне кажется, это маловероятно, верно?

Оскар потер лоб в том месте, где еще слабо проступали следы синяка.

– Я уж и не знаю, чего от него теперь можно ожидать. Я забеспокоился, что он снова к вам пристанет ближе к Рождеству. Прощение и все прочее.

– И получил бы от ворот поворот. Меня так просто не проймешь.

Взгляд карих глаз Оскара потеплел от отразившегося в них расположения.

– Нет. Но вы добрая. Знаете, вы умеете быть твердой и доброй одновременно.

В этом комплименте не было ничего необычного, но я сконфузилась, как если бы он, подобно шефу, излил на меня поток похвалы и назвал выдающимся человеком. Я не знала, куда спрятать взгляд.

– Я тут немного покопался, – сказал Оскар, – и разузнал, что Грег с Джорджианой замышляли там, за океаном. Я выяснил, что заставило их в такой спешке прыгнуть на пароход и вернуться.

– И что же?

– Джорджи приобрела себе репутацию в Нью-Йорке. Она стравливала актеров между собой, постоянно чего‑то требовала, а когда занавес поднялся… она не смогла сыграть. Публике такого не надо. – У Оскара снова появилась эта горькая ухмылка. – Я всегда ей говорил, что ей больше подходит водевиль, песня, танец и легкая комедия. К этому у нее есть способности. Но она меня никогда не слушала.

– Артистическая натура, – сухо сказала я. – Вам посчастливилось легко отделаться. Представьте себе, что бы с вами стало, успей вы открыть собственный театр с такой примадонной.

Он добродушно хмыкнул. От этого я ощутила какое‑то внутреннее возбуждение, одновременно непривычное и приятное.

– Ох, я тоже в какой‑то момент был не лучше. Соблазнился ее мечтами. – Лицо Оскара посерьезнело. – Но вы правы. Я легко отделался. Грег приобрел на свою голову ворох проблем, и вам надо его остерегаться.

Я все еще тревожилась насчет брата, – выработанная за долгие годы привычка разделять его чувства.

– Что вы хотите сказать?

– Пристрастия Джорджи дорого обходятся. Он уже пошел на кражу ради того, чтобы удовлетворить ее желания, а теперь, похоже, еще и начал играть на деньги.

Я была вынуждена рассказать Филдингам о своих подозрениях относительно того, что их драгоценности взял Грегори. Его возвращение в Англию могло обернуться для него бедой в том случае, если они решат довести дело до суда. По счастью, Филдинги были слишком богаты и важны, чтобы обращать внимание на перемещения маленьких людей, вроде нас. Но азартные игры – это уже другое дело.

– В Америке за ними остались долги, – продолжал Оскар. – Если кредиторы найдут их здесь… Грег будет рассчитывать, что вы его выручите.

– Пусть идут на все четыре стороны! – в ярости воскликнула я.

– И правильно.

Я рассуждала смело, однако сердцу своему не доверяла. Я уже смягчилась к Лилит. Смогу ли я послать к чертям собачьим члена своей семьи, пусть и заслуженно?

Мы с Оскаром отвернулись от кровавого зрелища, представлявшего смерть Антонио, и двинулись к двери. Бутафорская походила на музей прошлой жизни «Меркурия». Книги, подсвечники, четки и маски рядами стояли на полках, а экспонаты покрупнее, вроде оружия, примостились вдоль стен.

Некоторые полки провисли, и составленное на них покосилось. Клинки, задействованные в «Макбете», покрылись коричневыми пятнами, деревянный щит Макбета треснул.

– Оскар, – неуверенно начала я. – Мне кажется или «Меркурий» действительно лишился блеска?

Оскар, хмурясь, оглядел шкафы.

– Сомневаюсь, что здесь убирали, пока мы были закрыты.

– Но дело не только в этом, – не уступала я. – Даже декорации, над которыми вы работаете сейчас. Цветам как будто не хватает яркости.

– Холодный зимний свет, – согласился Оскар. – Подождите, пока к ним подведут газ. Они сразу потеплеют, вот увидите.

Я вспомнила вечер в театре Юджина Гривза, каким тусклым он показался мне, несмотря на живо разворачивающееся на сцене действо. Возможно, все театры постепенно стареют.

Попрощавшись с Оскаром у лестницы, я направилась в сторону гримерных. Мне не нравилось ходить по коридорам без сопровождения кошек. Их присутствие успокаивало; даже несмотря на то, что они редко попадались мне на глаза, я все же чувствовала, что они незримо за мной наблюдают. Теперь в коридорах стало как будто холоднее. За стенами слышалась чья‑то возня. И, судя по звукам, это был кто‑то покрупнее мыши.

Ко мне с другого конца коридора вприпрыжку подбежал Энтони. Вид его был ужасен. Когда‑то у него была аккуратная козлиная бородка, подчеркивающая черты его точеного подбородка, но теперь она топорщилась во все стороны. Вокруг глаз виднелись такие синяки, что казалось, ему подкрасили глаза фиолетовым и охрой для роли злодея. Ничего страшного, что он выбрал второстепенную роль; судя по его виду, его вообще не должно было здесь быть.

– Мисс Уилкокс! Вы‑то мне и нужны. – Он подбежал ко мне с вытянутыми в умоляющем жесте руками. – Вы мне поможете. Вы должны. Уберите ее от меня!

– Мистер Фрост, что произошло? Я, конечно же, вам помогу всем, чем смогу. Только успокойтесь. Чего вам нужно?

– Мне нужно… Мне нужно… – Он ударил себя ладонью по лбу. – Мне нужно, чтобы эта неугомонная женщина оставила меня в покое. Она не дает мне проходу! Она не понимает, как сильно меня мучает. – Лицо его помрачнело. – А возможно, и понимает. И, может быть, делает это нарочно. Для нее кончина Сайласа ничего не стоит. Ничего!

Мне не подобало успокаивать его прикосновениями или объятиями, хотя очень хотелось. Он напоминал мне ищущего защиты ребенка.

– Я поговорю с Лилит. Мне очень жаль, что она не проявила должного участия. Она вся сосредоточена на этой пьесе и ужасно хочет видеть вас в роли Фердинанда.

– Нет никакой надобности сообщать мне об этом! Я только это от нее и слышу, снова и снова, просто жуткая гарпия! Что я не должен противиться воле музы. Что я расстраиваю Мельпомену. Она либо сама закончит в Бедламе, либо отправит туда меня.

– Я попрошу ее прекратить, – заверила я его.

– Какая ей разница, кого я играю? Никто из нас тут не нужен. Хоть обезьян поставь на наши роли, публике будет все равно, коль скоро здесь есть она.

– Не надо так говорить, мистер Фрост, пожалуйста. Что бы на это сказал Сайлас? Он верил в вас и ваш талант больше, чем во что‑либо. Если бы вы отступились, то разбили бы ему сердце.

Энтони сжал губы. Конечно, он не смог бы произнести этого. Ему и не нужно было говорить это вслух: его собственное сердце было уже разбито.

– Не обращайте внимания на Лилит, – подбодрила я его. – Не нужна вам ее муза. У вас есть своя. Сделайте это ради Сайласа.

Он усиленно заморгал, стараясь сдержать слезы.

– Вы правда думаете, ему хотелось бы, чтобы я продолжал работать и без него?

– Даже больше. Ему хотелось бы, чтобы вы блистали, затмевая Лилит!

Морщины у него на лбу разгладились. Он не то чтобы расслабился. Но все его мускулы как будто обмякли.

– Точно. Вы правы, мисс Уилкокс. Точно.

– И вы на это способны, – настаивала я. – Помните премьеру «шотландской пьесы», когда вы стали звездой?

– Да, да, – забормотал Энтони, вдруг исполнившись странного возбуждения. – Так я и сделаю: переиграю всех. Спасибо, мисс Уилкокс. Спасибо.

Не успела я ответить ему «пожалуйста», как он с новой энергией зашагал прочь.

Глава 19

При помощи помады я укладывала темные волосы Лилит в длинные завитки, которые спадали с одного плеча подобно сделанным индийскими чернилами штрихам. Грим был по-девичьи легким, но я добавила мушку у краешка рта. Все‑таки герцогиня не была лишена кокетства.

Я отступила подальше: сидевшая возле туалетного столика женщина уже не напоминала Лилит. Не могу сказать, почему это меня так беспокоило – ведь в этом, несомненно, и состояла моя работа. Но меня охватывало замешательство оттого, что при взгляде на Лилит я видела совершенно другого человека.

– Помни, о чем я тебя просила, – напутствовала я.

– Хорошо обходиться с Энтони, – повторила она, как попугай. – Я не хотела обижать беднягу. Я стараюсь ему помочь. Он не сможет снова восхитить публику, если продолжит игнорировать инструкции Мельпомены.

– Тебе нужно поменьше размышлять о героях и мифологических личностях и побольше о людях из плоти и крови.

Лилит надула губы.

– И какая в этом радость?

Я занялась подготовкой следующего костюма: платья, перевязанного веревкой. Пока я сидела на диване, развязывая узлы, в гримерной воцарилась тишина. Мне хотелось, чтобы Лилит снова начала шепотом повторять слова своей роли, потому что все, что мне было слышно, это сводящее с ума тиканье ее часов.

Я попыталась заглушить его собственной болтовней.

– Говорят, сегодня полный зал. Хорошее предзнаменование для твоего возвращения, правда? Скоро журналистам придется явиться с повинной головой.

Лилит с наслаждением вздохнула.

– Мне так приятно вернуться. Больше нигде я не могу жить по-настоящему. Я делаю вид, но это только слабое подобие настоящей жизни. – Она заметила мою работу. – Что это ты с ним делаешь? Кошек к твоим услугам больше нет, но ты изобретательна. Вшей мне в парик? Фейерверк в карман?

– Я все делаю прямо перед тобой, так что ты сама все видишь.

– Я думаю, что вижу. А как же ловкость рук? Может, ты училась у иллюзиониста, почем мне знать. Миссис Дайер оплатила бы твое обучение.

Тут она не ошиблась.

– Чем я могу тебе навредить, – шуткой ответила я, – когда за тобой приглядывает всемогущая Мельпомена? Если она настолько могущественна, почему бы ей просто не…

Лампы погасли.

Безо всякого предупреждения, без шипения или мигания. Нас сию же секунду поглотила темнота. Эвридика издала жуткий вой.

Послышался хруст, словно трескался лед.

– Лилит! С тобой все хорошо?

Я ничего не видела. На меня давила густая тьма, словно чья‑то застившая глаза рука.

– Лилит!

Лампы снова вспыхнули в полную силу. Я сощурилась, ослепленная резкой вспышкой света. Лилит по-прежнему сидела возле туалетного столика. Зеркало на нем треснуло.

Я видела, как один осколок задрожал и сорвался, упав прямо на коробку с гримом и гребень.

– Осторожно, Лилит! Не порежься! – Бросив костюм, я вскочила на ноги и потянула ее к себе. – Отойди оттуда, это может произойти снова. – Туалетный столик был весь усыпан острыми осколками. На уборку уйдет целая вечность. – Клянусь, этот театр разваливается на куски.

Лилит провела ладонью по губам, размазав помаду, которую я нанесла ей с большим тщанием.

– Может, – произнесла она задумчиво. – У Юджина чуть весь театр не рухнул у него на глазах. Но такова цена.

– Цена за что?

Она улыбнулась.

– За потрясающий спектакль.

* * *

Уборка осколков заняла у меня очень много времени, и я дошла до своего обычного места за кулисами только ко второму акту. Я появилась как раз в тот момент, когда герцогиня пристально смотрела на Босолу, положив руку себе на выпуклость живота. Эту выпуклость я сделала при помощи набитого шерстью ситцевого мешочка и тесьмой привязала к телу Лилит.

– Абрикосы, мадам.

Мимо меня прошмыгнул мальчик, коснулся подковы и вышел на сцену. Его взгляд, как и у всех остальных, был прикован к Лилит. Он шел к ней будто в оцепенении, протягивая корзину.

Лилит с жадностью набросилась на абрикосы, сок потек у нее по подбородку, и публика одобрительно захихикала. У нее изумительно получалось изображать женщину в положении с безумным желанием съесть чего‑то особенного. Она резко перестала жевать и положила руку себе на грудь.

– Благодарю, Босола: их‑то мне и хотелось. Надеюсь, мне не станет дурно. – Лилит качнулась. – Неспелые плоды с моим желудком как‑то не в ладах. Сдается мне, они забродят! – Возможно, это было действие светового фильтра, но мне показалось, что ее лицо слегка позеленело.

– Я очень сожалею.

Лилит поморщилась – то должно было означать начало родовых схваток и скорое разрешение герцогини от тайного бремени.

– Огня в мои покои, – в отчаянии произнесла она. – Антонио, милый, боюсь, я погибаю.

Лилит, пошатываясь, ушла со сцены. Но что‑то было не так. Взволнованное выражение не сошло с ее лица. Она стремительно подбежала прямо ко мне.

– Лилит!

Ее трясло, и вся она была мокрой от пота.

– Тазик, – вскрикнула она. – Дай мне тазик. Меня сейчас вырвет.

Я наполовину несла ее за кулисы. По пути нам попался мужчина в военной форме с круглым шлемом на голове. Я сорвала с него шлем как раз вовремя. Лилит согнулась напополам и извергла содержимое своего желудка.

– Эй!

– Платье! – зашипела из-за моей спины миссис Неттлз. – Не дай ей замарать платье!

За кулисами было темно, лишь дежурные лампы тускло мерцали на трапе, но цвет вышедшей из Лилит жидкости был странным. Слишком темным.

Она еле держалась на ногах.

– Я вычищу ваш шлем, – пообещала я актеру. – Только… позвольте мне сначала помочь ей.

Лилит заковыляла прочь, увлекая меня за собой. Несмотря на ливший с нее пот, рука ее была мертвецки холодна. Я отогнала от себя неприятное воспоминание о том, как миссис Дайер стояла в моем новом доме и рассуждала о яде. Она бы не стала. Как бы она смогла без моей помощи?

Отойдя подальше от колышущегося занавеса, Лилит остановилась, навалившись на стену, и принялась ворочать языком во рту.

– Опять нехорошо?

Она разомкнула губы и сунула пальцы в рот. Достав их обратно, она показала мне зажатый кончиками пальцев зуб.

– Боже всемогущий! – вскричала я.

Лилит рассматривала коренной зуб с испачканными чем‑то черным корнями.

– Хорошо хоть не передний, – пожала она плечами, будто ничего особенного не произошло. – Идем, мне надо переодеться к следующей сцене.

– Ты ведь не собираешься на сцену?

– Конечно, собираюсь, Китти. Я скорее умру, чем пропущу еще хоть один спектакль.

Мы шли, а в шлеме плескалась ее блевотина. Исходивший от нее гнилостный запах мог быть чем угодно, только не запахом абрикосов. Это была серная, трупная вонь, напоминавшая ту, что чувствовалась в гримерной.

Глава 20

В то воскресенье я сидела дома в нашей новой гостиной и при струившемся из окна слабом свете читала газеты. В каждой посвященной театру колонке объявлялось о триумфальном возвращении Лилит. Там говорилось, что она сияла и ослепляла в роли герцогини, и это было поистине так. Но у меня из головы также никак не выходил тот зуб.

Меня терзало ужасное чувство, что за болезненным состоянием Лилит стоит миссис Дайер, хотя слабительное, о котором она заикалась, никак не могло привести к выпадению зуба в считаные минуты. Лилит употребляла изрядное количество мятных конфет, однако ее улыбка всегда оставалась ровной и белой. Все это было странно. Так же как седые пряди у нее в волосах и периодические кровотечения из носа… Казалось, с ней происходит то же, что и с театром. Ее персонаж получался ярким и живым, а сама она таяла.

Я встряхнулась. Помимо того, что миссис Дайер и Лилит оказывали на меня каждая свое влияние, мой разум затуманивали всевозможные фантазии. Мне следовало сосредоточиться на важном: отзывах критиков и деньгах, которые пьеса принесет театру. Но в то время, как Лилит расхваливали, игра Энтони Фроста подвергалась осуждению. Критики жаловались на его Антонио с «мрачным лицом висельника» и аплодировали братьям за то, что они прервали его страдания. Об Энтони писали так, будто он был бесчувственен, как марионетка. Неужели они не понимали, что он человек со своими проблемами, о которых не всегда можно забыть ради работы? Никто не просил их приписывать ему вдохновенную игру, но они могли бы воздержаться и не упоминать о нем вовсе.

За окном захрустел гравий. Я оторвала взгляд от газеты, не испытывая особенного интереса, поскольку окно нашей гостиной выходило на улицу, где за день всегда проезжало изрядное количество экипажей. Но тут я обомлела. Возле нашего дома остановилась карета миссис Дайер.

Я и помыслить не могла, что она решит приехать ко мне сюда, где в такой близости стоит дом Лилит. Миссис Дайер прочла все эти отзывы критиков с совершенно иными чувствами. Если Лилит преуспевала несмотря на все тайные заговоры миссис Дайер, моя работодательница снова могла обратиться ко мне за помощью. И как бы я смогла ей отказать? Я жила в ее доме!

Я едва успела выйти в коридор, как по дому разнесся стук дверного молотка. Из кухни выглянула Доркас с разрумянившимися от готовки щеками и растрепанными волосами, совершенно не готовая к приему гостей.

– Это миссис Дайер, – шепнула я. Сестра в ужасе выпучила глаза и торопливо вытерла руки о фартук, а я тем временем открыла дверь.

За порогом стояла восковая кукла миссис Дайер. Идеальная бескровная копия. Остатки цвета виднелись только на ее накрашенных алым, как рана, губах. Рядом стояла Рейчел, прямая как палка и явно до смерти перепуганная.

– Дженнифер, – с отчаяньем в голосе заговорила миссис Дайер. – Дженнифер, мне нужно с тобой поговорить. – Тут она заметила вертевшуюся за моей спиной Доркас. Манера ее мгновенно переменилась; к ней вернулось все ее обаяние. – Мисс Доркас, как чудесно. Надеюсь, вы хорошо устроились? Прошу прощения за вторжение в ваш день отдохновения.

– Что вы, для нас большая честь. Можно… могу я предложить вам чаю?

– Ой, нет, благодарю. Я не стану долго докучать вам. Мне просто нужно перемолвиться словечком с Дженнифер – боюсь, это довольно срочно. Театральное дело самого неотложного характера.

Мысли путались у меня в голове. Я отступила от двери и жестом пригласила гостей зайти в дом. Неужели жуткий вид миссис Дайер в самом деле мог быть вызван восторженными отзывами о Лилит? Вдруг здесь что‑нибудь похуже?

– Доркас, ты не проводишь мисс Дайер наверх? Покажи ей цветы, которые мы с тобой отглаживали. От разговора о театре она заскучает.

Доркас кивнула, наклонилась к девочке и протянула ей руку.

– Ты не возражаешь, милая?

Рейчел прилипла к маминой юбке.

– Не бойся, я не кусаюсь! Мы с тобой уже виделись, ты помнишь? Я ехала из больницы в вашем экипаже. Идем, давай дадим маме уладить дела. А мы пока пойдем и посмотрим красоту.

Рейчел подняла на мать настороженный взгляд, но, увидев кивок миссис Дайер, дала себя уговорить.

– Тысячу раз спасибо, мисс Доркас. Я займу вашу сестру ненадолго, даю слово.

Но оказавшись в гостиной, миссис Дайер закрыла за собой дверь и встала, прислонившись к ней спиной, будто приготовившись к осаде.

– Мадам! – произнесла я. – Вы меня пугаете.

Взгляд, который она бросила на меня, был полон такого страха и отчаяния, что я отступила на шаг назад.

– Мое сердце. – Она хлопнула себя по корсажу. – Мое сердце! Я думала, что от него уже ничего не осталось и разбивать уже нечего. Я прошла через страшные мучения, Дженнифер, и не могла довериться ни единой живой душе. Ты мой единственный друг.

– Так скажите же, что случилось.

Ее лоб страдальчески сморщился.

– Я страстно этого желала! И все же… мне противен звук собственного голоса, когда приходится произносить это вслух! – Она опустилась на корточки, и платье легло на пол вокруг нее, нижние юбки под ним сбились в кучу.

Я испытала одновременно раздражение и жалость. Миссис Дайер определенно страдала, но я никак не могла понять, для чего выражать свои чувства столь драматически. Она залезла в сумочку и пошарила в ней. Вместо платка, который ожидала увидеть я, она выудила из нее смятый листок бумаги. Я наклонилась к ней, почти как Доркас к Рейчел.

– Можно я возьму?

– Да. Возьми, возьми. Он жжет мне руки.

Я расправила листок и нахмурилась, пытаясь сообразить, что это. На нем оказались аккуратные ровные, напечатанные типографским способом строчки. Это была какая‑то выписка, своего рода ведомость, состоящая из имен. Слева листок был оборван. Должно быть, миссис Дайер вырвала его из какой‑то книги.

– Что мне… – начала я. Затем мне в глаза бросилось знакомое имя. – Где вы это взяли?

– Я была в Саутенд-он-Си. Недавно. Это, оказывается, недалеко, если на поезде. Я говорю, что воздух благотворен для легких Рейчел. Хью всегда неохотно разрешает мне туда ездить и вместо этого настаивает, чтобы я поехала в Маргит. Что ж, теперь ты видишь почему.

– Этого не должно у вас быть. Кажется, это официальный документ. Здесь есть другие записи, кому‑нибудь они могут…

– Я не могла оставить это в церкви! Бесстыдство. Объявлять о моем позоре всему свету! Удивляюсь, как они это позволили. Я не понимаю, как викарий на это согласился!

Они, конечно, даже не пытались скрыть грех прелюбодеяния. В книге записей о крещении бесстыдно и дерзко были записаны имена обоих родителей: Хью Элджернон Дайер и Лили Фицуильямс.

Все мое внимание было приковано к этому открытию и разоблачению настоящего имени Лилит, поэтому я упустила из виду другую информацию: подробности о самом ребенке. Но миссис Дайер обратила мое внимание на них таким образом:

– Сын, – выдохнула она. – Сын. Наследник. Хью ни больше ни меньше как признал его таковым. Ты понимаешь, что это значит, Дженнифер?

Мои глаза метались по записи. Она была права. Мальчик, которому при крещении дали имя Элджернон. Я вернулась к своему креслу и положила вырванную страницу поверх газет.

– Но… где же этот мальчик сейчас?

– С няней в Саутенде с тех пор, как Лилит заболела.

– Вы его видели?

На ее лице отразилось отвращение.

– Господи помилуй, нет. Но я внимательно просмотрела корреспонденцию мужа. Он поддерживает с ними связь, хоть сам туда и не ездит.

Я не могла собраться с мыслями. На мой взгляд, шеф заслуживал порицания, – но он заслужил бы его и в том случае, если бы не признал ребенка и не стал бы им интересоваться.

– И вам он ничего не сказал? Вообще ничего?

Миссис Дайер затрясла головой, и из ее прически выбились пряди волос.

– Ни слова. Кто знает, возможно, он даже успел изменить завещание.

Неужели он в самом деле мог так поступить? Я полагала, что существуют законы, направленные против подобного: мне было известно, что по закону мужчина не мог забрать деньги жены и упрятать ее в богадельню.

– Но ваши деньги, конечно же, защищены? У вас ведь был составлен какой‑то документ?

– Мы поженились до появления закона о собственности замужних женщин. И никто из моих родственников не посоветовал мне заключить брачный контракт или чего‑нибудь в этом роде. Я доверилась Хью. Он всегда позволял мне действовать так, как пожелаю. Мне и в голову не приходило, что придется что‑нибудь от него защищать!

Предательство просто поражало своей величиной, но я видела лучик надежды.

– Не волнуйтесь, мадам. Шеф не бросит Рейчел. Он не оставит ее без гроша! Уж если на то пошло, эта ситуация доказывает, что такое не в его манере, бросать ребенка на произвол судьбы.

– Ох, Дженнифер, – заплакала миссис Дайер. – Наивности тебе не занимать. Ты и подумать не могла, что тебя бросит брат, однако же он это сделал.

Как тут было не согласиться?

– К тому же, – продолжала она, – достаточные средства меня не утешат. Рейчел имеет право на все. Это ее право по рождению. Это мое состояние. Этот ублюдок может рассчитывать на него не больше, чем подметающий улицу мальчишка!

Это было неправдой. Хотя бы часть денег должна была принадлежать шефу или образоваться у него посредством прибыли от театра. Талант Лилит увеличил сборы десятикратно. Маленький Элджернон кое-чего да заслуживал. Но миссис Дайер не была настроена слушать правду.

– Вы хотите от меня совета?

– Да! Видит бог, я не могу здраво мыслить.

– Все, что вы можете сделать, это объясниться с мужем начистоту. Припугните, что раскроете тайну и уничтожите его репутацию. Конечно, вы бы никогда на такое не пошли, но это может его напугать.

Мне даже думать не хотелось, что все это могло означать для меня самой. Если миссис Дайер выкрутит шефу руки и убедит его уволить Лилит, будет ли у меня вообще работа? Хотелось бы думать, что миссис Дайер от меня не отступится, переведет меня к Клементине или к другой актрисе, но уверенности в этом не было. Последние события показали, что она непредсказуема.

– Да, – сказала она, стараясь восстановить сбившееся дыхание. – Как бы ни было мучительно… я должна разобраться с Хью. – Взгляд ее изумрудных глаз метнулся ко мне. – А ты. Ты должна помочь мне разобраться с Лилит.

По моей спине побежали мурашки.

– Что вы имеете в виду?

– Она отняла у меня все, что я люблю, Дженнифер. Я хочу отнять что‑нибудь у нее.

– Я не совсем понимаю, что это даст…

– Это даст мне удовлетворение! – взревела она. – Какие еще причины мне нужны? Будь я мужчиной, вызвала бы ее на дуэль и прострелила ей сердце, но раз уж все так… я должна воспользоваться доступным оружием.

Миссис Дайер позволила эмоциям взять над собой верх, и я не могла ее за это осуждать. Но в своем возмущении она заходила чересчур далеко.

– Я не оружие, – тихо сказала я ей. – Я уже говорила вам, что не стану травить Лилит. Хотя, я полагаю, вы уже нашли для этой цели кого‑то другого.

Она холодно посмотрела на меня. От такого ее взгляда я пришла в смятение.

– Я не прошу тебя причинять ей вред физически. Мне хочется сломить ее дух. Сделать ее столь же несчастной, какой она сделала меня.

В гневных размышлениях я опустила глаза. Передо мной не должно было стоять такого выбора. Меня уже тошнило от рассуждений миссис Дайер, будто всему виной была одна только Лилит, а шеф вовсе не изъявлял своей воли к участию.

– Если ты сделаешь это для меня, – миссис Дайер заговорила медленно сладким, как мед, голоском, – ты никогда об этом не пожалеешь. Я устрою Доркас собственный магазин. Найму преподавателя для Филипа, чтобы приходил прямо сюда, когда мальчик не на фабрике. Вы не будете ни в чем нуждаться. Ты окажешь семье огромную услугу.

Она знала мою слабость. Ради них я была готова пойти на унижение. Сделать все что угодно, только бы Доркас, Филип и Берти не пришлось жить в нищете, в которой в их годы жила я.

В конце концов, миссис Дайер была вольна сохранить мне работу, оставить жить в этом элегантном доме или полностью отвергнуть. Лилит не могла мне предложить ничего.

– Если я возьмусь за это, – осторожно ответила я, – это будет в последний раз. Больше никаких выходок, никаких уловок. У меня нет повода причинять вред Лилит. Она не сделала мне ничего плохого.

Тогда миссис Дайер мне улыбнулась, но в этой улыбке сквозило что‑то фальшивое и ужасное.

– Не совершай ошибок, Дженнифер. Ты не сможешь быть другом и мне и Лилит. Либо одно, либо другое. Ты должна выбрать одну из нас. Ты девушка неглупая. Я верю, что ты примешь верное решение.

Глава 21

Лилит снова покоряла зрителя. Но ее успех в роли герцогини вызывал совсем иные чувства. Вместо леди Макбет, на которую было жутко смотреть, она перевоплощалась в персонажа, трогающего сердце. Мое отношение к ней смягчилось благодаря ее героине, и я ничего не могла с собой поделать.

И это еще более осложняло мою задачу.

Она пришла переодеться в последний костюм. Предстояла одна прощальная сцена с Антонио, а затем герцогиню должны были лишить свободы, истязать и в конце концов убить. Конечно же, мы сделали так, что она умирала в белом, но нижняя юбка ярко алела в знак мученичества. Никаких рюшей и воротника, чтобы публика видела жестокую петлю, затягивающуюся вокруг ее белой шеи.

Пока я работала, Лилит не разговаривала, по крайней мере со мной. Ее внимание было всецело приковано к часам Мельпомены. Она, как одержимая, следила за ходом стрелок и шептала: «Я все еще герцогиня Амальфи».

И подобно герцогине, она будет предана. Итог был прост. Я должна была обернуться предательницей либо по отношению к Лилит, актрисе, с которой была знакома всего несколько месяцев, либо по отношению ко всем своим родным. Лучше ранить одного, чем уничтожить троих. Мой разум это принял. Но не сердце.

В дверь постучали. У меня внутри все опустилось, когда мальчик объявил имя Лилит.

– Ни пуха ни пера! – вдруг сказала я.

Она одарила меня царственной полуулыбкой и вышла из гримерной, забрав с собой часы.

В кои‑то веки отсутствие часов не разрядило гнетущей атмосферы. Меня сильно смущало, что зеркало до сих пор не починили, а вонь продолжала распространяться, несмотря на цветы. Пока я приводила в порядок коробочку с гримом и убирала гребни, Эвридика лизала лапу. Откладывать свою ужасную задачу я больше не могла.

Вздохнув, я вышла из гримерной и направилась во двор. В это вечернее время там было тихо, и у стен театра слышались только доносившиеся с улицы привычные звуки колес и цокающих копыт. На булыжниках блестел иней. Дыхание вырывалось изо рта, словно дым. Я сунула руку под старый сломанный рояль. Ведро, прикрытое сверху тряпкой, было там, как и обещала миссис Дайер. Из-за роившихся теней казалось, будто под тряпкой что‑то извивается и дергается. Даже здесь, на холодном ночном воздухе исходящий от содержимого ведра едкий кислый запах вызывал у меня рвотные позывы. Как только такая леди, как миссис Дайер, могла придумать такой отвратительный план?

Однако продумала она не все. Обуреваемая злостью и обидой, она не задумалась над тем, что будет, если меня кто‑нибудь увидит. Как и в тот вечер, когда у Лилит была вызвана реакция на кошек, ее нигде не было видно. Убирать устроенный беспорядок она всегда предоставляла мне.

Зайдя обратно в театр, я мысленно составила список тех, кто возненавидит меня после сегодняшнего вечера. Лилит, само собой. И миссис Неттлз никогда не простит мне порчу костюма. А при мысли о реакции Оскара я почувствовала опустошение. Я выставлю себя истинной сестрой Грега – еще одной негодяйкой.

Работу я бы не потеряла – миссис Дайер мне обещала. Но с пристальными взглядами и перешептыванием среди персонала она бы ничего поделать не смогла.

Никто не задавал мне вопросов, когда я прошла за сцену и с трудом начала взбираться по лестнице вместе с вонючим ведром, ручка которого впивалась в мою согнутую в локте руку. Все были так сосредоточены на пьесе, что едва ли меня заметили.

Под покровом темноты мостик казался значительно выше, чем в тот день, когда мы шли по нему с Оскаром. Охваченная дрожью, я шагнула на доски. Они скрипнули под моим весом. Механики сцены работали на колосниковой решетке напротив будки суфлера и не подозревали о моем присутствии. Так почему же у меня было чувство, что за мной наблюдают?

Скоро должна была появиться герцогиня, увидеть гроб и, обманутая, поцеловать руку покойника. У меня оставалось совсем мало времени на то, чтобы перейти мостик и добраться до нужного места, пока не погаснет свет.

Ведро мешало идти быстро. Я боролась с желанием посмотреть вниз, отгоняя воспоминания о падении Сайласа. Доски подо мной будто двигались, раскачиваясь от ветра.

– Поцеловать вам хочет руку, тем самым с вами примирясь, но посмотреть на вас не смеет, не нарушив клятвы.

Уже совсем скоро. До меня донесся голос Лилит, звучавший на большем отдалении, чем я ожидала.

– Как ему угодно. Принесите свечи.

Зал поглотила кромешная тьма. Публика ахнула и зароптала – этот момент всегда был неожиданностью для зрителей. Пустоту заполняли лишь голоса героев на сцене: звонкий, как колокольчик, герцогини и рычащий Фердинанда.

Мои пальцы крепко сжали ручку ведра. Казалось, что это единственный твердый предмет во всем мире. Я не решалась даже шевельнуться в темноте. Мой взгляд блуждал во мраке, отчаянно пытаясь зацепиться хоть за малейший проблеск света. Я напряженно вглядывалась в бесконечную черноту, и вдруг мне показалось, в ней проступают какие‑то очертания. Человеческая фигура, стоявшая прямо над Лилит как раз в том месте, где должна была оказаться я.

Здравомыслие покинуло меня. Неужели это оно? Некто или нечто, погубившее Сайласа?

Фигура подняла руки и ощупала перила.

– Что? Свечи! О, как ужасно!

Мое задание. Я так увлеклась этой фигурой, что забыла, для чего здесь находилась. Я пропустила свою реплику.

– Пусть будет ей достаточно светло.

Зал наполнился светом; какая‑то леди в зале взвизгнула, увидев открывшуюся ей картину: Лилит, держащую за руку мертвеца. Но я смотрела не туда. Моргая от слепящего света, я не сразу разобрала, что вижу перед собой Энтони Фроста с обвязанной вокруг шеи веревкой.

И он прыгнул.

Это произошло так быстро. Лилит успела сказать всего два слова из своей речи: «Какие чары…», и зал снова взорвался криками.

Высота падения была большой, куда выше виселицы. Энтони, должно быть, понимал, что другие актеры попытаются его спасти, поддержав за ноги, если он повиснет там, куда можно будет дотянуться со сцены. Поэтому он сделал веревку короткой. Слишком короткой.

Ему оторвало голову.

Лилит с головы до ног забрызгало кровью. Тело, все еще дергающееся, упало на настил сцены, а голова с открытым в немом вопле ртом осталась в петле.

У меня подогнулись колени. Ведро выскользнуло из моей руки и с грохотом ударилось о сцену недалеко от Лилит, разметав по настилу опарышей. Лилит не закричала. Я не думаю, что она была в состоянии кричать. Актриса в одиночестве неподвижно стояла на сцене посреди воцарившегося хаоса, вся красная от крови, сверкая белками выпученных глаз. Она продолжала сжимать руку мертвеца и походила на королеву преисподней.

Крики и вопли слились в моих ушах в безумную какофонию. Криво упал занавес, прикрыв собой лишь часть сцены, а из оркестровой ямы, где музыканты в панике стряхивали с себя опарышей, несся лязг струн и гром литавр.

Я поползла по колосникам. В ладони мне то и дело впивались занозы, но я продолжала ползти вперед. Мне не хотелось впасть в ступор, как Лилит; если бы так случилось, у меня появилось бы время осознать произошедшее.

Мне вспомнилось, как я советовала Энтони постараться переиграть всех.

Теперь ни у кого не оставалось сомнений в том, что это ему удалось.

А я была нужна Лилит. Добравшись до лестницы, я кое‑как спустилась вниз. У лестницы стоял Хорас, но он не обратил на меня никакого внимания. Он кричал и жестикулировал так яростно, что на шее у него вздулась вена.

– Опустите! – вопил он. – Опускайте же!

Я подумала, что имеется в виду занавес, но он говорил о голове Энтони. Рабочие сцены не могли до нее дотянуться. Она жутким маятником раскачивалась над их тянувшимися пальцами, и с нее капало, капало, капало.

За все это время Лилит так и не обрела способности двигаться. Мне предстояло увести ее со сцены.

Подавив чувство тошноты, я вышла на сцену. Там все было как в кошмарном сне: по кровавым лужицам расползались черви. Падающие с головы капли крови стучали, напоминая тиканье часов. Я постаралась сосредоточиться на Лилит, но на ней не осталось ни одного дюйма, куда не попала бы кровь Энтони. Она была у нее на губах, ресницах и волосах.

Я подняла ладони, как делала это, приближаясь к Эвридике.

– Лилит. Тебе надо уйти со сцены.

Ее губы беззвучно задвигались.

– Я знаю. Это ужасно. Идем. Идем со мной.

Мне пришлось до нее дотронуться. От ощущения теплой липкости и неприятного металлического запаха меня передернуло.

– Я тебя держу.

Она выронила восковую руку, и та с влажным хлюпаньем шлепнулась на сцену.

– Это же Энтони? – прошептала она. – Это был Энтони.

Был. Прошедшее время сузило мое восприятие действительности до туннеля. Лилит, конечно, не могла ничего видеть: для нее все обернулось ярким светом и волной крови.

– Да.

Лилит затрясло.

– Я его предупреждала. Я ведь предупреждала.

Я понятия не имела, о чем она говорит. Но в этот момент рабочим удалось отвязать веревку; голова с хрустом ударилась о сцену и отскочила к нашим ногам.

На нас воззрилось безжизненное лицо Энтони, застывшее в мучительном стоне Мельпоменовой маски.

* * *

Костюм был безвозвратно испорчен. Едва ли это имело значение, но горевать по этому поводу было проще, чем позволить, чтобы тобой овладело настоящее человеческое горе. Кровь, забрызгавшая Лилит, начала засыхать. Она глубоко пропитала ее одежду до самых нижних юбок, корсета и сорочки. Лишь на часах Мельпомены не было ни пятнышка.

Пока я носила воду в ванну, Эвридика лизала ноги Лилит. Ее морда уже приобрела красновато-коричневый оттенок. Я увела ее за ошейник и привязала ремнем к вешалке для верхней одежды.

В ушах у меня стоял тихий звон. Руки тряслись, расплескивая воду; я чувствовала себя слабой, как новорожденный младенец. Каким‑то образом мне все же удалось наполнить сидячую ванну доверху, отделить насквозь промокшую ткань от Лилит и отвести ее мыться. Подсохшая кровь вилась в воде медным серпантином. Я намылила ей волосы, густые и тяжелые, будто покрытые смолой. Вскоре вся ванна сделалась красной.

Мы обе молчали, замкнувшись каждая на своих мыслях. Я и не поняла, что плачу, пока слезы не начали падать в воду, тихо, словно капли дождя. Если бы я заметила его раньше, если бы узнала Энтони там наверху, смогла бы я остановить его?

Лилит напряглась. Она протянула руку и сняла с живота опарыша, подняла его к свету и стала смотреть, как он извивается.

– Опарыши, – глухо произнесла она.

– Миссис Дайер, – коротко ответила я.

Она кивнула, будто мое предательство не имело значения. Хотя, учитывая все случившееся, и впрямь не имело.

Лилит смахнула опарыша, и мои мысли тут же вернулись к Энтони. Что теперь будет с «Меркурием»? Его смерть, последовавшая спустя такое короткое время за смертью Сайласа… будет еще одно расследование в том ужасном пабе. Тут я всхлипнула из-за всего, чему стала свидетельницей, из-за того, что это никогда не удастся забыть.

Лилит в ванной зашевелилась.

– Нет.

Я не придала особого значения. Ее разум отходил от пережитого ужаса, и вряд ли от нее можно было ожидать чего‑то глубокомысленного. Но она повторила снова:

– Нет! Не может… Это никак не может случиться снова, так скоро? – Ее мокрые пальцы вцепились в мою руку. У меня перед глазами мелькнули жуткие воспоминания о синяках Энтони.

– О чем ты говоришь?

– Пощупай, Дженни. – Она схватила мою руку и прижала к своему животу. Я ничего не почувствовала. – Этот трепет, – выдохнула она. – Это порхание. Я такое уже чувствовала.

– Ты ведь не о…

Ее лицо сморщилось.

– Я не могу снова пройти через это. Я не буду!

Я так и присела из-за охватившего меня смятения, из-за всего. Как только миссис Дайер узнает… наша судьба будет предрешена. «Меркурия», Лилит, моя и Дайеров.

Лилит искала глазами лежавшие на туалетном столике часы, как будто они могли ей чем‑то помочь.

– Дженни, принеси их мне.

Мне бы не следовало; она могла намочить механизм, но вещь принадлежала ей, и решать, ломать их или нет, было ей. Отодвинувшись от ванны, я увидела записку, прислоненную к пузырьку с духами, которой не замечала там раньше.

– Что это? – спросила Лилит.

– Кажется, письмо. – Я взяла его. Бумага размягчилась в мокрых руках, но прежде, чем чернила потекли, я поняла, что это почерк Энтони. Его последние слова, написанные и оставленные здесь, чтобы их прочла Лилит.

«Возможно, твоя муза все‑таки меня вдохновила».

Акт III

Антоний и Клеопатра

Решенье принято, и женского во мне уж нету ничего.

Глава 22

«Меркурий» закрылся в знак уважения к Энтони. Его голову пришили на место, настолько аккуратно, насколько смогли, и похоронили на том же кладбище, где и Сайласа. Нам хотелось, чтобы они лежали рядом, но это было невозможно. Энтони положили в северной части, где покоились самоубийцы.

Решение о том, что это было самоубийством, вынесли единогласно; принимая во внимание смерть ближайшего друга, язвительные отзывы критиков и записку к Лилит, в процессе дознания это даже не стали обсуждать. Мне удалось избежать допроса. Никто не вспомнил о том, что видел, как я поднималась на колосники: у всех в памяти отпечаталось лишь то, как я уводила искупавшуюся в крови Лилит.

Справиться со смятением, охватившим мое семейство, было даже труднее, чем побороть собственное.

– Как доктор Фауст! – вскричал Филип. – Я говорил тебе, что театр – это опасное место!

Я вздохнула.

– Я не могу оставить работу из-за того, что случилось с кем‑то другим. Важно то, что у нас есть пища на столе и крыша над головой.

Глаза Берти сделались как две тарелки.

– Из-за него исчез Грег. Нельзя, чтобы и тебя у нас не стало!

Одна только Доркас что‑то понимала. Она остановилась и сжала мою руку, когда позже в тот день мы вместе катали [15] белье.

– Я знаю, Джен. Ты будешь терпеть, продолжишь быть храброй и притворяться, хоть это и убивает твою душу.

– Со мной все хорошо, – настаивала я.

Это было не так.

Я не сомневалась в способности Доркас к сопереживанию, но мне не хотелось омрачать ее жизнь страданием, которое довелось видеть мне. Если я не могла спасти себя, то ее я должна была избавить ото всех ужасов.

Но я пошла к Лилит. Мы молча сидели за кованым столиком в саду и смотрели на то, как птицы ищут червячков среди влажной весенней травы. Из земли пробивались крокусы, фиолетовые, желтые и белые. Эвридика положила голову на колени Лилит, ткнулась мордой хозяйке в живот и тихо зарычала. На столике между нами стояла бутылка абсента. Каждая из нас время от времени делала глоток. Это помогало прогнать ужасные воспоминания.

– Как ты собираешься поступить? – спросила я наконец. – С ребенком.

В ответ она тоскливо покачала головой.

– Моя карьера…

– Ну, пока никаких заманчивых перспектив не видно, разве не так? Без ведущего актера. – Я тут же пожалела о сказанном. И попыталась снова: – Лучше расскажи шефу.

Лилит потерла лицо руками. Ее бледная кожа на весеннем солнце выглядела почти прозрачной.

– Он меня избегает. Полагаю, старуха тоже тебя избегает. Сейчас они слишком заняты… всем этим.

Лилит была права; от миссис Дайер не было ни слуху ни духу. После нашей последней встречи я тоже не горела желанием видеться с ней. Кусты зашевелились от налетевшего ветерка. Было еще прохладно, и погода не вполне располагала к уличным посиделкам, но нам хотелось побыть на свежем воздухе.

– Может, это и хорошо, завести еще одного ребеночка, – предположила я, вспоминая первые улыбки Берти.

Она фыркнула.

– Только не рожать. Это было ужасно. И у меня нет времени. Юджин Гривз правил сценой двадцать четыре года, но может ли женщина так же? Я должна сыграть все свои лучшие роли за следующий десяток лет или около того, а потом я стану слишком стара для актрисы главных ролей. – Ее рука нащупала часы. – Даже сейчас мы теряем время.

– Энтони умер. Мы не можем поставить пьесу.

– Он бы не умер, если бы послушался меня! Мельпомену не заставить молчать. Она найдет способ.

Я схватила бутылку абсента и убрала ее от Лилит.

– Я думаю, тебе достаточно. К тому же, – добавила я, внезапно воодушевившись, – в той книге, которую ты давала мне почитать, – там говорилось, что Мельпомена была матерью.

– И родила полуптиц, опасных существ.

– Дело в том, Лилит… – Я быстро глотнула абсента для храбрости. – Дело в том, что твоей карьере может в любом случае прийти конец. Миссис Дайер знает про Элджернона.

Лилит вскинула голову.

– Что?

– У нее есть записи о крещении. Она спятила: вырвала из книги целую страницу и убежала. Она может использовать это против тебя. Пригрозить разоблачением, если не уйдешь тихо.

Лилит стиснула зубы.

– В эту игру могут играть двое. Она потеряет не меньше, если станет известно про ее мужа.

Стало быть, все продолжится. Бесконечное перетягивание каната между ними двоими, а бедный маленький Элджернон станет ключом и оружием. Я сделала еще один глоток. Неужели Лилит никак не уговорить грациозно откланяться?

– Удивительно, что тебе по-прежнему хочется на сцену после всего, что произошло.

– У меня нет выбора. Я тебе уже говорила, она зовет меня. Я заключила сделку.

Я нахмурилась.

– Я уверена, что в твоем контракте с «Меркурием» ничего не говорится…

Она протянула руку через стол и выхватила у меня бутылку.

– Я не об этом, – мрачно ответила она.

Эвридика зарычала, не сводя глаз с живота Лилит.

Я встала. Мне было отрадно сидеть в угрюмой тишине рядом с Лилит, но не когда она пребывала в таком настроении.

– Мне пора идти.

– Возьми цветов, – предложила она, поднимая к губам бутылку. – В гостиной целый луг. Видимо, публика думает, что от этого мне станет лучше. Твоя сестра занимается цветами, верно?

Я была тронута тем, что она вспомнила о Доркас.

– Спасибо.

В доме оказалось столько букетов, что он напоминал оранжерею в Кью-Гарденс. А на стенах и даже на обивке дивана виднелись темные пятнышки – отметины, пугающе похожие на те, что я обнаружила в гримерной Лилит. Я задержалась только ради того, чтобы взять несколько бархатцев, асфоделей и хризантем, а затем сразу же отправилась домой, ощущая во рту анисовый вкус абсента.

Зато у нас был дом, прекрасный, как во сне. Берти с Филипом мастерили воздушного змея, чтобы запустить его с приходом мартовских ветров, Доркас проращивала семена на своем миниатюрном клочке земли, и нам не приходилось ходить в один туалет с соседской семьей. Все‑таки «Меркурий» приносил и благо.

Не успела я повернуть на нашу дорожку, как, к моему удивлению, дверь дома распахнулась: на отполированной белой ступеньке показался сияющий Берти.

– Дженни! Ты ни за что не догадаешься, кто к нам пришел.

* * *

Грег заслонял собою окно в гостиной. На сей раз он пришел не один. Его сопровождала разодетая идеальной милой женушкой Джорджиана в маленькой шапочке из белого кружева и с коралловыми серьгами под цвет накрашенных губ.

– Бедняжка! – Она поцеловала воздух подле каждой моей щеки. – Чего же ты, должно быть, вытерпела! – Затем, заметив у меня цветы, она взяла их у меня из рук. – Ну зачем, не стоило.

У меня только рот открылся от изумления.

Доркас с Филипом сидели на диване сложив руки с одинаково хмурыми лицами.

– Это не я, – объявила в свою защиту Доркас. – Берт их впустил.

Брат радостно подковылял ко мне.

– Он вернулся, Дженни! Грег вернулся!

– Это я вижу. Теперь он может убираться обратно.

Берти надул губы.

– Но почему?

– Мы были вынуждены прийти, Джен. – Грег помял себе затылок. Щетина, которую я видела у него на подбородке зимой, превратилась в полноценную бороду. – Мы читали о том, что случилось с Энтони. С тобой все хорошо?

Можно подумать, это его интересовало!

– Нет, не все хорошо! Как вообще, черт возьми, ты нас нашел? Я не хочу видеть тебя в нашем доме. Ты сопрешь все, что не прибито.

Джорджиана скользнула оценивающим взглядом по модным обоям.

– Не надо так, дорогая. Кажется, ты, несмотря ни на что, очень хорошо устроилась.

Меня бросило в жар, потом в холод, когда я вспомнила предупреждение Оскара об их долгах. Потом я заметила на руке Джорджианы бриллиант, сверкавший, как осколок от зеркала Лилит.

– И ты еще имеешь дерзость! Это кольцо мисс Филдинг! Ты открыто и средь бела дня носишь чужую вещь!

– Не глупи, – захихикала Джорджиана, поправляя кольцо. – Это старье? Оно досталось мне от матери.

Она, видно, думала, что я вчера родилась.

– Убирайтесь. Вы здесь не нужны. Убирайтесь.

Берти заныл, но Филип и Доркас одобрительно закивали.

– Не будь дурой, – выразил свое недовольство Грег. – Мы пришли с добрыми намерениями. Мы о вас беспокоились.

Неужели он и впрямь думал, что кто‑то этому поверит?

– У нас все было хорошо, пока не появились вы. Давайте же. Проваливайте.

Филип встал, стараясь меня поддержать. Джорджиана вскрикнула, когда я легонько ее толкнула. Я была решительно настроена выставить их вон, хотя урон уже был нанесен. Они нас нашли. Берти может впустить их снова, пока я буду на работе. Они могут каждый день дожидаться моего ухода и все глубже впиваться в него своими когтями.

И, видимо, Оскар был прав насчет долгов. Хотя Джорджиана была хорошо одета, оба они были худы, а у Грега, похоже, размягчились десны от чрезмерного пития. В глазах виднелись малиновые прожилки. Я тут же представила себе, как он до рассвета играет в карты.

– Я уверена, что мы все останемся друзьями, – стояла на своем Джорджиана, пока я подгоняла ее к двери. – Нам придется научиться ладить друг с другом.

На пороге Грег взъерошил волосы Берти.

– Не волнуйся, Берт. Мы обязательно скоро увидимся.

– Ты не заслуживаешь видеть никого из нас, – прорычала я.

Филип захлопнул дверь перед носом Грега.

Берти плакал навзрыд, жалостливо, как отнятый от вымени теленок.

– Фил сказал правду! – рыдал он. – Ты на своей работе стала злой. Ты злая, противная сестра, и я тебя ненавижу!

– Я не это имел в виду… – начал Филип.

Надо было все рассказать Берти еще тогда. Я должна была объяснить ему, что Грег украл деньги, которые мы копили ему на операцию, и тысячу прочих мелочей, от которых я его оберегала.

Но теперь Берти мог двигаться быстрее. Он бросился к лестнице, прежде чем кто‑нибудь из нас успел его остановить.

Глава 23

Прошла, должно быть, целая неделя, и с утренней почтой пришло письмо от миссис Дайер, где говорилось, что она пришлет за мной экипаж завтра рано утром. Я прочла его с тревогой в душе, и не только из-за того, что нам пришлось бы оставить Берти без присмотра. Во время нашей последней встречи миссис Дайер негодовала по поводу сына Лилит. Теперь ее ведущий актер лишился головы, а Лилит совершенно без ее ведома снова понесла; едва ли встреча сулила радость. Зато погода оказалась на моей стороне, порадовав славным теплым утром, более походившим на лето, чем на весну. В экипаже я повернулась в сторону окна, стараясь впитать в себя как можно больше естественного света, пока меня не поглотит театр. Вместо того чтобы миновать главные ворота и повернуть в переулок, откуда можно было заехать во двор, экипаж остановился возле главного входа в «Меркурий».

Там в ожидании стояла миссис Дайер.

– Дженнифер! – Она махнула платочком, привлекая к себе мое внимание. Учитывая все произошедшее, она выглядела на удивление веселой. Сидевшую на самой макушке шляпку украшали перья, а сама она была одета в полосатое платье в стиле Долли Варден [16].

Я открыла дверцу и выскочила из экипажа.

– Доброе утро, мадам. Меня удивила ваша записка. Что‑нибудь случилось?

– Совсем нет. Скорее, наоборот. – Ее улыбка и румянец на щеках сбивали меня с толку. Персонажи пьес были по меньшей мере последовательны. А в настоящей жизни люди, казалось, были изменчивы, как туман. – Я должна тебя поблагодарить. Ты проявила себя настоящим другом, дав мне совет, и я тебе благодарна.

– Сегодня вы, несомненно, намного счастливее.

Я закрыла дверцу экипажа. По команде миссис Дайер он отъехал.

– Так оно и есть. Это звучит бессердечно в свете кончины несчастного Энтони… Я могу сказать только то, что эта трагедия подарила мне возможность. Теперь я могу начать все сначала.

– Как это?

– Я последовала твоему совету и поговорила с Хью. Это было неимоверно мучительно, но угрызения совести сподвигли его оказать мне милость. Мне разрешили выбрать нового главного актера! Ты должна зайти, и я тебя представлю. Мистер Феликс Уитлоу – это, знаешь ли, величина. И нам посчастливилось его заполучить.

Она зашагала вверх по ступенькам, а я отстала, пребывая в сомнениях и будучи не в силах понять. Энтони нашли замену так быстро… Однако это к делу почти не относилось. Миссис Дайер вызвала шефа на разговор и теперь сияет от радости?

– А что же с Лилит?

Она замерла, поставив одну ногу на ступень выше.

– Похоже, смерть бедного Энтони привела к тому, чего не помогли достичь все наши уловки и ухищрения. Хью говорит, что Лилит совершенно нездорова. Пока он не хочет и слышать о ее возвращении.

Нездорова. Вот как он это назвал.

– Но она ведь вернется?

Миссис Дайер состроила гримасу. Быстро убедившись, что нас никто не слышит, она сказала:

– Мой муж убежден, что она является финансовым ресурсом, чего я отрицать никак не могу. И поскольку он прекращает посылать средства в Саутенд, Лилит нужно позволить зарабатывать на хлеб для… – Она, по-видимому, подыскивала подходящее слово.

– Ребенка, – подсказала я.

Солнце закрыло облаком. Тень миссис Дайер на ступенях стала длиннее.

– Но тут‑то у меня и появляется возможность доказать ему, что он ошибается. Я открываю «Меркурий» дневным спектаклем «Антоний и Клеопатра» в память о мистере Фросте. Выручка пойдет на то, чтобы поддержать его пожилую мать. Хью все предоставил в мое распоряжение.

Я читала эту пьесу в собрании сочинений Шекспира, которое она давала мне. Вымышленный Антоний тоже был повержен и убил себя. Я удивилась, как она об этом не подумала: это было бестактно.

– В отсутствие Лилит Клеопатру сыграет другая актриса, – продолжала миссис Дайер. – Мы должны постараться изо всех сил, чтобы она стала любимицей публики. Я превознесу ее до такой степени, что Лилит, вернувшись, найдет свое место занятым другой! У Хью не останется другого выбора, кроме как уволить ее.

Я постаралась не выказать ей своего цинизма.

– А получится? Для того, чтобы составить конкуренцию Лилит, понадобится недюжинный талант.

Она лишь отмахнулась от меня.

– Общественное мнение можно создать. Я уже организовала группу джентльменов, которые должны прийти и устроить овации стоя. И я легко могу заплатить другим за то, чтобы освистали Лилит.

Вконец разочарованная, я смотрела, как миссис Дайер поворачивается и взбегает вверх по ступенькам. Та, что проявила столь доброе отношение к моей семье, могла быть ужасно жестокой. Лилит по меньшей мере ни от кого не скрывала своих колкостей. А миссис Дайер могла безмятежно улыбаться вам в лицо и затем всадить нож в спину. Я прошла за ней в одну из дверей и оказалась в фойе. Днем там было не так зловеще. Люстра на потолке, будто бы вылепленном из безе, отбрасывала повсюду хрустальные отблески. Я разглядывала паркетный рисунок и прожилки на обрамлявших билетную кассу мраморных колоннах. Раздвоенная лестница казалась уже не мрачным деревом, а величественным сооружением. Но даже сейчас солнечный свет обнажал следы износа; пятна и сколы, напоминавшие мне о «Геликоне». Как скоро наш театр обветшает до того же состояния, что и у Юджина Гривза?

Новый актер стоял возле буфета. Это был не человек, а сплошные усы с румяными щеками и яркими голубыми глазами в придачу, которые сначала изучили мою фигуру сверху донизу и только потом остановились на моем лице.

– Дженнифер Уилкокс, рада представить нового ведущего актера театра «Меркурий» мистера Феликса Уитлоу.

– Польщен. Польщен! Честное слово, миссис Дайер, сколько же очаровательных леди вы намерены представить мне за один день? Мое бедное сердце не выдержит такого напора.

Я не стала подавать ему руки, однако он все равно схватил ее и поднес к губам. Его усы щекотали мне руку сквозь перчатку, пока он ее целовал.

В сравнении с благородной манерой и мужественной красивой внешностью Энтони контраст был разительным. Я отдернула руку и украдкой вытерла ее о юбки.

– Очень приятно с вами познакомиться, сэр.

Наверное, он улыбнулся. Из-за его усов трудно было сказать наверняка.

– Я знаю мистера Уитлоу уже давно. Он точно привлечет внимание зрителей. Нам так необходимо их внимание! – Миссис Дайер выпятила губы. – Общество не захочет идти в театр, где человек был… где… в общем, вы знаете, что произошло.

– Мне кажется, вы недооцениваете публику, мадам, – сказала я. – Кровавая кончина только распалит их интерес.

Мистер Уитлоу усмехнулся. Мне показалось, он подошел бы на роль римского военачальника Марка Антония. Он относился к тому типу людей, что могут призвать отряд собрать все свое мужество. У меня возникло смутное подозрение, что я уже где‑то видела его лицо, возможно где‑то в другой пьесе. Миссис Дайер сказала, что знает его давно; может быть, он играл в «Корсиканских братьях» или «Ист Линн», когда много лет назад меня приводил сюда Грег?

– О вкусах не спорят, – осторожно ответила миссис Дайер. – Но коль скоро мы устраиваем благотворительное мероприятие, меня не особенно заботит, что именно привлечет народ, если он придет и мы сможем поддержать бедную миссис Фрост в ее почтенном возрасте.

Слушая ее речи, я почти уверовала в то, что ее истинным мотивом была доброта. Я неловко переминалась с ноги на ногу. Неужели она и раньше меня так же одурачивала?

– Поэтому мы должны это сделать, – объявил мистер Уитлоу. – Но сколько вы будете держать меня в неведении, дорогая моя миссис Дайер? Я уже познакомился с Клементиной Прайс, сейчас передо мной очаровательная мисс Уилкокс, а моя королева до сих пор не появилась. Когда же я узнаю свою Клеопатру?

Впервые за этот день улыбка миссис Дайер соскользнула с ее лица.

– Совсем скоро, сэр. Мисс Уилкокс одевает наших ведущих актрис, и я хотела, чтобы вы собрались все вместе. Мне нужно только… – Она сделала мне едва заметный знак. – Просто сначала я должна объяснить ей вкратце. Извините нас.

Мистер Уитлоу склонил голову. Миссис Дайер уже двинулась в сторону кассы. Я быстро пошла за ней. Почему она убегает так далеко? Уж наверняка не было ничего страшного в том, чтобы ведущий актер услышал какие‑то подробности о костюмах.

Когда она остановилась, лицо ее нахмурилось. Перед тем, как заговорить, она облизнула губы.

– Теперь, Дженнифер, мне нужно, чтобы ты была храброй.

– Мадам?

– Ты проработала с Лилит уже много месяцев, и мне известно, что ты можешь уживаться с женщинами, которые тебе не нравятся…

Я непонимающе хлопала глазами.

– Но почему мне должна не понравиться эта новая актриса? Кто она? Я думала, вы отдадите роль Клементине, хотя, как мне кажется, у нее не хватит духу для главной роли.

– Да-а, – неуверенно проговорила она. – Ты должна понять, что мне в борьбе с Лилит нужен тот, кто ненавидит ее так же глубоко, как я. Тот, кто не уклонится от своей миссии. Если бы не это, мой выбор был бы другим… Но у нас общая цель. Как говорится, меньшее из двух зол.

Я никак не могла понять. Кто знает и миссис Дайер, и Лилит, но враждебен мне? Она ведь не могла иметь в виду…

В этот момент на лестнице появилась женщина. На ней было нежно-розовое шелковое платье, украшенное кружевом цвета слоновой кости. Она начала спускаться по мраморным ступеням, и каждый ее шаг отдавался в моей груди все новой волной ярости.

Джорджиана Милдмей плыла по фойе, словно владычица всего театра.

– Прости, Дженнифер, но я готова на все, лишь бы отвоевать свое. Как сказала бы Клеопатра: «Теперь я с головы до пят непоколебимо холодна».

Я молчала. Миссис Дайер непременно нужно было смотреть на жизнь как на спектакль, а себя ставить на роль героини. Она, кажется, забывала о финальной сцене. Клеопатра не восторжествовала. Она умерла от укуса змеи. А если уж здесь кто и был переодетой змеей, так это актриса, которая прихорашивалась и жеманничала перед нами.

Джорджиана махнула мне рукой.

– Сюрприз! Я же говорила, что нам придется поладить. Здорово, правда?

* * *

Я должна была сказать Лилит. Мне нужно было излить свою ярость тому, кого эта ситуация возмутила бы не меньше моего. Вздорная миссис Дайер и ее притворная благотворительность! Она говорила мне, что ненавидит Джорджиану и никогда не ценила ее таланта.

Джорджиана в роли Клеопатры! Это было оскорблением. Лилит по крайней мере в определенной степени обладала знойной красотой египетской королевы и не возбудила бы недоверия публики.

Вероятно, мне следовало отказаться одевать женщину, разбившую мою семью и относившуюся к Оскару как к грязи… К Оскару! Как он переживет возвращение Джорджианы в театр? Миссис Неттлз и Полли это тоже ужасно не понравится. У Джорджианы не осталось друзей в «Меркурии», хотя я не думала, что ее это заботило.

Миссис Дайер всегда действовала именно так. Находила женщин, оказавшихся в трудной ситуации и отчаянно нуждавшихся в любой возможности, и давала им работу. Она считала, что своими деньгами сможет купить их души и использовать их в своих целях. В действительности ее не интересовали их судьбы.

Меня обманули. Но как мне теперь выпутаться? Если бы я ушла из театра, то ни за что не смогла бы оплачивать аренду жилья. Нет, мне придется остаться. Я должна остаться и позаботиться о том, чтобы полностью загубить как карьеру Джорджианы, так и план миссис Дайер.

После работы я не пошла домой, а направилась прямиком к Лилит. К моему изумлению, дверь открыл шеф. Он был без пиджака, в одном жилете с ярким узором. Галстук был развязан.

– Заходите, быстро.

Я молча подчинилась. В доме стоял несвежий запах. Там, где раньше лежал слой пыли, теперь виднелись настоящие сугробы. Повсюду были разбросаны бутылки, сценарии и туфли. С тех пор как я была здесь неделю назад, все цветы полностью увяли.

– Что происходит, мистер Дайер?

Шеф опустился на диван, не обращая внимания на то, что сел прямо на одежду и письма.

– Плохо дело. Чертовски плохо. И вы, мисс Уилкокс, в ответе за то, что этому поспособствовали.

– Я? Что я сделала?

– Не стройте из себя дуру. Вы прекрасно знаете, что обманули мое доверие. Я заплатил вам за молчание, но деньги, кажется, были потрачены впустую. Миссис Дайер все знает.

Теперь я об этом сожалела, но угрызений совести не испытывала. Это он завел себе любовницу, это он нарушал священные клятвы и прятал незаконнорожденного ребенка – как он только посмел возложить вину за последствия на меня?

– Вы недооцениваете свою жену, сэр. Ей хватает ума и решительности для того, чтобы обо всем узнавать самостоятельно.

Он язвительно рассмеялся.

– Это уж точно. Проще отнять у этой собаки кость, чем отговорить Сильвию от ее намерений.

На этот счет наши мнения совпадали.

– Где Лилит?

– Наверху. Она в ужаснейшем состоянии. Почему вас здесь не было и вы о ней не позаботились?

– Я работаю в театре, мистер Дайер. Я не ее горничная.

Он нагнулся вперед, сцепил руки перед лицом и выдохнул в них.

– У меня весьма мало оснований доверять вам. Но, кажется, вы единственная, к кому я могу обратиться. Вы единственный человек, которого Лилит потерпит рядом, в качестве сопровождающей.

Сердце у меня защемило от дурного предчувствия.

– Сопровождающей куда?

– Я договорился с одним медиком. Прием высшей степени секретности. Я, вероятно, не смогу отвести туда Лилит самостоятельно, но будет неправильно, если она пойдет одна. Ей нужен будет кто‑нибудь, чтобы позаботиться о ней… после.

– После чего? Медицинского осмотра?

– Процедуры. Устранить недомогание… по женской части.

Пол закачался под моими ногами.

– Это же… незаконно, – ахнула я. – Сэр, если об этом узнают… это будет рассматриваться как убийство.

Его губы сжались в мрачную линию.

– Я не обязан вам ничего разъяснять.

Он был не лучше своей жены, пребывая в уверенности, что я брошусь все исполнять по первому его слову.

– Нет, обязаны! Вы просите меня поучаствовать в преступлении, подвергнуть риску собственную жизнь. Почему вы считаете, что я соглашусь?

Он провел рукой по волосам.

– Вы приняли сторону Сильвии. Вы, несомненно, считаете ее невинной и несправедливо обиженной, но вы не видите ее дома. Она была одержима Юджином Гривзом. Одержима, говорю я вам. Он не отвечал на ее поклонение, но я все равно выглядел при этом посмешищем. А потом, когда он умер, она надела этот нелепый траурный наряд… Все‑то ей нужно превращать в драму!

Я никогда не задумывалась над тем, как страстное увлечение миссис Дайер Юджином Гривзом сказывалось на ее муже. Возможно, его связь с Лилит была своего рода местью?

– Ваш брак – ваше личное дело, сэр. Я не принимаю ничьих сторон. Но другие люди не должны страдать от ваших ссор. – Я чувствовала, как дыхание вырывается из моей груди короткими нервными толчками. – Точно ли хочет Лилит этого… прерывания?

– Она, конечно же, хочет вернуться на сцену. Для нее карьера – это все. В прошлый раз нам удалось скрыть ее состояние, но теперь она в центре внимания, и это не пройдет. И если уж быть с вами предельно откровенным, мисс Уилкокс, то я живу в постоянном страхе разоблачения. Сильвия была в бешенстве, когда узнала про Элджернона. Сошла с ума. Она клялась, что, если я не отрекусь от сына, она убьет себя или Рейчел… И, клянусь Богом, она бы это сделала. Она бы бросилась с моста вместе с нашей дочерью только ради того, чтобы сделать мне назло.

Я содрогнулась. Его мысль была мне ясна: не существует такой крайности, на которую не пошла бы миссис Дайер. Я сама смогла убедиться в этом не далее как сегодня утром. И расстроить ее планы можно было только вернув Лилит на сцену.

– Я не понимаю, как такое могло произойти. Я был крайне осторожен. Мы почти не… Впрочем, какая теперь разница. Это произошло. Вы ведь поможете Лилит, мисс Уилкокс? Я прошу вас только побыть сиделкой. Наблюдать за ней, пока опасность не минует. Процедура будет проведена независимо от вашего согласия… но мне бы не хотелось оставлять ее одну.

Я оказывалась в ужасном положении, как морально, так и эмоционально.

– Позвольте мне сначала поговорить с Лилит. Убедиться, что это именно то, чего она хочет.

Шеф кивнул.

– Да. Бога ради. Только… приготовьтесь, мисс Уилкокс. Это тяжкое испытание вкупе с трагедией, которая произошла у нее на глазах, сказалось на ней. Она мучается, телесно и душевно. Ее вид может вас шокировать.

Я убирала за ней блевотину, вытирала грудное молоко, отмывала кровь с волос. Вряд ли что‑то сможет вывести меня из душевного равновесия.

Эвридика прошла за мной к лестнице, но дальше идти отказалась. Ступени скрипели подо мной. Взявшись за перила, я опять увидела повсюду эти маленькие черные точки, похожие на рассыпанный перец. И отдернула руку.

Я пересекла лестничную площадку и нерешительно постучала в дверь спальни Лилит.

– Это я. Дженни.

Там ощущался какой‑то запах. Тяжелый и дымный; что‑то горело.

Ответа не последовало, поэтому я повернула ручку и вошла. Лилит сидела на полу, скрестив ноги, и пристально смотрела на огонь в камине. Несмотря на то что была уже половина одиннадцатого, она была еще в ночной сорочке с непричесанными волосами.

На ее ладони тикали часы Юджина Гривза с Мельпоменой. Под ними я заметила размеренно пульсирующую в такт тиканью сеточку голубых вен.

– Лилит.

Пот выступил у нее на лбу и пропитал рубашку под мышками. Она была словно в лихорадке. Наверное, она подхватила очередную инфекцию с тех пор, как я видела ее в последний раз. Перемена была разительной и произошла за короткое время.

– Лилит, ты не хочешь со мной разговаривать?

Ее голова дернулась в мою сторону.

– Ты пришла забрать меня обратно?

– Обратно куда?

– В театр, конечно же! Сколько еще времени они будут держать меня прикованной к этому месту?

– Ты не можешь вернуться туда с ребенком во чреве.

Она застонала.

– Ребенок, говоришь? Я не уверена, что это он. Это, скорее, язва. Паразит. Сосущий мою жизнь. – Она внезапно вскочила на ноги. Я в ужасе отшатнулась: в ней бурлила какая‑то пугающая энергия. – Все не так, Дженни. «Мой лавр увял».

– Не надо. Пожалуйста, не цитируй мне «Герцогиню Амальфи». Я больше не хочу вспоминать об этой пьесе.

– Что ж, я лишена такой роскоши. Я говорила тебе, что это она говорит, не переставая, у меня в голове. – Она ударила себя по лбу тыльной стороной руки. – Это сводит меня с ума. У меня не будет ни секунды покоя, пока я не вернусь на сцену!

Я подошла и коснулась ее плеча. Она пылала.

– Потрясение от произошедшего с тобой и теперь еще этот ребенок… повергают тебя в болезненное состояние.

– Это он тебя попросил? – Она жадно вгляделась в мое лицо. – Хью рассказал тебе о процедуре, которая меня освободит?

– Да, но… это серьезное решение, Лилит. Это твой малыш, твоя кровинка. А что будет, если операция не поможет? Что, если тебя поймают? После всех своих сердечных метаний ты можешь просто-напросто оказаться в тюрьме или с изуродованным ребенком на руках.

– Я же сказала тебе, что это не ребенок. Все не так, как было в первый раз. С Элджерноном я поначалу вся светилась.

– У моей мамы каждая беременность проходила по-разному. – Сказав это, я почувствовала себя до странности слабой и вялой. Мою мать убило не деторождение, ее состояние ухудшилось в последующие недели. Рождение Берти было тяжелым само по себе. Лилит могла пострадать даже больше из-за неумелого вмешательства.

– Хм, на сей раз это монстр, ниспосланный, чтобы истязать меня. Я больше не желаю, чтобы он жил во мне. Разве ты не видишь? Я здесь задыхаюсь. Я иссохну, и не останется больше ничего, кроме этого проклятого шепота у меня в голове. – Она обеими руками схватила часы, и это, по-видимому, успокоило ее. – Я должна играть, Дженни. Это как вырвать опиумиста из его притона. Я была так близка к признанию… Я становлюсь лучше с каждым спектаклем.

Мне не хотелось расстраивать ее пуще прежнего, но она заслуживала того, чтобы знать о происходящем в «Меркурии» за ее спиной.

– Миссис Дайер ставит пьесу без тебя. «Благотворительный спектакль». Она взяла Джорджиану Милдмей на роль Клеопатры.

Лилит замерла на месте.

– Клеопатры! Они хотят заставить тебя одеть эту девчонку, это ничтожество великой Клеопатрой?

Я удрученно кивнула.

– Когда мы ставили ее в прошлый раз, я была Хармионой. Я хотела, так хотела, просто сгорала от желания быть Клеопатрой. Я знаю роль до единого слова. А эта сука забрала у меня эту роль!

– Может, у тебя еще будет шанс ее сыграть? – нерешительно предположила я.

– Второго шанса не бывает! Я поставила на кон всё. Всё, понимаешь? Мне был дарован талант, но не было дано времени, чтобы им воспользоваться.

В мою душу медленно закрался неописуемый ужас.

– О чем ты говоришь, Лилит? Ты постоянно это твердишь. У тебя будет еще много времени…

– Я пойду на этот прием как можно скорее. Я избавлюсь от этого независимо от того, пойдешь ты со мной или нет. Но скажи, что пойдешь. Мне бы хотелось, чтобы ты пошла.

Я замялась, пытаясь придумать предлог, чтобы отказаться. Что станет с моими родными, если нас поймают и я отправлюсь за решетку?

– Это повергает меня в ужас! Ты сказала, что ребенок оживился. Тем самым процедура становится еще опаснее. Она может убить тебя!

– Препону смелостью стреножь, и мы осилим.

Очередная цитата.

– Леди Макбет сошла с ума, Лилит. Эти сценические персонажи не те люди, на которых стоило бы опираться в настоящей жизни.

Она сжала часы, и ее пальцы стали похожи на вцепившиеся в бриллиант когти.

– Теперь они единственное, что у меня есть настоящего.

Глава 24

В тот день мы не могли воспользоваться каретой Дайеров. Все до единой мелочи нужно было проделать незаметно. Мы обе надели серые платья и шляпки с вуалями. Сетка не давала мне толком разглядеть выражение лица Лилит. Держалась она по-прежнему прямо; плечи отведены назад, подбородок приподнят, но это легко могло оказаться бравадой, а не настоящей уверенностью.

Мне не грозило физического увечья, однако, нанимая экипаж до Харли-стрит, я чувствовала подступающую от страха тошноту. Дверцы захлопнулись, заперев нас внутри кеба. Кучер цокнул языком, и лошадь пошла. Теперь уже никаких отговорок.

У меня было такое чувство, что с мира содрали один слой; звуки были слишком громкими, цвета чересчур яркими. Золотое солнце целовало улицы, с деревьев облетали лепестки, и все это выглядело тогда очень неуместным, будто смех на похоронах.

Лилит достала свои часы. Я увидела, как минутная стрелка ползет вперед, и меня осенила мрачная мысль: она может отсчитывать оставшееся время жизни Лилит.

– Ты видела этого доктора? – осторожно поинтересовалась я. – Ты уверена, что он достаточно надежный?

– Если бы он был надежным, то вряд ли занимался бы этим.

– Ты же понимаешь, о чем я. Можно ли быть уверенной, что он… тебе не навредит?

– Хью обо всем договорился. Он не отдал бы меня в руки шарлатана.

Я хмыкнула, и Лилит повернулась ко мне.

– Не суди его слишком строго. Он был мне хорошим покровителем.

– Хорошим? – недоверчиво переспросила я. – Лилит, он тебя использовал.

– Нет. Хью – единственный, кто по-настоящему и без сомнений в меня поверил. Ему не все равно.

Настолько же не все равно, насколько я небезразлична миссис Дайер.

Мы обогнули столпившийся посреди дороги народ. Упала какая‑то несчастная лошадь. Взгляд ее полных ужаса, выкатившихся глаз встретился с моим, и меня больно кольнуло промелькнувшее между нами чувство взаимопонимания.

– Никто не хочет твоего возвращения в «Меркурий» больше, чем я. Я жду не дождусь, когда ты сотрешь улыбку с лица Джорджианы. Но… есть и другие возможности. Ты сама должна сделать выбор. Разве ты не можешь порвать с шефом? Сохранить ребенка, выйти замуж и создать собственную семью?

– Экая ты простофиля. Мужчины не отпускают просто так. Мне было не так‑то легко освободиться от Юджина. Хью будет очень обижен и зол… И в его силах уничтожить мою репутацию одним лишь словом. Есть талант или нет, но ни в один приличный театр не захотят взять падшую женщину. Хью – мой покровитель. Как бы там ни было, я разделю с ним его участь.

– Тогда тебе, возможно, придется отказаться от актерской работы. Зато в реальном мире ты можешь быть по-настоящему любима такой, какая ты есть.

– Какая я есть, – тихо размышляла она. – Нет. Не такой роли я хочу.

Дальше мы ехали в тишине. Очень скоро мы оказались возле круглого газона на площади Кавендиш-сквер, где и попросили нас высадить. Лилит просунула в окошко деньги за проезд, а кучер с помощью рычага открыл нам громыхающие деревянные дверцы.

Людей поблизости было мало. Если не считать налетевшего ветерка, все вокруг было подозрительно тихим. Мы шли мимо металлических ограждений, окон с белыми рамами и арочных дверей, пока не увидели нужную нам медную табличку. Я замешкалась возле ступеней крыльца. Любой подумал бы, что это я, а не Лилит, иду к подпольному акушеру.

– Давай скорее, – проворчала Лилит. – Если мешкать, привлечем внимание.

Дверь открыла женщина. Она растворила ее ровно настолько, чтобы мы могли пройти друг за другом, и сразу же закрыла, едва не прищемив нам пятки. Действия ее были расторопны, но не суетливы. Одета она была, как и мы, просто. Волосы разделял строгий пробор, а на затылке их стягивал тугой пучок.

– Которая из вас миссис Уильямс?

Это сбило меня с толку – хотя, конечно же, прием был организован на вымышленное имя, точнее несколько переделанную настоящую фамилию Лилит – Фицуильямс.

– Это я, – дерзко, как на сцене, ответила Лилит. Мое сердце болело за нее. Сколько еще она сможет продолжать в том же духе? Как только она окажется в стерильной комнате с раздвинутыми ногами… я отказывалась даже представлять. Картина получалась настолько жуткой, что могла бы поглотить меня без остатка.

– Вещи отдайте своей горничной и проходите за мной. – Тон ее не терпел возражений. – Вы можете подождать здесь, – обратилась она ко мне и кивнула на дверь справа от нас.

Я испытала постыдное чувство облегчения: мне не придется присутствовать во время операции. Сначала Лилит вручила мне свои перчатки; они были влажными от пота. Затем она вынула шляпные булавки и сняла с головы шляпку с вуалью, открыв свое мертвенно-бледное лицо. Она попыталась оставить при себе часы на цепочке, но женщина неодобрительно фыркнула и заявила:

– Никаких часов.

Лилит вперила в нее злобный взгляд.

– Чем они помешают?

– Если не хотите попортить вещь, миссис Уильямс, доверьте ее своей горничной. Я не буду отвечать за повреждения.

Прошло несколько секунд. Затем Лилит медленно, будто это причиняло ей сильную боль, отстегнула цепочку. Часы повисли у нее в руке. Мне пришлось разжать ей пальцы, чтобы забрать их.

После этого Лилит заколотило. У меня не было времени на выражение сочувствия. Женщина повернулась и быстро пошла по коридору, стуча каблуками по кафелю. Лилит метнула на меня отчаянный взгляд и последовала за ней.

У меня перед глазами замелькали серые пятна. Я поплелась в указанную женщиной комнату, не понимая ее размеров и не различая внутреннего убранства. Мой взгляд зацепился за кресло с подголовником, и я ринулась к нему, как пловец к берегу. Лилит полагалась на мою силу. От меня требовалось лишь подождать здесь и поухаживать за ней после. Уж такую простую вещь я должна была осилить.

Тем не менее я постоянно думала о ма и пребывала в полнейшем ужасе. Она умерла несмотря на все наши усилия. Меня утешало только то, что Лилит была сильной и хотела жить; возможно, эта ее твердая решимость поможет ей выжить?

Время шло, и я постепенно начала приходить в себя. Я сложила шаль Лилит и пристроила ее шляпку у себя на коленях. Часы продолжали громко тикать. Я открыла крышку и посмотрела на черный циферблат. В нем не было ничего примечательного. Перламутровые стрелки медленно передвигались между римскими цифрами. Что так захватывало внимание Лилит, когда она впивалась взглядом в этот темный круг, почему ей так не хотелось выпускать их из рук?

Я напрягла слух и сосредоточила внимание на их механическом сердцебиении. Может быть, если я хорошенько прислушаюсь, то смогу различить этот шепот, о котором говорила Лилит. Но у меня не получилось. Только мое дыхание и пульс, подстраивающийся под ритм часов. Мой указательный палец коснулся задней крышки часов в поисках слов «Homo fuge». Я нащупала их, грубые и яростные. Мне казалось или в том месте металл был теплее на ощупь?

Лилит закричала.

Обрушившаяся после этого тишина была еще хуже. Я заозиралась вокруг и только тогда заметила, как чисто и уютно было в той комнате, будто в кабинете благородного джентльмена. Раздавшийся крик совершенно не вязался с этой обстановкой. Неужели где‑то рядом в самом деле могла быть другая комната с держателями для ног и острыми металлическими инструментами? Мне не хотелось об этом думать. Проще было сосредоточиться на часах.

Я наблюдала за тем, как проходят минуты, но не чувствовала времени. Мне показалось, прошла вечность и в то же время одно лишь мгновенье, когда дверь со скрипом открылась. Женщина ввела в комнату Лилит с такой нежностью, какой раньше за ней не наблюдалось.

Лилит осторожно шагала, слегка согнувшись вперед, взгляд ее серых глаз был затуманен хлороформом.

– С ней все в порядке? – Я встала так быстро, что чуть не уронила на пол ее вещи. – Она ужасно бледна.

– Было небольшое осложнение, – ответила женщина. – Не совсем типичный случай.

– Насколько нетипичный? Она поправится?

– Я ведь не врач. Не могу вам сказать.

Но она знала достаточно, раз между бровей у нее пролегла морщинка. Внезапно мне пришла в голову мысль о том, что сама я этого врача так и не видела – он прятался за этой женщиной, как за маской.

Лилит разомкнула губы в бледной улыбке.

– Его больше нет, – произнесла она хриплым голосом. – Я свободна.

Первым делом она выхватила у меня из рук часы, а потом оперлась на мое плечо, и я укутала ее шалью. От нее пахло лекарством и чем‑то неприятным. Я водрузила ей на голову шляпку, а перчатки сочла не самой важной деталью.

– Я послала за кебом, – сообщила нам женщина. – Вашей хозяйке не рекомендуется утомлять себя ходьбой. Как только доберетесь до дома, уложите ее в постель. Ухаживайте за ней как можно лучше. Не давайте опиума от боли, пока из организма не выйдет хлороформ, чтобы не замедлить работу сердца. Регулярно меняйте простыни. День или два у нее будет кровотечение.

Усвоить все это сразу было сложно.

– Кровотечение будет сильным?

– Бывает по-разному. Чтобы восполнить потерю, ей нужно пить побольше вина и находиться в тепле. Приглядывайте за ней. Следите, чтобы не появились признаки нервного возбуждения, головокружения или тошноты.

Все эти признаки присутствовали у меня самой.

– Что мне делать, если они появятся?

Женщина глянула на Лилит.

– Срочно найдите врача. Не говорите о том, что были здесь. И молитесь, надеясь на лучшее.

Значит, нас бросали на произвол судьбы.

Как шеф мог оставить Лилит в таком состоянии, если она действительно была ему небезразлична? Она висела на мне, как тряпичная кукла, и я почти дотащила ее до двери поджидавшего нас кеба. Забираясь в него, она едва шевелила ногами.

Я сообщила кучеру адрес и села рядом с Лилит. Она схватила меня за руку. Пальцы ее были холодны.

– Теперь мы справимся, – пообещала я ей, когда экипаж тронулся. Это была постыдная ложь. Я ни за что не могла ручаться.

– Ох, Дженни. Мне очень себя жаль.

– Худшее уже позади.

– Да, да. Это меня радует. Но от тряски мне очень больно.

Она закрыла глаза и тяжело дышала. Когда экипаж поворачивал, казалось, ей понадобилась вся ее воля, чтобы не закричать.

Только бы она не истекла кровью, молилась я. Только бы кровотечение не началось в кебе и все это дело не выплыло наружу. Достаточно ли ваты подложил доктор? Я уже с десяток раз представляла себе сочащуюся через подол теплую кровь; образ получался очень ярким, и когда кучер открыл двери, я думала, что сейчас наши юбки окажутся в красных пятнах. Но ничего подобного не случилось.

– Идем. Мы дома.

От страха я выдернула Лилит из экипажа слишком грубо. Она взвизгнула и напугала лошадь. Все мои мысли были о том, как бы поскорее оказаться в доме, подальше от любопытных глаз. Кучер с подозрением посмотрел на нас, а потом хлестнул лошадь и уехал.

Теперь Лилит согнулась почти пополам. Я позволила ей прислониться к стене и принялась шарить у нее в кармане в поисках ключа. Там, к своему неудовольствию, я нащупала что‑то теплое, наводившее на мысли о том, что под слоями юбок что‑то пульсирует. Пока я вставляла ключ в замочную скважину, Лилит вырвало возле розового куста. Это был один из симптомов, коих мне было сказано опасаться. С другой стороны, разве от боли человека рвет не чаще, чем от хлорного эфира? Я поспешила завести ее в дом, пока нас не заметил никто из соседей.

Эвридика не подбежала нас приветствовать. Она сидела под лестницей и с опаской наблюдала за нами из полумрака.

Лилит простонала:

– Меня будто проткнули раскаленной кочергой, а ноги сковали цепями.

– Давай уложим тебя в постель. Тебе велели лежать.

– А лестница! Черт бы побрал того, кто придумал лестницы! Я не могу, Дженни. Не могу.

Я постаралась унять разрастающуюся панику.

– Тогда… на диван?

– Мне нужно в туалет.

– Но это ведь наверху!

– Я знаю.

Я в отчаянии озиралась вокруг. На кафельных плитках у нас под ногами появились пятна. Небольшие капельки крови, падавшие с Лилит. Я выругалась.

На моей памяти ма рожала трижды. Это всегда было очень волнительно, но я всякий раз была уверена в благополучном исходе. Теперь же младенца, которого надо было бы нянчить, не было, а посылать за помощью было очень и очень рискованно. Зачем я только вообще на это согласилась?

– Придется мне тебя отнести.

Лилит была выше меня ростом. Она не отличалась тяжеловесностью, как, впрочем, и я. К тому же мы обе были тепло одеты. Я видела только один способ преодолеть подъем. Прислонив Лилит к перилам лестницы, я разделась до исподней сорочки и шаровар, после чего мои руки и ноги стали двигаться свободнее. Затем я начала раздевать Лилит.

Она была холодной, как ледышка. Двигаться она почти не могла; она скрючилась и сжалась, как ладонь в кулак, и мне пришлось разрывать ткань, чтобы кое‑как высвободить ее. По мере того, как слой за слоем снималась одежда, я поняла, что врач ее хорошенько перебинтовал, но бинты уже пропитались кровью.

Я подавила рыдание. Все это случилось так скоро после кровавой смерти Энтони. Мои душевные раны еще не затянулись, и сладковатый запах крови снова возвращал меня в тот вечер. Перед моими глазами снова и снова вставала картина того, как его голова отделяется от шеи. Как я понесу Лилит, если меня саму так сильно трясет?

– Обними меня руками за шею.

Она с трудом повесила руки мне на плечи. Я нагнулась и подняла ее ноги. Лилит мыкнула, как корова на бойне мясного рынка Смитфилда.

– Прости.

Взбираться по ступенькам оказалось тяжелее, чем брести по воде. Я чувствовала, что вот-вот уроню ее и кубарем скачусь вниз по лестнице. Стиснув зубы, я напрягла все силы. Мы добрались до площадки.

– Теперь тебе придется встать на ноги.

Я в изнеможении опустила ее ноги чересчур резко. Лилит снова вскрикнула. Тепло ее тела продолжало ощущаться; оно припечаталось ко мне спереди в виде бордовых пятен на белом фоне.

Я плакала, пока вела Лилит в уборную. Рядом с унитазом имелась жердь с мотком бумаги, но мне сразу стало ясно, что этого не хватит.

Усадив ее на фарфоровое сиденье, я принялась разматывать бинты. Она по-прежнему сжимала в руке эти ужасные часы. На их циферблате виднелся ярко-красный отпечаток ее большого пальца.

Стянув с нее панталоны, я увидела свежую кровь. В унитаз выпал какой‑то комок, похожий на марлю, а за ним потянулась кровавая скользкая ниточка. Я отпрянула, почувствовав тошноту. Упав в чашу унитаза, комок произвел отвратительный звук – словно кусок сырого мяса шлепнулся на прилавок.

Я никак не могла заставить себя снова подойти к Лилит, не могла ее коснуться. Она тоже заплакала.

– Помоги мне, Мельпомена, – всхлипывала она, слегка раскачиваясь и сжимая в руке часы. – Спаси меня.

Взывать к богине трагедии не было никакого смысла. Я сорвала с шеи оловянный крестик и бросила ей.

– Попробуй лучше это. Я пойду… Пойду сожгу это все. И принесу воды и чистое белье.

– Дженни, не уходи!

– Придется. Хотя бы ненадолго.

Лилит схватила крестик; она и без того сидела согнувшись, почти касаясь пола руками. Теперь оба предмета были у нее: крестик в одной руке, а часы в другой.

Выйдя из комнаты, я, к своему стыду, почувствовала облегчение. Я прислонилась к стене и ошеломленно уставилась на свои руки палача, и почувствовала себя грешницей, не меньшей, чем Макбет. Как бы мне хотелось, чтобы все это оказалось лишь пьесой и чтобы у меня имелся сценарий. Сейчас же я чувствовала себя не в своей тарелке. И что мне теперь делать?

У меня мелькнула мысль послать за Доркас, чтобы хоть как‑то облегчить свою задачу, но впутывать ее в этот кошмар не хотелось. Может, тогда за шефом? Но чем бы он помог? От него не было бы никакого проку.

Завтра должен состояться благотворительный спектакль, и мне придется одевать Джорджиану Клеопатрой. Я не представляла, как смогу оставить Лилит в таком состоянии. Ей понадобится уход на протяжении нескольких дней.

Я еще поплакала, вымыла руки на кухне и бросила в огонь запачканную одежду. Спасти ее не было никакой возможности.

К тому времени, как мне удалось найти и согреть немного вина, по моим венам разлилось своего рода оцепенение, чему я была только рада. Мне хотелось впасть в спячку. Внутри у меня будто что‑то умерло, как и у Лилит.

Когда я вернулась в ванную, ее веки трепетали.

– Прекратилось, – задыхаясь, проговорила она. – Кажется, прекратилось.

– Выпей это. – Я прижала к ее бледным губам чашку с вином и наклонила. Она жадно глотала. Ее лицо немного порозовело. – Лилит, мне надо тебя обмыть и уложить в постель. Я думаю, если ты ляжешь, кровотечение скорее остановится.

– Нет! Мне больно двигаться. Я посплю здесь.

– Ты упадешь с унитаза и разобьешь голову. – Видит Бог, проще было бы оставить ее там. Предстоящая необходимость снова смывать и вытирать кровь удручала. Но я должна была это сделать. Кто еще, как не я? – Ну же, давай встанем, хотя бы совсем ненадолго.

Лилит протянула мне мой крестик. Как и все остальное, он был испачкан кровью; я положила его на пол возле пустой чашки из-под вина. Она сжимала его так крепко, что крестик оставил отпечаток на ее ладони.

– Готова?

Лилит закрыла глаза и кивнула. Одной рукой она ухватилась за мое плечо, а второй прижимала к груди часы.

– Раз. Два. Три. Вверх!

Меж ее стиснутых зубов засвистел воздух. Я подхватила бумагу, чтобы придержать то, что могло выпасть из нее. И тут я обомлела.

Что‑то черное, похожее на деготь было разбрызгано по боковой стенке унитаза и темнело на дне чаши.

– О господи, Лилит, это не нормально.

– Просто отведи меня в кровать, пока я не потеряла сознание.

Я и сама была близка к тому, чтобы лишиться чувств. Обхватив за спину, я подняла ее на ноги, и мы вместе поковыляли в спальню. Лилит рухнула на стеганое одеяло. На шее у нее пульсировала жилка. Значит, пока жива. Она прижала часы к уху.

– Лилит, нам нужно…

– Дай мне поспать.

Мне было страшно… Я боялась, что она больше не проснется. Однако отдых, несомненно, был ей необходим. Я вытащила из шкафа одеяло и укрыла Лилит. Она содрогнулась. От нее исходил запах серы и патоки.

– Я пока приберусь в уборной, но после мне нужно будет тебя помыть. Нельзя лежать в грязи.

Она не ответила. Уже потеряла сознание.

Я с сомнением вышла из спальни Лилит. Остаться в одиночестве, без чьей‑либо помощи, наедине со своими мыслями было ужасно. Мне требовалось чем‑то себя занять. Я снова заставила себя пойти в ванную. Даже не знаю, что было хуже: вид или запах. Воду в унитазе хотя бы можно было смыть.

Морщась, я подошла ближе в надежде на то, что мои глаза меня обманули, но это было не так. Чаша была полна черной сиропообразной жидкости.

Почему она была черной?

Теперь чернота перекинулась на мое зрение: у меня перед глазами стали появляться черные пятна. В ушах зашумело. Поток, который я сдерживала весь день, все‑таки прорвало. Колени мои подогнулись, я повалилась вперед, и чаша унитаза понеслась мне навстречу. Я ударилась лбом о холодный фарфор и упала на пол.

* * *

Очнувшись, я почувствовала боль и замешательство. В ноздрях стояла отвратительная вонь канализации, а на улице тем временем стало светло и пели птицы. Я неуклюже попыталась сесть. Голова раскалывалась.

С большой осторожностью я ощупала свой лоб. Там обнаружилась болезненная шишка, а на кончиках пальцев остались следы крови. Это сразу напомнило мне о том, где я нахожусь.

Вокруг меня произошли кое‑какие изменения. Мой крестик оказался на ноге, а вода в унитазе смыта. Вонь из сточных труб по-прежнему ощущалась, но хотя бы этой мерзкой черной массы не было.

– Лилит?

Я не слышала, чтобы она двигалась по дому. Превозмогая боль, я поднялась на ноги и, шатаясь, вышла на лестницу. Еще никогда мне не доводилось чувствовать себя такой потерянной. Сколько времени я пролежала без чувств? Сейчас еще точно должно было быть темно… Или я в самом деле ударилась головой настолько сильно, что пробыла без сознания до следующего дня? Я должна была сегодня что‑то сделать… Какую‑то неприятную задачу. Всякий раз, когда я пыталась вспомнить, что именно, память меня подводила.

– Лилит?

Ее постель была пуста, одеяло, которым я ее укутывала, сброшено, а на покрывале коричневело пятно. От страха у меня перехватило горло.

– Лилит!

Внизу ее тоже не оказалось. Из-под дивана высунулся длинный черный хвост Эвридики, но сама она вылезать отказалась.

– Где она, девочка? Куда она пошла?

Каретные часы на камине начали отбивать время. Взглянув на их стрелки, я не поверила собственным глазам. Я пробыла без сознания до утра следующего дня. И тут я вспомнила, где должна была находиться сегодня.

Единственное место, где хотела оказаться Лилит. Она притащилась бы туда даже ценой собственной жизни.

Глава 25

Я привела себя в порядок и кое‑как оделась. До Вест-Энда было около трех миль. Три мили, на всем протяжении которых я готовилась обнаружить Лилит в сточной канаве или под колесами сбившего ее экипажа. Но она, должно быть, взяла кеб, как, впрочем, и я сама. Слава богу, что она смогла сообразить это в момент просветления.

Мои ноги с трудом передвигались и ныли от боли, а голова раскалывалась, пока я бежала от стоянки кебов. Люди удивленно оборачивались: молодой женщине не пристало носиться по улицам, но после всех перенесенных мною ужасов подобная щепетильность казалась просто смешной.

Оскар стоял во дворе один, держась рукой за фоновую декорацию. Казалось, он использует пейзаж в качестве опоры.

Не видел ли он Лилит? Может быть, она лежит мертвая в театре? Я окликнула его по имени.

Он повернулся ко мне с каменным лицом.

– Вот и ты.

– Я знаю, что опоздала. Мне нужно твое…

– Чего же ты не предупредила?

Какое‑то мгновенье я никак не могла сообразить. Откуда мне было знать, что Лилит так сделает? Но потом настроение моего духа стало еще хуже.

– Тебе должны были сообщить! Костюмы были подогнаны. «Приятная, легкая работа», – сказали мне. «Один дневной спектакль, пьеса, которую мы уже ставили несколько лет назад, и декорации еще сохранились». Ты знала, и ничего мне не сказала. Вы все тихо насмехались, да?

Никто не сообщил ему о возвращении Джорджианы. Он, должно быть, поражен до глубины души.

– Я собиралась сказать. Мне очень жаль, Оскар. Все так… – Я осеклась. Не могла подобрать подходящего слова.

Отразившееся в его глазах страдание задело меня за живое. Но потом его взгляд переместился на мой лоб, и выражение его лица изменилось.

– Какого черта вообще произошло? Тебя кто‑то ударил? Этот негодяй Грег…

– На это нет времени!

Он ошеломленно затих.

– Лилит больна. Она смертельно больна, у нее путаются мысли, и при этом она сбежала. Мне нужно найти ее, пока она себе не навредила.

Оставив Оскара, я поспешила в здание театра. Моих ушей тут же достиг стоявший там шум; голос Лилит доминировал:

– Я должна продолжить работу!

– Это моя роль. Миссис Дайер отдала ее мне. – Это был пронзительный голос Джорджианы. – Мое имя указано на афише.

Двери всех гримерных были открыты. Наш новый ведущий актер слонялся по коридору, откуда ему было прекрасно видно, что творится в гримерной Лилит. Под его огромными усами притаилась ухмылка.

– Полно, полно, леди. Хоть я и польщен, что вы так боретесь между собой за право играть со мной, это все же никуда не годится.

Комната была заставлена адресованными Джорджиане букетами с пожеланиями удачи, но запах серы ощущался сильнее прежнего. Все пышные наряды Клеопатры, ее расшитый каменьями лиф, веер из павлиньих перьев и сложный головной убор сверкающей кучей валялись на полу. Лилит закрылась юбкой по самый подбородок, как испуганный ребенок простыней.

Раскрасневшаяся от ярости Джорджиана в упор взирала на нее.

– Ты ведь даже не репетировала!

– Ей не нужно, чтобы я репетировала, – стояла на своем Лилит. – Не лезь – не вмешивайся в ее работу!

– О ком это ты…

– Лилит, – перебила я Джорджиану. – Лилит, положи юбку на место. Ты нездорова. Тебя не должно быть здесь. Идем домой.

Они обе повернулись ко мне. Уголки губ Лилит приподнялись в улыбке, когда она увидела меня.

– Наконец‑то! – вскричала Джорджиана. – Ты опаздываешь! Ты ведь избавишь меня от нее, правда, дорогая? Это абсурд. Она считает, что сможет забрать мою роль!

– Нет, – отрезала Лилит. – Дженни здесь для того, чтобы меня одевать.

Мне было неприятно оказаться в этом споре на стороне Джорджианы. Но под дымчатыми глазами Лилит явственно проступали синяки. Я не могла позволить ей отправиться тем же путем, что и моя ма.

– Это не так, – мягко ответила я. – Я здесь, чтобы отвести тебя домой. Идем же.

Пальцы Лилит крепко сжали ткань.

– Я должна продолжить работать, Дженни. Уж тебе‑то известно, что я должна.

В коридоре появился Оскар и тихо, так, что я не расслышала слов, что‑то сказал Феликсу Уитлоу. Актер усмехнулся:

– Вы как раз вовремя, чтобы успеть к представлению, приятель. Кошечки уже выпустили коготки.

Я раздраженно прикусила губу. С мистером Уитлоу можно было разобраться позже, сейчас нужно было сосредоточиться на Лилит.

– Пусть Джорджиана сыграет разок.

– Она не сможет.

Джорджиана вскипела. Я жестом успокоила ее.

– Никто не ожидает увидеть тебя, Лилит. Ни зрители, ни помощник режиссера, ни шеф. Это один-единственный спектакль ради родных Энтони. Не так уж он важен.

В глазах Лилит промелькнуло какое‑то отчаяние. Одной рукой прижав к груди юбку, она запустила вторую в карман.

– Тогда скажите это ей. Пусть оставит меня в покое! – Она достала часы и сунула их мне. Я невольно отступила назад.

Феликс Уитлоу перестал усмехаться.

– Что это?

– Ничего, просто часы, – ответила я.

Но Лилит стояла, не шелохнувшись, с вытянутой, как попрошайка, рукой. Феликсу было видно то, что она держала.

– Он оставил их вам? – Его шепот прозвучал сдавленно.

Лилит посмотрела ему в глаза.

– Вы знаете, не так ли? Вам известно, что произойдет, если ослушаться.

Феликс судорожно вдохнул.

– Джорджиана, отдайте ей костюм.

– Что? – вознегодовала та, не желая отступать.

– Просто отдайте ей костюм. Пусть она играет роль.

– Но…

– Не препятствуйте ей! – Феликс закрыл глаза, стараясь удержаться от гневной отповеди. – Пожалуйста… сделайте, как я говорю. Так будет лучше. Поверьте.

– Это не вам решать, мистер Уитлоу. Миссис Дайер решает, кому выходить на сцену. – Джорджиана нашла в себе наглость строить глазки Оскару. – Скажите же ему, мистер Торн. Они отвратительно себя ведут со мной.

– Может, и так, – отрезал Феликс, опередив Оскара, – но без мисс Эриксон я работать не стану. Я не решусь. – На этом он повернулся и поспешил к себе в гримерную. Дверь за ним захлопнулась.

Я стояла, оторопев. О чем таком знал Феликс Уитлоу? Кровь отлила у него от лица, как только он увидел часы. Homo fuge. И он убежал – буквально спасся бегством от этой вещицы. Я вспомнила слова миссис Дайер о том, что она сама выбрала его для своего театра, – мог ли он быть знаком с Юджином Гривзом? Работал ли он с ним и с Лилит в прошлом?

– Это неслыханно! – вопила Джорджиана. – Я пожалуюсь миссис Дайер. Я… я…

В конце концов вперед вышел Оскар.

– Ты уберешься отсюда и уступишь роль более талантливой актрисе, Джорджиана. – Его тон был ледяным.

Она бросила на него кокетливый взгляд и потупилась.

– Сейчас, мистер Торн, мы должны вести себя как профессионалы. Не позволяйте личным обидам…

– Ты хочешь моей помощи? После того, как ты обошлась со мной? Хорошо. – Он схватил ее за тонкую руку. – Я помогу тебе дойти до двери.

Джорджиана пронзительно закричала и вцепилась в Оскара, но его захват был крепок. Он грубо выволок ее из гримерной Лилит.

Меня бы позабавило наблюдать за этим, если бы я так сильно не волновалась за Лилит. Я усадила ее на стул и потрогала лоб.

– Вот беда. Ты едва стоишь на ногах. И как только ты собираешься играть несколько часов кряду?

– Худшее уже позади. Я поправлюсь. – Даже при всем таланте Лилит ее слова прозвучали неубедительно. Когда я от нее отошла, она чуть было не упала со стула. – Одевай меня на роль, Дженни.

– Это безумие, – проговорила я. – Чистое безумие. Врач предписал постель.

– Я огонь и воздух, а прочие стихии я жизни низменной отдам, – продекламировала Лилит. Она подняла руки и принялась снимать шляпку, вытаскивая булавки. Из-под нее выпало облако темных волос. – Этот корсаж такой жесткий из-за стразов, что будет держать меня прямо. Только зашнуруй покрепче.

– Не буду!

– Тогда я сделаю это сама. Возражений я не принимаю.

Комната замерцала от наполнивших мои глаза слез. В отчаянии я попыталась подойти с другой стороны.

– Может статься, кровотечение еще не закончилось. Юбка Клеопатры сшита из индийской ткани ручной работы, и пятен с нее будет не вывести.

– Ты что‑нибудь придумаешь. Ты всегда придумываешь. Либо одевай меня, либо я буду мучиться сама.

Я подумала забрать костюм и запереть Лилит в гримерной. Но потом я вспомнила про Феликса Уитлоу и его отказ играть без нее.

Мне было не победить. Лилит собиралась это сделать со мной или без меня.

Я вздохнула.

– У меня есть одна идея. Но на это потребуется время.

Хорошо хоть зеркало восстановили: оно сияло, как серебряное блюдо. Я подошла к гардеробу, чтобы откопать там накладной живот, который я шила для герцогини Амальфи. Лилит смотрела, как я села на диван и начала развязывать тесьму.

– Что это ты делаешь? – спросила она.

– Я хочу вынуть часть набивки и перешить завязки, чтобы сделать тебе своего рода пояс. – Я подняла подушку вверх. – Вот это будет находиться у тебя между ног и впитает кровь. Правда, из-за этого ты будешь ходить слегка вразвалку. К тому же этот костюм довольно облегающий – не гарантирую, что не будет заметно бугорков и шишек.

– Вот видишь, я знала, что ты что‑нибудь придумаешь. – Она удовлетворенно закрыла глаза и погладила лежавшие в левой руке часы, будто впав в некое оцепенение.

Иголка ныряла вверх и вниз, как серебряная рыбка в воде. Помимо изготовления подушки, мне еще нужно было удлинить юбку и ушить ее в талии; мы шили ее по фигуре Джорджианы. Мои пальцы не могли быстро двигаться, и сама я была ужасно неуклюжа после удара головой. Я трижды уколола себе большой палец.

И все это время у меня из головы не шел Феликс Уитлоу. Ужас на его лице. Он напомнил мне о выражении лица захлебывающегося кровью Сайласа и рот на оторванной голове Энтони. «Вам известно, что произойдет, если ослушаться». Что‑то похожее она говорила, когда Энтони отказался играть Фердинанда. Но Энтони не Мельпомена наказала, он убил себя сам.

Разве не так?

Я продолжала шить, углубившись в собственные мысли, и тут замигали лампы. Оторвав глаза от шитья, я увидела, что Лилит возвращается к жизни. Мне нужно было ее загримировать: подвести глаза и накрасить губы, но как придать ее бледному лицу яркости, я себе не представляла. Возможно, заодно постараюсь замазать и свой синяк.

– У тебя сердитый вид, Дженни.

– Это так. Я в бешенстве. Из-за всего, что мне пришлось пережить на этой неделе по твоей милости… Я чувствую себя – как там ее звали? Хармиона? Я вынуждена нести тебе змей, чтобы ты могла убить себя.

Лилит поморщилась, когда я взяла щетку и дернула ее за спутанную гриву.

– Муза может использовать мое тело, в каком бы состоянии оно ни находилось.

– А ты видела, в каком оно состоянии? Тебе надо поменьше думать о проклятой музе и побольше о собственной жизни.

– Это в условиях сделки не оговаривалось.

Я взвилась.

– Ты постоянно об этом твердишь. Какая сделка? Что происходит?

Лилит покачала головой.

Под одеждой Лилит, как я и опасалась, оказалась в жутком состоянии: немытая после вчерашнего тяжелого испытания, сплошь в пятнах и кровоподтеках. По счастью, кровотечение уже уменьшилось. Я одела ее так хорошо, как только могла.

– Оставь меня, – потребовала Лилит не допускающим возражений тоном. – Оставь меня одну порепетировать.

– Не знаю, должна ли ты оставаться одна…

– Убирайся, Дженни. Ты знаешь мои привычки.

Я знала, что она будет сидеть здесь, впав в очередной ступор, и шептать своим часам. Меня накрыло волной изнеможения. Как я могла помочь тому, кто сам не хотел себе помогать?

– Хорошо. Я уйду.

Возле гримерной меня дожидался Оскар. Некоторое время мы постояли и помолчали.

– Я вышвырнул Джорджиану, но она пойдет к миссис Дайер, – предупредил он меня. – Это только дело времени.

– Мне все равно, – выпалила я. – Мне все равно, что она будет делать. Не мне отвечать за подобные вещи. Я всего лишь костюмер! Я не обязана осчастливливать всех и каждого и хранить все секреты. Я больше не могу этим заниматься.

Выражение лица Оскара смягчилось. На щеке у него виднелась царапина; по всей видимости, Джорджиана зацепила его своими ногтями.

– Прости, что накричал на тебя. Я был поражен, увидев ее здесь.

– Это не имеет значения. После всего, что мне пришлось пережить.

Он тяжело выдохнул.

– Какого черта стряслось с Лилит?

Видит Бог, я не хотела рассказывать о ее преступлениях, но мне нужна была поддержка. Я слишком долго носила это в себе.

Я сделала глубокий вдох. И рассказала ему всё.

* * *

Мы стояли у будки суфлера, а Клеопатра надевала платье и корону. На нее был направлен луч прожектора, что был ярче солнца. Даже пылинки, казалось, летали поодаль, будто не отваживаясь коснуться ее.

Зал сидел завороженный. Наша настоящая правительница, коренастая королева Виктория, ни за что не смогла бы приковать к себе внимание зрителей так, как это делала Лилит.

Каким‑то образом ей удалось. Она смогла выйти на сцену, чтобы показать великолепнейшую игру, какую мне только доводилось видеть. Она не ходила вразвалку, она не упала; казалось, она обрела телесную силу самой Клеопатры.

Близился конец пьесы. Любовник Клеопатры был мертв, власти она лишилась. Она предпочтет смерть жизни в рабстве. Высвободившись из объятий служанки, она подошла к корзине с аспидами: черными чулками с нашитыми на них блестками, переливающимися, как чешуя. «Ну, смертоносное созданье, зубами острыми запутанный судьбою узел развяжи: озлись, несчастный ядовитый дурачок, и жаль». Грянули тарелки. Публика ахнула при виде того, как Клеопатра приложила змею к своей груди. «Ты тише, тише! Иль не видишь младенца на груди моей? Сосет он, усыпляя вечным сном кормилицу свою». Она нежно приставила еще одну змею к своей руке.

Оркестр затянул заунывную мелодию, а Клеопатра прошла через сцену к кушетке и свернулась на ней калачиком. Ее темная голова упокоилась на вытянутой руке.

«К чему мне медлить…» – вздохнула она. И замерла.

Как мертвая.

Я почти не замечала действия на сцене. Мне уже много раз доводилось видеть, как Лилит играла мертвых; но так, как сейчас, никогда. Она лежала абсолютно неподвижно. Я не могла различить даже ее дыхания.

– Оскар, – позвала я сдавленным шепотом.

– Черт побери.

Как только этого не замечали другие актеры? Они продолжали произносить свои реплики, а Лилит все не шевелилась. Это было невозможно. Никто не смог бы задержать дыхание так надолго.

– Не нужно было позволять ей работать.

Оставалось еще несколько строчек. По обе стороны от кушетки встала стража. Как они могли быть настолько слепы?

И вот наконец прозвучала последняя строчка пьесы. Упал зеленый занавес, и публика взорвалась овациями. Рабочие сцены бросились уносить реквизит, а актеры готовились к исполнению национального гимна. Только Лилит все лежала без движения.

Оскар тихо выругался.

Клементина позвала ее и тронула. Никакой реакции.

– Не поднимайте занавес, – закричала я. – Ради бога, не поднимайте.

Я выбежала на сцену и упала на колени возле Лилит. Я потрясла ее, похлопала по лицу и приказала очнуться. Губы у нее посинели. Как было у ма.

Через секунду рядом оказался Оскар. Мы вдвоем понесли Лилит за кулисы, а другие актеры смотрели на нас с ужасом.

Мы осторожно положили ее на пол. Она лежала как мертвая. А я была слишком разгневана, чтобы заплакать.

– Смотри, – выдохнул Оскар. – Там… у нее на руке. – Тесный корсаж Клеопатры не имел рукавов. Мой взгляд скользнул на ее плечо. – Не сюда ли ее укусила змея?

Я на секунду подумала, что миссис Дайер, должно быть, подсунула в корзину настоящего гада, но потом узнала порез. Шрам в виде дубинки опять открылся.

Доктор Фауст связал себя с дьяволом, порезав руку. Лилит говорила о сделке, договоре с Мельпоменой.

– Лилит, очнись!

Среди смявшихся юбок я увидела ненавистные часы, по-прежнему пристегнутые к ее талии. Еще никогда я не питала к предмету такой ненависти, какую можно испытывать к живому человеку. То были не просто часы. То было… зло. Нечистое. Мы платили цену в одну человеческую жизнь за каждый великолепный спектакль, даваемый ими.

Инстинктивно, как начинают хлопать по спине подавившегося человека, я протянула руку, отцепила цепочку и спрятала часы себе в карман.

Лилит задергалась и, хватая ртом воздух, пришла в себя. Глаза ее были бешено выпучены.

– Ух! Спокойно. – Оскар протянул к ней руки. Это был успокаивающий жест, но выглядело это так, будто он старался закрыться от Лилит.

– Какая строчка? – спросила она. – Мне еще не пора на сцену?

– Ты уже была там, – пробормотал Оскар. – И была… великолепна. Лучшая роль.

– Ты чуть не умерла, – тут же выпалила я.

Но Лилит меня не слушала. Ее слух был обращен к публике, скандировавшей ее имя.

– Меня зовут на бис. – Опершись на мое плечо, она поднялась с пола и, волоча ноги, потащилась обратно на сцену.

Буря оваций. Теперь они звучали как‑то глухо. Мы с Оскаром потрясенно сидели на коленях.

– Как тебе это удалось? – удивленно спросил он. – С часами?..

Я уже чувствовала, как они прожигают дыру в моем кармане. У меня еще были свежи воспоминания о том, что произошло, когда их попытался забрать Сайлас.

– Послушай, нельзя говорить Лилит, что я взяла часы. Она ими одержима. Мне нужно забрать их ради ее же блага.

Оскар нахмурился, глядя мне через плечо.

– Она обрела свое редкое дарование после того, как шеф подарил ей эти часы.

– Она говорит, что часы обладают силой, – призналась я. – Что они связывают ее прямо с музой трагедии. Но, Оскар… это ведь плохо. Ты должен мне поверить. Это плохо для ее душевного состояния, и это несет в себе беду. Я не могу позволить ей оставить часы.

Оскар закусил губу.

– Но что ты собираешься с ними сделать?

Я прислушалась к возгласам и свисту, куда более восторженным, чем мне доводилось слышать раньше. Большинство были настоящими, но тут я вспомнила, кто заплатил за то, чтобы кричали еще громче, думая, что на сцене Джорджиана.

– Я точно знаю, где им самое место.

Глава 26

Я не пошла обратно в гримерную. Пока Лилит раскланивалась, я направилась в фойе.

Важные особы уже покидали свои ложи, стремясь уйти до того, как хлынет общая масса. Я двигалась в коридоре из мельтешащих вееров, тростей с серебряными набалдашниками и аромате духов, слыша только звук собственных шагов, напоминавший тиканье часов. Мне постоянно вспоминался Сайлас, упавший с колосников после того, как попытался забрать эти часы. Нужно было от них избавиться. И сделать это немедленно.

Служащий театра возле ложи номер шесть нахмурился, но позволил мне войти, не сказав ни слова. Я вошла под гул аплодисментов. Овации не стихали. Миссис Дайер с Джорджианой неподвижно сидели на своих бархатных креслах с кислыми, как дикие яблоки, лицами.

– Удивительно, что ты нашла в себе наглость показаться нам на глаза. – Джорджиана смотрела на меня свысока, задрав свой острый нос. – Кабы не твое вероломство, это я стояла бы сейчас там в костюме под эти аплодисменты.

Я подняла брови. Неужели она и впрямь так считала? Джорджиана получила бы только ту часть оваций, что оплатила миссис Дайер, но не такое стихийное выражение поклонения.

– Едва ли в этом есть моя вина. Феликс Уитлоу отказался выходить на сцену без Лилит. А теперь, если ты не возражаешь… я должна переговорить с миссис Дайер наедине.

Джорджиана фыркнула. По обе стороны от нас в соседних ложах сидели люди; она не могла поднять шум, не привлекая всеобщего внимания.

– Не волнуйся, – успокоила ее миссис Дайер. – Мы найдем выход из положения.

– Вы мне обещали…

– И я намерена сдержать обещание. А пока иди. К нашей следующей встрече я уже составлю план.

Вперив в меня пристальный злобный взгляд, Джорджиана зашелестела юбками и вышла. Миссис Дайер подняла на меня свои зеленые глаза.

– Итак, Дженнифер. Это разочарование.

Я кивнула в сторону сцены, теперь уже усыпанной розами, и оживленно беседующих на местах зрителей.

– Как по мне, так это похоже на триумф, мадам. Мать Энтони Фроста будет обеспечена… Ведь спектакль давался именно ради этого. Не так ли?

– Ты прекрасно знаешь, к чему я стремилась. Ты поступила вопреки моим устремлениям. Против меня.

– Тогда для чего мне было нести вам это?

Выражение ее лица тут же изменилось, когда я достала часы.

– Это ведь…

– Да. Я украла их для вас.

Она жадно протянула руку. Я уронила часы на ее обтянутую высокой перчаткой ладонь. Они упали с приглушенным стуком. Миссис Дайер изумленно погладила фигурку Мельпомены. На ее лице было такое же выражение, как у ма, когда мы впервые дали ей подержать на руках Филипа.

– Наконец‑то они мои.

– Стало быть, мы квиты?

– Да, – рассеянно ответила она. – Конечно.

Дело было сделано. Со всем покончено. Беременность прервана, часов нет – что еще могло возмутить миссис Дайер? Она забрала у Лилит все. На короткое время я вгляделась в ее лицо и подумала, а была ли в наших с ней деловых отношениях хоть крупица искренности. Как я могла знать это наверняка? Единственное, в чем я была непоколебимо уверена, так это в том, что ревность миссис Дайер к Лилит превратила ее в нечто ужасное.

Я вышла из ложи, оставив ее наедине с вожделенной безделушкой. Она и не заметила моего ухода.

Я сделала несколько шагов в сторону фойе, и тут в конце коридора появился шеф. Он выглядел безукоризненно: черный пиджак, белая жилетка и галстук-бабочка. Рядом с ним семенила Рейчел с апельсином в руке. Она проделала в нем сверху дырочку в выжимала сок в свой рот с пухлыми губками.

У меня не было возможности куда‑нибудь свернуть, нам было не разойтись.

– Мисс Уилкокс, – неуверенно произнес шеф. – Надеюсь, вы получили удовольствие от спектакля. Игра мисс Эриксон стала откровением… и своего рода неожиданностью.

– Для нас обоих, сэр.

В его глазах стояли вопросы, а язык не мог их произнести.

– Она, судя по всему, оправилась от своего… недомогания очень быстро.

Недомогания! Он не видел наших мучений.

– Вашей заслуги в том нет.

Шеф поморщился.

– Я был связан по рукам. Этот… деликатный вопрос ведь решен?

– Решен. – Мой тон напоминал звук захлопнувшейся крышки часов.

– Сегодня она показала все, на что, как я всегда знал, она способна… Я бы должен ее поздравить… Это долг управляющего… Но, возможно, лучше будет, если вы сами передадите ей мои поздравления.

– Да, сэр. А то вы уже и без того хорошо постарались.

Он захохотал; моя грубость изумила его, заставив отвлечься от раскаяния.

– Господи, да вы прямо как сторожевая собачка, да, Уилкокс? Сначала моя жена, теперь Лилит. Скорее пу́стите человеку кровь, чем подпустите его к своей хозяйке.

Я позволила себе задержать взгляд на ребенке.

– В желании кого‑то защитить нет ничего предосудительного, сэр.

Тут он резко сник. Он взял Рейчел за руку. Ее большие зеленые, как у матери, глаза уставились на меня, пока она усердно высасывала сок из апельсина.

– Да, – печально произнес он. – Да, в этом вы правы, мисс Уилкокс. Совершенно правы. Защитить невинных ото всех этих злополучных происшествий – это единственное, что теперь важно.

* * *

Дойдя до красного коридора, я подпрыгнула от неожиданно громкого треска. Что‑то порвалось; трещала по швам какая‑то ткань. Звук исходил из гримерной Лилит.

Я бросилась бегом, промчалась мимо воинов в костюмах римских солдат и распахнула дверь гримерной. В этот момент в стену врезалась туфля, едва не угодив мне в голову.

В гримерной стоял полный разгром. Вазы были не просто сметены на пол, но и разбиты, отчего ковер промок и покрылся осколками. Головки цветов были оторваны.

Ящики были распахнуты и основательно перерыты. Содержимое гардероба вывалено наружу. Даже диван лишился набивки через длинные разрезы в подушках.

Лилит стояла обнаженная среди кучи шелка и блесток. В руке у нее дрожал перочинный нож. Через мгновенье мне стало ясно, что она в лоскуты изрезала костюм Клеопатры.

Я выругалась и с грохотом захлопнула за собой дверь.

– Ты что натворила?!

– Дженни! Явилась! – Она ринулась вперед; мне пришлось отступить в сторону, чтобы она не ткнула меня ножом. – Они у тебя? Скажи, что у тебя!

– Что у меня? – Но мне было понятно. Конечно, я прекрасно это знала. И горло мне сдавило от тошнотворного чувства вины.

– Я везде смотрела. Везде. Моих часов нет на сцене, нет здесь, нет… – Ее голос стих, заглушенный тяжелым свистящим дыханием.

– Успокойся. Ты еще не совсем здорова. Тебе нужно отдыхать и находиться в тепле. – Куда же ее усадить? Диван разваливается на части, туалетный столик лежит перевернутый, а касаться ее обнаженного тела мне не хотелось. Лилит запустила пальцы в свои спутанные черные волосы. Я лишь смотрела на нее, как делала это, наблюдая ее на сцене. Она не выказывала такого страха и отчаяния даже на приеме у того подпольного врача.

Что же я наделала?

Это ради ее же блага, постаралась напомнить я себе. Как только первоначальное потрясение минует, она придет в себя. Как у вставшего на путь трезвости пьяницы или отказавшегося от своей трубки опиумиста, у нее неизбежно проявлялась реакция на первое отлучение. Но, увидев ее голой и беспомощной, будто новорожденный младенец, я уже не была уверена в правильности своего поступка.

– Я не могу их нигде найти.

– Где твои вещи? – Я нашла глазами одежду, в которой она приехала в театр: бронзово-серые юбку и корсаж. Их она тоже покромсала на кусочки, но от юбки осталось достаточно целой ткани, чтобы можно было накинуть ей на плечи. По левой руке у нее все еще стекала кровь.

– Дженни, Дженни, – стонала Лилит. – Что же мне теперь делать?

Я поставила на ножки стул от туалетного столика.

– Тебе нужно сесть и взять себя в руки. Разве ты не понимаешь, что здесь происходит? Твое имя у всех на устах. Тебе наконец удалось. Ты впечатлила критиков, всех до единого! Лилит, тебя вот-вот пригласят в «Бифштексную» Генри Ирвинга! [17] Он услышал бы, как тебя превозносят, даже если бы жил на Луне.

На короткое мгновенье лицо Лилит озарила радость. Но быстро исчезла под гнетом терзавшего ее ужаса. Она упала на стул как подкошенная.

– Я… я не думала, что это произойдет так скоро.

– А оно произошло! – отозвалась я с напускной веселостью. – И теперь ты можешь отдохнуть. Хорошая репутация тебе гарантирована. К счастью для нас обеих, бенефис давался всего один раз. – Я провела руками по лохмотьям на полу. – Мне ни за что не собрать эти лохмотья воедино.

– Нет… нет. Теперь это уже не починить.

– Давай поищем, что бы тебе надеть.

Она меня не слушала.

– Это произошло, – тоскливо произнесла она. – Все, чего мне хотелось. Мой коронный выход случился и закончился в мгновенье ока. Так быстро, что я даже не успела вкусить радости, а теперь…

– Все хорошо, Лилит. И дальше все будет хорошо. У тебя будет время, чтобы собраться с силами перед следующим спектаклем.

Она неистово затрясла головой.

– Неужели ты не понимаешь? Все кончено. Потому‑то они и пропали. Мое время вышло, и она забрала их!

– Ты говоришь какую‑то бессмыслицу.

– Мельпомена забрала свои часы обратно.

Сердце у меня в груди сжалось от боли. Часы, несомненно, обладали какой‑то сверхъестественной силой, но одержимость Лилит простиралась куда дальше. Недаром говорят, что грань между гением и безумием тонка. Лилит слишком долго ходила по ней, как по туго натянутому канату. Возможно, я столкнула ее за грань.

– Послушай, Лилит, – осторожно начала я. – Я хочу поговорить с шефом. Мне кажется, ты должна показаться врачу. Ты долгие годы вживалась в характеры других людей ради работы. Из-за этого ты отдалилась от собственного «я». Сейчас есть специалисты, занимающиеся подобными проблемами. Может быть, ты сходишь к одному из них, частным образом, разумеется.

Она засмеялась. Я никогда не слышала от нее такого смеха. Он прозвучал горько, холодно и пугающе.

– Ох, Дженни. Не существует такого доктора, который сможет мне теперь помочь.

Акт IV

Ромео и Джульетта

У бурного восторга отчаянный конец.

Глава 27

Летнее тепло пришло рано, хотя солнечные дни запаздывали. Дождь стучал в окно гостиной. С внутренней стороны стекло запотело.

Я потерла уставшие глаза и вернулась к своим наброскам. Скоро «Меркурию» предстояло открыться вновь со знаменитой шекспировской историей любви, и Джульетта должна была стать нашим самым хорошо одетым персонажем. Все задумывалось в нежно-розовых тонах, тюль во множестве слоев, красивый и нежный, как мыльный пузырь. Я просто обожала каждое из платьев героини, но никак не могла представить себе в них Лилит. Ей хорошо давались роли сильных и властных героинь. Но в ней не было ничего от невинной юной девушки.

Без всякого сомнения, миссис Дайер понимала это, выбирая пьесу. Хотя она отобрала у Лилит все, видеть ее успех ей было по-прежнему невыносимо, даже несмотря на то, что он приносил театру деньги. Интересно, слышала ли она шепот часов, говоривших ей о слабости Лилит?

Мне нужно было снова навестить Лилит. Она, как приставший мотив, постоянно присутствовала где‑то на периферии моего сознания. Шеф больше не мог приезжать к ней, не мог обеспечить ей уход, в котором она сильно нуждалась, и я была единственным человеком, кто за ней приглядывал. Во время моих визитов она сидела как статуя, готовая рассыпаться в прах. Лишь вилявший хвост Эвридики вызывал на ее бледном лице некое подобие улыбки. Теперь она осталась совсем одна… Но мне еще нужно было думать о собственной семье, да и работы до следующего спектакля было хоть отбавляй.

Дверь гостиной открылась, я бросила на стол карандаш и встряхнула затекшей рукой. Вошел Берти. Наши отношения по-прежнему оставались натянутыми с тех пор, как я выставила за дверь Грега. Изменился взгляд Берти, он будто смотрел на меня через призму своего возмущения. Грег заменял в его жизни фигуру отца, человека, который помогал ему смазать синяк или успокаивал после ночного кошмара. Все‑таки Берти был еще мал, и ему было невдомек, что я принесла гораздо бо́льшую жертву, покинув дом ради того, чтобы пойти зарабатывать средства для семьи. Много лет я потратила на то, что до изнеможения работала у Филдингов, где знатные господа обращались со мной как с грязью, только ради того, чтобы отправить свой скромный заработок домой. Но в глазах Берти это выглядело просто долгими годами моего отсутствия. Он не видел, чем мне приходилось заниматься ради него.

– Мне скучно, – пожаловался Берти. Он подошел к столу и пролистал мои наброски, как книжку с картинками. – Что это такое?

– Костюмы. Мы в театре начинаем репетировать «Ромео и Джульетту».

– Уж на эту‑то пьесу ты меня отведешь? – вкрадчиво спросил он.

Я задумалась, вспоминая сценарий. В нем присутствовало множество упоминаний плотских утех, но, возможно, мальчик не смог бы их понять.

– Не знаю, Берт. Там погибает много народу. Ты можешь расстроиться.

– По-настоящему погибает?

– Нет, не по-настоящему. Это все иллюзия.

– Волшебство? – с интересом спросил Берти.

– Не совсем. Просто понарошку. Смотри, когда погибает Джульетта, она использует ненастоящий кинжал. Он не острый. – Я взяла листок бумаги и попыталась нарисовать ему этот предмет реквизита. – В ручке есть пружинка, вот здесь, и когда ты нажимаешь на лезвие, оно прячется обратно в рукоятку. А зрителю кажется, что Джульетта вонзает его себе прямо в грудь. Но на самом деле она просто давит лезвием на пружину.

– Хитро придумано!

Я улыбнулась. Мне было приятно снова рассказать ему о чем‑нибудь интересном.

– Хитро.

– Я бы хотел пойти, – повторил Берти. – Я не буду расстраиваться, раз теперь я знаю про этот трюк. Пожалуйста, Дженни!

– Хорошо… Я подумаю.

– Грег бы мне разрешил.

Я сделала вид, что не услышала.

Мне нужно было самой посмотреть, как обстоят дела в «Меркурии», прежде чем позволять нашему малышу переступать порог театра. После всего, что я там видела, чутье подсказывало мне, что всех, кого я люблю, лучше держать подальше от этого здания. Но, возможно, все же миф окажется правдой. И, может быть, тот факт, что у Лилит больше нет часов, что‑нибудь да изменит?

Несмотря на все свое возмущение и скепсис, где‑то в глубине души я начинала верить наравне со всеми. Я надеялась, что, придя в театр, обнаружу, что Мельпомена исчезла навсегда.

Кто‑то постучал в дверь дома. Берти захромал к окну гостиной и выглянул на улицу.

– Это Грег! Я произнес его имя, и он появился!

Прямо как сам дьявол.

Я бы не открыла ему, но Берти постучал по стеклу, Грег подступил поближе к окну, и я увидела его лицо. Один глаз был фиолетовым и заплыл. Верхняя губа треснула, а в бороде отсутствовали целые клоки.

– Ему больно! Ему больно! Дженни, помоги ему! – Берти сам бросился открывать дверь.

Я медленно, со свинцовой тяжестью в груди пошла за ним. Где‑то в глубине души мне хотелось, чтобы Грегу было больно. И я опасалась, что именно так оно и было.

– Не волнуйся, Берти, все не так плохо, как кажется с виду. – Голос Грега прозвучал как‑то странно и хрипло. Разговаривая с Берти, он заглядывал через порог. – Жить буду. – Он поморщился, но постарался это скрыть, когда Берти прильнул к его заляпанным грязью штанам.

– Что с тобой стряслось?

– Меня ограбили.

Грег поймал мой взгляд. Я знала, что это ложь, отговорка для Берти.

– Мы вызовем полицию! – решительно предложил Берти. – Я могу пойти в участок…

Я не дала ему договорить.

– Ступай наверх, Берти, и побудь у себя в комнате, будь хорошим мальчиком.

– Не буду! Грег ранен, и… – Чувства переполнили его, и он заплакал.

Грег положил руку ему на плечо.

– Все хорошо, малыш. Сделай, как велит сестра. Нам с ней нужно поговорить.

– Но я хочу остаться с тобой!

– Дай мне немного времени просто поговорить с Дженни. Пожалуйста. – Я видела, чего стоит Грегу изображать ради Берти веселость. Он вымученно улыбнулся, и я заметила, что у него не хватает зуба.

Наконец Берти подчинился и затопал наверх. Я отвела Грега на кухню и усадила на стул, а сама принялась отрывать куски ветоши, чтобы сделать впитывающую повязку.

– Это не моя забота перевязывать тебе раны. – Я ожесточенно рвала ткань. – Это должна делать твоя жена. Для чего ты явился сюда в таком виде?

Он издал громкий сиплый вздох.

– Мне сегодня уже и так досталось. И твои оскорбительные выпады мне ни к чему.

Я глянула на его руки. Костяшки пальцев сбиты не были. Если это была драка, то били только его; на него, скорее, напали, застав врасплох.

– Так что же произошло на самом деле?

Грег отвернулся. Губы у него распухли, но мне все равно было заметно, что нижняя дрожит.

– Это, видишь ли, по твоей милости. Потому я и пришел; показать тебе, что ты натворила.

– По моей милости?! – Я отшатнулась от него. – С чего это ты так решил?

– Мне бы дали больше времени, если бы Джорджи вышла на сцену! Если бы ее снова приняли в штат, как это задумывалось, пока вы с Лилит все не испортили… – Он запнулся, захлебнувшись мокротой и кровью.

Я вспомнила слова Оскара о том, что Грег играет в азартные игры. С ним произошло то, что всегда происходит с человеком при наличии у него долгов и отсутствии денег на то, чтобы их заплатить.

– Во что ты ввязался? – Я вздохнула. – Скольким людям ты задолжал?

На какой‑то миг мне показалось, что он не собирается отвечать. Потом он тихо сказал:

– Я думал, это поможет мне продержаться какое‑то время, пока не найду какую‑нибудь работу. И знаешь что? Это помогло. Какое‑то время, пока был там, я всерьез думал, что вернусь домой из Америки с деньгами на операцию Берти и еще кое на что. Но это продлилось недолго. Я слишком долго искушал судьбу. И я запаниковал. Я не понимал, когда нужно было остановиться. Я продолжал думать, что смогу отыграться…

– Карты – игра дураков, Грег. – В детстве он был осторожным, как я, и крепко цеплялся за то, что у нас было. Я не могла себе даже представить, чтобы он проиграл в карты целое состояние, но, похоже, именно это с ним и произошло, когда он вошел в азарт. Еще не таких сгубили собаки, игральные кости или карты. – Сколько денег ты проиграл?

– Об этом не спрашивай.

Я не собиралась давать ему ни пенни. Даже если бы Джорджиана заняла место Лилит, даже если бы у него имелся стабильный доход, на него нельзя было надеяться. Всего лишь миг удачи, и картежник снова за столом рискует еще большим.

– Мне неприятно видеть, что ты страдаешь, Грег, хоть ты этого и заслужил. Я тебя перевяжу. Но это все, что ты от меня получишь. Ты должен взять на себя ответственность за содеянное.

Он умоляюще посмотрел на меня здоровым глазом.

– Всего несколько фунтов! У Джорджианы задержка. Что, если она беременна? Это ведь может быть твоя племянница или племянник. Ты не можешь спокойно сидеть и смотреть, как они умирают с голоду!

Я почувствовала, что дрогнула, затрепетала, как свет ламп в гримерной Лилит. Но нельзя было исключать, что Грег снова отчаянно сочинял. За последнее время я достаточно много помогала другим. Пора было подумать о собственных интересах.

– Ты сам устроил себе такую жизнь, Грегори. Боюсь, теперь тебе придется жить ею.

* * *

Возможно, я принимала желаемое за действительное, но, когда я двумя неделями позже снова появилась в театре, все в самом деле изменилось. Когда мы с Полли сидели в костюмерной и шили, воздух казался легче и дышалось свободнее. Я обнаружила, что вместо того, чтобы сидеть в напряжении, притулившись на краешке стула, могу расслабиться, растворившись в череде аккуратных, ровных стежков.

На сцене тоже стало как‑то проще. Оттенки синего для Монтекки, красный и розовый для Капулетти. Я сидела, склонив голову над костюмами, пока у меня не заныла спина, перед глазами не начало расплываться от напряжения, а кончики пальцев не онемели. Наконец, я отложила иголку и аккуратно сложила платья, завернув в оберточную бумагу.

– Тебе не кажется, что театр изменился? – спросила я у Полли.

Зрение у нее еще было затуманено от долгого шитья.

– С каких пор?

– Ну, с тех пор как… Я хочу сказать, что после смерти Сайласа и Энтони тут было ужасно. Мне не нравилось здесь находиться. А теперь стало… спокойно. Ты не находишь?

Полли пожала плечами.

– Это горе. Печаль со временем отступает, разве нет?

– Дело не только в этом.

– Может, это из-за того, что мистер Торн дал пинка Джорджиане. Это меня чрезвычайно развеселило.

Мы захихикали, и тут в комнату вошла миссис Неттлз. Она осторожно несла что‑то сложенное стопкой, зажав обеими руками.

– Девочки, вы все еще здесь? Пора по домам.

– Мы как раз собираемся. – Полли заинтересованно вытянула шею. – А что это там у вас?

– Маски, для бала Капулетти. Разве не прелесть? – Она аккуратно опустила их на стол перед нами. – Вот Ромео. – Маска была серебристой и вызывала в моем воображении образ рыцаря в сияющих доспехах. На ее поверхности отражались наши лица. – Лорд Капулетти, – красная с золотой каймой и длинным носом, вызвавшим смех Полли. – А эта для Джульетты. – Ее маска была просто белой с нарисованными черными слезинками.

Моя улыбка померкла.

Ни у одной маски не было рта; они закрывали лицо строго до носа, чтобы актеры могли произносить слова и публика хорошо бы их слышала. Так почему же маска Джульетты навела меня на мысли о Мельпомене и ее страдальческом выражении лица?

– Я думала, у Джульетты будет что‑нибудь посимпатичнее. Нежное и розовое, чтобы сочеталось с платьем.

Миссис Неттлз покачала свой рыжей головой.

– В этой больше смысла. По сюжету.

Этому было сложно возразить.

Когда работа была благополучно убрана, я потихоньку спустилась в гримерную Лилит. Там отчетливо ощущался запах краски. Свежий слой лимонно-желтого цвета покрывал стену за туалетным столиком, скрыв под собой все темные пятна. Испорченный Лилит диван заменили на новый. Даже ковер теперь был глубокого шоколадного цвета с орнаментом из золотистых цветов.

Если бы я не знала наверняка, то решила бы, что миссис Дайер обновила комнату для новой актрисы ведущих ролей.

Пока Лилит лелеяла свои часы, Мельпомена будто забирала жизненные силы из театра и тела актрисы, чтобы взамен придать яркости ее мастерству на сцене. В тот вечер я зажгла газовые лампы и упрямо просидела в гримерной не меньше получаса, наблюдая. Совсем ничего. Ни запаха, ни жуткого, пронимающего до мурашек ощущения. Свет не мигнул ни разу. Облегченно выдохнув, я потушила лампы и ушла.

Зал спал в блаженной тишине, и только «призрачный свет» [18] горел на своей подставке на сцене. Возле нее сидел человек, свесив ноги в оркестровую яму, и смотрел в темноту. Оскар.

Я осторожно, чтобы не напугать его, подошла ближе.

– Что ты здесь делаешь?

– Мечтаю. – Он похлопал по пыльным доскам сцены рядом с собой. – Присоединяйся.

В призрачном сиянии лампочки я опустилась на корточки, а затем села. Сцена внезапно стала принадлежать нам, а не актерам. Эпизод жизни, в котором публика виделась лишь большим черным пятном.

– Когда я вот так смотрю туда, – вслух размышлял Оскар, – когда тихо и рядом никого нет, то могу представить себе все, что пожелаю. – Он с любовью оглядел позолоченное брюхо бельэтажа и балконы, полукругом подходившие к портальной арке. – Я могу представить, что все это мое.

– Ты бы этого хотел? Обладать местом, где Сайлас и Энтони умерли такой ужасной смертью?

Его лицо с одной стороны освещалось теплым светом.

– Ну, может, не именно этим театром. Хотя в темноте, если хорошенько постараться, я могу забыть даже о том, что здесь произошло.

Я бы ни за что не смогла этого забыть. Мне бы очень хотелось. Кабы не эти воспоминания, я испытывала бы чувство глубокого удовлетворения, сидя вот так рядом с Оскаром и наблюдая за тем, как, вальсируя с тенями, колеблется «призрачный свет», а в его лучах летают пылинки.

– Как там Лилит? – поинтересовался Оскар.

– Должна быть в восторге. Продажи билетов поднялись выше крыши, а она получила целую стопку писем с мольбами приехать на летние гастроли. Она получила все, чего хотела, но… чего‑то ей не хватает. Ее, похоже, даже не интересует новая пьеса. Вид у нее… истощенный.

Оскар дернул ногой.

– Может, это из-за чувства вины? Возможно, она жалеет о… об операции.

Мне почему‑то казалось, что она тоскует не по ребенку.

– Я слышала, Феликс Уитлоу тоже своенравный. Хорошенькая парочка влюбленных получится. «Почтеньем падальные мухи обладают больше, чем Ромео».

– Я говорил с Феликсом после случившегося. Ты была права, он в самом деле раньше работал с Лилит и Юджином Гривзом. – На короткое время Оскар перевел пристальный взгляд в зрительный зал, а потом снова повернулся ко мне. – Он сказал, что Юджина часы тоже изменили. Заставили его оставить женщину, на которой он хотел жениться, и сделаться в некотором роде отшельником. Но успеха он добился.

Сколько люди готовы заплатить за удовлетворение своих амбиций? Юджин, Лилит, Дайеры и даже Грег с Джорджианой. Они поставили на кон все, но ради чего? Никто из них не обрел счастья.

– Я знаю, что это звучит безумно, но именно из-за часов я задержалась сегодня допоздна. Мне хотелось посмотреть, изменилось ли что‑нибудь, оставила ли нас Мельпомена. Глупость, правда?

– Бывают глупости похлеще. – Выдержав паузу, он добавил: – Не забывай, что ты отдала часы владелице театра, который специализируется на трагедийных пьесах. Вдруг миссис Дайер пожелает, чтобы Мельпомена ей тоже помогла?

Об этом я не подумала. Я всегда воспринимала музу, как нечто важное для актеров, но кто сказал, что это должно быть так?

– Дай бог, чтобы не пожелала. Надеюсь, мне больше никогда не доведется слышать этого имени. Чем бы это ни было, какое бы несчастье или проклятье нас ни преследовало… этого больше нет. – Я умоляюще посмотрела Оскару в лицо. – Разве тебе не кажется, что его больше нет?

Оскар завел руки назад и оперся на них.

– На самом деле никто не уходит из театра.

Я не могла понять, шутит он или нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Для этого‑то и служит «призрачный свет».

– Я думала, он служит для того, чтобы никто из нас в темноте не упал со сцены.

Он рассмеялся.

– Ну, да, так и есть. Но это еще и знак уважения всем ушедшим актерам. Как свеча, которая горит в память о них. А некоторые… – Он умолк и вгляделся в темноту. «Призрачный свет» освещал только ближайшие кресла, дальние ряды исчезли в темноте, словно на дне глубокого колодца. – Некоторые люди считают, что умершие актеры возвращаются и под покровом ночи играют свои пьесы.

Я могла себе это представить или, точнее, могла представить Лилит. Вечный слуга, при жизни и после смерти, лишенный свободы и призванный вечно произносить не свои слова. Я прогнала от себя этот образ.

– Теперь глупости говоришь ты.

– Может, и так. Но ты ведь не можешь отрицать, что театр притягивает людей. Грег и Джорджи ушли только ради того, чтобы потом вернуться.

Зачем он вспомнил о них? Было так приятно просто сидеть вдвоем в мягком свете и спокойствии. Может, стоило рассказать ему, как Грег приходил ко мне весь избитый и как потом умчался в бешенстве. Это доставило бы Оскару своего рода мрачное удовольствие.

– Прости, – сказала я так тихо, что слова как‑то растворились в тишине зала. – Я действительно хотела сказать тебе, кого назначили на роль Клеопатры.

Оскар вздохнул. Пламя рожка притухло.

– Не надо извиняться. Скандал в гримерной стал именно тем, что мне нужно было увидеть. Все это время я сам создавал себе образ Джорджи и думал о том, как же мне с ней повезло. Все это чушь. Увидев ее, такую фальшивую и притворную, рядом с женщиной, умеющей играть по-настоящему, я прозрел. Она второго сорта.

– Что ж, недаром говорят, что любовь ослепляет.

– Но это ведь была не любовь? Как я мог жениться на такой? У нее нет ни капли жалости. Ни ко мне, ни к Лилит. Я проклинал Грега, но теперь… Мне кажется, он подставился под пулю вместо меня.

Я провела рукой по отражателю одного из светильников в рампе. Раньше я не замечала, но оказалось, что он в форме крыла. В оформлении портальной арки тоже присутствовали крылья. Символ Меркурия. Было ли в этом театре хоть что‑нибудь, не связанное с мифами?

– В таком месте несложно сбиться с пути истинного. Можно запросто поверить во что‑нибудь ненастоящее.

– Вот ты – настоящая, – тихо произнес он. – Ты добрая и обладаешь необыкновенным присутствием духа. Знаешь, ты, пожалуй, единственная часть реального мира, которая мне нравится.

Я попыталась отнестись к сказанному как к шутке, но в действительности от этих слов у меня перехватило дыхание. Время вокруг нас остановилось. Я остро чувствовала близость Оскара, и во всем мире словно не осталось никого, кроме нас двоих.

Он медленно взял меня за подбородок и приподнял мое лицо, чтобы смотреть прямо в глаза. Его глаза в свете лампы были шоколадного цвета.

– Ты ведь настоящая, Дженни? Ты не муза? И не растворишься от дуновения ветра?

Я чувствовала его дыхание, сладкое, как сахарный тростник.

– Есть только один способ это узнать.

Я закрыла глаза и подалась вперед. Наши губы встретились.

И все исчезло. Мельпомена, Лилит, Джорджиана с Грегом. Я чувствовала только нежное тепло Оскарова поцелуя.

Это была моя сцена, мое время в свете софитов. И мне не хотелось, чтобы оно заканчивалось.

Глава 28

Летом в Лондоне всегда пыльно, но в тот год на город словно обрушилась песчаная буря. Несчастные лошади с трудом брели, таща за собой кебы и омнибусы, будто на живодерню. Солнце в середине июня припекало нещадно, усиливая вонь навозных куч. Роились мухи. Казалось, даже каменные львы на Трафальгарской площади тяжело вздыхают и ждут, высунув языки, хоть капли дождя.

В театре, напротив, сохранялась блаженная прохлада. Каждое утро я входила в здание и некоторое время привыкала к темноте. Мне начинал нравиться запах воска и пыли. Внезапно «Меркурий» превратился в оазис.

Я все исправила.

Всякое предчувствие угрозы развеялось, словно черная туча на ветру. Новые костюмы и декорации начинали приобретать законченный вид, а я впала в состояние влюбленности. Но это произошло еще до того, как вернулись актеры и приступили к репетициям. Через несколько дней я поняла, что если восстановить гримерную и выдворить из театра Мельпомену мне удалось, то исцелить Лилит я не в силах. Наоборот, я боялась, что сделала ей только хуже.

Она сидела, как бывало нередко, и смотрела на себя в отражении зеркал на туалетном столике. Получалось четыре Лилит: по одной в каждом зеркале и одна настоящая прямо передо мной, хотя как раз ее настоящую я и не видела. Чего‑то стало недоставать. «Всё, догорай, огарок!» Да, верно сказано в том монологе Макбета. Лилит превратилась в ходячую тень.

В ее руке был зажат бутафорский кинжал Джульетты. Второй ладонью она беспрерывно надавливала на острие, утапливая лезвие в ручку и снова давая ему выйти обратно.

– Он тебе пока не нужен. Его место в бутафорской.

– Он мне нужен.

Пружинка, разжимаясь, поскрипывала.

– Для чего? Продырявить себе ладонь? Свести меня с ума?

Лилит позволила лезвию вернуться в исходное положение. Потом она наклонила голову набок.

– Послушай.

Я прислушалась. До меня доносился обычный закулисный шум, предшествующий скорому началу спектакля: тихие разговоры, звук закрывающихся дверей и далекий скрип шкивов.

– Я ничего не слышу.

– Вот именно. Тишина оглушающая. – Она снова начала надавливать на лезвие и давать ему выскочить обратно.

Глубоко вздохнув, я встряхнула первое платье Джульетты. Лилит пережила тяжкое испытание. Я не должна была упрекать ее в странном поведении. Но ее печаль не давала раскрыться бутону моего счастья.

– Бесполезно приводить в порядок это платье, – сказала Лилит. – Не важно, как я буду выглядеть на сцене. Хорошо я не сыграю. Я уже достигла своего зенита. Единственный путь отсюда… только вниз.

– Ты должна попытаться. Мы продали почти все билеты, и это несмотря на жару. Люди готовы изнемогать от нее, лишь бы только увидеть тебя.

Лилит отложила кинжал.

– Но Мельпомена больше со мной не разговаривает. Ее нет.

Она ушла. Мы свободны. Если бы только Лилит поняла, как это прекрасно.

– Я думала, шепот Мельпомены сводит тебя с ума. Разве нет?

По ее щеке покатилась слеза.

– Так оно и было! Но эта ужасная тишина еще хуже.

Я устало обняла Лилит. Раньше мне бы и в голову не пришло обнимать ее, но все меняется.

– Ты будешь идеальной Джульеттой, – утешала я ее. – Ты играла на сцене долгие годы прежде, чем тебе достались эти дурацкие часы, так ведь? Тебе не нужна Мельпомена.

Она прижалась своей темной головой к моей груди.

– Ослепшему не позабыть утраченного дара видеть. Так не учи ж меня забыть!

– Это не твоя реплика. Это Ромео.

– Но так оно есть. Видишь, я уже теряю силу. – Уголки ее губ опустились, и она стала похожа на маску. – Все будет ужасно. Я так боюсь!

Я почувствовала, как она дрожит в моих объятиях.

– Ты ведь помнишь, что они сделали с сиренами?

– Кто?

– Музы. Мельпомена и восемь ее сестер.

Я раздраженно вздохнула.

– Нет, я не помню. Ты говорила мне, что сирены были дочерьми Мельпомены.

– Были! Но они вызвали муз на певческое состязание. Музы, конечно же, выиграли. Они были безжалостны даже к родственницам. Они выдернули у этих несчастных сирен все перья и сделали себе из них короны.

– Какое это имеет значение? Это всего лишь сказка.

Лилит не слушала.

– Как ты думаешь, ты бы смогла отличить песню муз от песни сирен? Первая – это божественный голос, побуждающий тебя творить, а другая – искушение, толкающее на разрушение. Что, если… что, если они звучат совершенно одинаково?

– Они ненастоящие, Лилит. Не более, чем Ромео и Джульетта. Это просто персонажи и истории, помогающие нам понять этот мир. А правда заключается в том, что сейчас там сотни людей ждут, что ты сыграешь на бис. Тебе за это платят, а тебе нужны деньги на жизнь и на хлеб. Так что позволь я надену на тебя это платье.

Лилит поднялась на ноги и вяло встала передо мной. Она исхудала. Платье висело на ее костлявых плечах, как на вешалке.

– Мне казалось, я хочу стать как Юджин, – сказала она. – Я хотела, чтобы он мною гордился. И я думала, что готова заплатить за это любую цену.

– Он бы тобой гордился. Мы все гордимся. После твоей Клеопатры в газетах тебя сравнивают с Сиддонс, Бернар и Терри. Они пишут, что ты величайшая актриса трагических ролей!

– Да. Они так пишут. – Она подхватила кинжал и прижала острие лезвия к кончику своего пальца. – Странно, что это в итоге имеет столь малое значение.

* * *

На сцене блистал бал Капулетти. По бокам сцены стояли канделябры и высокие вазоны, скрывавшие от глаз зрителей кулисы. Над двумя рядами танцующих, на специальной платформе играл струнный квартет. Пары кружились и лавировали в такт музыке.

Феликс Уитлоу сбрил свои усы для роли юного Ромео. Он притаился за одним из бутафорских столбов. Его глаза блестели из-под серебристой маски.

– В сравненье с нею пламя факелов померкло!

Я постаралась изо всех сил. Но Джульетта, за которой он следил, недотягивала до его слов. Бледно-розовое платье не придавало ее коже ни капли розового оттенка. Лилит напоминала разодетый труп.

Ромео приблизился к ней, коснулся ее руки.

– Вы чересчур строги к своей руке, любезный пилигрим.

Остальные слова Лилит были едва слышны, ее голосовые связки зажало, как фитиль свечи.

Публика заволновалась, выражая неудовольствие.

Тогда Феликс ответил на ее реплику еще громче:

– Ужели ни святым, ни богомольцам губы не даны?

Последовала долгая пауза.

– Да, пилигрим, – подсказал суфлер.

– Да, пилигрим, – брови Лилит сдвинулись вместе, будто она производила в уме сложнейшие вычисления.

– Но губы для молитвы им даны.

– Но губы для молитвы им даны, – повторила она без выражения.

Кто‑то негромко свистнул.

Я с трудом могла смотреть. Это было ужасно мучительно; мне было стыдно за нее. Как могла смелая и сильная Лилит опуститься до такого?

Уйдя со сцены, Феликс Уитлоу схватил меня в охапку и поволок под луч закулисного фонаря.

– Что за чертовщина творится с этой женщиной?

Наверное, мне не было смысла говорить ему неправду.

– Она потеряла часы Юджина. А вместе с ними исчезла вся ее уверенность в себе.

– Ох. – Он поправил свою маску. – Ох. Слава богу. – Его гнев остыл. – Это к лучшему. Да. Уж лучше злобная рецензия, чем…

– Чем что? – настойчиво спросила я, отчаянно желая узнать наконец всю правду. – Что именно вам известно о Юджине Гривзе и тех часах?

Феликс замялся.

– Больше, чем мне бы того хотелось. Я был рядом в момент его смерти. Я играл Мефистофеля в его «Фаусте».

Так вот откуда я его знала. Неудивительно, что при виде часов он бросился наутек; мне хватило увидеть смерть Юджина с балкона, а Феликсу досталось место в первом ряду.

– Та пьеса была какой‑то особенной, да? Юджин нацарапал на задней крышке часов слова из нее: «Homo fuge».

– Для Юджина «Доктор Фауст» был не просто пьесой. Он увлекался оккультизмом. Магия его тоже привлекала. Юджин рассказал мне, – медленно произнес Феликс, будто каждое слово причиняло ему боль, – что уже больше двадцати лет назад вызвал музу и связал ее со своими часами. Он сказал, что мог так играть единственно благодаря музе. Я считал его сумасшедшим.

– Мельпомена, – выдохнула я.

– Но она ли? Он, может, и вызывал ее, но в портал мог выйти кто угодно.

Я вспомнила вырывавшиеся у Юджина слова на непонятном языке – гортанном и демоническом – и почувствовала дурноту.

– Что вы такое говорите? Кто же еще это мог быть?

Серебристая маска Феликса блестела и мерцала в свете фонаря.

– Откуда же мне знать? Я и не хочу знать. Даже говорить об этом абсурдно. Но этого человека манила темная и зловещая звезда. Как знать, с кем или с чем он заключил договор… но с чем‑то недобрым.

Скрипнуло дерево. Мое внимание снова переключилось на сцену – отделение закончилось, опустился занавес, и рабочие принялись устанавливать балкон. Феликсу пора было идти.

– Послушайте моего совета, мисс Уилкокс. Каким бы образом Лилит ни потеряла эти часы, постарайтесь, чтобы они больше не нашлись. Я лучше буду играть с хромой уткой, чем снова увижу такой же конец, как у Юджина.

Я кивнула. У меня не хватило сил признаться, что часы вовсе не потерялись, а, возможно, прямо в этот самый миг были зажаты в дрожащих руках миссис Дайер.

Вскоре декорации в виде искусственных деревьев и настоящих растений в горшках для сцены в саду Капулетти были установлены. Лилит свесилась с увитого розами балкона.

– Твое лишь имя мне приходится врагом. Не ты… А ты… ты ведь… ты сам, а не Монтекки.

Помощник режиссера, Хорас, вздохнул и помассировал себе переносицу, будто от неестественной игры Лилит у него приключилась мигрень.

– О, измени же имя! Что в нем тебе? То, что мы розою зовем, благоухало бы и под другим названьем.

Я неловко потопталась на месте. Дело было не только в монотонной подаче Лилит; меня беспокоили сами слова. Они перекликались с тем, что сказал Феликс. Мы назвали заключенный в часах дух Мельпоменой. Но вдруг это вовсе не она что‑то нашептывала Лилит и Юджину? Что, если на ее имя откликалась какая‑то недобрая сущность?

На скамейке за задними рядами партера плечом к плечу сидела компания подвыпивших мужчин, смотревшихся там совершенно неуместно, будто оказались в «Меркурии» случайно, по ошибке. Один из них поднес ко рту сложенные чашечкой ладони и прокричал:

– Я шлюх видел и то убедительней!

По залу разнеслось хихиканье. Плечи Лилит напряглись. Она вдохнула полной грудью.

– Ты знаешь, что лицо мое под маской ночи скрыто… – И тут ей между глаз прилетел апельсин. Она пошатнулась и ухватилась за перила балкона. Грубый смех стал громче.

За первым плодом полетел второй и разбился о декорации. Лилит вскрикнула, с трудом продолжила произносить свои слова, но прежде, чем она успела договорить, ей в грудь ударился огрызок от яблока.

Я заметила миссис Дайер в своей ложе с поднятым к глазам театральным биноклем. Она улыбалась.

Вскоре на сцену хлынул целый поток из апельсиновой кожуры и арахисовой скорлупы. Феликс Уитлоу поспешил укрыться за будкой суфлера, Лилит припала к полу и подняла руки, закрываясь.

– Сделайте что‑нибудь! – закричала я помощнику режиссера. – Опускайте занавес!

Рядом со мной возник Оскар.

– Что происходит?

Из зала неслись возгласы – публика развлекалась вовсю. Восторженная толпа, совсем недавно бросавшая розы к ногам актеров, превратилась в сборище чертей. Какой‑то изрядно подвыпивший клерк, шатаясь, поднялся на ноги и, размахнувшись от плеча, запустил бутылку, словно крикетный мяч. Бутылка летела, вращаясь в воздухе и разбрызгивая во все стороны сверкающую жидкость. Оскар выругался. Если спирт попадет на газовый рожок…

Бутылка разлетелась вдребезги прямо над головой Лилит. Сверкающие осколки осыпали ее черные волосы.

– Занавес! Занавес! – орал Хорас.

Кто‑то дернул за веревку, и занавес упал с глухим стуком. После этого безобразные насмешки стали тише, но совсем заглушить их занавес не мог.

Я сразу подбежала к Лилит, поскользнувшись при этом на апельсиновой кожуре. Она съежилась за перилами балкона, как зверь в клетке. Я протянула к ней руки.

– Спускайся вниз, Лилит. Давай, все хорошо. Я помогу.

Ее зрачки расширились. И как в момент гибели Энтони, она была не в силах пошевелиться.

Широкими шагами, хрустя ореховой скорлупой, ко мне подошел Хорас.

– Мисс Уилкокс, сейчас же идите и одевайте Клементину Прайс. Времени достаточно, чтобы подготовить ее к пятой сцене. До конца пьесы Джульетту будет играть она.

Тем временем я не оставляла попыток дотянуться до Лилит.

– Попросите кого‑нибудь другого.

– Это ваша обязанность…

– Мне плевать, – припечатала я. – Я не оставлю Лилит в таком состоянии.

Он гневно убежал прочь, выкрикивая указание суфлеру.

В конце концов Оскару пришлось взобраться на балкон и на руках спустить с него Лилит. Пока он нес ее, она обратила свой полный отчаяния взгляд на меня. Ее глаза всегда сверкали, как сталь, а теперь они были просто серыми, как вода в сточной канаве.

– Изгнана, – прошептала она. – Изгнана со сцены, как Ромео из Вероны.

– Ничего не надо говорить.

Голова ее была полна разными пьесами, но не стало чего‑то жизненно важного, и я не могла не чувствовать себя виноватой в том, что лишила ее этого собственными руками.

Глава 29

Отмыть апельсиновый сок и стекло оказалось проще, чем кровь. Эвридика свернулась калачиком под стулом Лилит и лизала ее щиколотки. Если бы только кто‑то из нас мог помочь актрисе восстановить ее душевное состояние.

Игра Лилит не улучшалась. Каждая пьеса оканчивалась смущенными жидкими аплодисментами. Толпы людей, видевшие восход звезды, уходили разочарованными. Хорас менял их с Клементиной, давая каждой по очереди возможность сыграть Джульетту и леди Капулетти, но на продаже билетов это не отразилось. После смерти Энтони и унижения Лилит на сцене нервы Клементины расшатались хуже прежнего. А наша ведущая актриса проявляла себя одинаково вяло в обеих ролях.

Бутафорский кинжал Джульетты стал неизменным компаньоном Лилит, заменив ей часы. Она, как одержимая, крутила его рукоятку, занимая пальцы хоть каким‑то делом. И я понимала, что все это время миссис Дайер точила собственный кинжал, готовясь обрезать им связь Лилит с «Меркурием». Пока Лилит оставалась финансовым ресурсом, шеф мог отстоять свою правоту, теперь же апеллировать ему было не к чему.

– Его больше нет, – бормотала Лилит, пока я укладывала ей волосы. – Моего мастерства. Того, ради чего я работала. Нет.

– Оно вернется. Ты просто лишилась уверенности в себе.

– Я больше не могу этого выносить, Дженни. Я слабею. Превращаюсь в ничто.

Я провела щеткой по ее волосам.

– Ты не ничто! Ты личность, обладающая правами.

Она даже не морщилась, когда я тянула ее за волосы. Ее голова вяло отклонялась назад и вперед, как у куклы.

– Я не знаю, кто я такая, если не могу играть. Это так долго позволяло мне самоопределяться.

– Ты Лили Фицуильямс.

– Лили Фицуильямс! – презрительно бросила она. – Она была никем, всего лишь ублюдком, позором. И снова им станет.

Вздохнув, я оставила свои уговоры.

– Твоя ценность не только в твоем мастерстве, Лилит. В этом мире есть люди, которые переживают за тебя независимо от того, играешь ты или нет.

– Разве? Хью не из их числа. – Она бросила мрачный взгляд на дверь гримерной. – Ты была права насчет него. Он должен был быть здесь и утешать меня, помогать преодолевать трудности. Но ему был нужен талант, а не женщина, которая им обладает. Его по-настоящему волнует лишь Мельпомена.

Я присела на корточки, чтобы заглянуть ей в лицо.

– До летнего перерыва остается всего несколько спектаклей. Ты начнешь заново со следующего сезона и с новой пьесы.

Кинжал щелкнул.

– Ничего не изменится. Будет все то же самое. Мое время истекло. Больше ничего нельзя сделать, кроме как… ждать.

– Ждать чего? – не поняла я.

Она на меня не посмотрела, лишь провела указательным пальцем по лезвию вверх и вниз.

– У Юджина было двадцать четыре года. Двадцать четыре года, как у доктора, которого он играл, когда умер. Я думала, что таков стандарт. Один год за каждый час в сутках. Но нет. У меня с трудом набралось двенадцать месяцев. Похоже, Люцифер щедрее Мельпомены. Кто бы мог подумать?

По моему телу вдруг пробежал неприятный холодок.

– Лилит… Что ты сделала? Ты заключила какой‑то договор, как доктор Фауст?

Переносить ее молчание было тяжелее, чем услышать ответ. В конце концов она сказала:

– Видишь ли, я никогда не была религиозна. Мне было не сложно отдать душу театру. На что еще она бы сгодилась? Ее место всегда было только здесь.

Это никуда не годилось. Нужно было вывести ее из потустороннего мира мифов и персонажей пьес обратно на свет божий. Но каким образом?

– Почему бы тебе в августе снова не съездить в Саутенд? – предложила я. – Ты могла бы провести время с Элджерноном.

Ее брови опустились. На миг мне показалось, что она не узнает имени собственного ребенка.

– Для чего? Он меня не помнит.

– Но мог бы, – уговаривала я. – Еще не поздно стать семьей. Ты могла бы забыть обо всем этом, забрать сына и растить его. Ты сказала, что не знаешь, кто ты. Так вот, ты мама Элджернона. Никто не сможет отнять этого у тебя.

Ее ладони сжали рукоятку кинжала, будто в молитве.

– Нет, – тихо сказала она, – нет, это было бы несправедливо. Правда в том, что теперь я падшая женщина… не сумевшая заглушить смрад благовоньем. Будет лучше, если Элджернон никогда не узнает о своем происхождении. Я найду хорошую семью для его усыновления. Они с самого начала будут притворяться. Для Элджернона его родителями будут они, и он будет законнорожденным и будет иметь корни. Вот чего я хочу для него.

Для Элджернона Лилит всегда будет оставаться леди под черной вуалью на фотографии. До этого момента я и не думала, что она любит своего ребенка. Но этот акт самопожертвования убедил меня в том, что это было именно так: она по-своему его любила.

– Ты знаешь, это была девочка, – прошептала она.

– Что?

– Врач сказал, она бы не выжила. – Грудь Лилит тяжело поднималась. – Что‑то пошло неправильно. Что‑то с позвоночником.

Она никогда не говорила о своей прерванной беременности, не рассказала мне ни слова о том, что произошло в той комнате на Харли-стрит.

– Она, наверное, была очень маленькой, – осторожно предположила я.

– Едва сформировавшейся. Они положили ее в ведро. – Взгляд Лилит был направлен не на меня, ее глаза будто смотрели в какую‑то бездну страдания, видимую только ей одной. – Ее бедная спинка. Мне показалось, что у нее как будто есть… крылья.

Я содрогнулась, вспомнив черноту в чаше унитаза. С той беременностью что‑то явно было совсем не так, как надо.

– В таком случае твое решение было правильным, Лилит. Она ушла в лучшее место.

– Ушла, – повторила Лилит. – Ушла, ушла, ушла.

Глава 30

Берти с нескрываемым благоговением озирался вокруг. Мы не прошли еще даже в фойе, и просто стояли в проходе напротив стола вахтера у служебного входа. В воздухе стоял запах пота и ног, а коль скоро из театра выдворили всех кошек, на полу были рассыпаны похожие на горошины черного перца мышиные испражнения. Мальчик выметал их, орудуя веником.

– Волшебно, – прошептал Берти. Его так долго сюда не пускали, что он твердо вознамерился полюбить это место. Доркас и Филип вели себя сдержаннее. Я не могла осуждать их за это. Не прошло еще и года с тех пор, как на наших глазах упал замертво Юджин Гривз. – Мне придется подниматься по множеству ступенек?

Я изобразила улыбку.

– Нет, милый. Я выкупила для вас места прямо в середине партера.

– Теперь я могу подниматься по ступенькам.

Он действительно мог, и это служило мне утешением. Я сказала ему, что этот поход в театр будет ему удовольствием перед тем, как он пойдет на свою первую работу. У Филипа на фабрике наконец согласились взять Берти на связывание и плетение, пообещав повысить до надевания на болванки и придания формы, когда он сможет дольше стоять. Хоть мне и пришлось насмотреться на всякие ужасы, жизнь Берти определенно изменилась к лучшему. Теперь я собиралась сделать то немногое, что было в моих силах, чтобы помочь наладить жизнь Лилит.

– Послушайте, – обратилась я к своим. – Лилит – это леди с черными волосами, и она играет Джульетту. Я хочу, чтобы вы выражали одобрение как можно громче, когда она будет выходить на сцену. Сможете?

– Фил научил меня свистеть! – Берти сунул в рот два пальца и издал странный натужный звук.

Филип скорчил рожу.

– Уж лучше мы просто будем особенно старательно хлопать.

– Пожалуйста. И еще, знаете, что надо сделать в конце? Ей будет очень приятно, если вы хотя бы разок вызовете ее на бис. Я понимаю, что вас только трое, но сделайте, что сможете. – Я отдала Доркас билеты. – Спасибо. Это очень важно для меня. После спектакля мы с Оскаром отведем вас в буфет.

– Одно мороженое за каждую порцию аплодисментов, – предложил Филип.

Я вывела их через служебный вход обратно на улицу, чтобы они смогли пройти к своим местам в партере. Внезапно мне вспомнился странный джентльмен, желавший получить чулок Лилит. Он ведь так и не вернулся; должно быть, Оскар его спугнул. Куда подевались эти фанатичные почитатели? Они бросили Лилит в ту минуту, когда она отклонилась от своего обычного состояния.

Когда я вошла в гримерную, все светильники оказались выключены. Лилит сидела в темноте, а Эвридика положила свою голову ей на колени. Когда я зажгла свет, она охнула. Зрачки у нее были расширены, будто под действием абсента, но тут же уменьшились до булавочной головки.

– Все больше света, и все темнее наша скорбь.

Я ничего не ответила. В последнее время она сыпала цитатами и загадочными высказываниями, и я уже начала привыкать к тому, чтобы не придавать им особого значения.

– Ладно, – сказала я весело. – Последний спектакль, и наступит лето. После него ты сможешь забыть о Джульетте.

Она притянула Эвридику к себе.

– Что‑то я ничего не слышала о своем контракте. Да и с какой стати им его продлевать? Они так же, как Мельпомена, просто оставят все как есть… пока не истечет срок.

Я думала, что после своего поразительного исполнения Клеопатры Лилит проведет лето на гастролях по многочисленным приглашениям расположенных на побережье театров. Теперь это казалось несбыточной мечтой.

– Ты что‑нибудь подыщешь.

Она судорожно сглотнула. Ее шея была такой тонкой.

– Мне страшно, Дженни. Я должна заплатить причитающееся… и Порция меня не спасет.

Она снова путалась. Это из «Венецианского купца». Я схватила ее за плечо.

– Всего один разок. У меня хорошее предчувствие относительно сегодняшнего спектакля. – Я представила себе своих братьев и сестру в партере и понадеялась, что они смогут выразить свой восторг достаточно громко. – Ты будешь иметь успех.

* * *

Было лучше. Никакого чуда – на высоту прежней Лилит ей подняться не удалось, – но в сравнении с другими спектаклями сезона разница была огромной. Все обратили внимание на восторженные возгласы Берти, и это переросло в некоторого рода игру среди сидевших в партере молодых лоточников. Хотя зал был наполовину пуст, царившая там атмосфера все же была приятной. Никто не злился и не собирался бросаться фруктами.

Я надеялась, что Лилит сможет расслабиться и начнет улыбаться, однако после каждой смены костюма она становилась все нервознее. Между третьим и четвертым актами мне нужно было переодеть ее очень быстро, превратив из новоиспеченной невесты в кающуюся грешницу, ищущую келью отца Лоренцо. Лилит так сильно дрожала, что у меня с трудом получилось зашнуровать ей корсаж.

– Где капор? – Я пробежала щеткой по ее волосам, заколола их наверх и водрузила головной убор. – Вот так. Теперь твой молитвенник… – Но у нее в руке оказался бутафорский кинжал.

– Зачем тебе это? – простонала я. – Сейчас он должен лежать в бутафорской. Он будет необходим Ромео в сцене, где он умирает… Мне придется сейчас бежать и относить его на место. – Я выхватила у нее кинжал.

– Сей мрачный эпизод я пережить должна одна.

– Еще три эпизода. Причем в том, где Джульетта принимает яд, тебе только и нужно, что лежать там до самой развязки. Можно и вздремнуть, правда?

– А стоит ли? – посетовала она. – Я не знаю, «какие мне приснятся сны».

На это у меня не было времени. Если я не верну реквизит на место, конец пьесы может быть испорчен.

– Тебя позовут на сцену через минуту. Не переживай, Лилит, ты справишься.

На выходе из гримерной я обернулась назад и поймала в зеркале взгляд Лилит, полный отчаяния. Но мне нужно было торопиться. Я выбежала прочь.

Бутафорская служила печальным напоминанием о моей недавней карьере здесь вплоть до этого момента. Там еще лежала восковая фигура Антонио и мертвых детей из «Герцогини Амальфи», лишь частично скрытая куском материи. Я оглядела ведьминский котел, доспехи Марка Антония, шлем, в который вырвало Лилит. У каждого предмета здесь была своя история.

Реквизит для «Ромео и Джульетты» был сложен ближе к двери, и на каждой вещи имелся ярлычок с указанием номера сцены, в которой этот предмет был задействован, и персонажа. Лилит постоянно отрывала бирку со своего кинжала; я надеялась, что она оставила ее на месте и я смогу ее найти. Однако, протиснувшись между колесницей и ослиной головой из папье-маше, я увидела, что в комнате стоит еще кто‑то и смотрит на пустое место, где должен был лежать кинжал. Джорджиана.

– Что ты здесь делаешь?

Увидев меня, она широко открыла рот от неожиданности, но тут же показала свои жемчужные зубы, изобразив улыбку.

– Сильвия назначила меня дублером и попросила быть готовой. Вдруг у нас случится очередной апельсиновый казус? Может понадобиться актриса, которая будет в состоянии тут же выйти на сцену. Клементина что‑то не на высоте.

Мне было неприятно слышать, как она называет миссис Дайер по имени.

– Что ж, Сильвии не стоило утруждать себя. Сегодня Лилит играет лучше. Она талантливая актриса, просто проходит через полосу неудач.

Лицо Джорджианы стало непроницаемым и мрачным.

– Она не единственная.

Было ли положение Грега в самом деле настолько отчаянным, как он это представил? Я окинула взглядом фигуру Джорджианы, пытаясь понять, действительно ли она ждет ребенка. Корсаж ее платья был туго затянут, но что‑то выдавала ее кожа, нечто вроде веснушек, что могло быть пигментацией при беременности. Судя по ее модному наряду, финансовых сложностей она не испытывала, хотя вполне могла пользоваться услугами портнихи в кредит, записывая на свой счет больше, чем была в состоянии оплатить.

Меня это не касалось, и я не собиралась позволять им сделать это моей проблемой.

– Изволь, пожалуйста, отойти. Мне нужно положить это на место.

Она картинно шагнула в сторону, давая мне дорогу. Ярлыка от кинжала на полке не оказалось. Быстро осмотрев все вокруг, я была вынуждена сдаться и положить кинжал без метки. Работники сцены знали свое дело. В конце концов, орудие, которым лишала себя жизни Джульетта, было весьма очевидным реквизитом, который нельзя было так легко упустить из виду.

– Из меня получилась бы чудесная Джульетта, – обиженно заметила Джорджиана.

Честно говоря, она и правда могла бы стать хорошей Джульеттой – эта роль подходила ей больше, чем роль Клеопатры, но я не была намерена ей помогать.

– Джульетта ставит преданность выше жизни. Не думаю, что Оскар мог бы сказать то же самое о тебе.

Она раздраженно выдохнула.

– Оскар не смог бы дать всего, в чем я нуждалась. Он мечтатель, дорогая. Безнадежный. Мне пришлось его оставить.

– А как насчет Грега? Он дает тебе все, в чем ты нуждаешься?

У нее нервически подергивался глаз.

– Давал. Но потом снова все потерял.

– У меня нет времени прохлаждаться здесь весь вечер. Меня ждет работа. – Я развернулась на каблуках.

– Полагаю, мне тоже можно пойти и посмотреть конец пьесы, – вздохнула за моей спиной Джорджиана. – Сильвия не будет возражать, если я воспользуюсь ложей в ее отсутствие.

У меня в голове зазвучали тревожные звоночки. Отсутствие миссис Дайер редко сулило что‑то хорошее. В случае с кошками и опарышами она позаботилась о том, чтобы никому не попадаться на глаза.

В коридоре возле гримерных царила обычная сумятица. Но помимо всевозможных представителей семейств Монтекки и Капулетти, постижеров [19] и полуодетых танцоров, там носилось еще одно существо. Черный пудель.

– Ко мне! К ноге!

Взволнованная и не желавшая остановиться Эвридика подскочила ко мне, затем снова отпрыгнула.

– Как ты выбралась?

Лилит, наверное, забыла закрыть дверь, когда пошла на сцену. Теперь дверь была закрыта.

– Идем. Вот, хорошая собачка. – Я ухватила Эвридику за курчавый черный загривок и повела обратно в гримерную. Большую часть пути она послушно шла рядом. Но, оказавшись почти возле двери, собака заскулила и легла. Я не могла сдвинуть ее с места.

Разозлившись, я распахнула дверь. Через порог хлынул свет. Светильники горели ярче обычного; я прикрыла глаза рукой.

Как только зрение подстроилось под яркий белый свет, по моей спине побежали мурашки. Лилит порылась в ящике с гримом и вытащила оттуда помаду. На зеркале большими красными буквами было начертано:

Homo fuge.

Я открыла рот от изумления. Все это было лишено всякого смысла. Но каким‑то ужасным образом мне было все ясно.

Я повернулась и бросилась бежать. В моей памяти всплыли зловещие строки, процитированные Лилит; я слышала их, но не вдумывалась. Оплата долгов. Монолог Гамлета о самоубийстве.

Что мне было делать? Просто стащить Лилит со сцены? Но у меня не было убедительного предлога. Я подумала о тревожном гудке, о том, чтобы устроить пожар, и о тысяче других сумасшедших уловок. Где же Оскар? Оскар смог бы помочь.

Я подбежала к Хорасу и в отчаянии вцепилась в него, всколыхнув занавески в будке суфлера.

– Мисс Уилкокс? Осторожнее! – Он отпихнул меня, помня мою грубость в тот вечер, когда Лилит закидали фруктами.

– Лилит, – бессвязно выпалила я. – Ей грозит опасность.

– Откуда?

Я открыла рот. Что я собиралась сказать?

– От… самой себя. Пожалуйста, я понимаю, что это звучит нелепо. Но вы должны убрать ее со сцены.

Хорас махнул рукой на занавески.

– Каким образом?

Шла последняя сцена, кладбище. Кучками лежали настоящие черепа. На могилы взирал увитый плющом каменный ангел. Феликс Уитлоу, одетый как Ромео, держал в руке факел. Он сдвинул крышку саркофага, и показалась Лилит. Розы лежали на ее груди и были рассыпаны по черным волосам.

– Опустите занавес, – упрашивала я. – Или поменяйте ее с Клементиной, пока Ромео сражается с Парисом.

– Мисс Уилкокс, вы в своем уме?

На сцене презираемый Джульеттой жених Парис вовсю защищал могилу невесты.

– Пожалуйста, сэр. Позвольте мне пойти и увести ее. Это последний спектакль сезона, разве это так важно?

Хорас пристально смотрел на меня.

– И это последняя сцена пьесы. Не нужно сейчас все портить. У нее это покуда лучшее исполнение Джульетты.

– Ее жизнь важнее роли.

Он усмехнулся.

– Вы просто смешны! Что сейчас может угрожать жизни мисс Эриксон?

Прокатился шар, озвучивший раскаты грома. Раздавался лязг металлических пластин, имитировавших бой на мечах. Лилит была так близко. Если бы я только могла до нее дотянуться…

– Вы были здесь, – попыталась я снова. – И ясно видели, что произошло с Энтони Фростом. Мы пренебрегли им, но, возможно, нам удастся спасти ее.

Выражение его лица вроде бы чуть смягчилось, но, возможно, это была просто тень от фонаря.

– За последний год здесь произошло много всего, что способно вывести из душевного равновесия. Идите домой, мисс Уилкокс, и успокойтесь. Обещаю приглядеть за вашей актрисой на протяжении последних минут пьесы.

– Но…

– Будьте добры, немедленно.

Помощник режиссера мог отпустить меня домой, но заставить меня уйти не мог. Я вертелась за кулисами, не в силах побороть душивший меня страх.

Ромео убил Париса. Он осторожно положил его рядом с Джульеттой. Луч софита окутал профиль Лилит серебристым ореолом. С такой белой кожей и алыми губами она могла бы сойти за Белоснежку из сказки.

– Ты и сейчас так же прекрасна?

Мое внимание привлек один из черепов. У него отсутствовала нижняя челюсть, однако при этом создавалось впечатление, что он мне ухмыляется.

– Дженни! – ко мне подошел Оскар. – Что случилось? Хорас сказал, ты была расстроена…

– Должно произойти что‑то ужасное. Лилит говорила о смерти, но я ее не слушала.

Он не отмахнулся от меня, как Хорас.

– Когда? Когда она это сказала?

– Перед… это было… как раз перед началом четвертого акта.

– С того момента прошел уже целый акт. С того момента она играла. И она была великолепна. – Оскар ободряюще мне улыбнулся. – Она возвращается.

Я затрясла головой.

– Ты не понимаешь. Зеркало…

– А что такое с зеркалом?

– Она на нем написала. Те самые слова, что были на часах Юджина Гривза.

Оскар нахмурился, изо всех сил стараясь вникнуть в мои сбивчивые объяснения.

– Лилит написала на зеркале?

– Надеюсь, это была она. А вдруг это была…

– Джульетта шевельнулась.

Спящая дернулась, будто очнувшись от кошмарного сна, и заколотила рукой воздух. Я не закончила начатого предложения, потому что не знала, как объяснить Оскару, чего я опасаюсь. Увидев Лилит, я остолбенела.

– О утешитель мой, святой отец! Где же жених мой? Где Ромео? – Она говорила не своим голосом.

– Другая сила вмешалась в наши планы. Идем скорей. Твой муж у наших ног лежит, он мертв. И также Парис.

Она подавила вопль отчаяния. Слезы заструились по ее лицу, когда она нагнулась и обхватила руками труп Ромео.

– Видишь? – обрадовался Оскар. – У нее получается. Она наконец вжилась в роль Джульетты.

Но что‑то было не так. Когда она попыталась высосать яд из уст Ромео, свет померк и изменил оттенок.

– Кто это сделал? – спросила я у Оскара и посмотрела наверх, на колосники.

– Наверное, по ошибке.

Голубой фильтр. Обычно им прикрывали софит, когда на сцене появлялся призрак.

– Ах, вот кинжал! – Сверкнул металл. Джульетта подняла оружие, и тень его упала на настил сцены.

Кровь застыла в моих венах.

– О боже!

– Что, Дженни?

– Вот твои ножны. – Быстрым и сильным движением она вонзила кинжал себе под ребра. – Вот здесь… ржавей… и дай мне… умереть.

Джульетта вскрикнула и закашляла. На миг я осмелилась предположить, что ошибалась. Но я видела бутафорский нож сотни раз. Торчавшая из тела Джульетты рукоятка была не той.

К этому моменту она должна была уже упасть поверх тела Ромео. С другой стороны сцены выбежал паж, готовый произнести свою реплику, но, увидев происходящее, онемел.

Сначала кровь растекалась медленно, расцветая на платье красным цветком. Потом хлынула обильно алыми волнами и запузырилась на губах Лилит.

Где‑то далеко, в гримерной, завыла Эвридика.

Никто не произнес ни звука. Никто не двигался. Возможно, все приняли это за сценический эффект, за нечто приготовленное из сиропа и губной помады. В мертвой тишине Лилит проползла по залитой голубым светом сцене и протянула к рампе окровавленную руку. Она прохрипела слово, которого я не расслышала.

Ее тело с глухим стуком повалилось на сцену, и под ним содрогнулись доски настила.

Время остановилось. В луче света плавали пылинки, а на настиле образовывались лужи крови.

Потом кто‑то закричал. Голос был очень похож на мой собственный.

Акт V

Фауст, часть первая

Не стану говорить о солнцах и мирах; но знаю я о муках человечьих.

Глава 31

Их имена снова оказались рядом; после смерти, как было когда‑то при жизни. Лилит и ее партнер Энтони Фрост составили друг другу компанию на северной стороне кладбища. На стороне дьявола.

Там не чувствовалось осуждения, лишь печаль из-за неухоженной травы и торчащих из земли низеньких надгробий. Солнечный свет редко касался могил. В тени колокольни было прохладно и темно, это место облюбовали слизни и жуки.

Памятники Энтони и Лилит были похожи. Один и тот же камень, одинаковый шрифт, и оба оплачены шефом. Он не поскупился. Там, где другие стремились к тому, чтобы их сделанные наскоро и без отпущения грехов усопшего захоронения ничем не выделялись, шеф постарался воздать своим актерам должное. И в результате их имена стали первым, что бросалось в глаза на этой стороне кладбища, провозглашая их королем и королевой самоубийц.

Я сидела у подножия их могил, раскинув юбки по влажной траве. Эвридика обнюхивала все вокруг, а Оскар стоял, прислонившись к дереву. Мы приходили сюда не реже раза в неделю. Тень и тишина успокаивали меня. Я знала, где находится Лилит, здесь; я могла за ней приглядеть. Не будь передо мной могильного камня, я бы постоянно представляла себе ее кровавую кончину; или хуже того, воображала бы, как ее утаскивает в ад демон в маске Мельпомены. Но кладбище представлялось чем‑то логичным и правильным. Не так уж плохо было думать о том, что она покоится здесь.

На мягкой бурой земле лежал букет Доркас. Бархатцы, означающие горе. Асфоделус – сожаление. Ива и кипарис – траур. Он уже увядал. Лилит всю свою жизнь стремилась к свету рампы, а теперь…

– Как там Берти? – тихо спросил Оскар.

Я покачала головой.

– По-прежнему просыпается в слезах.

– А Доркас? Филип?

– Не думаю, что они когда‑нибудь снова решатся пойти в театр.

Зазвонили колокола. Ветер всколыхнул деревья. Лучик света поиграл на надписи с именем Лилит и снова исчез.

Оскар смотрел на меня.

– А ты? Ты вернешься в театр?

Из глаза у меня выкатилась слеза. Для меня было просто немыслимо представить себе пьесу без участия Лилит. Так же, как и то, что лето должно было закончиться, а «Меркурий» снова открыться, как обычно. Неужто трех смертей на протяжении одного года недостаточно, чтобы закрыть любой театр?

– Нам нужно что‑то есть. Но не знаю, захочет ли вообще миссис Дайер оставить меня. Какой ей теперь от меня толк?

Оскар присел рядом со мной и обнял одной рукой за плечи. Другие скорбящие подходили и удалялись на правильную сторону церкви. Приунывшие невесты с букетами лилий, растерянные дети, втиснутые в свои лучшие воскресные одежды.

– Я все равно думаю, что это они, – проворчал Оскар. – Миссис Дайер и Джорджиана. Лилит даже не должна была быть похоронена здесь, ее убили.

Я, конечно же, рассказала полицейским о том, что Джорджиана находилась в бутафорской, а также о выходках миссис Дайер. Мне пришлось им рассказать и о поведении Лилит. Не один свидетель видел, как я в тот вечер бегала вокруг сцены и вещала о том, что Лилит представляла опасность для себя самой. Мои же действия и помогли вынести вердикт.

– Мне хочется верить, что это было убийство. В самом деле хочется. Потому что, если это было самоубийство… я должна была его предотвратить. – Я протяжно и прерывисто всхлипнула. – Если Лилит убила себя сама, то в этом виновата я.

Оскар обнял меня. Эвридика заскулила и ткнулась носом мне в ухо.

– Ты не виновата, – с нажимом заявил Оскар. – Виновата эта сука Джорджиана. Она ни перед чем не остановится. И ты сама сказала: у миссис Дайер в голове не все дома. Это они убили Лилит.

Я постаралась вытереть слезы.

– Но полицейские сказали…

– Полицейские, – усмехнулся Оскар. – Что они знают? Миссис Дайер могла заплатить одному из детективов. Все это могла сделать она, Джен. Она могла столкнуть Сайласа, довести до отчаяния Энтони. Где она была в момент их гибели?

Я прислонилась к Оскару. Даже летом от него пахло краской.

Я находилась там, когда погиб каждый из них, чувствовала, как что‑то происходило в театре, отравляя сам воздух. В «Меркурии» веяло каким‑то злом. Могла ли одна только миссис Дайер быть всему виной?

– А ты не думаешь… Это не может быть связано с часами?

Оскар не поднял меня на смех. Он погрузился в раздумья, отщипывая травинки.

– В тех часах определенно что‑то есть. Кажется, что владеющие ими люди получают все, чего желают. Но если миссис Дайер и подослала кого‑нибудь убить Лилит, то зуб даю, это была Джорджиана, а не Мельпомена.

У меня затекли ноги, и муравьи ползали совсем рядом, но уходить не хотелось. Как я могла вернуться домой, где из окна был виден пустой особняк Лилит?

Эвридика плюхнулась на землю и подняла свои преданные карие глаза на могильный камень Лилит. «Лили Фицуильямс».

Шеф не спрашивал моего мнения насчет памятника, но мне нравилось думать, что я знаю, почему он решил написать именно так. Лили Фицуильямс – нелюбимый внебрачный ребенок вполне мог умереть, как любой другой человек, но убить легенду, подобную Лилит Эриксон, было невозможно.

Она продолжала жить, став бессмертной. Мифом, вроде Мельпомены.

* * *

Несколькими днями позже пришло письмо. Мне понадобилась вся моя воля, чтобы не смять его и не швырнуть в камин. Но я не могла уйти от неизбежного – рано или поздно мне пришлось бы встретиться с миссис Дайер.

Я искренне не понимала, что хотела услышать от нее. Мысль о возвращении к прежней работе после смерти Лилит воспринималась как приговор. Хотя как бы я поступила, если бы миссис Дайер объявила, что больше во мне не нуждается? Даже если бы удалось найти новую работу, она вряд ли позволила бы мне оплачивать дом. У Берти и без того были синяки под глазами из-за постоянных кошмаров, а вскоре ему предстояло столкнуться с суровым миром шляпной фабрики. И мне не хотелось говорить ему, что придется уехать из дома. Прежде всего, большой глупостью с моей стороны было полагаться на милость миссис Дайер в такой степени, следовало понимать, что это не будет длиться вечно. Мне, как и Грегу, в какой‑то момент повезло, но теперь впереди ждало болезненное окончание этого везенья.

В нашей жизни назревала буря. Отправляясь в Вест-Энд, я с тоской вспомнила дождливый день, когда впервые приехала к дому Дайеров в прошлом году. Жара тяжелым бременем давила на всех: от пыхтящих, как паровые двигатели, собак до выражающих свое недовольство неистовым плачем младенцев.

Шеф стоял у выходящего на сады окна на втором этаже дома номер 13. Трава давно высохла и покоричневела, и неприкаянные бабочки порхали с одной пожухлой клумбы на другую. Глаза шефа лишились блеска. Он превратился в тень себя прежнего – призрак, созданный с помощью эффекта Пеппера. Шеф махнул мне рукой, но я не стала отвечать: он заслужил свою долю страданий и угрызений совести до последней капли.

На сей раз я постучала в главную дверь. Мне казалось, я заработала эту привилегию. Сначала все было тихо, затем послышался топот ног по лестнице. На пороге показался сам шеф, изрядно взволнованный.

– Мисс Уилкокс, – хрипло произнес он. – Мисс Уилкокс, я должен с вами поговорить. – Там, в окне наверху я не разглядела его ввалившихся щек и запавших усталых глаз. В его бороде запутались крошки табака.

– Что бы вы ни сказали, Лилит этим не вернуть.

У него перехватило дыхание. Возможно, он все же переживал за нее на свой извращенный и не заслуживающий доверия манер. Но недостаточно.

– Нет. Но все же она не совсем ушла от нас. Она продолжает жить…

Где‑то внутри дома открылась дверь, и он осекся. Увидев выплывшую из дальней комнаты жену, он побледнел.

Мои опущенные вдоль тела руки сжались в кулаки. Рядом с убитым горем шефом она смотрелась, как ярко раскрашенный театральный персонаж. Ее губы были краснее обычного, глаза сияли зеленью. Она цвела.

Чутье подсказывало мне, что Оскар прав – это она устроила так, чтобы Лилит погибла, хоть у меня и не имелось никаких веских тому доказательств. Я знала только то, что мне подсказывал внутренний голос, а он говорил, что я больше не желаю иметь ничего общего с этой женщиной.

– Доброе утро, – тихо пропела она. – Мисс Уилкокс, прошу вас извинить наши манеры. Как вы догадываетесь, мистер Дайер не очень хорошо себя чувствовал. Последние события его ужасно расстроили. – Душистым мускусным облаком она плавно подплыла к нам и заправила шефу волосы за уши. – Дорогой мой, что мы с тобой говорили насчет открывания двери?

Ее внимание, по-видимому, не послужило ему утешением. Напротив, шефа передернуло от ее прикосновения.

– Но я хотел… мисс Уилкокс… мне следовало бы…

– Тише, тише. Не стоит волноваться. Я улажу все твои дела, дорогой. А сейчас тебе лучше пойти наверх и немного отдохнуть. Джеймс постарается, чтобы тебе было удобно.

– Нет, я же…

– Позаботься о нем, Джеймс.

Лакей повел шефа наверх, и тот бросил на меня умоляющий взгляд. Не знаю, чего он ждал от меня. Если он не мог совладать с собственной женой, то что могла сделать я?

Заботливость миссис Дайер улетучилась, как только ее муж скрылся из виду.

– Мисс Уилкокс, – холодно произнесла она. – Извольте пройти со мной.

Мы дошли до гостиной, где она остановилась возле фарфоровых собачек и облокотилась о камин.

– Что ж, Дженнифер, как, уверена, ты и ожидала, в свете гибели Лилит я меняю состав театральной труппы. – Последние слова она произнесла с удовольствием, не торопясь, чтобы распробовать на языке их вкус. – В качестве актрисы главных ролей к нашей труппе присоединится Джорджиана Милдмей. По очевидным причинам она не желает пользоваться твоими услугами.

Джорджиана вместо Лилит. После всего, что миссис Дайер говорила насчет ее неблагонадежности и отсутствия таланта, притворяясь, что сочувствует мне. Здесь, видимо, примешивалось кое-что еще: плата за оказанную услугу.

– Джорджиана в качестве актрисы главных ролей, – мрачно повторила я. – Вот это новость! И как же вы объясните свой выбор труппе? Все решат, что вас с ней связывает какая‑то общая тайна. Что она оказала вам некую услугу.

Я внимательно смотрела на нее. Но если смерть Лилит и была подстроена ею, то в лице миссис Дайер не просматривалось ни намека на чувство вины; она считала, что Лилит, подобно злодею из какой‑нибудь пьесы, была достойна смерти.

У нее на лице появилась застывшая натянутая улыбка.

– Я понимаю, что потеря работы тебя расстроила, но для дерзости в свой адрес я не давала никакого повода.

– Поводов как раз предостаточно! После всего, что я для вас сделала… Вы не можете просто подобрать меня, а потом снова вышвырнуть. Мне нужна эта работа, миссис Дайер. Вы же знаете, что это так, поскольку иначе я не смогу остаться жить в своем доме. Пожалуйста, дайте мне время хотя бы до Рождества. Дайте мне время подыскать что‑нибудь другое. Пожалуйста.

– Я вроде бы с лихвой воздала тебе за все. У тебя нет права просить отсрочки. Благоразумная девушка начала бы искать работу еще во время летнего перерыва.

– Я горевала, – взмолилась я. – Мои чувства были расстроены. Я только что потеряла… – Мне не удалось договорить. Я толком не понимала, кем была для меня Лилит.

Миссис Дайер нахмурилась, будто мои страдания представляли собой какую‑то загадку.

– Да, похоже, Лилит околдовала и тебя. В конце концов ты превратилась в весьма чувствительную особу. Что ж, ты меня знаешь, Дженнифер. Мне приятно делать добро. Но здесь я в самом деле связана по рукам и ногам. Последнее слово за Джорджианой.

Сердце заколотилось у меня в груди. У меня в руках оставался лишь один козырь. Смогу ли я в самом деле пойти против нее?

– Надеюсь, вы передумаете, мадам. Мне кажется… у вас может найтись причина пожалеть о том, что уволили меня так быстро.

Ей, кажется, стало смешно.

– В самом деле?

– Раз уж мне придется обеспечивать себя как‑то по-другому… еще неизвестно, на что это может меня толкнуть. Какие истории я буду вынуждена рассказать. – Я изо всех сил старалась не сводить своего пристального взгляда с ее лица. Постепенно ее усмешка погасла. – Колонки светской хроники всегда рыщут в поисках скандала, правда ведь, миссис Дайер? И они платят. Я думаю, что, если меня выставят из «Меркурия» до Рождества, я буду просто обязана развлечь любителей театра каким‑то другим способом…

Взгляд, который она обратила на меня, мог бы прожечь металл.

– Ты меня разочаровываешь, Дженнифер. Я надеялась, что мне не придется опускаться до грубостей.

– Называйте это шантажом. Ибо это он и есть. И я не хочу прибегать к нему, но вы не оставляете мне выбора.

– Неблагодарность! – фыркнула она. – Я не думала, что ты на такое способна. После того, как я к тебе благоволила! Тебе еще понадобятся от меня рекомендации, когда бы ты ни ушла. Ты должна отдавать себе отчет в том, как ты со мной разговариваешь.

Глядя на нее, я не могла поверить, что передо мной стоит тот же человек, что и в нашу первую встречу. Казалось, я переодела ее для роли. Куда подевалась патронесса, сочувствовавшая мне и помогавшая моей семье?

– Я бы ни за что не причинила вам вреда. Но вы уже больше не вы, вы изменились…

– Я не изменилась, – сухо ответила она. – Я та самая женщина, что взяла тебя на работу. Не обманывай себя. Я с самого начала объяснила тебе, что намереваюсь сделать и в чем заключается твоя роль.

Я бы никогда не согласилась на убийство. Я уперла руки в бока.

– И что же вы собираетесь делать теперь?

– Создам лучший театр во всем Лондоне, – заявила она. – Театр, которым мог бы владеть Юджин Гривз, если бы только принял мое предложение.

Тикали напольные часы. По крайней мере я думала, что это они; это ведь могли быть и те самые часы. Миссис Дайер не носила их, как Лилит, но, похоже, Мельпомена все равно ее изменила, выставив напоказ все ее самые дурные качества.

Она покрутила кольцо на пальце, размышляя.

– Я не позволю тебе разрушить плоды моих усилий, особенно теперь, когда все зашло так далеко.

– Тогда позвольте мне остаться еще на некоторое время. Не увольняйте меня до тех пор, пока я не найду другое место, и я никогда не скажу ни слова о том, что мне известно.

– Хорошо, – произнесла миссис Дайер сквозь зубы. – Ты своего добилась. Можешь остаться до Рождества, но ни днем дольше.

Принимая во внимание второй из возможных вариантов, такой исход меня обрадовал. И она могла не волноваться на мой счет: я бы не задержалась там, чтобы лакействовать перед Джорджианой, дольше, чем было необходимо. Эти несколько месяцев и без того станут серьезным ударом по моей гордости.

– Спасибо, – натянуто ответила я. – Какая следующая пьеса?

При этом миссис Дайер слегка просияла.

– Это будет великое зрелище! Я сама ее выбрала: первая часть «Фауста» в переводе Баярда Тейлора [20].

– «Фауст»? – Я была уверена, что ослышалась. – Это ведь не то же, что… «Доктор Фауст»?

Брови миссис Дайер поднялись.

– Боже, Дженнифер, какое невежество! Конечно, это та самая легенда, что и «Доктор Фауст», но пьеса совершенно иная. Гёте, а не Марлоу. Она показалась мне достойной данью уважения Юджину Гривзу, коль скоро близится годовщина его смерти.

Я не могла найти подходящих слов. Такая пьеса не сделала бы Юджину Гривзу чести; лишь напомнила бы о его жуткой смерти. И как же Феликс Уитлоу? Он ведь, несомненно, откажется в ней играть?

– Это кажется мне признаком весьма дурного вкуса…

– Я не спрашиваю твоего мнения, – отрезала она. – Тебе нужна эта работа или нет?

Мне она была нужна, хотя я искренне желала, чтобы у меня такой нужды не было. Я должна была сделать так, как сказала миссис Дайер: собраться с силами и за лето найти себе новое место. Мне следовало понимать, что Джорджиана потребует своего.

Мне казалось зловещим знаком, что моей карьере в театре суждено было закончиться той же историей, с которой она началась: о сделке с дьяволом.

Homo fuge.

Теперь я понимала всю затруднительность положения, в котором оказался доктор Фауст. Мир становился местом страданий, и бежать было некуда.

Глава 32

Я заставила себя прочитать пьесу. Миссис Дайер не соврала: эта версия отличалась от «Доктора Фауста». Она была более зрелищной и сентиментальной. Здесь потребуется вдвое больше людей для хора ангелов и учеников, не говоря уж о слугах, которые тоже поют и танцуют, кружащих на метлах ведьм и гостей на сказочной свадьбе. Театральные эффекты куда сложнее того, что «Меркурий» ставил раньше.

– Феликс Уитлоу хочет позаимствовать нашу собаку, – сообщил мне Оскар, когда в следующее воскресенье мы вместе с Доркас сидели в гостиной. – В начале его персонаж перевоплощается из пуделя в дьявола. Думаю, Лилит бы это понравилось – увидеть Эвридику на сцене, как ты думаешь?

При упоминании ее имени Эвридика навострила уши.

Я не была уверена, что это хорошая идея.

– Не опасно ли Эвридике появляться в театре? Миссис Дайер не из тех, кто прощает обиды. Она способна причинить вред несчастному животному только потому, что его хозяйкой была Лилит.

– Я за ней присмотрю, – пообещал Оскар. – Теперь она наша собака. Если повезет, я научу ее кусать Джорджиану.

Наш смех прозвучал фальшиво. Мы не могли расслабиться в достаточной степени, чтобы веселиться по-настоящему.

– Мне не верится, что ты снова идешь туда, – сказала Доркас с серьезным видом. – Ноги моей не будет ни в одном театре до конца моих дней.

В конце этого повествования Фауст по крайней мере не умирал. Вместо этого Мефистофель сжимал плечи доктора своими когтями и уносил его на своих кожистых крыльях.

– Мне не хочется туда идти, – выдохнула я. – Нам обоим не хочется.

Оскар помрачнел.

– Это будет сущий ад. Мало того что в памяти живы эти жуткие воспоминания, так еще и ребята на декорационных рамах будут на седьмом небе от счастья, обсуждая возвращение Джорджианы.

Доркас тихонько положила свою ладонь поверх моей и сжала.

– Не подвергай себя такому испытанию. Даже ради нас. Мы можем переехать еще раз. Мы можем вернуться к прежней жизни.

В которой я спала в кресле.

– Я просто хочу, чтобы у нас было еще одно Рождество в Сент-Джонс-Вуд. Мы это честно заслужили. И до ухода оттуда мне нужно подыскать новый дом.

– До Рождества мы будем экономить, – согласился Оскар. – Дженни получит рекомендацию. А потом мы оба расстанемся с «Меркурием» навсегда.

С уходом из мира костюмов и пьес я будто лишалась какой‑то части себя. Мне больше не хотелось работать в «Меркурии», но и отказываться от обретенного ранее страстно любимого дела у меня тоже не было никакого желания.

Доркас нахмурилась.

– Чем ты станешь заниматься, Джен? Снова пойдешь в услужение?

Я покачала головой. Тогда мне пришлось бы разорвать отношения с Оскаром – прислуге не разрешается иметь поклонников или возлюбленных.

– Не знаю.

– Я найду другой театр, – сказал Оскар. – Есть такие, где меня с радостью примут. Если только миссис Дайер не возьмет на себя труд и не настроит всех против нас.

Доркас тяжело вздохнула.

– Раньше я завидовала вам обоим, что у вас такая необычная работа. Теперь же я очень даже рада, что работаю простой флористкой.

В сказке сейчас было бы самое время для появления героя, способного спасти положение. Но на это у нас, видимо, не было никаких шансов. Мы с Оскаром строили свои карьеры, служа музе трагедии, а Мельпомена не питает склонности к счастливому концу.

* * *

Только костюмы и были мне по-настоящему интересны. Джорджиана играла Маргариту – большеглазую деревенскую девушку, соблазненную Фаустом. Миссис Неттлз, Полли и я часами трудились в костюмерной, создавая наряды, идеально изображавшие впадение ее героини в грех. Череда многочисленных платьев Маргариты начиналась с простых белых одеяний, а затем через всевозможные оттенки розового превращала ее буквально в алую женщину. В каждом платье вырез становился все глубже, каждый подол окантовывала все более широкая черная полоса, намекавшая на то, что героиня все больше марается в грязи.

Миссис Дайер не жалела денег на свою новую протеже. Ткани заказывались в Доме Ворта, универмаге «Хэрродс» и в «Моррис энд компани».

Подгоняя костюмы по фигуре Джорджианы, я не замечала у нее признаков беременности – стало быть, тревога оказалась ложной, либо изначально была отчаянным враньем со стороны Грега. Если бы она пошла под опеку миссис Дайер ради ребенка, я бы еще смогла ее как‑то понять, но Джорджиана думала только о себе.

Как бы то ни было, я выполняла все ее запросы, не противилась и не жаловалась, когда она просила что‑то переделывать.

Она стояла в прежней гримерной Лилит, уперев руки в свои худосочные бедра, а я подкалывала булавками подол ее платья спереди. Шлейф, подобно облаку, красиво струился сзади.

– Ну наконец‑то вы, жуткие костюмеры, сподобились что‑то сделать правильно. – Она поправила волосы. – Я хочу сказать, что Лилит никогда так хорошо не выглядела.

Покрутив булавку между указательным и большим пальцами, я представила себе, как вонзаю ее прямо Джорджиане в нос. Лилит никогда бы не согласилась на такую нелепую роль, как Маргарита. Персонаж был настолько наивным, что по сравнению с ней даже Джульетта воспринималась хозяйкой публичного дома.

– Как жаль, что мистер Уитлоу отказывается играть со мной Фауста! Мне кажется, увидев меня сейчас, он бы передумал. Кто бы смог устоять?

– Ты выглядишь красавицей, Джорджиана, – неохотно признала я, – но недостаточно соблазнительна. Тебе не изгладить из его памяти того, как доктор Фауст истек кровью и умер.

Она надула губы.

– До чего же ты противная.

Феликс Уитлоу собирался играть Мефистофеля, как когда‑то. Возможно, знакомая роль придавала ему уверенности – однажды в этой роли ему уже удалось избежать неприятностей. Но я не завидовала его возвращению на сцену. Увидеть, как твой партнер, исполняющий одну из главных ролей, умирает посреди сцены, ужасно само по себе; ему же пришлось стать свидетелем двух таких смертей.

– Ну, ты закончила? Мне нужно успеть подучить роль перед тем, как меня пригласят на репетицию. Хорас хочет, чтобы на этой неделе мы уже читали по памяти. Я не волшебница, дорогая.

Я кивнула.

– А я сейчас пойду перешивать. Осторожнее переступай через платье. Не повыдергивай булавки.

Я помогла ей освободиться от костюма и переодеться в обычную одежду. От ее кожи исходил совсем другой запах, не такой, как у Лилит, более мягкий. Мне пришлось приложить усилие, чтобы справиться с охватившим меня чувством горести.

– Не забудь подшить мне то маленькое платьице для сцены в соборе, о котором мы говорили, – напомнила Джорджиана.

– С тобой не забудешь.

– Оно должно быть идеально, дорогая. Я опять заставлю тебя его переделывать, пока оно не станет идеальным. Это та самая сцена, в которой меня запомнят.

У меня на языке вертелись язвительные замечания. Меня так и подмывало сказать ей, что такую безвкусную куклу, как она, никогда не запомнят, как бы она ни была одета.

– Ты бы лучше роль учила, – пробормотала я и отвернулась.

Держа в руках свое воздушное творение, я с трудом вышла из гримерной и закрыла за собой дверь. На ней золотыми буквами уже было написано имя Джорджианы. Имя Энтони Фроста сменили на Феликса Уитлоу. Меня в очередной раз поразила мысль о том, что двоих актеров уже нет в живых. Я больше никогда не увижу, как они заходят в эти двери.

Стараясь не разреветься, я прошла за сценой и направилась к лестнице, ведущей на колосники. На сцене полным ходом шла репетиция «Фауста», сцены с Мефистофелем.

– Ученым странником, знать, пудель был?

Я выглянула на сцену. На стене за газовым светильником блестели новые панели из красного дерева; ничто не указывало на то, что здесь Лилит отдала театру всю свою жизненную энергию. Но все же она оставила здесь и частичку себя. Свою сущность. Если я внимательно вглядывалась во мрак оркестровой ямы, то перед моими глазами представало ее вытянутое бледное лицо, блестящие глаза и темные струящиеся по плечам, как река в ночи, волосы.

Взбираться по лестнице было для меня настолько привычно, что стало практически второй натурой, но мне почему‑то казалось, что издаваемый ступенями звук изменился: превратился в глубокий многострадальный стон. Над сценой было не лучше. На декорационные рамы натянули пейзаж для сцены Вальпургиевой ночи в горах Гарца. Там черный смешивался с оттенками серого, превращаясь в клубящийся дым, а яркий рубец изображал расколовший небо всполох молнии. Над вересковой пустошью поднимались языки пламени; Оскар добавлял к ним искры, стряхивая кисть на холст.

Заметив меня, он прервал свою работу.

– Ну как ты? – На нем, как и на холсте, виднелись оранжевые пятнышки; его лицо и руки были покрыты мелкими красными брызгами.

– Отвратительно, – сообщила я ему тихим голосом. – Отвратительно… всё.

– У меня то же самое. Я думал, мне было плохо, когда Джорджиана сбежала, но теперь она вернулась, а мне стало еще хуже. Она уничтожила «Меркурий». – У него на скулах задвигались желваки. – Неужели нельзя было оставить нам хоть что‑то?

– Мне кажется, я не смогу, Оскар. Не могу работать там, где умерла Лилит. Она еще здесь. Я… ее чувствую.

Оскар крепко сжал мою руку, и мне было наплевать на то, что он мог испачкать платье краской.

– Конечно, она все еще здесь. Она столько отдала этому театру.

– Это должно было служить утешением, но нет. У меня такое чувство, что Лилит застряла здесь, как в ловушке.

Взгляд Оскара сделался пристальным и сердитым.

– Возможно, так и есть. Духи убитых не могут упокоиться.

Я с трудом сдержала подступившие рыдания.

– Куда подевался шеф? Ты видел, чтобы он приходил?

– Нет, всем стала заправлять миссис Дайер. Она прямо‑таки прижала его к ногтю. Теперь он нам ничем не поможет, Джен. И полиция не поможет. Придется нам самим о себе позаботиться.

Я никак не могла с этим смириться. Не могла просто ничего не делать.

– Он хотел поговорить со мной, – сказала я Оскару. – Когда я приходила к ним домой, шеф попытался со мной поговорить, но миссис Дайер следит за ним, как за заключенным. В тот момент я была так расстроена, что не обратила на него никакого внимания. Возможно, нужно было его выслушать. Может статься, что у него есть какая‑то улика против жены и Джорджианы? Мне нужно увидеться с ним.

– Подожди минуту. У миссис Дайер ведь есть этот лакей? Он приметит тебя за милю. А что, если… что, если вместо тебя поеду я?

– Ты думаешь, шеф тебя примет?

– Я могу попытаться. Выйду попозже, сделаю вид, что доставляю записку. Если я постучу в дверь для прислуги… может, меня и пустят. Прислуга Дайеров никогда не видела нас вместе. Игра стоит свеч, разве нет?

Я сжала его руку.

– Будь осторожен.

– Я найду способ, Дженни. Обещаю. – Он украдкой глянул через плечо. – Пойду работать, пока не влетело.

Мне не хотелось, чтобы он уходил. Я почувствовала, как мое лицо сморщивается.

– Я не смогу, – снова повторила я.

– Нет, сможешь! Ты сильней любого из всех, кого я знаю. Всего одна новая пьеса. – Он положил руки мне на плечи и внимательно посмотрел прямо в глаза. – Всего одна пьеса, и потом сможешь плевать на Дайеров с высокой колокольни. Клянусь.

* * *

Первая часть «Фауста» была всецело и нераздельно предприятием миссис Дайер. Она самолично следила за каждой мелочью. Помощник режиссера Хорас день ото дня становился все нервознее. Она не просто требовала безупречности во всем, она требовала невозможного.

На то утро была назначена репетиция. Хорас отпустил актеров повторять роли, а миссис Дайер велела нам спуститься из костюмерной, чтобы обсудить с нею требования к костюмам.

– Проблема, на мой взгляд, вот в чем, – сказала миссис Неттлз. – У вас люди переодеты в обезьян. У них длинная шерсть, а лица смазаны жиром. От котла исходит пар и дым, поэтому они почти не видят, что делают. Потом, когда появляются ведьмы, вам нужен огонь из дымохода! Ведьму еще можно одеть в шерстяное, но за этих несчастных в костюмах обезьян мне просто страшно.

– Животные должны выглядеть как можно убедительнее, – возразила миссис Дайер.

– Я слышала, что в других театрах уже были несчастные случаи, мадам, – вставила Полли. – Балерины сгорали заживо из-за того, что на их юбки попадало пламя. Невозможно сделать так, чтобы они идеально выглядели и при этом не подвергались опасности.

Миссис Дайер махнула рукой.

– У нас есть одеяла и ведра с песком. Все необходимые меры приняты, поэтому никакой серьезной опасности нет. Разве я не плачу вам троим за то, чтобы вы как‑то преодолели эти трудности?

Хорас полистал суфлерский экземпляр пьесы.

– Тут везде огонь, – сказал он. – Не только в этой сцене, миссис Неттлз. Струи из откупоренных бутылок. Фауст открывает пылающую книгу. Все ткани для костюмов нужно выбирать с учетом этого обстоятельства.

– Я отдаю себе отчет в этом, – терпеливо ответила миссис Неттлз. – Я как раз и пыталась объяснить это миссис Дайер. Для того, чтобы изготовить такие костюмы, как она хочет, нам придется поступиться внешним эффектом.

– Никаких уступок в этом отношении не будет! – настаивала миссис Дайер. – Никаких. Это должно быть зрелищно. Все пламя будет разных цветов. И по́лно, пьеса уже ставилась в театрах. Нет ничего невозможного.

– Но у нас ведь нет даже противопожарного занавеса. Если подсоединить пиротехнику к мехам… – начала миссис Неттлз.

Я больше не могла изображать заинтересованность. Миссис Дайер все равно добилась бы желаемого тем или иным способом.

Заняв место в партере, я смотрела на актеров. На сцене толпилась группа статистов со склоненными головами. Я поняла, что это сцена в соборе – Джорджиана была ею просто одержима.

Стулья составили в виде церковных скамеек. Орган в оркестровой яме сыграл короткий траурный фрагмент, и все расселись по своим местам. Джорджиана заняла место в переднем ряду, раздраженно надувшись из-за того, что Хорас не смотрит на нее.

Порыв ветра притушил газовый светильник и качнул занавес позади сцены. Часть занавеса будто бы отделилась и медленно поплыла в сторону, пока ткань не образовала человеческую фигуру. У меня пересохло во рту.

Это появилась женщина в черных одеждах. Ее лицо, плечи и волосы скрывала вуаль. Под глубокие звуки органа она медленно подплыла к проходу и заняла место позади Джорджианы.

– Совсем иначе, Маргарита, ходила ты невинной к алтарю.

Злой Дух. Это было по сценарию, но никто из актеров не переодевался в костюм. Мы еще даже не придумали костюма для этого персонажа. Зачем эта актриса так оделась?

Я не помнила, кто играл Злого Духа. Не представляла себе ее лица. А перед глазами у меня стояла фотография, которую шеф носил у себя в кармане, – скрывающаяся мать.

Джорджиана сложила руки, будто в молитве.

Орган играл все громче, и его мощный гул пробирал меня до костей.

– Гневятся небеса! – прошептал Дух. – Труба звучит!

Это, вероятно, была какая‑то ошибка; мои уши забились серой, чья‑то болтовня помешала расслышать строки. Но я уже тысячу раз слышала, как эти слова произносила Лилит, и это был ее голос.

Джорджиана вскочила на ноги и медленно попятилась по проходу, по-прежнему глядя в зал.

– Мне трудно дышится!

– Беги! – гаркнул Дух.

Я сидела на стуле как прибитая. Это она, это была Лилит. Как только никто не слышит? Дух вытянул черную руку.

– Горе тебе!

Я подумала, это барабаны загрохотали в оркестровой яме. Но тут раздался свист, треск дерева, крики сверху. Джорджиана подняла голову, ее губы разомкнулись, готовясь произнести следующие строчки.

Фоновые декорации к Вальпургиевой ночи с грохотом обрушились вниз. Падая, полотнище поднялось, как флаг, и мелькнула кровавая луна. Джорджиана бросилась вперед как раз вовремя, ударилась о рампу и запуталась ногами в холсте.

Поднялся переполох. Переворачивались стулья, визжали актрисы. Миссис Дайер выбежала на сцену выручать свою фаворитку из пут.

Злой Дух растворился без следа.

Лицо миссис Дайер побелело и сморщилось от гнева.

– Кто все это устроил? – вопила она, мечась взглядом по колосникам. – Что вы там делаете, дурни?

Но, я думаю, она, так же как и я, знала, что художники здесь ни при чем.

Что бы ни делала миссис Дайер, ей никогда не избавиться от Лилит Эриксон в своем театре – сколько бы дверей она ни перекрасила и каких бы актрис ни пригласила. Лилит незримо присутствовала в здании, она впиталась в стены «Меркурия», как запах дыма в волосы.

Глава 33

Недели жаркой погоды обесцветили траву даже с северной стороны церкви. Листья облетали с деревьев с тихим печальным шелестом. По утрам уже появлялся туман, который прижимался к самой земле, пряча под собой скачущих туда-сюда белок. По мере того, как осень вступала в свои права, все вокруг начинало нести на себе печать перемен и увядания. Всему приходил конец: жаре, моему чувству защищенности и работе в «Меркурии».

Когда мы с Оскаром сидели возле могил Лилит и Энтони, у него был озадаченный вид. За происшествие с Джорджианой всем художникам сократили жалованье, а самому Оскару пришлось работать допоздна, чтобы восстановить испорченное полотно. Но все‑таки мне казалось, это по другой причине он стоял понурив голову и глядел на свои ботинки, почти не замечая меня и переругивающихся над нашими головами соек.

– Я ездил к шефу, – произнес он наконец. – Чтоб мне провалиться, Дженни. Ты не ошиблась. Он не прикидывается.

Я развернулась к нему лицом.

– Что? Когда? Ты не говорил, что был у него!

– Я знаю. И пытаюсь сказать тебе сейчас. Я постучал в дверь для прислуги и сказал, что у меня для него записка. Меня впустили. Я полагаю, что миссис Дайер велела лакеям высматривать только тебя. Меня она не ждала.

– И что он сказал?

Оскар беспокойно заерзал.

– Он переживает за мальчика Лилит.

– За Элджернона? – Я часто думала о нем после смерти Лилит. Меня успокаивали мысли о том, что где‑то еще живет частичка Лилит.

– Шеф считает, что миссис Дайер замышляет что‑то против ребенка. Он думает, что она разыщет его и… не знаю… отравит или сделает что‑нибудь еще. – Оскар посмотрел на меня, пытаясь понять, что я чувствую. – Он ведь не ошибается? Она на это способна.

Я плотнее закуталась в шаль.

– Господи, еще как способна. Она удавит несчастного малютку собственными руками и будет улыбаться при том. – Не спровоцировала ли я ее поиски своей угрозой шантажа? Не пытается ли миссис Дайер лишить меня средства достижения цели, тайны, которую я могу обнародовать? – И что же, черт возьми, собирается предпринять шеф?

У Оскара покраснели кончики ушей.

– Он хочет найти сыну Лилит настоящую мать. Такую, что будет защищать его любой ценой. – Он умолк, а затем добавил: – Он выбрал тебя.

– Меня?

– Шеф говорит, что ты как бульдог. Ты никому не позволишь причинить вреда Элджернону. – Уголки его губ приподнялись в нежной улыбке. – И он прав.

У меня закружилась голова.

– Но… но… – Шеф что же, хотел нанять меня няней? Возможно, я бы пошла на это. Это стало бы моей работой, хотя я надеялась, что на новом месте уже никак не буду связана с Дайерами, к тому же его жена наверняка будет постоянно заглядывать ему через плечо…

– Посмотри, что он дал мне, Дженни. – Оглядевшись и убедившись, что рядом никого нет, Оскар распахнул куртку и вытащил пачку банкнот. Очень много банкнот. – Шеф хочет, чтобы мы устроились. Оплатить нашу свадьбу и открытие собственного театра. В Ист-Энде есть здание, которое он может взять в аренду. Не «Меркурий», конечно, а, скорее, что‑то вроде балаганчика или варьете. Но… почему бы и не попробовать, правда? – Его лицо засияло от восторга. – Вместе. Мы бы избавились ото всех страшных воспоминаний, и шефом стал бы уже я.

Все было как в то первое утро, когда я сидела в гостиной миссис Дайер и смотрела на монеты. Будущее манило меня с распростертыми объятиями, а я никак не решалась в это поверить.

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Однажды я уже согласилась на сделку с Дайерами, они всегда хотят чего‑то взамен…

– Но на этот раз шеф хочет того же, что и мы. – В какой‑то миг улыбка Оскара дрогнула. – Разве не так? Я хочу сказать… ты разве не хочешь за меня замуж?

По моим жилам заструилось беспокойство. Я любила Оскара, но события развивались так стремительно. Мог ли счастливый брак строиться на тайном откупе?

– Оскар… это меня пугает. Я не доверяю Дайерам. Что бы они ни делали… в результате кто‑нибудь страдает.

Оскар испытующе посмотрел на меня своими влажными карими глазами.

– Но мне‑то ты доверяешь?

– Конечно, доверяю.

– Так тогда нам больше ничего и не нужно.

Он поцеловал меня. Солнце играло на моих закрытых веках, а ветер гладил по волосам. Я старалась, очень старалась заразиться его оптимизмом. Мне хотелось быть счастливой. В самом деле хотелось.

Когда мы отошли друг от друга, Оскар глупо улыбался. Я не смогла удержаться и не улыбнуться ему в ответ.

– Наш собственный театр, Джен. Он может у нас быть. У тебя, меня и Элджернона.

Я представила себе малыша с фотографии с большими, как у Лилит, глазами и ее темными волосами и почувствовала, как во мне растет решительность. Элджернон больше не будет сидеть на коленях у неизвестной женщины. С моей помощью ту непонятную черную маску на заднем плане заменит человеческое лицо. У него будет то единственное, чего желала для него Лилит и чего ей всегда недоставало самой, – настоящая мама.

Может, тогда она успокоится и уйдет в лучший мир.

* * *

В ту ночь во сне я снова очутилась в «Меркурии». Но не в театре, каким я его хорошо знала, а на пустыре с остатками щебня и золы. Оголенный скелет здания постепенно обгладывал прохладный ночной ветер.

Я осторожно пробиралась по неровной земле. Мои ботинки поднимали облачка пепла. Я неприкаянно бродила, как привидение, у меня щипало в глазах и першило в горле, но кашлять не хотелось. Эта пыль была драгоценной. Я могла вдыхать костюмы, декорации или некогда стоявшие в партере бархатные кресла.

Могла вдыхать ее останки.

Я, петляя, направилась к тому месту, где когда‑то стояла сцена. Из пепла выглядывали разные предметы: шлем призрака Банко, шестеренки механизмов из подвала под сценой. Повсюду стоял запах серы, будто за мной по пятам шел сам дьявол.

Здесь Лилит стояла в последний раз. Я поставила ноги на отметины и постаралась почувствовать лившуюся по ее венам силу. Но не смогла. Я никак не могла ее отыскать.

Присев, я принялась просеивать серую золу сквозь пальцы. Что‑то начало появляться. Лицо, оттиск на черной саже: черты Лилит, вытянувшиеся в посмертной маске. Ее рот зиял, как открытая рана. Глаза смотрели тоскливо, жалостливо.

В ушах у меня зазвучала тихая скороговорка. Опять налетел ветер, развеял изображение, снова смешав Лилит с пеплом.

Я резко проснулась. Комнату наполнял тусклый свет, половина кровати Доркас была пустой. Только там, где она лежала, был примят матрац.

Не совсем еще очнувшись ото сна, я поднялась, сполоснула лицо водой и оделась. Я скорее знала, чем чувствовала, что счастлива.

Только полная дура могла прийти в такой головокружительный восторг в моих обстоятельствах. Я снова противодействовала миссис Дайер. Впереди меня ждало еще много дел, связанных с открытием своего дела и усыновлением ребенка. Но мысль о том, чтобы в одно прекрасное утро проснуться рядом с Оскаром, наполняла меня теплом. Я всегда хотела быть с ним, даже в те времена, когда еще была прислугой. Если бы только все случилось при более веселых обстоятельствах…

Спустившись по лестнице, я увидела, что Берти еще не ушел на фабрику, а сидит за кухонным столом. Встревожившись, я ускорила шаг.

– Берт! Что случилось?

Но с ним ничего не случилось; он посмотрел на меня с вызовом.

– Не пойду на работу, – заявил Берти. – Если ты от нас уходишь, то я пойду жить к Грегори и Джорджиане. Они позволят мне сидеть дома весь день.

Я глубоко вздохнула. Я не была ему матерью и не могла его остановить, хоть и знала, чем это все закончится. Они либо наотрез откажутся его принять, либо начнут каким‑нибудь образом использовать; даже если бы он не работал на фабрике, они так или иначе заставили бы его зарабатывать.

Я присела, чтобы оказаться на одном уровне с ним.

– Я от вас не ухожу, Берти. Это я тебе точно говорю. Мы с Оскаром поженимся, но мы не уезжаем куда‑то далеко. Я буду приходить и навещать вас! Помнишь, как было, когда я была прислугой? Тогда я жила не с вами, но мы все равно виделись.

И как я со всем этим справлюсь? Из-за того, что все происходило так стремительно, я упустила из виду важные моменты. Джорджиана начнет шпионить и докладывать миссис Дайер, как когда‑то это делала я; если она увидит меня с годовалым ребенком, то сразу смекнет, что к чему. Я представила себе события, которые надвигались с жуткой неотвратимостью, как поезд, идущий со всеми остановками в направлении миссис Дайер. Если Берти узнает об Элджерноне, он разболтает об этом Грегори, а тот скажет своей жене… Смогу ли я продолжать видеться с Берти, не выдав при этом Элджернона? Не придется ли мне выбирать между двумя несчастными осиротевшими мальчишками?

Берти, по-видимому, заметил исказившую мое лицо боль.

– Это из-за меня, да? – поспешно спросил он. – Я постоянно просился в театр, а когда попал туда… – При воспоминании об этом его глаза наполнились слезами. – Все плохо закончилось.

Я крепко сжала его в объятиях.

– Ни в чем ты не виноват. Ты меня слышишь? Если в этом и есть чья‑то вина, так это… – Я успела вовремя остановиться. Перекладывание вины на Грегори не сделало бы Берти счастливее.

Сплошной бардак.

Первой, кого я увидела в «Меркурии» в тот день, была миссис Дайер. По долгу службы мне пришлось пройти мимо директорского кабинета, и дверь оказалась открытой настежь. Там рядом со столом шефа появился еще один новый, более модный и изящный; за ним вертелась миссис Дайер.

– О, Дженнифер! – прокричала она. – Зайди, пожалуйста, на минутку.

Я нехотя остановилась. Мне было страшно, что она каким‑то образом все поймет по моему лицу, увидит, что я принимаю деньги от ее мужа, ее деньги, чтобы растить ребенка Лилит.

– Слушаю, мадам.

– Заходи.

В кабинете было жарко и душно, как в общественной бане.

– Обустраиваете собственное место, – заметила я.

– А почему бы и нет? Этот театр принадлежит мне не меньше, чем Хью. В действительности даже больше. Ради него я пожертвовала всей своей гордостью без остатка.

Я в подробностях рассматривала ее рабочее место. Помимо обычных подставок для перьев, пресс-папье, чернильниц и сценариев, там лежала фотография Юджина Гривза. На ней он был запечатлен в длинном черном плаще. Руки его были подняты, пальцы расставлены, а одна рука направлена в сторону камеры. Губы были подняты, обнажая оскал зубов.

– Лорд Рутвен, вампир, – объяснила мне миссис Дайер. – Он тогда был еще совсем молод.

На поясе Гривза висели часы музы. В целом он выглядел немного неопрятно, как Лилит в день гибели Сайласа. Я быстро оглядела кабинет, но не нашла ни одной фотографии шефа или Рейчел, только часы на изысканной подставке. Почему они так блестят? Столько раз их омывала чья‑то кровь, а выгравированная Мельпомена только становилась все четче и четче.

Миссис Дайер заметила, куда направлен мой взгляд. Она с жадностью схватила часы и поспешила запереть в сейфе.

Я усмехнулась.

– У меня нет намерения забирать их у вас. Я украла их для вас, помните?

– Укравший однажды – вор навсегда. Лишняя осторожность не помешает. Ты уже проявила себя шантажисткой. – Вернувшись к столу, миссис Дайер достала из-под гроссбуха запечатанный конверт. – Здесь твое рекомендательное письмо. Я полагаю, оно тебе понадобится для поисков новой работы?

Я приняла конверт из ее рук. Обычай предписывал мне поблагодарить свою работодательницу, но я никак не могла этого сделать.

– Может, мне и не придется устраиваться на новую работу. Я выхожу замуж.

В отразившемся на ее лице удивлении не было ничего неожиданного.

– Правда? Ей-богу. Должна отдать должное твоей ловкости. И кто же этот счастливый молодой человек?

– Оскар Торн.

– Ах, этот несчастный брошенка Джорджианы. Я же говорила, что без моего покровительства тебе придется довольствоваться объедками…

Я не приняла этого оскорбления на свой счет. Что она знала о любви? Единственный способ, каким она смогла вернуть мужа в свою постель, были угрозы.

– Но я тебя поздравляю. А почему нет? Сегодня я человеколюбива.

– Ах, вот как?

Сияя от гордости, она положила руку себе на живот.

– Да. У меня есть повод надеяться. У нас наконец‑то появится наследник, и все мои деньги до последнего пенни останутся в целости и сохранности.

Я онемела от удивления. Поздновато для второго ребенка, но не невозможно. Я вспомнила слова Оскара о том, что владеющие часами люди, по-видимому, получают все желаемое.

– Кажется, твоя очередь меня поздравлять, Дженнифер.

Может, оно и к лучшему. Если у нее появится собственный сын, она может перестать охотиться за Элджерноном. Я отогнала от себя воспоминания о дочери Лилит, о черной субстанции в туалете, позвоночнике и «крыльях».

– Я бы поздравила, мадам, но не хочу искушать судьбу. Такие вещи ведь очень хрупки, не правда ли?

Последовавшая улыбка миссис Дайер была ослепительной и обжигающе ледяной.

– Как я уже говорила тебе прежде, сценарий этой пьесы я пишу сама. Все будет именно так, как я запланировала.

– Но Мельпомена – муза трагедии, – возра-зила я. – Всякий, кто владеет часами, судя по всему, в итоге умирает.

– Надеюсь, это не угроза?

Я развела руками.

– С какой стати мне угрожать? Мне от вас больше ничего не нужно. А вам ничего не нужно от меня. Наше сотрудничество подошло к концу. Вы прописали в сценарии мой уход, и я уйду, когда прикажете.

– Да, уйдешь.

– Я рада, – сказала я. – Я рада, что в последнем акте меня здесь уже не будет.

На этом я повернулась и вышла из кабинета.

Глава 34

Мне следовало понимать, что без последнего поворота ножа обойтись не могло. С чего я решила, будто миссис Дайер оставит мою откровенность безнаказанной?

Я сидела в костюмерной одна и под мерный стук швейной машины направляла ткань платья Джорджианы для сцены в соборе, перешивая его уже, вероятно, в сотый раз. Если бы я делала все изменения вручную, то ушла бы из «Меркурия» инвалидом. Это платье я представляла себе темно-красным, с длинным рукавом и белым передком корсажа, в знак того, что, хоть вокруг героини и сгустилась тьма, сердце ее осталось добрым. Джорджиана же не пожелала надевать ничего подобного. Ей хотелось оторочку из золотого кружева и вышивку по всему корсажу. Она предпочла выглядеть скорее модницей, нежели кающейся грешницей, какой ей полагалось быть по сценарию. Меня уже ничто не волновало. Пусть себе прихорашивается и жеманничает, как дурочка; раз ей все равно не под силу вдохнуть в персонажа жизнь, то какое значение имеет костюм?

Я убрала ногу с педали своей швейной машины, и в этот момент в комнату влетел Оскар.

– Ни за что не догадаешься, что она еще сделала.

– Джорджиана? – устало спросила я.

– Нет, она. Главная ведьма – миссис Дайер. Она говорит, что я больше не могу рисовать. Моя работа теперь заключается в том, чтобы присматривать за собакой.

Это был полнейший вздор.

– Но ведь Эвридика участвует в одной лишь короткой сцене?

– Да! И ее вообще не нужно дрессировать – она прекрасно слушается Феликса. Это личное. Так миссис Дайер понизила меня в должности.

Я вздохнула и выпустила из рук дурацкое платье.

– Прости, Оскар. Это все моих рук дело. Она преследует тебя мне назло. Мне не нужно было рассказывать ей о нашей помолвке.

Оскар потер лицо ладонью.

– Нет, не говори так. Если бы не ты, так сказал бы кто‑нибудь другой. Парни на декорациях находят это веселым, будто я поменялся местами с твоим братом. Я их ненавижу. Как я их всех ненавижу! – Он посмотрел на меня с воодушевлением. – Давай уйдем прямо сейчас, Джен. Для чего мы позволяем им всем себя унижать, когда у нас дома лежат такие деньги? Давай просто уйдем.

Это было заманчиво. У меня самой было огромное желание порезать это платье на лохмотья и раскидать по гримерной Джорджианы.

– Мы не можем. Это было бы слишком подозрительно. Мы объявили, что копим деньги на свадьбу в следующем году; если мы уйдем сейчас, люди начнут задаваться вопросом, откуда мы взяли столько денег, и миссис Дайер сможет найти Элджернона.

– Мы увезем его! Куда‑нибудь туда, где ей нас не найти. Забудем о варьете в Уайтчепел [21]; мы поступим так, как поступили Грег с Джорджи, – уедем за границу.

Как бы мне хотелось, чтобы можно было так поступить. Но подобный эгоизм был не по мне.

– Ты же знаешь, что я не могу. Берти и без того ведет себя так, словно Уайтчепел находится где‑то на краю земли и он никогда не увидит меня снова. Я не могу просто уехать. Не хочу быть такой, как они.

Плечи Оскара ссутулились.

– Да. Конечно, ты права. – Он подошел, сел на раскройный стол и растянулся на его столешнице. – Это несправедливо. Как ты только это выносишь? День и ночь ждешь ее, ведешь себя так, будто это не она убила твою подругу? Это на тебя не похоже… быть такой терпеливой.

– Лестно слышать.

– Ты понимаешь, о чем я. Ты не сказала ей ни одного грубого слова.

Пожалуй что нет, не вслух.

– Видишь ли, Оскар, я усвоила урок миссис Дайер. Весь прошлый год я наблюдала за тем, как ее снедает ненависть к Лилит, и в итоге она превратилась в какое‑то жуткое создание. Джорджиана – первостатейная сучка, но я не позволю ей сделать со мной то же, что произошло с миссис Дайер. Мне придется быть лучше. – Я потянулась над швейной машиной и взяла обветренную руку Оскара в свою. – Я вижу и другую сторону всего этого. Наше варьете, где ты рисуешь все декорации, а я шью все костюмы.

– Тебя не угнетает, что они, возможно, так и не заплатят за то, что сделали с Лилит?

– Конечно, угнетает. Но если у Элджернона все будет хорошо, то, возможно, это само по себе и станет неким реваншем.

Мы не обсуждали, что скажем малышу. Чутье подсказывало мне, что не нужно скрывать правду о Лилит от ее сына. Он будет нашим, его место будет с нами; никому больше не нужно этого знать, но Элджернон мог бы гордиться своей матерью. В его жилах течет кровь величайшей актрисы. Я не позволю Лилит превратиться в пыль, как в моем сне.

– Может, это и неплохо, – неохотно согласился Оскар, – присматривать за собакой. Буду уверен, что никто не причинит зла бедной Эвридике.

– Точно. Миссис Дайер пытается заставить тебя почувствовать собственную ничтожность, но не ведись на это. Ты настолько выше нее. Она просто жалкая. Ее семья от нее отвернулась, муж ее не любит. Все, что у нее есть, это те дурацкие часы, и она так боится их лишиться, что держит в сейфе под замком!

– Ты ведь не думаешь, что эти часы принесут ей удачу?

Я покачала головой.

– Это проклятье, Оскар. Я уже сделалась достаточно суеверной, чтобы в это поверить. Какие бы способности они ни придавали, за них всегда следует расплата. И что‑то мне подсказывает, что миссис Дайер так или иначе получит по заслугам.

* * *

С премьерой все складывалось как‑то по-особенному. Чувствовалось волнительное предвкушение некоего ранее невиданного зрелища. Возможно, слова были написаны давно, но у каждого нового актера они звучали по-новому и раз за разом перерождались. Это какая‑то магия. Но, как и любая магия, это было сопряжено с риском. Пьеса «Фауст. Часть первая» была амбициознее, чем все, что мы ставили до нее. Ни у кого не было уверенности в том, что мы справимся.

Нервы у всех были натянуты, как струны, особенно у Джорджианы.

– Слишком толстый слой! – раздражалась она, гримасничая перед зеркалом. – У тебя очень тяжелая рука! Маргарита в самом начале не должна быть размалевана, как уличная девка.

Я прикусила язык, чуть было не сказав ей гадость.

– Под светом софитов грим смотрится по-другому, – объяснила я.

– Если уж мы так начинаем, то я боюсь представить себе, что будет в конце. Как я буду выглядеть, когда Маргарита лишится своей добродетели? Ты что, будешь штукатурить меня мастерком? – Ее взгляд скользнул ко мне, как гадюка. – Это так ты Оскара захомутала?

Стиснув зубы, я схватила носовой платок и принялась стирать грим с ее лица. Джорджиана заерзала.

– Нет! Перестань! Ты все размазала. Стало еще хуже, чем было.

– Хорошо. Я схожу за водой и сделаю все заново.

У нее на лбу появились продольные полоски.

– А у нас есть на это время?

– Полно времени. Занавес не поднимется еще с полчаса, и потом до твоего выхода пройдет еще шесть сцен.

– Все равно, не занимайся ерундой.

Я с грохотом захлопнула за собой дверь. Жеманная мелкая пакостница.

По коридору разносился звук шагов. Я глянула вперед, ожидая увидеть еще одного измученного костюмера, но маячившая там фигура была обращена лицом в другую сторону. Она напомнила мне незнакомку в черном платье.

Женщину, которую я хорошо знала.

– Лилит! – прошептала я, не веря собственным глазам.

Она стояла, не шелохнувшись. Потом без видимых движений поплыла в сторону, словно движущаяся декорация.

Мое горло перехватило от страха. Я потерла глаза рукой. Открыв их снова, я увидела, что фигура удаляется от меня.

Я не могла стоять и смотреть, как она снова от меня ускользает.

– Лилит… подожди!

Я заковыляла за ней следом. Пол был чем‑то посыпан: мелким белым пеплом.

Она с легкостью петляла по коридорам «Меркурия», словно это была ее родная стихия. Распахнулась дверь, но я не видела, чтобы она ее толкнула.

– Лилит! – снова позвала я.

Очертания женщины дрогнули и замельтешили, будто рой мух. Я в изумлении смотрела на это, а ее образ тем временем рассеялся прямо у меня на глазах.

– Дженни!

Мои ноги ступали по мрамору.

– Дженни!

Я стояла на вершине парадной лестницы, обозревая переполненное фойе. Оно было битком набито джентльменами с шейными платками и леди с открытыми плечами. Веера трепетали, как крылья бабочек. Я хлопала глазами, глядя на все это, как во сне. Женщины в черном нигде не было.

– Куда же она подевалась?

С противоположной стороны площадки ко мне приближался Грегори.

– О ком это ты?

– Женщина, которая была передо мной. Она была похожа…

Он окинул взглядом фойе и пожал плечами.

– Понятия не имею, о ком ты. Театр битком.

Я толком не понимала, с кем говорю. Мое внимание было так сосредоточено на том, чтобы догнать женщину в черном, что я приняла присутствие брата, как нечто само собой разумеющееся. Но тут я отшатнулась.

– Что ты здесь делаешь?

Грег был одет элегантнее, чем обычно. Его напомаженные волосы были зачесаны назад. Следы побоев исчезли, но зуба по-прежнему не хватало.

– А ты как думаешь? Сегодня дебют моей жены в главной роли! Буду смотреть на нее из партера. Похоже, она прекрасно справилась, несмотря на твои козни. После сегодняшнего вечера тебе придется перед ней извиниться за всю ту жуть, что ты ей наговорила.

– Я извинюсь, только когда она вернет мне деньги за операцию Берти и кольцо мисс Филдинг. Или ей пришлось заложить его, чтобы расплатиться с твоими долгами?

– Перестань, Дженни. Берту уже сделали операцию, а ты выходишь замуж. Все складывается прекрасно. Почему ты никак не можешь забыть прошлое и двигаться дальше?

Забыть? Мне пришлось побороть в себе приступ гнева прежде, чем я смогла заговорить снова.

– Как только мы с Оскаром поженимся, нам больше никогда не придется с вами видеться.

В его карих глазах что‑то мелькнуло, какая‑то догадка.

– Правда, что вы с Оскаром подписали бумаги на усыновление сына шефа?

Кровь прилила к моей голове.

– Кто тебе это сказал?

– Так это большой секрет?

По фойе разнесся смех. Посмотрев вниз, за металлические перила, я увидела миссис Дайер в окружении небольшой группы людей.

Изумрудное платье обтягивало ее, будто кожа рептилии. Руки покрывали черные длинные перчатки. Ее брошь с Мельпоменой красовалась прямо по центру груди.

Шеф выглядел просто ее тенью. Камербанд [22] обвисал вокруг его талии, в петлице уныло понурилась гвоздика. Сзади к фалдам его фрака приникла Рейчел.

– Это неправда, – поспешно ответила я. – Я не знаю, кто тебе наболтал такой чуши.

Грег поправил шейный платок.

– Просто услышал. Джорджиане я этого не рассказывал. Пока. – Он склонил голову набок. – Не думаю, что она очень обрадуется, что ты вот так вот действуешь против ее подруги, правда?

Прозвучал звонок. Я чертыхнулась. Мне нужно было идти за водой. Джорджиана уже, наверное, была сама не своя.

– Это неправда, – повторила я. – Все это ложь. Не смей никому рассказывать ничего подобного, Грегори.

Он поднял верхнюю губу, выставляя напоказ свою щербатость.

– Может, и не скажу… если вы с Оскаром сделаете то, о чем я попрошу.

Глава 35

Я переодевала Джорджиану как автомат, не вникая в происходящее на сцене. Теперь я во все поверила: что Лилит была здесь и смотрела на меня. Она привела меня прямо к Грегори, потому что знала, что он представляет опасность для ее сына. Господи, кто мог рассказать ему об усыновлении? Что нам теперь делать? Надо было послушаться Оскара. Забрать ребенка и сбежать.

Я пыталась убедить себя, что в этом нет ничего страшного, что я все равно найду способ как‑то защитить Элджернона. Но у миссис Дайер имелись часы, которые давали ей все, чего она хотела. У меня не было никаких сомнений в том, что она желает Элджернону смерти. Я не могла позволить ей победить и уничтожить наследие Лилит. Я бы этого не вынесла.

Я одевала Джорджиану для предпоследнего появления Маргариты на сцене, для Вальпургиевой ночи. Лицо ее покрывал белый грим, за босыми ногами волочились оковы. Последним штрихом служила красная лента вокруг горла, предрекавшая казнь героини.

– Осторожно! – кашлянула она, когда я затягивала ленту. – Ты хочешь меня задушить?

Возможно, я и хотела.

– Ты даже ни разу не вышла посмотреть, дорогая. Разве обычно ты не наблюдаешь из-за кулис? Ты должна видеть, как я сражаю всех наповал!

Ничего не ответив ей, я повернулась и стала приводить в порядок коробку с гримом. Мне не требовалось ни магниевого порошка, ни цветного пламени – у меня был собственный ад. Оставалась еще одна сцена, для которой мне требовалось переодевать Джорджиану. Может, я смогу отыскать Оскара и сказать ему, чтобы был готов. Как только я надену на Джорджиану тюремные лохмотья, мы можем сбежать, сесть на поезд до Саутенда и спасти малыша. Это будет небольшая фора, но, возможно, достаточная?

Я подумала о Доркас, которая останется с мальчиками одна, если я просто исчезну. Подумала о доверии Берти, вспомнила его худенькое личико и свое обещание не бросать его. Смогу ли я просто уехать от них? Есть ли у меня выбор?

– Ладно, я хочу увидеть это зрелище, даже если ты не хочешь. – Джорджиана отодвинула стул и встала на ноги. Кандалы загромыхали. – Эта сцена – просто гвоздь программы. Я не стану дожидаться вызова на сцену. – Из-за пудры ее светлые волосы стали почти белыми. Джорджиана была полной противоположностью Лилит: слоновая кость и облака вместо черного дерева и сажи.

Как только дверь за ней захлопнулась, лампы замигали.

Странно. Этого не случалось уже долгое время.

Я поспешно достала последний костюм Джорджианы и кое-что необходимое для укладки волос. Может, все‑таки собрать что‑нибудь и для себя? Ехать домой и собирать вещи уже не будет времени. Я нашла сумку и бросила в нее несколько пар чулок и гребень.

Кто‑то постучал в дверь.

Я подпрыгнула.

– Входите.

Ручка не повернулась. Из-за двери никто не ответил. Больше не обращая на это никакого внимания, я достала чистую сорочку, благо Джорджианина мне почти подходила. Но тут снова раздался этот стук.

Чертыхнувшись про себя, я открыла дверь.

– Чего вы хотите?

За дверью никого не оказалось.

Все, должно быть, ушли смотреть Вальпургиеву ночь, потому что в коридоре было пустынно.

– Кто здесь?

Лампы погасли. Не только в гримерной за моей спиной, но и по всему коридору. Послышался шипящий с присвистом звук.

Сердце у меня бешено застучало.

– Лилит? Это ты?

Свет снова вспыхнул, и я оказалась уже не одна. Она снова стояла в конце коридора и смотрела прямо на меня. На ней была белая маска из «Ромео и Джульетты» с нарисованными черными слезами.

Поборов сковавший меня страх, я выговорила несколько слов:

– Лилит, мне нужна твоя помощь. Элджернон…

Она поманила меня пальцем и начала двигаться так же, как раньше, плавно плывя по коридору и просачиваясь через двери. Я пошла за ней, как Макбет, во сне. «Ужель кинжал передо мной?» Мне было все равно, настоящая она или нет. Я бы пошла за ней куда угодно.

Лилит подвела меня к директорскому кабинету. Заглянув туда, я увидела на столе миссис Дайер лежащую лицом вниз фотографию Юджина Гривза. Сам собой открылся ящик стола, сам собой повернулся диск сейфа.

У меня пересохло во рту. Часы. Лилит хотела, чтобы я взяла часы.

Смогу ли я? Я вспомнила Сайласа и Энтони; Юджин и Лилит тоже испустили дух на сцене под тиканье этих часов. Какую цену придется заплатить мне? Стоило ли это того, чтобы спасти ее сына, мальчика, которому суждено стать моим сыном?

Такова уж материнская любовь: ради своего ребенка мать готова заключить сделку с самим дьяволом. Я не была уверена, что смогу сделать это после всего увиденного. Иногда бывает, что цена слишком уж высока.

Раздался щелчок, а потом дверь сейфа повернулась на петлях. Я вздрогнула, понимая, что должна сделать выбор. В блестящих металлических стенках сейфа отражались часы на подставке. Тиканье отдавалось эхом, словно ровные взмахи крыльев. Я неуверенно подошла ближе. Она как будто звала меня – Мельпомена или ее маска с открытым ртом.

Дрожащими пальцами я достала часы. По коже побежали мурашки от страха, смешанного с вожделением. Все было не так, как когда я держала их в руках прежде. Теплые, как живое существо, часы лежали на моей ладони, и от них, несомненно, исходило ощущение силы.

Лилит поднесла палец к своим мертвым черным губам.

Оступившись, я тяжело осела на стул и очутилась за столом миссис Дайер. Я не могла оторвать взгляда от часов. Если я напрягала слух, то теперь почти слышала его: сладкий навязчивый голос…

Перед глазами замелькали воспоминания: Лилит с кинжалом, Юджин Гривз с налитыми кровью глазами. Все могло плохо закончиться. Я не должна поддаваться. Я не могу закончить как другие.

Не в силах отвести глаз от часов, я зашарила рукой по столу миссис Дайер. Смешались бумаги, опрокинулась чернильница. Наконец мои пальцы нащупали большое прохладное на ощупь пресс-папье. Я завела дрожащую руку назад, нацелившись тяжелым предметом на бесстрастное лицо Мельпомены.

Это было либо очень смело, либо крайне глупо. Сайлас погиб, пытаясь уничтожить часы. Я читала истории о тех, кто пошел против муз: сирены с ощипанными перьями, цари с выколотыми глазами. С чего я решила, что мифы мне под силу?

– Спектакль окончен, Мельпомена. – Зажмурив глаза и стиснув зубы, я с силой опустила пресс-папье.

Раздался оглушительный треск. Чей‑то крик. Открыв глаза, я увидела, что часы разлетелись на куски, а Лилит превращается в дым. Я почувствовала на языке густой вкус этого дыма.

Выскочив из кабинета, я окунулась в серую пелену, клубами исходившую от лестницы.

Нет. Не может быть.

Закрыв рот платком, я бросилась в сторону зрительного зала и через дверь билетера вылетела в проход. В зале царил кромешный ад. Вокруг меня бушевал вихрь цветов и звуков; безумным пламенем вспыхивали доски. Обломки горящего дерева и металла падали на сцену, отрезая актерам путь к спасению. Их поглотил хаос. За кулисами сновали рабочие сцены, хватали пожарные ведра, но песок был бессилен против ревущего пламени.

Моя совесть вовсю кричала о том, что все это было моих рук делом, что это я выпустила на волю проклятье Мельпомены.

Зрители покинули свои места и давились в узких проходах. Раздался хлопок, и во все стороны выметнулось пламя. Огонь начал карабкаться вверх по занавесу, как одна адская рука поверх другой.

В свете софитов голосила Джорджиана. Пламя жадно вцепилось в ее юбки и охватило сначала ее икры, затем колени, она металась, как ведьма на костре. Не видя ничего от жуткой боли, она бросилась со сцены прямо в оркестровую яму.

Пожар обратил в бегство благородную публику с переднего ряда, подпаливая фалды фраков и платья из тюля. Вверх взлетела охваченная огнем муфта.

Все начало смешиваться в кучу, в дыму метались призрачные тени.

Мне нужно было выбираться.

Аристократы уже не выглядели разодетыми щеголями: они толкались и дрались, спасая свои жизни. Какая‑то дама с силой отшвырнула меня в сторону, пройдясь по моим ногам острыми каблуками. Я что было мочи звала Оскара, но его нигде не было видно. Я никого не узнавала в безумной мешанине из тел, а меня оттесняли все дальше и дальше от партера. Что‑то грохнуло, как пушечный выстрел, толпа отхлынула, и меня жестоко вжали в стену. У меня не получалось ни вздохнуть, ни пошевелиться.

Через всеобщий гам послышался собачий лай.

– Эвридика? Эвридика!

Вид мчащегося ко мне оскалившего зубы черного пуделя заставил народ расступиться. Толпа расступилась, я бросилась к Эвридике и крепко вцепилась в ее ошейник.

– Где Оскар? Где Оскар?

Он должен был за ней приглядывать. Сейчас она была одна, и мне не хотелось останавливаться на мысли о том, что это означало. Он мог лежать придавленный упавшей сверху балкой… Но Эвридика тащила меня вперед.

Жар быстро нарастал. Становилось больно дышать. Я отчаянно держалась за собачий ошейник, пока мы в толпе выходили из зала и спускались по широкой мраморной лестнице. Рядом с нами оступилась и упала пожилая женщина. Только что она была здесь, а в следующий миг ее уже не стало, будто кто‑то открыл под ней люк.

Фойе превратилось во вместилище страдания и панического ужаса. Я увидела, как у какого‑то джентльмена вспыхнул цилиндр, растаял в огне и сложился, припекшись к его голове. Кто‑то нес на руках красного, как рак, ребенка. Один из капельдинеров прижался к стене, зашедшись в приступе жуткого кашля. Люди наступали мне на юбки. Я услышала звук рвущейся ткани и почувствовала, что лишилась доброй части подола. Эвридика кусалась и щелкала зубами, прокладывая дорогу вперед.

Наконец мы все‑таки выскочили на улицу, и я закашлялась, вдохнув чистый воздух.

На тротуаре собирались изумленные прохожие, дорогу перегородили пожарным насосом. Люди кричали и передавали друг другу ведра с водой. Но я не видела ничего вокруг.

– Дженни! Дженни, слава богу! Ты цела? – Оскар. Лицо его сплошь покрывала сажа, волосы были усыпаны пеплом. – Дженни? Скажи мне что‑нибудь.

Во рту у меня пересохло.

– Что… – начала было я, но тут в здании театра вылетели стекла.

Нас обдало жаром. Оскар оттолкнул меня подальше от вырвавшегося на волю пламени.

Я протерла глаза от попавшего туда песка и увидела, как «Меркурий», колеблясь, исчезает в снопах искр. У меня возникло престранное чувство, будто я смотрю, как сгораю сама, словно часть моего тела потихоньку занимается пламенем.

– Нам надо вернуться.

Оскар непонимающе хлопал глазами, походившими на две лампочки на его закопченном лице.

– Что?

– Грег все еще там!

На здании начала трескаться известка. Что‑то сдвинулось, ухнуло, и в следующий миг рухнул балкон, тут же превратившись в груду булыжника.

– Нет!

Оскар удерживал меня сзади.

– Черт.

Я прижалась к нему.

– Я должна…

– Тебе нельзя туда. Уже поздно.

Он был прав. Балкон разом завалил все три входа и погнул ворота.

– Мне очень жаль, Джен. Он не смог выбраться.

– Грег!

Оскар удержал меня. Слов больше не находилось.

Мой старший брат погиб. Я ужасно страдала, и не только за себя. Как только я расскажу об этом остальным? Это разобьет сердце Берти.

Никто из Дайеров тоже не появился на улице. Я подумала о маленькой Рейчел, такой юной и невинной во всем этом кошмаре. Ее родители не заслуживали моих слез, хотя все равно получили. Где же Полли? Миссис Неттлз? Феликс, Клементина… Неужели их жизни загублены?

– Это все я виновата, – хрипло сказала я, уткнувшись в рубашку Оскара. – Это моя… – Мой голос стал похож на карканье. Я слишком наглоталась дыма.

Оскар помолчал. Пламя шипело и трещало. Потом он произнес:

– За нами приглядывала Лилит. Она вывела тебя, меня и Эвридику.

Я не знала, так ли это было на самом деле. Я вообще не знала, что и думать. Хорас предупреждал об опасности задействованных в пьесе эффектов с огнем, однако было крайне странно, что пламя вспыхнуло как раз в тот миг, когда я разбила часы.

Те часы давали людям желаемое. Я продержала их в руках всего секунду, но теперь мои проблемы были, несомненно, решены. Отныне ни миссис Дайер, ни Грегори больше не могли нас побеспокоить. У меня были деньги, Оскар, а вскоре должен был появиться и Элджернон…

Хотела ли я этого на самом деле? Желала ли?

Ветер тихо и плавно нес на нас хлопья пепла. Я стояла, прижавшись к Оскару, а в это время дьявол, Мельпомена или кто бы то ни был, взимал свою плату с театра.

Я представила себе обломки часов в огне, как они плавятся, прикипая к столу миссис Дайер, которая так их любила.

Homo fuge. Эти слова нацарапал на задней крышке часов Юджин. И именно так я и поступлю. С божьей помощью унесу отсюда ноги и не стану оборачиваться.

Благодарности

В январе 2020 года я села за письменный стол, чтобы писать роман под названием «Призрачная мелодия». Работа продвигалась с трудом, поскольку тогда мой отец серьезно заболел и попал в больницу, а я еще не оправилась от внезапной гибели моего особенно любимого питомца Стива. Все наладится, подумала я.

Чуть более чем через год мир охватила пандемия, мой отец скончался, муж подвергся медицинскому вмешательству, повлиявшему на всю его последующую жизнь, и вдобавок мы потеряли еще одного питомца. Я отправила в мусорное ведро четыре версии «Призрачной мелодии» общим объемом в 144 000 слов.

Я невыразимо благодарна за неиссякаемую любовь и доброту, которые и помогли мне пережить эти тяжелые времена. Моя подруга и агент Джульет Машенс в очередной раз проявила себя истинным героем, и без нее я бы точно не справилась. Пока милые подруги Элли Уиттл, Анна Дризен, Шарлотта Уайтвик, Луиза Денайер и Назмин Хан поддерживали меня эмоционально, мои любимые свекры делали все возможное, чтобы вовремя доставлять нас на приемы в больнице и мероприятия по подготовке к похоронам.

Чудесная Кэти Эллис-Браун дала возможность уйти в декрет моему редактору и погрузилась в мой хаос вместо нее. Сказать, что она просто приняла этот вызов, – это не сказать ничего. Я и впрямь не могу выразить ей благодарность в должной мере за постоянное ободрение, понимание и просто доброе отношение. Она заставила меня поверить в проект. Она выслушала меня, когда я заявила: «У меня полностью новый сюжет, новое название и рассказчик, которого не было в черновых вариантах», – и откликнулась исключительно поддержкой. «Шепот музы» посвящается тебе, дорогая Кэти.

Благодаря отложенному сроку сдачи мне посчастливилось дождаться возвращения из декретного отпуска моего давнего редактора Элисон Хеннеси. Она с ходу взялась за дело и строго отредактировала мою работу. Ее пометки помогли мне докопаться до самой сути своей идеи. Спасибо тебе, Элисон. Я рада, что ты приложила руку к созданию этой книги!

Мне также хотелось бы поблагодарить других важных людей в издательстве «Блумсбери Райвен»: Эмилию Чембейрон, Эми Донеган и Франциско Вилену за непрерывную усердную работу и приятное общение.

Мне очень повезло с издательским коллективом. Будем надеяться, что следующая книга пойдет легче!

Примечания

1

Человек, беги! (лат.) – Здесь и далее прим. перев.

2

Конструкция в виде решетки над сценой. Служит для установки декораций, осветительных приборов и занавеса.

3

Перевод Ю. И. Лифшица.

4

Чарльз Фредерик Ворт – парижский модельер английского происхождения, открывший первый дом высокой моды. Модели Ворта оставались символом роскоши и высокого общественного положения вплоть до конца существования дома моды после Второй мировой войны.

5

Шутливое восклицание при выражении изумления. Уходит своим происхождением глубоко в английскую историю.

6

Женский головной убор XVI–XVII веков, представляющий собой чепец на сердцевидном каркасе.

7

Персонаж лондонской городской легенды, популярный в Англии во второй половине XIX в. Имел необычайные способности передвигаться огромными прыжками и выдувать изо рта огонь.

8

Перевод Ю. Корнеева.

9

Название лондонской психиатрической больницы, ставшее нарицательным.

10

Поворотное зеркало на шарнирах.

11

Стиль фотографии, ставший популярным с 1870 года и пришедший на смену формату визитных карточек, которые обычно вклеивали в альбомы. Кабинет-портреты снимались в кабинете или студии и отличались увеличенным размером. Их чаще размещали не в альбоме, а на специальной подставке на столе или в рамке.

12

Должностное лицо, расследующее обстоятельства смерти в странах англо-американской правовой системы.

13

Перевод П. В. Мелковой.

14

Букетик, содержащий в себе послание, выраженное при помощи цветов определенных видов и оттенков.

15

Гладили, накручивая на валик, и с усилием водили по нему дощечкой с насечками, разбивая тем самым неровности выстиранного белья.

16

Персонаж романа Ч. Диккенса «Барнеби Радж». Веселая молодая девушка, любившая наряды ярких цветов.

17

Актер театра Викторианской эпохи, руководитель театра «Лицеум», сыгравший во многих спектаклях по пьесам Шекспира. В «Бифштексной» театра собирался клуб любителей бифштексов, членами которого были многие известные и влиятельные люди Великобритании.

18

Лампа на напольной стойке, которую оставляют гореть на сцене в период, когда театр закрыт. Имеет как практическое значение, предотвращая падение работников сцены в оркестровую яму, так и символическое, связанное с суевериями.

19

Человек, занимающийся изготовлением париков, шиньонов и накладных причесок.

20

Американский дипломат, поэт и переводчик. Его перевод «Фауста» отличается особой поэтичностью и считается образцовым.

21

Исторический район Лондона, где в Викторианскую эпоху жили самые бедные слои населения.

22

Широкий пояс, который надевают под фрак.

Content

Лора Перселл
Призрак Мельпомены

Акт I Макбет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Акт II Герцогиня Амальфи

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Акт III Антоний и Клеопатра

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Акт IV Ромео и Джульетта

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Акт V Фауст, часть первая

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Благодарности

Примечания